Глава 16. Долина Забвения

Motorbreath

Its how I live my life.

«Motorbreath», Metallica

Анку я нашел в десяти минутах быстрого хода на карачках. В отличие от меня, дылды стоеросовой, она девушка миниатюрная, и подобный унизительный способ передвижения Анке не знаком. Тем не менее я встретил ее, живописно ползущую вдоль трубы в гордом одиночестве и мокром камуфляже.

Старая любовь не ржавеет, и через минуту я уже держал ее в объятиях, стараясь не сжимать слишком уж сильно. У нее оказался обширный ушиб внешней поверхности бедра и как-то совсем уж неудачно подвернута стопа все той же левой злополучной ножки. Ползти она, может, и смогла бы, а вот ковылять оказалась уже не в силах.

— Что тут у вас стряслось? — спросил я, когда миновали первые восторги пылкой встречи.

— Бюреры, — процедила она сквозь зубы, морщась от боли.

Та-а-ак! Нужно что-то срочно предпринимать.

Стянув сапог и затем бережно, но тщательно ощупав ее лодыжку, стопу и пальчики — мадам, ожидал этого случая всю свою сознательную жизнь! — я быстро наметил точки приложения высших сил. После чего коварно, без предупреждения и предварительных ласк, дернул ее ногу под правильным углом.

Специалисты скажут, что в этом случае отек начнется быстрее и обширнее. Я же скажу — быстрее и спадет, у меня есть собственный опыт самолечения ног в таких неприятных случаях. Весь вопрос — как дернуть и зачем.

Минут через пять Анке и впрямь полегчало. Она привалилась спиною к моему крепкому мужскому плечу и быстро, кратко и точно рассказала, что за напасть приключилась с ними в трубе. А самое главное, меня очень интересовало, куда же исчез Гордей.

Если просто пошел за сигаретами, то еще ничего. А если остался прикрывать отход, то мама не горюй. С бюрерами правило трех стволов, конечно, действует. Но с бюрерами числовое значение формулы в последнее время автоматически расширяется до счастливого числа «семь».

Набрал семь стволов — и будет тебе в схватке с мерзкими желто-белыми карликами счастье. Насчет толерантных же ничего сказать не могу, благо не имею такого захватывающего жизненного опыта.

По словам девушки, карлики-телепаты навалились на Анку с Гордеем примерно в то же время, что и на меня. Стратегия была та же: выскочили из темноты с тыла и принялись обстреливать нашу сладкую парочку булыжниками и обломками кирпича. Побивать камнями практически. Прямо суд шариата какой-то в средневековых восточных деспотиях!

Анка с Гордеем были начеку и возразили на это градом автоматных очередей. Бюрера с его толстой бледной шкурой, конечно, просто так не завалить, тут нужно бить прицельно, желательно из «винтаря». И в глаз. Потому что нос и подбородок у них сооружены примерно из одного твердостойкого материала, с которым я нынче уже имел возможность познакомиться.

— Мне, правда, показал-лось, что они не собирал-лись брать нас в оборот по-серьезному, — высказала Анка свое первое ценное предположение за сегодня. — Старал-лись держаться от нас подальше, ментально не воздействовали — так у меня от них обычно голова болит.

— У вашего брата, пардон, сестры, от чего только она не болит, сердешная, — довольно неосмотрительно ляпнул я. — Оказывается, теперь еще и от бюреров. Учтем на будущее.

— Ты, кажется, что-то себе навоображал лишнего? — грозно повысила голос наша хрупкая напарница. — Или считаешь, что теперь, после той ночи, можешь мне хамить, когда заблагорассудится?

Я счел разумным промолчать, только для виду промычал что-то обиженным бычком. Иногда лучше мычать, чем говорить.

— Тогда заруби себе на носу, милый.

Ее миниатюрный пальчик со свистом рассек воздух в опасной близости от моего распухшего носа, и без того подвергшегося сегодня многократной экзекуции.

— В том, что произошло между нами, — сто процентов ничего личного. Это была тактическая операц-ция. Операц-ция, и только.

Вот теперь, кажется, кто-то из нас двоих откровенно врет. А поскольку я пока молчу…

— Гм… — хмыкнул я. — Операция?

— И только, — набатным эхом откликнулась она.

— Ладно, — кивнул я. — Когда снова можно ложиться под нож?

Она смерила меня горящим взглядом — само негодование.

А потом как ни в чем не бывало продолжила рассказ об их с Гордеем злоключениях.


Что и говорить, когда нечего говорить? Видно, мы лишь тогда по-настоящему и живем, когда умираем от любви. А все остальное — вечные тренировки и бесконечные попытки очередного подхода к снаряду.

Наскоро посовещавшись, напарники решили, что Анке следует пробираться вперед, на случай, если я уже выбрался из своей трубы. А Гордей попытается в одиночку на время сдержать натиск бюреров. И девушка заковыляла к выходу.

Но очень скоро Анка выбилась из сил и опустилась на бетон, прямо в холодную стоячую жижу. В этой трубе было не в пример грязней и темнее, нежели в моей уютной норке.

Последние метры она уже кое-как ковыляла, пока не повстречала меня. И все это время Анка периодически слышала далеко за спиною одиночные выстрелы. Это прагматичный Гордей экономил боеприпасы.

— Что бы ты ни дум-мал, я все равно очень рада тебя снова увидеть, — призналась она. Может, там был и легкий румянец — не знаю, в темноте не видно. А, может, я даже коснулся губами изящного завитка волос на ее шее — ничего не помню, все как в тумане.

— Идти сможешь? — спросил я.

— Постараюсь, — неуверенно пообещала она.

Чувствовалось, Анка очень расстроена своими болячками. И решила сразу расставить точки над «ё».

— Понимаешь, в клане бойцов по найму не одни только киллеры, снайперы или громилы с квадратными челюстями. Есть разведчики, лазутчики вроде ниндзя, даже экономисты и те есть. Во всяком случ-чае, после «Янтаря» лучшие химик и физик — у нас.

Я удивленно приподнял бровь.

— А что ты думал? Правильно оценить и классифицир-ровать хабар, определить свойства неизвестных пока что артефактов так, чтобы избежать излишней огласки, — это все делают тож-же наши люди. Специалисты высшей квалификации.

— А ты? — осторожно спросил я. — У тебя какая… классификация?

Вопрос был, конечно, интересный. И опасный — можно легко схлопотать по шее. Но нужно отдать Анке должное: в своей жизни она дело всегда ставит превыше личных интересов. Как и Гордей, кстати.

Эх, до чего же мне до них еще пахать и пахать над собой! Стр-р-рах, как далек я от народа.

— Я специалист по сбору информац-ции, — ответила она. — Также в мои обязанности входит ее первичная обработка, предварит-тельный анал-лиз первой степени и последующая транспортировка ее клиенту согласно договору. И я вовсе не обязана уметь метко стрелять из всех вид-дов стрелкового оружия, бегать кроссы, разбираться в аномалиях, как твой Гордей, и вообще — быть твоим телохранит-телем. У меня, если хоч-чешь знать, совсем другая специализация.

— Ну, я что-то такое с самого начала и предполагал. Хотя не отказался бы, если бы ты немножко поохраняла мое тело, — дипломатично заметил я.

— Не дождешься, миленький.

— Я уж понял. И кому же ты «транспортировала» мою карту?

— Во-первых, карта не твоя, а сталкера по кличке Стервятник, — улыбнулась девушка. — Ты ее просто присвоил, пользуясь обстоят-тельствами… м-м-м… непреодолимой силы.

— Угу, — кивнул я. — Только я-то их как раз и преодолел.

— Оставим пока юридическую стор-рону дела, — предложила она. — Иначе, уверяю тебя, ты очень скоро будешь полож-жен на обе лопатки.

— Если твои лопатки будут рядом, я бы не возражал, — лениво протянул я.

Она шаловливо шлепнула меня ладошкой по губам.

— Не отвлекайся, нам еще нужно отсюда выбираться. А во-вторых, если тебя еще интересуют мои планы…

— Очень, очень интересуют, — немедленно подобрался я, как охотничий пес-спаниель, почуявший поблизости утку.

— Тогда могу поставить тебя в известность. Ту копию, которую я позаимствовала у тебя… на время…

Она сделала выразительную паузу.

— Я не считаю документом, полностью заслуживающим доверия. В конце концов, это всего лишь ко-пий-я, а в нынешний век фотошоп-па можно состряпать любую фальшивку, которая будет отличаться от оригинала одним-единственным нюансом, к примеру. Но именно этот нюанс может посадить любит-теля копий в такую глубокую лужу — ой-ой!

Я пожал плечами. Вовсе незачем подозревать меня во всех смертных грехах. В конце концов, уж не настолько я и всесилен.

— А оригинал карты Стервятника я так и не видела. Поэтому мне и сравнивать не с чем ту копий-ю, что, по твоему мнен-нию, прочно хранится в файлах моей гениальной головы. Ты же постоянно носишь его с собой, у сердца, верно?

Она задорно подмигнула мне.

— А ты что, хочешь, чтобы я носил ее в плавках? — огрызнулся я.

В этот раз она совсем не обиделась, хотя вполне могла бы.

Вместо этого она осторожно ощупала ногу, поморщилась, но не издала ни звука. Затем внимательно огляделась по сторонам. И лишь теперь обратила внимание на красную сливу у меня под переносицей.

— Кто это тебя так?

— Ты будешь смеяться, но это Гордей, — печально вздохнул я. — Если бы не его спецметоды психомедицины, я бы сейчас дышал ровнее.

— Угу, ясно. А где же Гордей?

— Да тут я, тут, — неожиданно послышался неподалеку будничный и невозмутимый голос очкарика.

Партнер! Я аж чуть не прослезился, мама дорогая.

С минуту мы напряженно вслушивались в шаркающие шаги, а затем он возник из темноты. Картина была в высшей степени героическая.

В изрядно пострадавшем комбезе, с расцарапанной щекой, автоматом в одной руке, положение «дулом кверху» по моде палестинских партизан, и подозрительным брезентовым свертком в другой, Гордей выглядел как грозный бог войны Арес, который только что навел шороху в подземельях Аида, устроив там форменную «зачистку».

— Здравствуй, Бим.

— Здравствуй, Бом, — пожал плечами очкарик-воитель.

— Ну рейнджер, чисто рейнджер! Чак и Норрис в одном лице.

Я сдержанно приложил ладонь к ладони в скупом аплодисменте. И, не сдержавшись, зашипел как кот — они были здорово содраны, местами до мяса, еще когда я отирал спиною трубу.

Анка с любопытством глядела на мешок. Гордей со значением встряхнул его, и я едва не расхохотался. Судя по стальному звяканью, мешок был полон гаек!


Выбравшись из трубы, мы решили обсушиться, наскоро закусить и обговорить план дальнейших действий. Моя неожиданная встреча с контролером произвела на партнеров большое впечатление.

Я вкратце пересказал им содержание нашей беседы без галстуков. Однако утаил кое-какие детали. Мне почему-то не хотелось говорить Гордею и Анке о таинственном Защитнике, который известен контролеру.

Честно говоря, сначала я думал, что мутант имел в виду девушку — не зря же она из клана наемников, а тем сам Черный Сталкер велел защищать патрона. Но теперь, после энергичной беседы с Анкой, это предположение рассыпалось в прах. У нее, видите ли, узкая специализация. А у меня, между прочим, — снорк! И тот скорей всего уже наступает нам на пятки.

Впрочем, им и впрямь за глаза хватило вести, что за нами идет снорк.

— Чертова тварь, — выругался Гордей. — И кто же его науськал?

— Я вижу, вокруг нашей скромной экспедиции начинают прямо-таки роиться чужие секреты и тайны, — резонно заметил я. — Так приходит мирская слава?

— Когда придет снорк, он тебе объяснит, — сухо сказал Анка. И озабоченно потрогала больную стопу.

— У тебя еще ушиб бедра, Аня, — напомнил Гордей, старательно отводя взгляд.

Аня? Вот еще новости!

— Да, кстати, как тебя угораздило? — полюбопытствовал я.

Анка молчала, сосредоточенно массируя ногу. Я бы на ее месте этого не делал — только стимулируешь процесс отекания.

— По дороге припечатала к стене бюрера, — неохотно пояснил Гордей.

Похоже, ему было неприятно вспоминать этот ускользнувший от меня эпизод их похода по трубе. Еще бы: мужчина, вполне способный — и умеющий! — управляться с оружием, допустил то, что в их расположение ворвался опасный противник.

Да я бы на его месте просто умер бы от стыда!

— Вот как?

Чтобы не травмировать лишний раз самолюбие напарника, я решил свести все к шутке.

— Хотел бы я оказаться на месте этого бюрера. Такой прелестной ножкой — и прямо в душу…

— Тогда бы ты не разговаривал с нами тут, — пожал плечами Гордей. — Бюрер-то сдох.

Тут я уже иначе взглянул на нашу спутницу.

— Завалила бюрера? Одним ударом ноги? Гм… Это что — моя гиря?

* * *

Моя гиря — это все, что я сумел запомнить из инструкций Комбата, когда ему пару лет назад вдруг вздумалось поучить меня восточным единоборствам. Кажется, так назывался один весьма эффективный удар ногой, который Володя не преминул продемонстрировать мне на мне же самом.

Уже потом, немного отлежавшись в родной избушке, я самостоятельно попытался отработать «гирю» последовательно на своем диване, дубовой столешнице и даже стопке кирпичей, предварительно облитых водой и заботливо замороженных в холодильнике.

Итог моих тренировочных единоборств с бытовой техникой — 3:0 в пользу объединенной сборной Дивана, Стола и Кирпичей. Причем столешница выиграла у меня особенно эффектно: развернувшись после моей неуклюжей «гири», она неожиданно метко врезала мне по лбу, лишь по счастливой случайности просвистев острым углом мимо правого виска. Так что я натурально ощутил себя Урфином Джюсом, против которого взбунтовался предмет его собственной меблировки!

Наверное, это у меня просто мозги слегка тряхануло — столешница-то дубовая, сам выбирал.

Даже то обстоятельство, что спустя полчаса таких домашних тренировок мой старенький диван вдруг ни с того ни сего задумчиво развалился, вовсе не добавило мне психологии победителя. Зато две последующие ночи я провел на жестком полу, как стоик и истинный пес-самурай. Подложив под голову диванный валик, я отрешенно размышлял о нравственных законах внутри себя и параллельно внимательно изучал звездное небо над головой — в свое время пришлось оклеить астрономическими картинками из какого-то старого атласа весь потолок избушки, потому что тупо не хватило обоев.

«И почему я раньше никогда не видел этого неба? — с горечью думал я. — Не обращал на него внимания, вечно ходил, угрюмо уставясь вниз, чтобы не вступить в какой-нибудь гравиконцентрат. А ведь там, в небесах, под стропилами, и есть настоящая жизнь; там-то, наверное, и устроено истинное счастье. А тут, на полу — одна лишь только видимость».

Потом я засыпал, и во сне все домашние пауки, живущие на потолке, под стропилами, горячо аплодировали мне всеми своими суставчатыми ногами.

Так продолжалось ровно две ночи, пока один из наиболее рьяных пауков-философов не свалился мне под утро прямо на лицо, переживая, видимо, пароксизм абсолютного небесного счастья.

Когда ты просыпаешься от мохнатого прикосновения восьми зубчатых ног — я, случаем, не забыл упомянуть, что вокруг Зоны даже домашние пауки имеют весьма жуткий вид и здорово превосходят своих прочих собратьев? — хочется больше уже никогда не ложиться в этом месте. А также в этом доме и даже желательно — на этой улице.

Гадливо кривясь и часто бегая под умывальник, я содрал с потолка свой небесный мир до последней репродукции и выгнал пауков из дома пульверизатором и щеткой. После чего остервенело сколотил диван обратно и улегся на него, сочиняя будущий обет. Обет был прост: живи как жил и никогда не занимайся восточными единоборствами. И, кстати, хорошо бы еще прикупить дихлофоса — в жизни всегда пригодится.

Заодно пора бы уж и Леську навестить. Отдохнуть душой и телом после пережитого душевного и мозгового потрясения.

Так я еще долго валялся на диване в мечтах, вполне довольный собою, и беспечно качал ногою, пока не…

— Не только ногой, — подала наконец голос упорно молчавшая доселе Анка, возвращая меня из мира воспоминаний в суровую действительность. — Бюрер уже догонял меня, и я, не оборач-чиваясь, врезала ему по сусалам рукоятью пистолет-та. Просто попала удачно, вот и все. Они ведь ниже нас.

— Прямо в глаз, между прочим, — с гордостью уточнил Гордей.

После их совместного с Анкой путешествия в трубе наш молодой ученый, по всей видимости, взвалил на себя роль адвоката прекрасной наемницы. Если так — нелегко же ему придется.

— Повезло, — оценил я.

Тем не менее акции Анки как боевой единицы нашего отряда в моих глазах вновь рванулись ввысь, словно коэффициент неведомого мне Доу-Джонса. Интересно, а это один человек, как Маркс-и-Энгельс, или их все-таки двое?

— А после оглянул-лась, гляжу, он валится прямо на меня. Так еще и бедром наподдала. Припечат-тала, в общем, к бетону. Для верности, — объяснила девушка. — В результат-те все вот это место…

Она отстегнула ремешки и задрала штанину.

Мы с Гордеем тут же непроизвольно вытянули шеи, внимательно изучая область поражения. Там и вправду расплывался большой синяк.

— Хват-тит уже пялиться! — сердито прикрикнула на нас истребительница бюреров. — Лучше придумайте, как мы теперь дальше пойдем.

Узнаю женщину: сначала она вас бьет каблучком в библейские места, а потом требует носить ее на руках: она, видите ли, ноготь сломала.

По счастью, у Гордея имеется аптечка, не чета моей, пусть даже и военсталкерской. И там лежат всякие пузырьки и ампулы, между прочим, не в стекле, а в твердой полимерной упаковке. В них содержатся медикаменты, мази, тоники… думаю, что и анаболики — мы же не биатлонисты какие-нибудь.

Лечение при помощи этой аптечки оказалось быстрым и эффективным, я даже облизнуться не успел.

Гордей вкрадчивым голосом старикашки Айболита — полюбителя зверей (и птиц, заметьте, и птиц!) велел Анке вытянуть ногу. И когда та со скрипом зубовным неуклюже ткнула его носком в грудь, ловко поймал сапожок, расшнуровал узкое голенище, быстренько стянул обувку и, примерившись, моментально ввел девушке в районе подъема дозу какого-то препарата.

Прямо через носок, без всяких предварительных дезинфекций и соблазнительных спиртовых протирок.

После чего жестом фокусника продемонстрировал нам шприц.

В его пустой полости были хорошо заметны остатки — лепестки утлой перегородки.

— Сначала вливается антисептик, он нейтрализует до девяноста процентов воспалительных инфекций, известных на сегодня науке, — важно пояснил Гордей. — А потом препарат, способный в кратчайшие сроки стабилизировать процесс опухания. И — вуаля! — полностью обратить его в кратчайшие сроки.

— А скоро они наступят, твои сроки? — полюбопытствовал я у Гордея.

— Скоро, — кивнул Гордей. — Ну, что, потопали?

— Понесли, — кивнул и я. После чего с готовностью подставил Анке крепкое мужское плечо.


Всякий, кто гулял с любимой девушкой пешком по ночной Москве, Питеру, Казани или Харькову, но только не в Зоне ЧАЭС, прекрасно знает: эти хрупкие и нежные существа, обутые в тесные туфельки на каблуке-шпильке, способны с легкостью отмахать пятнадцать километров без видимой устали. И даже без краткого захода в городской туалет, что для меня, например, всегда было, хоть и по-малому, большой этической проблемой.

Может, именно поэтому Анка, несмотря на припухшую ногу, довольно уверенно хромала рядом с нами. Она уже отказалась от помощи наших могучих рук и широких плеч и ковыляла, изящно опираясь на крепкую ветку, которую я выломал ей в ближайшем орешнике.

Там же мы обнаружили несколько следов, по виду свинячьих. Но звери так потоптались и порылись под деревом в поисках старых, не проросших орехов, что мы определили принадлежность следов больше по их хаотическому переплетению, нежели на основании морфологии копыт.

— Натоптали как свиньи, кабаны тупые, — в сердцах заявил Гордей. И мы приняли его версию за основную рабочую.

— Если это стадо псевдоплоти, тогда она уже давно рыщет далеко отсюда в поисках корма, — сказала Анка. — А если кабаны — нужно удвоить внимание. Припять-кабан всегда держится в пределах своей территории.

Мы с Гордеем дружно щелкнули предохранителями.

Дурацкая привычка — ставить оружие на предохранитель в Зоне. Но у меня это железное правило было еще со времени срочной службы. Кроме того, зафиксированный предохранитель создавал у меня, как ни странно, иллюзию спокойствия и относительной безопасности. Разумеется, только когда мы двигались по открытым местам. А здешние места и вправду были открыты всем ржавым ветрам в округе.

Но так пустынно и дико здесь было не всегда.


Одно из сталкерских названий этой дороги к Агропрому — Долина Забвения. Тут тянулись унылые поля серой, некогда выжженной и так никогда и не поднявшейся в полный рост травы.

Анка мрачно взирала на пепел, который отказывалась принимать здешняя земля, и без устали повторяла:

— Огонь. Это все огонь… Господи, как я ненавижу огонь.

Мы с Гордеем несколько раз пытались вывести ее на откровенность: откуда вдруг такая фобия. Но Анка лишь отнекивалась, а когда наши расспросы становились особенно настойчивыми, грубо посылала нас лесом, полем и даже таким ландшафтом, где и «Аншлаг» ни разу не гастролировал. А они, наверное, уже побывали с концертами даже в аду, причем, по моим прикидкам, должны были пользоваться там дьявольским успехом.

Тогда мы оставляли ее в покое и делились друг с другом знаниями и байками об этом угрюмом уровне, в конце которого нас ждал большой куш.

Если, конечно, покойный Стервятник не соврал.


Прежде здесь были разбиты делянки экспериментального растениеводства, и одному Черному Сталкеру известно, какой озимый горох тут колосился.

Приятель Комбата военсталкер Тополь в свое время участвовал в операции, целью которой было уничтожение этих делянок. Кажется, уже после Первого Выброса на них выросло что-то странное. А уж после Второго ходить по здешним лужкам и огородам стало просто небезопасно. Участились случаи пропажи людей — в том числе весьма опытных сталкеров.

Последней каплей стало исчезновение какой-то важной ученой шишки с «Янтаря». Тогда решено было опытные делянки уничтожить, а все работы ботаников и микробиологов, которые тут раньше велись, свернуть и ликвидировать.

Тополь рассказывал потом под большим секретом, что такой жути, как в Долине Забвения, он не встречал и на более опасных уровнях. Туманно намекал на живые изгороди, ходячие лопухи и хищный турнепс. Может быть, и сочинял, конечно, в душе посмеиваясь над наивным Трубачом.

Но я точно знаю, и не только от Тополя, что в Долине военные сталкеры обнаружили Академика — то самое научное светило, что пропало там три месяца назад. За месяц с Академиком произошли разительные перемены: он оброс шерстью, раздался в плечах и постоянно бубнил что-то себе под нос.

Как открылось, но, увы, слишком поздно — он неустанно повторял какие-то идиотские заповеди о вреде питания растительной пищей, об уникальности здешней хищной флоры — иначе обитателей Делянок и не назвать. А также о сверхчеловеке-симбионте, которым Академик якобы уже стал. Симбионт, по его словам, состоял из тесного содружества человеческого организма и вьющихся полевых растений и должен был стать прообразом нового Человека Растительного.

Военсталкеры втихую посмеивались над несчастным безумцем, понимающе крутили пальцами у виска и готовили на вертолете специально оборудованное место для транспортировки Академика на Большую Землю. Все это время они аккуратно выжигали экспериментальные делянки вместе со всеми растениями напалмом и ранцевыми огнеметами.

Окончилось все очень печально.

Участники операции собрались у границы полей и с брезгливым интересом наблюдали, как в пламени корчатся ходячие растения, как с диким ревом и пронзительным визгом пытаются вырваться из огня пылающие стволы низкорослых деревьев и саженцев. А вдоль делянок бродил безумный ученый, причитая над своими питомцами и громко цитируя вслух труды Мичурина вперемежку с Менделем.

На него уже никто не обращал внимания. Операторы огнеметов, разумеется, были поглощены своей нелегкой работой, зорко следя, чтобы из очага огневого поражения не вырвался ни один растительный монстр.

Тут еще, как назло, на прорыв пошел гигантский картофельный куст, раскидистым щупальцам алчных ветвей которого позавидовал бы и Великий Кракен.

Воспользовавшись всеобщим замешательством, Академик пробрался в вертолет. Не задумываясь, убил пилота со штурманом — из его груди неожиданно рванулись наружу толстые плети гигантской виноградной лозы и задушили летчиков, — а затем каким-то образом сумел запустить двигатель и попытался поднять «Камова» в воздух.

Командир группы майор Зимин, видя это, собственноручно произвел несколько предупредительных выстрелов из табельного оружия, целясь впритирку с кабиной пилота. Но Академик уже набирал высоту на полных оборотах. Тогда Зимин отдал приказ открыть огонь на поражение.

Видимо, он знал что-то такое о нынешнем состоянии Академика, что давало ему полномочия в случае нештатной ситуации уничтожить даже дорогущее воздушное судно.

Прицельный залп из четырех подствольных гранатометов повредил «Камову» обе турбины, и тот неуклюже упал в двух километрах к северо-западу от горящих делянок. Когда группа Зимина в обход пылающих участков добралась до вертолета, тот уже догорал.

Вот только останки Академика в обугленном остове «Камова» обнаружить так и не удалось. То ли огонь был слишком жарким, то ли тот вывалился из кабины еще на лету.

— Пришлось в графе «наличие тела» ставить прочерк, — невесело пошутил тогда Тополь. — Но с тех пор ваш брат-сталкер, кто по Долине Забвения ходил в Агропром, не раз рассказывал, что встречается тут странное существо. Странное — и страшное. Но что да как — ничего сказать не могу. Не видел собственными глазами, а на свете найдется не так-то много глаз, которым я могу поверить.

И он хлопнул по плечу друга Комбата. А друг Комбат хлопнул того в ответ по лбу. Переглянулись товарищи и пошли проветриться, поспарринговать на свежем воздухе, свои «гири» потренировать.

А я свой рассказ закончил, и дальше мы почти полчаса шли молча, психуя и выцеливая в три автомата каждый треск и шелест.

Пару раз нам встретились зомби. Думаю, в любом другом месте они давно бы уже рассыпались по косточкам.

Но, видимо, Долина Забвения способна долго поддерживать внутренние энергетические ресурсы не только растущих из земли, но и попирающих ее ногами. А эти и впрямь еле шевелили копытами, когда прошли мимо нас точно брейгелевские слепые — нестройной вереницей, извивающейся точно гусеница. На нас никто из них не обратил ни малейшего внимания. Зато мы смотрели на живых мертвяков во все глаза.

Сколько я ни живу возле Зоны, до сих пор никак не могу привыкнуть к виду этих ходячих трупов. Если первые смотрелись еще ничего, на многих были сносно сохранившиеся комбезы и сапоги, то вторая команда умрунов, протопавших следом за своими более свеженькими собратьями по несчастью час спустя, выглядела просто ужасно. И дело было даже не в одежде.

Их тела настолько сильно тронуло разложение, что лохмотья комбезов слиплись отвратительной коркой с гниющей человеческой плотью, слизью и странным красноватым налетом. Точно вся команда предварительно хорошенько вывалялась в сухом песке. Только я никогда не видел красного песка.

Разве что когда застрелил здоровенную, дурную псевдоплоть в пересохшем русле Совиного ручья, где вода когда-то намыла из земли широкие песчаные террасы. Она продолжала кидаться на меня, хотя я истратил на нее уже три магазина «Калашникова», и затихла, только когда я подобрался к ней сзади и влепил контрольный выстрел в мозжечок. Спасибо Комбату, в свое время он научил меня определять, где у этих настырных тварей расположены какие жизненно важные органы.


А самое паршивое, что замыкал эту вереницу умрунов, которые раскачивались на ходу и невнятно мычали, точно идущее на вечерней зорьке домой стадо, мой давний знакомец. Растрепанный как воробьишка маленький Эдик Гасанов.

Я смотрел на него, на его опушенную голову и безвольно болтающиеся руки-крюки, смотрел и никак не мог сглотнуть подступивший к горлу ком.

А он просто шел и меня не видел. Да, наверное, и не мог больше видеть ничего, кроме нескончаемой, выбитой десятками ног тропинки, уводящей его из тяжелого похмелья долгого небытия в окончательное и абсолютное Ничто.


Эдик пропал полгода назад, после того как подобно мне вдрызг проигрался в карты. Наверное, он тоже хотел подзаработать, отыскать какой-нибудь хабар, но для маленького чернявого мойщика посуды из «Лейки» такая экспедиция в Зону была равносильна верному самоубийству.

Обычно в барах на Зоне моют посуду и выполняют другую грязную работу девчонки. Просто бывшие третьи, четвертые или тридцать вторые красавицы своих школьных классов из самых разных украинских и российских местечек по каким-то причинам однажды делают свой выбор. Добровольно и осознанно переходят в категорию «официальных шлюх».

Но те хоть приходят сюда по собственному желанию, никто их не неволит. Эдик же приневолил себя сам.

Сначала он попробовал сходить в качестве отмычки со старым Фаридом, который тогда уже начал выходить в тираж и вообще не имел за душой ничего святого. Черный Сталкер смилостивился над Эдиком, и в тот раз он унес из Зоны ноги. Один из четырех отмычек-дурней, решивших набраться у Фарида полевого опыта.

Этого Эдику хватило, и он пошел к Хуаресу.

Хуарес, как всякая акула капитализма, в принципе не лишен сантиментов. Это меня не удивляет: у кого-то из старых добрых писателей я однажды прочел, что сентиментальность — вообще неотъемлемое свойство жестоких и сильных натур.

Эдик Гасанов действительно приневолил сам себя. Он рассказал Хуаресу, что приехал в Припять заработать денег на операцию для больного брата. В принципе вместо брата Эдику выгодней было бы выставить жену или ребенка. Это подействовало бы сильнее на сентиментальную, но жестокую натуру Xvapeca. Сроку у Эдика было полгода, за это время он должен был оплатить счета и наскрести на пересадку брату какого-то больного органа. Он подробностей мне не сообщал, а я тогда не шибко интересовался.

Хуарес выслушал Эдика и предложил ему половинчатое решение. Вполне в стиле нашего хабар-барона. Он готов был устроить Эдика в «Лейку» или какой-нибудь другой бар, может быть, даже в стороне от Периметра. Но подходящей должности для маленького азербайджанца у Хуареса не было, и он придумал для него статус «ночного посудомоя».

— Грязной посуды всегда много. Мыть не перемыть, мать ее перемать. Пока осмотришься, приглядишься, а там, может, и найдешь дело поприбыльней, ара.

Эдик подумал-подумал, потом засунул свою нефтяную гордость подальше и с прилежанием взялся за посуду в «Лейке». Устраиваться в другой бар империи Хуареса, подальше от Периметра, для него не имело смысла. Только у самых границ Зоны можно сорвать хороший куш, заработать шальные деньги и свалить с ними на Большую Землю.

В итоге проработал он три месяца, перемыл гору посуды высотой с Эльбрус, но оказия так и не свалилась на его кудрявую черноволосую голову. После своей первой и последней ходки за Периметр с Фаридом Эдик боялся Зоны как огня. Он окончательно уверился, что сталкером ему не быть, и обратился к единственному занятию, которое еще могло в принципе принести ему хорошие деньги.

Подобно мне он взял в руки карточную колоду.

Его теперь все чаще видели в «Лейке» по вечерам возле суконного стола, задолго до ночной рабочей смены. Он играл рисково, иногда выигрывал, но чаще не везло. Спустив весь вчерашний заработок, он понурой походкой отправлялся в посудомойку, где яростно драил сковороды, кастрюли и тарелки, глотая невыплаканные слезы и мечтая о завтрашнем Большом Банке.

Кончилось все, как и у меня. Эдик проигрался в пух и прах, залез в долг, опять проиграл и дальше уже покатился вниз, ничего не видя перед собой, кроме замасленных королей, червей и валетов.

Утром выяснилось, что он проиграл большие деньги.

Очень большие по меркам маленького полунищего азербайджанца, который до этого откладывал каждый доллар на операцию брату.


Я лично верю, что с братом так оно и было — у азербайджанцев очень крепки родственные узы. Круче их в этом отношении только китайцы, но тем не привыкать из века в век кормить свою менее удачливую родню. У них, говорят, даже государственных пенсий как таковых нет. Рис — пожалуйста, сам расти его в ближайшем канале и ешь, а пенсию — выкуси!

Вечером Эдик не вышел на работу в посудомойку. Любомир — в сущности, неплохой мужик — закрыл на его прогул глаза: один раз, как говорится, не… этот… Ну, вы поняли.

Потом, когда он не вышел из своей каморки на второй и третий день, девочки-официантки пошли его проведать. Мало ли что с человеком может случиться, вдруг валяется за дверью, и некому стакан воды поднести.

Ну они ему и предложили стакан. Перцовки. По славянской простоте душевной.

Он им ответил из-за двери такими словами, что девочки в ужасе побежали обратно в «Лейку». Десятка они, конечно, не робкого, официантки из нашей «Лейки», и в ответ могут так послать матом, что сразу вознесешься на третий этаж недостроенного дома. Но слова, сказанные Эдиком из-под двери, показались им самым что ни на есть ужасным азербайджанским проклятием. А кому же охота быть проклятым, да еще в рабочее время?

Лично я думаю и даже догадываюсь, что именно сказал им измученный до смерти угрызениями совести и беспросветом жизни Эдик Гасанов. Ну, конечно же, это:

— Бафли саталлар тигында! Да канца, пилят!

Что еще может сказать восточный человек блудницам, когда он пребывает в состоянии, близком к моральной клинической смерти?

Если и не дословно, то, думаю, очень близко по содержанию.

А на четвертый день Эдик Гасанов покинул свою каморку еще до рассвета, помолился на восток и ушел в Зону.

Как он перебрался за Периметр, как миновал кордоны и камеры слежения, не имея толком никакой сталкерской практики, кроме одной ходки отмычкой, — никто не знает.

Но три месяца назад Комбат как-то при мне вскользь обронил, что видел Эдика в Темной Долине. Тот бродил на заброшенных фермах — тоже, между прочим, бывшая собственность НИИ «Агропром», его подсобное хозяйство. По его бесстрастному лицу и понурому виду Комбат сразу определил — зомбированный.

Так что даже окликать не стал. Какой смысл?

Больше Комбат о Гасанове ничего не говорил, а спрашивать, что он сам делал на опустевших агропромовских фермах, я счел бестактным.

И вот теперь я вновь повстречал Эдика. Хотя лучше бы я его не видел.


— Старый знаком-мый? — кивнула Анка, безошибочно определив направление моего взгляда. Оказывается, некоторые девушки всегда стопроцентно знают, когда смотрят не только на них, но и на других людей тоже. Хотя какой Эдик теперь человек? Волчья сыть, травяной мешок…

— Знакомый. Но не старый, — сухо ответил я, не сводя глаз с сутулой спины последнего из зомби. Те шаркали по земле босыми ступнями, покрытыми трупными язвами, истекающими гноем и сукровицей, так что под многими отвратительно чавкало.

Анка не выдержала и отвернулась. Гордей же смотрел на живых мертвых, бледнея с каждой минутой. Потом облизнул губы, спохватился, вытер рот носовым платком и тихо пробормотал:

— Забвение… Это забвение. Теперь я понимаю.

Я молча пожал плечами. Что говорить, когда нечего говорить?

— Гоша, — твердо сказал очкарик. Если нам, не приведи Господь, подвернется на пути супермощный… телепат…

«Уже подвернулся», — напомнил мои внутренний голос. Но я дал ему подзатыльник и затолкал поглубже, на самое дно души.

— То мы с ним не справимся, — механическим голосом древнего Робота Вертера произнес я.

— Да, — эхом откликнулся Гордей. — Не справимся.

Он помолчал минуту, тщательно подбирая слова. В принципе я и так предполагал, что он собирается сказать. Но иногда человеку нужно дать высказаться. Иначе трудные и горькие слова застрянут в нем тугой пробкой, и им придется искать другой естественный выход из человеческого организма на поверхность.

Потому что мысль изреченная есть ложь.

— В общем, если нас захватит ментальный противник и мы не сможем ему противостоять, я тебя очень прошу, Гоша… Очень прошу, чтобы ты…

— Слуш-шай, — решительно уперла руки в боки Анка. — А давай я тебя сейчас сама пристрелю?

— Зачем?

Гордей заметно побледнел, но упрямо сжал губы.

— Для общего развития!!! — чуть не в лицо заорала ему Анка.

Ого, кажется, у нас назревает дискуссия.

— Ты не права, — медленно и раздельно произнес Гордей.

Они принялись наперебой осыпать друг дружку колкостями, уже не обращая в пылу полемики ни грамма внимания на скорбную процессии шатких тел. И только я увидел, как последний из зомби вдруг остановился.

Медленно, тяжело повернулся.

С трудом приподнял голову, до того безвольно опущенную на грудь.

И глянул на меня в упор.

Я молча смотрел на него.

Его глаза были по-прежнему бессмысленными и стеклянными, как у снулого карпа. Но потом Эдик вдруг поднял тонкую кривую руку, всю в иссохших струпьях язв, у которых больше не осталось пиши в этом жалком теле.

И помахал мне.

Это было именно так и никак иначе — он махал на прощание рукой.

Я натурально офигел.

Эдик тяжело повернулся. Руки его вновь безвольно упали, вытянулись вдоль тела. И он медленно побрел, нагоняя своих.

А я, само собой, продолжил стоять вместе со своими напарниками. Даже не окликнул его, скотина. И, значит, каждый из нас остался при своих. Но я еще долго смотрел ему вслед. И в голове роились странные, нездешние мысли.

Загрузка...