Клан

Либерия, 2003

Процессию из десяти-двенадцати человек возглавляли двое парней. На одном был красный парик с золотыми прядями и подвенечное платье, когда-то белое, но уже давно утратившее свой первоначальный вид и теперь грязное и покрытое пятнами крови, словно мазками краски; на втором – китель будто бы с генеральского плеча, но, скорее всего, маскарадный, весь в орденах и позументах. Самым примечательным в костюме этого парня было ожерелье из нанизанных на простой шнурок человеческих ушей. С одного из них – видимо, последнего трофея – капала на лацканы кровь.

Остальная компания подстраивалась под их шаг и темп и, кривляясь, изображала марширующих солдат. Но солдатами они не были, хотя и несли пулеметы размером больше себя самих – это были дети не старше четырнадцати лет. Они орали, горланили песни, и временами кто-нибудь из них стрелял, посмеиваясь, в воздух, а уж если выдавал пулеметную очередь, то смех переходил в гогот. Они играли, играли в войну, в которой сегодня убили они, а завтра, возможно, убьют их. Оба варианта их не тревожили. Когда смерть безразлична, дозволено все.

Водитель джипа, успевший по счастливой случайности заметить шествие издалека, остановил машину в самом широком месте грунтовой дороги. Он рассчитывал, что процессия его минует, не проявив к нему интереса, но на всякий случай держал под рукой, предварительно сняв с предохранителя, израильский пистолет-пулемет «Узи», с которым никогда не расставался. Здесь все уважали Сипеени, «испанца» на языке йоруба, прозванного так много лет назад, когда он только приехал в Африку. Однако невозможно было не бояться этих детишек, опьяненных кровью, а может, и одурманенных домашним спиртным и наркотиками, полученными от тех, кто превратил их в солдат. Любому из них могло прийти в голову, что к ожерелью главаря неплохо подошли бы белые уши.

С того места, где он остановился, Сипеени не мог видеть деревню, состоявшую, как он предполагал, не более чем из двух десятков хижин, скрытых сейчас от него холмом. Видел он только столбы дыма, поднимавшиеся ровно вверх. Он насчитал их шесть. Слабый ветер не мог разогнать дым, зато доносил запах огня, вернее, бензина, при помощи которого его разожгли, а также другой, легко узнаваемый запах – горелого мяса.

Когда мальчишки ушли, наступила удивительная тишина: природа, горы округа Нимба, запущенная плантация какао затаились, словно боясь возвращения банды безумных подростков. Но вдруг тишину разорвал крик, пронзительный женский вопль, донесшийся из деревни. Звучавшую в нем боль услышал и Сипеени. Жестокость этой войны, уже второй гражданской войны в Либерии, не способно было охватить воображение даже такого человека, как он, прожившего здесь много лет. Испанец знал, что война подходит к концу, но в своих последних корчах она была еще страшнее, чем в начале.

Он положил «Узи» на сиденье рядом с собой и поехал дальше. Выбоины на красной грунтовой дороге заставляли машину слегка подпрыгивать, несмотря на установленные в ней хорошие амортизаторы. Проехав по дуге, испанец увидел именно то, что предполагал: горящие хижины, пожираемые огнем, и похожие на обезумевшие факелы соломенные крыши. Эти хижины ничем не отличались от других, характерных для всего региона: низкорослые, с вылепленными из глины стенами. Рядом горами валялись трупы, десятки тел мужчин и женщин, отсеченные конечности, искаженные лица, склеивающиеся воедино по мере того, как огонь сжигал кожу и жир, превращая всю эту массу в амальгаму из плоти, в которой лишь с трудом можно было различить чью-то руку, глаза, зубы. Увиденная картина не потрясла испанца, он привык жить в этом кошмаре. Уничтожать деревни таким способом здесь было нормой. Не избежала страшной участи и эта, захваченная армией Роберта Гайнора по прозвищу «генерал Белый Глаз».

Как только Сипеени вышел из машины, снова раздался крик. Теперь он мог видеть эту женщину возле развалин сгоревшего дома – молодую, не старше двадцати лет, худую и в другое время, каких-нибудь несколько часов назад, возможно, даже симпатичную. Мальчик в желтых солнечных очках, с раскрашенной пурпурными блестками физиономией пригвоздил ее руку ножом к какой-то деревяшке. Испанец не мог определить, кричала ли она от боли, пытаясь освободиться, потому что при каждом рывке все сильней травмировала руку, или от того, на что смотрела.

Перед ней стоял солдат в черных плавках и красных сапогах. Глядя на его жилистое, испещренное шрамами тело, ему можно было дать лет восемнадцать. В то же время выглядел он немного инфантильным, как из-за висевших за спиной маленьких крыльев бабочки, больше подходивших какой-нибудь малолетней имениннице, так и из-за того, как держал за лодыжку младенца (наверное, ребенка этой женщины) и с гоготом раскручивал его, словно полоскавшееся по ветру полотенце, угрожая размозжить ему голову о стену.

Сипеени предпочел не приближаться; солдат с крылышками был довольно светлокожим, возможно мулатом, и его гладкие длинные волосы взметнулись вверх, когда он волчком завертелся на месте. Младенец в его руке летал по кругу, и женщина рванулась со звериным криком, пытаясь освободиться от ножа, но тщетно. Солдат отпустил ребенка: отброшенный центробежной силой, он, хрустнув костями, разбился о стену и, уже мертвый, шлепнулся в грязь.

Женщина не успела издать больше ни единого крика, потому что мальчик в солнечных очках выдернул из деревяшки нож и, вспрыгнув своей жертве на спину, перерезал ей горло. Когда она, истекая кровью, упала, Сипеени увидел застывший в ее открытых глазах ужас: последним видением, которое она унесла из этой жизни, было пятно крови и мозга ее ребенка на стене.

Можно ли было ждать во время такой войны хоть какого-то сострадания? Она давно уже затмила все мыслимые кошмары, но испанец привык существовать среди этих дьяволов. Мулат с крыльями бабочки поднял труп ребенка, и, точным ударом разрубив ему спину, вырвал сердце (вся процедура заняла у него не больше минуты – наверное, сказывался опыт) и вонзил в него зубы, пачкая подбородок. Мальчик в солнечных очках попытался проделать то же самое с матерью ребенка, но, не обладая мастерством своего компаньона, вытащил не сердце, а лишь какие-то бесформенные потроха, забрызгав все вокруг.

Словно желая обсудить комичную неуклюжесть мальчишки, солдат и Сипеени посмотрели друг на друга. Солдат улыбнулся и протянул руку, приглашая испанца на угощение. Сипеени знал, что такого рода каннибализм местные считали способом обретения власти и неуязвимости. Он не раз видел солдат, пожиравших сердца, мозг и половые органы побежденных врагов – но только взрослых, не младенцев. Хотя любая человечность здесь считалась неуместной, поскольку воспринималась как проявление трусости, на этот раз ему стало противно. Он опустил глаза и пошел по направлению ко второй уцелевшей хижине, над которой развевались два флага: либерийский, такой же, как у Соединенных Штатов, но только с одной звездой, и другой, черный, любимый флаг генерала Гайнора, наверное, воображавшего себя пиратом без корабля.

Хижину никто не охранял, потому что никого из врагов не осталось в живых. Генерал изучал пришпиленную к стене карту. Это был крепкий чернокожий человек лет сорока с выбритой головой, голый по пояс, одетый только в военные камуфляжные штаны. Его грудь пересекал шрам. Один глаз закрывало бельмо, из-за которого он и получил это прозвище – Белый Глаз.

– Я тебя ждал, Сипеени.

– По этой стране не так-то просто передвигаться. Что тебе нужно?

– У нас заканчиваются боеприпасы, и мне нужно больше оружия. – Генерал указал на карту, полную значков и разноцветных пометок. – Я должен выйти к границе…

– Забудь границу, забудь боеприпасы и оружие: если что и закончилось, так это война. Американцы и ООН намерены вмешаться в дела Монровии.

– Сипеени, ты должен добыть мне оружие. С ним я смогу перейти границу, прежде чем это случится.

– Оружие больше не приносит денег. А без выгоды ради чего мне рисковать?

Генерал Белый Глаз хотел возразить, но понимал, что испанец прав и что самому ему оставалось лишь уповать на будущее.

– Что бывает после войны?

– Расплата.

Произнося это слово, Сипеени не удержался и вложил в него некоторый сарказм. Однако сразу попытался исправиться, потому что много лет сотрудничал с генералом. Он и сам удивился, обнаружив в душе нечто вроде привязанности.

– Забудь, Белый Глаз, забудь эту войну и спаси то, что у тебя есть. Бросай фронт, возвращайся в свою деревню и восстанови прежнюю жизнь.

– А ты что будешь делать после войны?

Белая мембрана на правом глазу придавала теперь Гайнору не зловещий, а ущербный вид.

– Что будет с Кланом?

Сипеени понимал, что Гайнор молит его о помощи, но помогать не собирался. Пришло время перевернуть страницу, бросить всех этих уже не нужных ему людей. Он улыбался и молчал. Не станет он рассказывать, во что превратился Клан за эти годы, мутировав в предприятие такого размера, что теперь ему уже ничто не угрожало. Белый Глаз не мог даже предположить, какое будущее ожидает Клан, как не мог предположить, кем на самом деле был его собеседник, у которого он столько лет покупал оружие. От прежнего испанца, погрязшего в неприятностях и почти изобличенного полицией своей страны, ничего не осталось. Но, преодолев все подводные рифы, он стал еще сильнее. Ничего этого генерал не знал. Что такое Клан и кто такой Сипеени? Испанец не собирался отвечать на его вопросы.

Не желая ссориться, Гайнор вышел из хижины, чтобы посмотреть на горящие руины – возможно, последнюю разрушенную им деревню.

– Я не могу бросить своих людей.

– Людей? Я вижу только мальчишек, мальчишек-убийц.

– Это солдаты.

Испанец не стал возражать генералу: он видел, как малолеток в уничтоженных деревнях заставляли убивать отцов, насиловать матерей, чтобы навсегда лишить их спокойного сна и желания оставаться наедине с совестью, чтобы вынудить искать поддержку у тех, кто стер с лица земли их деревню, потому что никого другого у них не осталось. Видел, как им вскрывали раны на черепах и посыпали кокаином, чтобы они в наркотическом экстазе сами просили выдать им оружие. Сами рвались уничтожить все вокруг. Белый Глаз называл их солдатами, но это были звери. Они превратились в животных.

Глядя сейчас на стоявшего среди дыма и запаха трупов Гайнора, Сипеени больше не изумлялся генеральской жестокости, этот фасад уже не мог его обмануть, он видел перед собой только жалкого человечка, напуганного тем, что ему готовит судьба. Гайнор боялся, как все либерийские генералы этой войны. Как генерал Голая Задница, как любой из тех двух, что называли себя Бен Ладен, как генерал Принц и генерал Вашингтон. Что ожидало этих мастеров наводить ужас? Любой здравомыслящий человек сказал бы, что сам Сипеени был ничем не лучше. Он поставлял этим людям оружие, он разбогател на уничтожении Либерии, но испанец знал, что выносить ему такой приговор означало просто упражняться в лицемерии. Если бы он не снабжал их винтовками, они убивали бы друг друга ножами, камнями, голыми руками.

Солдат с крылышками за спиной смотрел на испанца. Его рот и грудь были перепачканы кровью ребенка, он улыбался и шутливо целился в Сипеени из пальца.

– Кто это?

– Хороший солдат, его зовут Фунфун.

Сипеени знал, что на йоруба это значит «белый». Белый Глаз считал его одним из лучших своих людей, поскольку не существовало такой границы, которую не готов был переступить этот мулат.

– Он со мной с девяностого года. Ему было лет пять, когда мы увезли его из родной деревни Бополу.

Испанец не сомневался, что сумел не подать виду, но название его ошеломило. Теперь он понял, почему ему было так неприятно смотреть, когда солдат ел сердце ребенка. Почти тринадцать лет прошло с того дня, как Белый Глаз стал основным заказчиком испанца. В тот момент главной целью Гайнора была находившаяся в руках генерала Вашингтона деревня Бополу. Сипеени передал ему необходимое оружие. Испанца не беспокоило, что в той деревне жила его любовница с их общим сыном, маленьким мулатом, которого они назвали Марвин. Генерал Белый Глаз не ошибся: тогда мальчику было пять лет. Сипеени думал, что в деревне никто не выжил, но теперь понял, что заблуждался: во взгляде этого солдата он увидел такой же хищный блеск, как и в своем собственном. Парень унаследовал глаза испанца, дикарскую сторону его натуры, страстную одержимость и безумие. Этот зверь был его сыном.

Глава 1

В холодной квартире жилого комплекса «Тирренское море» еды больше не было, на кухне стояли пустые консервные банки. Сарате повалился на диван, окруженный самой дешевой мебелью из «ИКЕА» и летающей в солнечном свете пыльной взвесью. Неплохо бы сходить в магазин, но во всей округе, кипевшей жизнью летом и совершенно безлюдной в остальное время, все было закрыто. Он мог бы поехать в город, но так далеко выбираться не хотелось. Его преследовало чувство, что давно искомая разгадка вот-вот будет найдена, и это действовало на нервы, буквально не давало дышать. В квартире осталось полбутылки дрянного виски, купленного накануне на заправке, – вторую половину он выпил перед сном, не найдя другого способа выкинуть из головы сцену в Лас-Суэртес-Вьехас. Едва он закрывал глаза, как мозг, словно испорченный кинопроектор, воспроизводил одну и ту же картину: умиравшего у него на руках судью Бельтрана. «Кто убил моего отца? Кто стоял за делом “Мирамар”?» – кричал Сарате. «Клан», – выдыхал судья с последним хрипом. «Что за Клан?»

Этот вопрос продолжал висеть в воздухе до сих пор.

Покинув дом в Лас-Суэртес-Вьехас, Сарате отправился на поиски Эдуардо Вальеса – того самого пенсионера, служившего когда-то в полиции Вальекаса, с которым встречалась Рейес. Вальес повторил ему то же, что рассказывала она: отец Анхеля, Эухенио Сарате, был «кротом» в бригаде Гальвеса, Рентеро, Асенсио и Сантоса. Хотя Вальесу не разрешили продолжать следствие, он был уверен, что отец Анхеля нашел доказательства коррупции в группе и убили его собственные коллеги. Однако дело «Мирамар» передали в управление внутренних дел и в итоге закрыли. Все версии смерти отца, услышанные Анхелем к тому моменту (облава на грабителей, перестрелка с наркоторговцами), были ложными. От Вальеса он узнал имя закрывшего дело сотрудника: Антонио Висиосо. Добраться до этого человека оказалось непросто. Пришлось даже прибегнуть к помощи Косты, старинного сослуживца Анхеля по комиссариату Карабанчеля. Сарате не хотел, чтобы кто-то в ОКА знал о его шагах, поскольку никто бы их не одобрил, особенно Элена. Что уж говорить о Рентеро! Сарате был уверен, что комиссар способен выдумать любую ложь (даже обвинить в убийстве судьи Бельтрана), чтобы связать его по рукам и ногам. Главное – избежать огласки.

Висиосо принял его в своем скромном жилище на проспекте Команданте Фортеа весьма радушно, предложил гостю кофе и рассказал все подробности дела. Никаких утаек и секретов, завесы открывались одна за другой, поскольку Висиосо и сам хотел разобраться в прошлом: «Иногда знаешь, что произошло, но не можешь доказать». Так было и с делом «Мирамар» – ему не хватило улик, а те немногие свидетели, которых удалось разговорить, куда-то испарились. В результате дело пришлось закрывать.

– Кое-кто из тех, кто в девяносто первом году входил в бригаду Вальекаса, теперь в больших чинах. Гальвес, Рентеро…

– Если ты боишься, то можешь быть спокоен: о том, что я здесь был, никто не узнает.

– У меня последняя стадия рака толстой кишки. Полиции я не боюсь. Уж точно не ее.

– Почему убили моего отца?

Висиосо молчал и пытался что-то отыскать в памяти, словно рылся в темном шкафу на ощупь. Наконец на его лице появилась легкая улыбка, и он произнес имя: Роберт Гайнор.

– Кто это?

– После того как судья Бельтран внедрил твоего отца в Вальекас, ему удалось узнать только то, что бригада была причастна к незаконной торговле оружием. Думаю, его поставляли с какого-то из северных заводов и через Мадрид переправляли в Африку. В Либерию. В те годы там вовсю бушевала гражданская война, и Роберт Гайнор был одним из генералов герильи. Его имя встретилось мне гораздо позже, когда в войну вмешалась ООН и выяснилось, что солдат Гайнора вооружали винтовками испанского производства. Я попытался его найти, но в Либерии тогда творился полный хаос. Позднее я решил, что он погиб, и только несколько лет назад, незадолго до моего выхода на пенсию, его имя вдруг мелькнуло в наших базах данных: он приехал сюда, в Испанию. Мне даже удалось его навестить, но от общения он отказался.

– Где он живет?

Ответ Висиосо привел Сарате в Альмерию, а точнее – в Сан-Хуан-де-лос-Террерос, в эту самую квартиру жилого комплекса «Тирренское море».

Когда Висиосо отыскал Гайнора, тот начал работать в местных теплицах. Туда и отправился Анхель. Хотя имя Гайнора никому ничего не говорило, но такую примету, как бельмо на глазу, забыть обычно трудно. Нашлись рабочие, подсказавшие Сарате, на какую из плантаций устроился бывший генерал.

Сарате подошел к нему в конце смены, когда тот свернул и закурил папиросу, пока остальные расходились по домам, даже не взглянув в его сторону: возможно, они что-то слышали о прошлом этого африканца и избегали его, как заразного больного. Сарате читал о войне в Либерии. Имя генерала Роберта Гайнора по прозвищу Белый Глаз постоянно всплывало в связи с самыми дикими зверствами и самыми страшными событиями: массовой резней, каннибализмом, превращением детей в убийц при помощи пыток. Сарате представился полицейским, решил не искать симпатий генерала и сразу сообщил, что знает, кто он такой, чем занимался, что совершил, и пообещал ему неизбежную депортацию в случае отказа от сотрудничества.

– Я уже не тот человек, – устало, с протяжным либерийским акцентом сказал Гайнор.

Он выдохнул облако дыма, и его рассеянный взгляд заскользил по окружающим теплицы пустырям. Казалось, что этому человеку в его шестьдесят с лишним лет почти нечего было терять.

– Думаешь, я не сумею отравить тебе остаток жизни?

– А что, разве бывает хуже?

– Подумай о том, что бывает лучше: я мог бы помочь тебе с документами, с более подходящей для твоего возраста работой…

– И с какой стати ты стал бы для меня так расшибаться?

– С такой, что ты расскажешь мне, кто отправлял оружие в Либерию. Ты слышал когда-нибудь о Клане?

Гайнор резко встал и пошел, подволакивая правую ногу. Сарате догнал его, думая о том, что мог бы без труда уложить его на землю парой оплеух. От свирепого зверя войны ничего не осталось. Кто-то из припозднившихся рабочих задержался, чтобы на них посмотреть.

– Откуда я знаю, что тебе можно верить?

– Не знаешь, – согласился Сарате, – но у тебя нет выбора. Хочешь, чтобы я поговорил с твоим начальством? Рассказал, чем ты занимался в Либерии?

Гайнор не спешил с ответом. Он огляделся вокруг мутным, как у ведьмы, глазом, словно опасаясь, что его услышат.

– Это был бизнес, мне нужно было оружие… Ты когда-нибудь жил во время войны? Что ты можешь о ней знать? Смотришь на меня как на монстра, но продержаться в такой войне, как в Либерии, жалость не поможет. Речь шла не о выгоде, а только о выживании. Разве это грех? Делать все что угодно, лишь бы не умереть? Этим я и занимался, да! С оружием Клана, но не будь у меня оружия, я делал бы точно то же голыми руками.

– С кем ты контактировал здесь, в Испании? С Рентеро, с Гальвесом?.. – Сарате обронил эти имена, но Гайнор не отреагировал. – Ты знал, что они работают в полиции?

– Человек, с которым я контактировал? В полиции? Ты ошибаешься! Когда-то, в самом начале, у него были проблемы с каким-то полицейским в Мадриде. Он чуть все не запорол, но сумел уладить дело. Ну, ты меня понимаешь!

Сарате пришлось подавить ярость, когда Гайнор поглядел на него, осклабившись во все тридцать два зуба. Воспоминания о чудовищных выходках, в которых он принимал участие, до сих пор забавляли его, как ребенка, готового перебирать в голове свои прошлые шалости. Одной из таких выходок было убийство Сарате-старшего. Однако Анхель умел держать себя в руках.

– Кто этот человек?

– Сипеени. На йоруба это значит «испанец». Я не знаю его настоящего имени; говорили, что он работал в испанском посольстве в Либерии, там я с ним и познакомился, но, скорее всего, это вранье. Как и то, что он погиб на войне. Сипеени не погиб. Наверняка живет себе где-нибудь в Монровии в роскошном особняке и наслаждается богатствами, которые нажил с нашей помощью…

– Я должен знать, как найти этого Сипеени. Мне нужны его имя и адрес.

– А если я узнаю, ты сделаешь то, что обещал? Документы, хорошую работу…

– Все это ты получишь.

– Дай мне один день, я позвоню в Монровию, у меня там остались друзья. Потом я приду к тебе… и когда документы будут у меня на руках…

– Откуда я знаю, что тебе можно верить?

– Не знаешь, но у тебя нет выбора, – насмешливо передразнил его Гайнор.

Последняя ухмылка Гайнора, когда Сарате давал ему адрес квартиры в жилом комплексе «Тирренское море», так и стояла у него перед глазами. Он помнил этот белый, никчемный глаз и унижение, которое пришлось проглотить при виде удаляющегося либерийца. И все же он считал, что Гайнор заинтересован в сделке. Сегодня вечером он явится, как и обещал. Сарате пытался объяснить убийство отца логически, но в 1991 году Рентеро, Гальвес, даже Сантос были всего лишь районными полицейскими. Никто из них еще не успел подняться по служебной лестнице. Конечно, теоретически они могли сотрудничать с сетью нелегальных торговцев оружием, но, скорее всего, им это было не по зубам. И все-таки отец каким-то образом раскрыл такую связь, и тогда, как выразился Гайнор, Сипеени уладил дело…

Анхель предпочитал не вмешивать в свои дела Элену, но кто, как не она, мог бы помочь ему с документами для Гайнора? Человек этот не опасен, теперь уже нет, и не обязательно кому-то знать, кем он был у себя на родине, ведь сейчас он превратился в старого, убогого, дряхлого иммигранта, неспособного никому причинить зла; в то же время если он не получит обещанного, то, скорее всего, ничего не расскажет. Сарате предпочел бы позвонить Элене гораздо позже, когда найдет все разгадки, когда избавится от груза мыслей, не позволявших ему думать ни о чем другом. В голове просто не оставалось места для любви, для будущего, для собственной жизни, которую он хотел прожить рядом с Эленой. Его душила ярость, похожая на зависимость, подпитывающая самое себя и потихоньку набиравшая силу, а теперь вспыхнувшая от этого имени – Сипеени. Поэтому он чувствовал себя притворщиком, когда наконец позвонил.

– Анхель, где ты?

– Я пришлю тебе геометку. Можешь выехать из Мадрида прямо сейчас?

– Тебе незачем прятаться. Возвращайся домой, расскажи мне все, и мы придумаем, как с этим справиться.

– Если бы все было так просто!

Он представил себе, как она, сидя в кабинете, борется с собой, решая, выполнить его просьбу или проявить твердость и потребовать, чтобы он вернулся или хотя бы объяснил, что происходит.

– Я тебя люблю, – сказала она.

– Я тебя тоже, Элена. Какие же мы идиоты. Столько времени потратили на глупости, а теперь… теперь, может быть, уже слишком поздно. Мне не верится, что я смогу жить нормальной жизнью.

Хотя Элена старалась себя не выдать, Сарате понял, что она плачет.

– Что тебе сказал Бельтран?

– Я не могу повторить по телефону. Это небезопасно.

– Скажи, куда мне приехать.

Говорить больше было не о чем. Сарате прервал звонок и отправил Элене геометку. Оставалось только ждать. Если она выедет немедленно, то часов через пять будет здесь.

Горячий душ помог восстановить силы и прояснить мысли. Гайнор мог прийти с минуты на минуту, и нужно будет уговорить его дождаться Элену, пообещав, что именно она достанет ему документы. Нужно будет непременно выведать у африканца, где обитает этот Сипеени и как его найти. Сарате уже вытирался полотенцем, когда услышал на лестничной клетке шаги. Это не мог быть Гайнор: тот хромал, Анхель помнил, как он приволакивал правую ногу, а эти шаги звучали твердо. Тут же послышался грохот: кто-то ломился в квартиру. Сарате соображал и действовал так быстро, как только мог, но оружия в ванной у него не было. Он написал на запотевшем зеркале сообщение для Элены: «Клан».

От удара ногой снаружи легкая дверь разлетелась в щепки, и возможности защититься у голого и безоружного Сарате не осталось. Перед ним стояла огромная бритоголовая девица с вытатуированным на черепе орлом. Армейские штаны и облегающая зеленая майка, под которой проявлялась хорошо развитая мускулатура. В правой руке – пистолет с глушителем.

– Ждешь Гайнора? К сожалению, он не сможет прийти. Скончался. Мир твоему праху, Белый Глаз! Сказать по правде, не думаю, что кому-то его будет не хватать.

Голубые ледяные глаза, легкий акцент, характерный, скорее всего, для какой-то из стран бывшей Югославии. Не старше тридцати лет. Несмотря ни на что, даже на огромный риск, Сарате бросился на нее, но она была к этому готова и отреагировала мгновенно, отшвырнув его пинком в живот, за которым последовал резкий удар в нос.

– Не заставляй меня…

Сарате пошатнулся и, пытаясь сохранить равновесие, уцепился за занавеску, но лишь сорвал ее со штанги. Ситуация складывалась хуже некуда, но в результате судорожных размышлений он пришел к выводу, что если бы наемница собиралась его убить, то давно бы уже убила. Она не стреляла, и Сарате предпринял вторую попытку. Он снова бросился на нее, сбил с ног и побежал. Убежать далеко в таком виде, без одежды, он не мог, но до двери все-таки добрался. Перескакивая через ступеньки, пролетая целые лестничные марши, он надеялся домчаться до машины, и тогда, возможно, ему удалось бы спастись…

Он мчался во всю прыть по огибавшей здание асфальтированной дороге. Машина была уже совсем рядом, когда он почувствовал что-то вроде укуса и последовавшего за ним острого жжения в боку. Спотыкаясь от боли, он упал всего в нескольких метрах. Он свалял дурака. Решил, что наемница не намерена его убивать. Выстрел парализовал его нервную систему, в глазах помутнело, мир погружался во тьму. Сарате словно летел в колодец, но прежде, чем сознание полностью померкло, успел ощутить восторг от совершенства орлиных крыльев на черепе непрошеной гостьи.

Глава 2

Она опоздала. В квартире остались только одежда Сарате, пятно крови – возможно, его – и восстановленное паром послание на зеркале в ванной.

«Я не дам тебе умереть, Анхель», – прошептала Элена, но ее слова поглотила декабрьская ночь, успевшая охватить пустырь вокруг жилого комплекса. Редкие фонари освещали заброшенные дома, уходившие в никуда дороги.

Сердце бешено качало кровь, как перегруженный насос. Неумолимость неизбежного волнами опаляла виски, и она чувствовала себя как самоубийца, уже бросившийся вниз и ожидающий удара. Она вцепилась в ограждение террасы, чтобы не упасть. Слова «клан», написанного Анхелем на зеркале в ванной, уже не осталось – его стер ночной холод. Что такое Клан? Элена не могла забыть вкрадчивый голос Мануэлы во время их телефонного разговора, и, чем больше о нем думала, тем больше он казался ей издевательским.

– Я ожидала, что ты приедешь, – сказала Мануэла.

– Где Сарате?

– С ним все в порядке. И будет в порядке, если ты сделаешь, так, как я скажу.

Она даже не пыталась притворяться. Неужели настолько уверенно себя чувствовала?

– Мануэла, откуда ты знала, что я буду здесь?

– Я много чего знаю, но сейчас не это важно. Важно то, что мы обе хотим сохранить Анхелю жизнь, правильно я говорю?

– Он у тебя?

– Нет, я не знаю, где он, но точно знаю, что требуется от тебя. На самом деле, ничего трудного. Тебе всего лишь нужно пойти к Рентеро, подать заявление об уходе и закрыть ОКА. Когда отдел будет распущен, мы вернемся к этому разговору.

Эхо отключившегося вызова застряло в памяти, как стрекот сороки. «Я не дам тебе умереть, Анхель», – прошептала она совсем недавно. «Но как ты это сделаешь?» – с издевкой подумала она. Пора было возвращаться в скудно обставленную квартиру со следами недавней драки.

Можно позвонить коллегам в ОКА, провести криминалистический анализ, собрать отпечатки, следы ДНК. Если она это сделает, Сарате погибнет.

Можно обойти соседей – если они тут были, потому что жилой комплекс «Тирренское море» выглядел совершенно безлюдным, – или съездить в город и опросить жителей: кто-то ведь мог пересечься с Анхелем и навести Элену на мысль, что тот делал в Сан-Хуан-де-лос-Террерос, что там искал. Если она это сделает, Сарате погибнет.

Список альтернатив был почти бесконечным, но все они вели к одному результату: к гибели Анхеля. Сколько страданий может выдержать человек? Элена чудом пережила смерть своего сына Лукаса. Ей удалось восстановиться, даже убедить себя, что есть причины продолжать борьбу, но эта новая Элена была уязвимой, как рисунок на песке, зависящий от дуновения ветра, от волны. Лишь столкнувшись с угрозой потерять Анхеля, она поняла, насколько сильно в нем нуждалась. Он один умел спасать от разрушения ту шаткую конструкцию, на которой держалось все ее существо.

Оставаться в квартире не было смысла. Если она в чем-то и была уверена, так это в том, что найти Сарате ей не удастся. Она вернулась к машине, старенькой «ладе», которую хранила как своеобразный якорь, приковавший ее к далекому прошлому, к тем временам, когда она верила, что может быть счастливой. Однако в ту минуту ей вдруг показалось ужасно нелепым держаться за эту плохую, неудобную машину, скорее дряхлую, чем винтажную. Возвращалась она уже ночью, под звездами, и все вокруг выглядело привлекательнее, чем при свете дня, потому что ночь скрывает вульгарные очертания действительности. Как получилось, что Мануэла стала одной из сотрудниц ОКА? Хотя Элена чувствовала, что между этой девицей и Сарате что-то было, она не хотела поднимать эту тему вслух не столько из боязни ссоры, сколько из суеверного страха, что явленная на свет божий догадка превратится в реальность и разлучит ее с Анхелем навсегда.

«Какие же мы идиоты. Столько времени потратили на глупости, а теперь… теперь, может быть, уже слишком поздно», – проговорил он перед тем, как отправить ей геометку. Но почему он никогда не рассказывал ей о Клане? Элена догадывалась, что Клан имел какое-то отношение к смерти отца Сарате и что все эти месяцы Анхелем руководила злость, заставившая его вступить в конфликт с судьей Бельтраном и даже с самим Рентеро. Сблизила ли его с Мануэлой та же причина? Элена ненавидела мышиное личико помощницы Буэндиа, ее привычку поправлять на переносице очки и этот смех наивной малолетки.

Время уже перевалило за полночь, когда Элена набрала номер телефона судебно-медицинского эксперта ОКА.

– Элена? Я уже лег спать…

Не извиняясь, она задала ему вопрос, уже давно не дававший ей покоя.

– Буэндиа, как Мануэла попала в ОКА? Откуда она взялась?

– Что-то случилось?

– Нет, просто я несколько дней мучилась этим вопросом, а сейчас вспомнила.

– У нее был хороший послужной список, хорошая рекомендация.

– Чья?

– Рентеро…

Элена замолчала. Она пыталась вспомнить, видела ли когда-нибудь Мануэлу и Рентеро вместе, были ли они знакомы, но не смогла. Какой интерес мог иметь Рентеро? Замешан ли он во всем? «Я пережил это на собственной шкуре, Элена, я знаю, о чем говорю», – сказал он ей, когда возникла тема гибели Эухенио Сарате. «Я видел, как некоторые агенты под прикрытием терпели крах, потому что вовремя не вышли из игры». Но это же абсурд, ведь Рентеро проще простого самому распустить ОКА. Если он стоит за Мануэлой, зачем давать ей такие поручения?

– Где сейчас Мануэла?

– Взяла на несколько дней отпуск. Что-то случилось?

– Нет, ничего… Поговорим об этом завтра.

Шоссе темной полосой устремлялось к горизонту. Светоотражающие элементы барьерных ограждений очерчивали его границы. Машины по дороге попадались редко и в основном – грузовики. Эти люди требовали от нее невозможного: кто она такая, чтобы распустить ОКА? Это не в ее власти. Незаметно для себя она смирилась с мыслью, что у нее остался единственный выход: поддаться шантажу Мануэлы. Но настоящий ли это шантаж или они просто с ней играют, как кот с раненой птицей? Зачем они потребовали то, чего она заведомо не сможет сделать?

Только добравшись до Мадрида и поставив машину на свою обычную стоянку, Элена поняла, насколько устала. За рулем она провела почти десять часов, проделав путь из Мадрида в Альмерию и обратно. Ей хотелось только одного: как можно скорее попасть домой и отключиться. Хоть на минуту перестать думать, потому что думать рационально она перестала давно, войдя в штопор дурных мыслей, отравленных уверенностью в том, что Сарате на самом деле мертв, что Мануэла или кто-то еще, стоявший за этим Кланом, просто развлекается за ее счет. И увернуться от этого садиста она никак не может.

Войдя в квартиру, Элена сразу поняла, что в ней кто-то побывал: балконная дверь была распахнута, а она не могла оставить ее открытой в разгар зимы. Элене подумала: вдруг этот человек еще в квартире и в следующее мгновение выстрелит в нее? Однако случилось нечто совсем другое. В гостиной включился телевизор, и весь экран заняло изображение Элены, сидящей в своем кабинете в ОКА. Кадр был со старой записи, сделанной еще до истории с цыганской невестой, потому что тогда Элена стригла волосы гораздо короче, чем теперь. Вероятно, его получили с камеры внутреннего наблюдения. Элена сделала несколько шагов к телевизору, чтобы всмотреться в детали и понять, почему именно этот снимок оказался на экране. Но его тотчас сменил другой, из комнаты допросов. Она еще не успела понять, к какому времени относился второй снимок, как за ним последовали десятки других, непрерывно сменяющих друг друга. Стремительная карусель, центром которой оставалась Элена, осветила всю ее жизнь в ОКА рядом с Буэндиа и Марьяхо, а также с Ордуньо, Ческой и Рейес, на многих фотографиях присутствовал Сарате, а на одной, полученной с камеры в зале совещаний, мелькнула даже Мануэла.

Элена нашла пульт управления и попыталась остановить неистовый поток, исчислявшийся уже сотнями изображений, но кнопки не работали. Среди снимков стали мелькать отчеты по конкретным делам, но прочесть, по каким именно, она не успевала, и вдруг лавина замерла на последнем кадре. Эта фотография была единственной, сделанной не в офисе ОКА. Сарате лежал на асфальте, кровь из раны на животе успела собраться в лужицу. Он лежал голый, с чуть приоткрытыми глазами, но определить, жив он или мертв, Элена не могла.

Вскоре экран погас. Трясущимися руками Элена нащупала на задней панели кнопки, нажала одну из них, но на включившемся канале шла передача «Телемагазин», в которой кто-то расхваливал достоинства аэрогриля. Она судорожно переключалась с канала на канал, прекрасно понимая, что тот поток фотографий ей не вернуть. И фотографию Сарате – тоже. Дрожа от бессилия, она стукнула кулаком по экрану, и он треснул. На светодиодной поверхности возникли искажающие цвет разводы. Ее отчаянию не было предела, и совершенно потеряв голову, она смела со стола все предметы, стараясь не столько все переломать, сколько сделать себе больно. Она даже не поняла, чем именно ободрала костяшки пальцев, и смыла кровь под кухонным краном. На разделочном столе стояла бутылка граппы «Нонино». Элена открыла ее и, прежде чем сделать первый глоток, плеснула немного на рану в антисептических целях…

Сколько времени прошло с того момента, она не знала, но, когда бутылка опустела, уже начало светать. В голове стоял туман. Зато алкоголь сослужил ей добрую службу, и мысли больше не впивались в мозг острыми ножами, а думала она о том, что кто-то взломал компьютерную сеть ОКА и таким образом раздобыл все эти снимки, о том, что Сарате еще жив, и представляла себе его распростертым на земле, голым, истекающим кровью, взывающим к ней о помощи, и теперь ей казалось, что она поняла смысл послания, заключенного в той последовательности фотографий и отчетов ОКА.

– Ты пьяна.

Элена не стала разубеждать Рентеро. Комиссар недавно проснулся и открыл ей дверь в надетом поверх пижамы клетчатом халате и с чашкой в руке. Который час? Она не знала. Наверное, около восьми, солнце еще не взошло, а может быть, дело было в том, что фасад здания выходил на Ретиро и потому оставался в тени.

– Пойдем, я сварил кофе. Тебе не помешает. Слава богу, Луиса ушла сдавать анализы. Избавилась от необходимости лицезреть тебя в эдаком мерзком виде. Разве ты не бросила пить?

Элена последовала за Рентеро в его кабинет. Он налил из термоса еще одну чашку кофе и подал гостье, заметившей в тот момент на чашке Рентеро фразу из старого телесериала «Блюз Хилл-стрит». Сам сериал уже никто, наверное, не помнил, но слова, которыми сержант полиции Эстерхауз каждое утро напутствовал своих подчиненных: «Осторожнее там, снаружи!», продолжали звучать почти в каждом комиссариате, почти каждое утро. Возможно, молодые полицейские даже не знали, откуда они взялись. Но как она могла думать сейчас о такой ахинее?

– Полагаю, у нас на повестке дня драма. Судя по времени суток и твоему состоянию.

У Элены пересохло во рту, язык отказывался ей подчиняться. Она ухватилась за стол, чтобы не упасть. Слезы остались в прошлом, граппа помогла ей обрести решимость, убедить себя, что так она спасет Сарате.

– Я хочу уволиться и хочу, чтобы ты закрыл ОКА.

Рентеро отхлебнул кофе, словно обдумывая ответ.

– Что касается первой просьбы, то да, с твоим увольнением я согласен. Эта должность требует большого напряжения сил, и совершенно очевидно, что ты не в том состоянии, чтобы с ней справляться. Ты себя разрушаешь, и мне тяжело это видеть. Дело не только в сегодняшнем спектакле, я и сам думал тебя уволить, и как раз собирался тебе об этом сообщить.

В голове у Элены пронесся вопрос: почему Рентеро решил от нее отделаться? Разве его когда-нибудь волновало хоть что-то, кроме результатов? Никогда в жизни он не брал в расчет ее эмоции, и его фальшивая доброжелательность, замаскированная под дружбу, страшно ее разозлила, но зацикливаться на этом не имело смысла.

– Ты выполнишь и вторую мою просьбу. Распустишь ОКА.

– Кто ты такая, чтобы влиять на подобные решения?

– ОКА – это я. Я создала Отдел и превратила его в то, чем он сегодня является. Без меня его существование утратит всякий смысл.

– Теперь мне ясно, что выпила ты слишком много. Кем ты себя воображаешь? Подобием богини? Тебе следовало бы знать, что любой человек заменим. И ты – в первую очередь. Поверь: земля будет вращаться и без тебя. «Мадрид» выиграет чемпионат, политики наворуют денег, кофе останется горьким, а ОКА продолжит работу.

– Не вынуждай меня отравлять тебе жизнь.

– Элена, иди домой и проспись. Завтра ты все увидишь в другом свете.

– Никуда я не пойду!

Она сбросила со стола все, что попалось под руку: пепельницу, бумаги и лампу, повисшую на шнуре. Рентеро снова сделал глоток кофе: он не собирался обращать внимание на чьи-то вопли и легкий беспорядок.

– Я уже нашел тебе замену. Возможно, в будущем ОКА утратит актуальность, но пока он мне нужен.

– Ты ни хрена не понял, Рентеро. Отдел должен быть закрыт. Организуй новый, с другим названием, ты можешь это сделать. Вы с Гальвесом можете делать все, что вам угодно.

– Вот здесь ты права. Я могу делать все, что мне угодно. Чем, собственно, и занимаюсь.

Элена отчаянно пыталась собраться с мыслями. Голова шла кругом. Раскинувшийся за большим окном парк Ретиро в лучах рассвета походил на раскаленный камень. Элена чувствовала, что окончательно потеряла контроль, если до сих пор хоть как-то собой владела. Ей хотелось рассказать Рентеро о звонке Мануэлы, о фотографии Сарате, о шантаже, но ведь любое слово могло стать приговором для Анхеля! Она чувствовала себя потерянной в игре, которую не понимала: Клан, Рентеро, гибель отца Сарате, дело «Мирамар», Мануэла и ее ультиматум. Все эти разрозненные детали не складывались в единую картину. Ею двигала инстинктивная, почти животная потребность снова обнять Анхеля, ощутить его тепло, его запах, и она нуждалась в этом, как человек нуждается в пище.

Она провела рукой по столу, ища точку опоры. Пальцы наткнулись на стеклянное пресс-папье с крошечным домиком внутри, что-то вроде хрустального шара. Кто бы отказался жить в таком месте, защищенном толстым стеклом от любого зла на свете!

– Делай, что я говорю, или я пойду к журналистам. – Это оружие ей подсказала лавина фотографий. – Я расскажу им, сколько раз мы нарушали закон и что во всех этих случаях ты был в курсе дела. В том числе когда скрыл, что Сарате уничтожил убийц Чески. И когда похерил результаты вскрытия Виолеты, хотя отлично знал, что я убила ее в тот момент, когда она была безоружна. Тебе придет конец, Рентеро: и не знаю, угодишь ли ты в тюрьму, но парией станешь точно. Попрощайся со своими политическими амбициями и образом жизни.

– Ты сейчас просто не в себе.

Снисходительность Рентеро разожгла в ней еще большую злость. Неужели этому человеку совершенно безразлична ее боль? Элена крепче стиснула в руке стеклянный шар.

– В себе я или не в себе, не важно. – Она впилась в Рентеро красными от граппы глазами. – Сделай то, о чем я тебя прошу.

Немного подавшись вперед, Рентеро смотрел на нее даже с легкой игривостью.

– Ты действительно веришь, что тем самым спасешь Сарате?

Она почувствовала нестерпимый жар, все тело ее вспыхнуло огнем, и рассудок померк.

Глава 3

Кабинет Марьяхо – «шалман», как она его называла, – представлял собой помещение, таинственное для всех, кроме нее: пучки проводов, соединенные друг с другом устройства, назначение которых понятно только хакерам, несколько экранов с мелькающими строками программного кода… Чаще всего Марьяхо сидела не в кабинете, а в общей зоне, вместе со всеми и за обычным компьютером. Если же она отправлялась в «шалман» и проводила там долгое время, это всегда означало, что она погрузилась в какие-то несусветные поиски или пишет программный код на будущее.

Буэндиа заглянул в этот кабинет, увидел Марьяхо со сползшими на кончик носа очками, что свидетельствовало о крайней ее сосредоточенности, и в очередной раз мысленно сравнил коллегу с какой-нибудь безумной изобретательницей, способной с одинаковым азартом работать над созданием межпространственного портала и автоматической чесалки для спины.

– Сколько времени ты здесь безвылазно просидела?

– Уйду, когда разберусь, каким образом они взломали нашу сеть.

– Выяснилось что-нибудь еще?

– Те, кто влез в нашу сеть, не просто скачали файлы по делу суррогатных матерей. Они скопировали записи допросов – зашифрованные файлы с максимальной степенью защиты. Но хуже всего то, что я не понимаю, как им это удалось. Впервые за двадцать лет кто-то сумел обойти все барьеры. А я-то считала нашу сеть самой надежной в мире, надежнее, чем в Пентагоне…

– Как насчет кофе?

Пока кофемашина наполняла два картонных стакана, Буэндиа пытался приободрить коллегу, хотя понимал, что шансов у него мало. Казалось, Марьяхо страдала не столько из-за кражи материалов, сколько от ощущения, что ее обошли: все преграды, воздвигнутые ею вокруг сети ОКА, рассыпались в прах.

– Ты когда-нибудь чувствовал себя полным неудачником?

– Сразу видно, что у тебя нет детей, – попробовал пошутить Буэндиа. – Будешь просить помощь у отдела киберзащиты?

– Ты тоже думаешь, что я вышла в тираж и не смогу справиться сама?

– Никто так не думает.

– А я – думаю, да. Наверное, мне следует уйти на пенсию вместе с тобой. Оставить все на какого-нибудь парнишку с пирсингом в носу, хвостиком на макушке и племенной татуировкой. Я упахиваюсь уже несколько дней и ничего не нашла: ни откуда была предпринята атака, ни как они сумели скопировать все файлы так быстро. Вошли и вышли, не оставив никаких следов.

– Ты же сама говорила, что все самое важное зашифровано.

– Буэндиа, они взломали нашу сеть, как игрушечный сейф. Они и с шифрованием справятся так же просто. Мне нужно поговорить с Эленой.

– Ты знаешь, где ее найти? Вчера она мне звонила, и звонок был очень странный. Время перевалило за полночь, и я испугался, что случилась какая-то беда.

– И?

– Ничего такого: ее интересовало, каким образом Мануэла попала в ОКА.

– Почему?

– Я и сам хотел бы знать. А Мануэла как раз взяла несколько дней отпуска и позавчера уехала.

– И ты дал ей отпуск? Ведь предполагалось, что она будет перенимать у тебя опыт, пока ты не уйдешь на пенсию.

– Отпуск ей дал отдел кадров. Меня никто не спрашивал.

Марьяхо прищелкнула языком.

– Мне никогда не нравилась эта девица. Я тебе говорила. А теперь еще этот отпуск… Если хочешь работать в ОКА, нужно думать об Отделе, а не о том, как провести несколько дней где-нибудь на природе.

– Это мы в свое время так поступали, но не кажется ли тебе, что зря? Мы упустили одну важную деталь: человеку еще нужно жить.

Подошел Ордуньо и прервал их разговор.

– Не знаете, где Элена?

– Понятия не имеем. Разве Рейес не дает сегодня показания в прокуратуре по поводу Отдела? Я думала, ты собирался ее сопровождать.

– Я тоже так думал. Но вчера она сказала, чтобы я ни в коем случае там не появлялся. Не понимаю, что с ней происходит. Честно говоря, я вообще не понимаю, что происходит в ОКА. Помните те времена, когда мы все отлично ладили и только и ждали нового дела, чтобы сразу окунуться в него с головой? Будь на то моя воля, перевелся бы в дорожный патруль. Представьте себе такую жизнь: раздаешь указания, кто за кем проезжает перекресток, выписываешь штрафы налево и направо…

– Ты для этого не годишься…

– Ты у меня спроси, гожусь я или нет.

Пока Буэндиа наливал кофе для Ордуньо, Марьяхо размышляла над словами коллеги, над их прерванным разговором: они не умели жить, они посвятили себя ОКА и забыли, что настоящая жизнь шла где-то за стенами их офиса на улице Баркильо. Она часто задумывалась о том, что коллеги для нее – настоящая семья, но в то же время – семья единственная. Был ли это ее собственный выбор? За пределами ОКА их ждало одиночество, словно, вступив в Отдел, они навсегда отрекались от личной жизни.

Ческа, Ордуньо, Буэндиа… Все они стали жертвами какого-то проклятия, особенно заметного в Сарате – что осталось от того идеалиста в полицейской форме, который присоединился к ним в деле Мигеля Вистаса? – и в Элене. Марьяхо никогда не любила жалеть себя, но сейчас речь шла о другом: нужно было здраво смотреть на происходящее. Взлом сети стал ударом по ее самооценке – тому немногому, что у нее еще осталось. Уход на пенсию, которым постоянно грозился Буэндиа, теперь выглядел самым достойным решением. Но что она будет делать на веранде в Бенедорме, окруженная сплошными немцами? Какая жизнь ее ждет, когда огни ОКА погаснут вдали?

– Добрый день…

Она с трудом узнала Рейес, похожую в строгом темно-сером костюме на зажиточную каталонку. Марьяхо давно заметила, что Рейес присуще чувство стиля, и даже экстравагантные наряды смотрелись на ней элегантно. Однако в такой официальной одежде она выглядела непривычно и казалась старше. Возможно, по ее мнению, в суд нужно было ходить именно в таком виде.

– Как прошли слушания? – с нетерпением спросил Ордуньо.

– Хорошо, все хорошо… Пойду просмотрю срочные вызовы за вчерашний день, может быть, попадется что-то интересное.

Лишив коллег возможности продолжать расспросы, она ушла, оставив их возле кофемашины со стаканами в руках.

– По-вашему, это нормально? Пришла после дачи показаний в прокуратуре с единственным комментарием: все хорошо…

– Ну, может, и в самом деле хорошо, – попытался успокоить Буэндиа возмущенного Ордуньо.

– Ну, нет, мне она расскажет все, от и до.

Ордуньо пошел вслед за Рейес. Марьяхо понимала, что делает он это зря, что нужно дать ей побыть одной, но Ордуньо, как и все мужчины, не стал бы ее слушать.

Услышав у себя за спиной шаги Ордуньо, Рейес прошла через весь офис и закрылась в туалете. Она не хотела ничего рассказывать и чувствовала себя выжатой как лимон. Нужно было взять больничный, но тогда коллеги заволновались бы еще сильнее и начали бы задавать еще больше вопросов, на которые ей пришлось бы отвечать, но отвечать она не хотела и не могла. Рейес разглядывала в зеркале молодую особу, одетую как сорокалетняя дама. Для полноты образа не хватало только очков в дорогущей оправе.

Вот уже несколько дней она сама не понимала, кто она такая и почему делает то, что делает. Об аборте она не сожалела: эта беременность была ей не нужна, – и потому, что она не знала, кто отец ребенка, Ордуньо или Фабиан, и потому, что не считала себя готовой к материнству. Однако уверенность не могла смягчить ее печали – ведь никому не пожелаешь принимать такие решения. Наверное, именно эта грусть, все больше напоминавшая чувство беззащитного одиночества, мешала ей посмотреть в глаза собственному отражению. К тому же она сомневалась, не совершила ли в суде большую ошибку.

– Тебя спрашивали про Отдел?

Ордуньо поджидал Рейес возле туалета.

– Естественно! Если тебя вызвали в прокуратуру давать показания по поводу Отдела, то тебя спрашивают про Отдел.

– Ты перечислила всех: Грегора, Номбелу, Ричи, Фабиана…

Если бы Ордуньо был немного проницательнее, он заметил бы, что ее смутило упоминание Фабиана.

– Ты когда-нибудь давал показания в прокуратуре? Первым делом тебе напоминают, что все, о чем пойдет речь, огласке не подлежит.

– Рейес, но мы же коллеги…

– Именно поэтому тебе следовало бы прекратить расспросы.

– Значит, ты мне не доверяешь? Черт, я знал, что внедрять тебя в комиссариат Вильяверде – паскудная затея, и было бы гораздо лучше, если бы Кристо не погиб, а сидел сейчас в тюрьме. Ну, не все вышло так, как мы хотели, но разве ты не видишь, что я хочу помочь тебе преодолеть этот печальный опыт?

– В этом и есть твоя ошибка: мне нечего преодолевать.

Рейес поняла, что больше слов не понадобится: Ордуньо правильно истолковал ее холодность и надменную отстраненность, которую она демонстрировала ему все последние дни. Она стала недосягаемой, он ее потерял, и почувствовал это сразу. Голос его звучал не осуждающе, а печально, как голос человека, признавшего свое поражение.

– Ты выгородила Фабиана?

Но с этого мгновения Рейес перестала понимать, что происходит, как будто неожиданный подземный толчок заставил ее усомниться в прочности всего, что казалось надежным. К ним бежал, дико крича, Буэндиа: что-то случилось, и они должны немедленно выезжать. Убийство – вот все, что ей удается разобрать из сбивчивых объяснений судмедэксперта, которого она никогда прежде не видела в таком исступлении. Она схватила пальто, но ее остановила Марьяхо. Почему Марьяхо не позволяет ей ехать вместе с ними? Ордуньо уже выскочил за дверь. На улице, захлебываясь, выли сирены, но она уже не понимала, доносились ли они с улицы Баркильо или она услышала их позже, когда, оттолкнув хакершу, выскочила наружу. «Это ее решение, оставь ее в покое», – услышала она голос Ордуньо. Наверное, он сказал это потом, когда все уже сели в машину. «Но внутрь ей лучше не заходить».

Рейес увидела, что птицы в Ретиро взлетели в небо. Землетрясение продолжалось, дрожал асфальт и стены дома, в котором она столько раз бывала. Из квартиры доносились рыдания – Рейес никогда не слышала, как плачет тетя Луиса. По дороге им встретились полицейские и криминалисты в белых комбинезонах. Рейес уже давно не воспринимала слова Ордуньо, который держался рядом. Переступая порог дядиного кабинета, она уже не смогла бы вспомнить, сколько времени прошло с их разговора в ОКА. За окном простиралось холодное, чистое небо. Вокруг мельтешили какие-то люди, полицейские и коллеги из ОКА. Видимо, Ордуньо уже отдавал первые распоряжения, а Марьяхо, судя по всему, пыталась отыскать Элену Бланко. На полу, возле рабочего стола, лежал труп ее дяди Рентеро. Кровь из раны на лбу пропитала ковер. Пол усыпан осколками стеклянного шара. Крошечные снежинки миниатюрного мирка окрасились в красный цвет. Рейес хотела заплакать, как плакала в соседней комнате тетя: безутешно, взахлеб, но она сдержала себя. Боль жгла изнутри, и излить ее слезами она не могла.

Глава 4

На углу Дос-Эрманас и Эмбахадорес ее стошнило. Какая-то старушка с собакой брезгливо на нее покосилась, и Элена подумала, что сейчас она предложит ей пакет для собачьих экскрементов, чтобы убрала за собой тротуар, но привыкшая, видимо, к таким картинам пожилая женщина прошла мимо. Элена двигалась в странном тумане, наложившийся на бессонные ночи алкоголь заставлял ее брести, словно во сне.

– Детка, милая, ты в порядке?

Рядом с ней оказалась другая старушка с карликовым пудельком. Пес был наголо обрит, облачка шерсти клубились только на голове и на кончике хвоста. Бедное животное вызывало жалость.

– Хочешь, я позвоню в скорую?

До Элены дошло, что старушка указывает на ее правую, окровавленную, как и одежда, руку. Словно в свете молнии она вспомнила дикую ярость, охватившую ее при виде фотографии Анхеля.

– Это ничего. Выглядит страшновато, но… я живу здесь рядом.

Элена не смогла бы объяснить, откуда у нее взялись силы для ответа. Шатаясь, она свернула на улицу Дос-Эрманас. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять, почему она оказалась в районе Растро, и в голове возникло имя Капи – так звали дядю сестер Макайя, наверное, верховодившего среди местных цыган. Однако она тут же вспомнила, что пришла сюда не ради него, а ради Мануэлы Конте. В картотеке Отдела было записано, что она живет в доме номер двадцать. «Квартирка маленькая, каких-то шестьдесят метров, но мы обходимся», – сказала она как-то Элене, когда они пили кофе в офисе на Баркильо. Мануэла снимала квартиру вместе с какой-то медсестрой… или студенткой медучилища? Какая разница? Элена принялась звонить во все квартиры подряд, пока в одной из них не ответили и при слове «почта» не впустили в подъезд. Найдя фамилию Мануэлы на почтовом ящике, она выяснила номер квартиры, оказавшейся на втором этаже слева. Элена поднималась по лестнице, держась за перила. Накатывала тошнота, поскольку далеко не весь алкоголь выплеснулся из организма. Она не замечала, что за ее спиной по деревянным ступенькам протянулся ниткой кровавый след.

Нажав на звонок, Элена подумала, что будет забавно, если дверь откроет одетая в пижаму Мануэла, предложит войти, угостит гренками, а потом скажет, что Сарате убит. И был убит сразу же, на месте. И что свои условия она выдвинула просто шутки ради. Но на звонок никто не ответил. К счастью, Элена умудрилась не потерять бумажник, и не прошло и тридцати секунд, как дверь была открыта при помощи кредитной карты. Может быть, она еще не так плоха? Может быть, жажда мести оказалась антидотом и ослабила действие алкоголя и усталости?

«Ты действительно веришь, что тем самым спасешь Сарате?» – спросил ее Рентеро. Что было потом? Как она отреагировала? Впрочем, какая разница? Она пришла сюда не для того, чтобы кого-то спасать, включая себя саму. Она пришла сюда сводить счеты.

Квартира оказалась небольшая, но чистая и аккуратная: две спальни, ванная, кухня, где на разделочной доске лежал кусок хамона с приготовленным рядом ножом, и гостиная с непомерно огромным телевизором. Книги на полках в основном относились к медицине – заядлой читательницей Мануэла явно не была. Спальни не отличались по размеру, но спальню Мануэлы Элена определила по пробковой доске с многочисленными фотографиями хозяйки, такой же, как у многих молодых девиц: она в Париже на фоне Эйфелевой башни, на площади, похожей на Пласа-де-ла-Конча, возле каких-то вроде бы испанских замков… Элена с отвращением смотрела на эту сияющую физиономию с проступившими от улыбки ямочками на щеках – радостную, полную жизни.

Она ее дождется.

Но имеет ли смысл ждать? Зачем Мануэле сюда возвращаться? После того звонка ей следовало бы избегать именно этого места.

Элена действовала отнюдь не профессионально. Она вела обыск без всякой системы, сметая с книжных полок украшения, вытряхивая содержимое ящиков на пол… В одном из них оказалась коллекция нижнего белья и секс-игрушек, отороченные розовым мехом пластиковые наручники, гели, презервативы и вибраторы. Элена не искала ничего конкретного, просто в новом приступе бессилия громила спальню Мануэлы так, как будто избивала саму Мануэлу.

Когда она, наконец, села на кровать, рука сильно болела. Элена вытерла ее о постельное белье, но кровь продолжала течь. Тогда, оторвав лоскут от простыни, она перевязала рану. В глубине души ее даже радовало это кровотечение. Оно понижало жар.

– Ты действительно веришь, что тем самым спасешь Сарате? – спросил ее Рентеро.

– Откуда ты об этом знаешь?

– Клан пленных не берет.

Сколько времени прошло с тех пор, как она покинула квартиру Рентеро? Она не знала. Мозг наотрез отказывался вспоминать, что произошло после этих слов комиссара; такая пощечина окончательно вышибла ее из реальности. Единственная надежда, за которую она могла цепляться – надежда, что Сарате жив, – мгновенно испарилась. Она была наивной дурой, когда вообразила, что сумеет его спасти. Теперь она осталась одна, совершенно одна, жить дальше не имело смысла. Тогда зачем вести себя как прежняя Элена? Та Элена, которая любила Сарате, которая думала, что все еще может быть с ним счастлива, больше не существовала. В ней остались только злоба и желание наказать всех тех, кто украл у нее эту возможность.

Ее блуждающий взгляд на секунду задержался на тумбочке письменного стола, который она опрокинула. Между счетами и канцелярскими принадлежностями лежал маленький жесткий диск. В спальне Мануэлы компьютера не было, поэтому она вернулась в гостиную. Подключив к телевизору диск, Элена увидела на экране директорию с названными по датам файлами. Самая давняя из дат относилась к позапрошлому году. Все файлы были в видеоформате. Выбрав один из них наугад, Элена включила воспроизведение.

На экране под широким углом обзора появилась спальня Мануэлы с расположенной по центру кроватью. Элена на секунду вернулась в ту комнату, чтобы убедиться в своей догадке: на одном из шкафов действительно была установлена камера, замаскированная коробкой из-под одежды. Элену не удивили донесшиеся из гостиной стоны. Вернувшись, она увидела на экране Мануэлу в постели с каким-то типом. Ее партнер был примерно того же возраста, что и она, лет тридцати. Элена остановила видео и выбрала другой файл. Он мало чем отличался от предыдущего: Мануэла занималась любовью во всех возможных позах с разными мужчинами, каждый раз с новыми, иногда втроем. Элена прокрутила все ролики подряд на удвоенной скорости. Наконец дошла до последнего. На этот раз Мануэла развлекалась с двумя партнершами: коротко стриженной толстушкой и стройной, как клинок, девицей с идеально развитой мускулатурой. Через всю спину спортсменки тянулся длинный шрам, стежков на двадцать, не меньше. Волосы у нее были темные, в афрокосичках, но Элена предположила, что незнакомка пользуется париками.

За спиной вдруг хлопнула дверь. Поглощенная просмотром видеофайлов, Элена отключилась от реальности, а когда обернулась, было уже поздно, хотя открывшаяся глазам картина заставила ее невольно засмеяться: у двери стояла та самая толстушка с короткой стрижкой, а заодно – соседка Мануэлы по квартире. Застав Элену в собственной гостиной за просмотром оргии, бедняга уронила на пол сумки. Ей под ноги вывалились банки пива и упаковка лука-порея.

– Что?.. Кто ты такая?

Медсестра что-то лепетала, не зная, куда смотреть – на экран, откуда доносилось ее возбужденное дыхание, перемешанное со вздохами Мануэлы и девицы с афрокосичками, или на Элену, прекрасно понимавшую, что ее внешний вид доверия внушить не мог: перепачканные рвотой ботинки, забрызганные кровью брюки, перевязанная обрывком простыни в красных пятнах рука. Медсестра развернулась и побежала по коридору.

– Вон из моего дома! Я вызываю полицию!

Элена в три прыжка настигла ее на кухне. Схватив беднягу за шиворот, она без лишних церемоний припечатала ее к стене. С соседней полки со специями упало несколько банок. Этого хватило, чтобы медсестра разразилась слезами.

– Не трогай меня!

– Где Мануэла?

– Я ее уже три дня не видела! Я почти с ней не знакома, мы просто соседки по квартире!

– Ты это серьезно?

Элена схватила ее за горло и начала душить.

– Я не знала, что… это видео… но это было только три раза.

– Мне плевать на это, мне нужно найти Мануэлу. Где она может быть, если не здесь? Что ты о ней знаешь?

– Мне больно!

Пальцы Элены еще сильнее сдавили ей горло. Девушка уже с трудом могла говорить.

– Ничего… Мануэлу не поймешь… Иногда она милая, иногда как сухарь, вся в себе. К тому же она из полиции… Я не знаю, я не знакома…

– Она наверняка общалась с кем-то еще, кроме полицейских! Эта вторая, с косичками, я видела ее на нескольких видео, кто она?

– Не знаю…

Как далеко готова была зайти Элена? Собственная рука, сжимавшая горло медсестры, казалась ей чужой. Да и все происходящее не воспринималось как реальность. Наверное, причинить зло другому человеку проще всего, добившись такой степени отстраненности. Она разжала пальцы, и медсестра глубоко вдохнула. На шее у нее остались белые отметины.

– Как ее зовут? Ту, с афрокосичками. Или ты станешь меня уверять, будто не знаешь ее имени? Ее номер телефона!

– Кира. Ее телефона у меня нет, но живет она на улице Клаудио-Коэльо, номер дома я не знаю, там рядом с подъездом аптека. Второй этаж… Мы однажды к ней ходили.

– Не звони в полицию. И никому не говори, что я здесь была. Если скажешь, я вернусь, а мне кажется, ты бы этого не хотела.

Медсестра дрожала, по ее щекам текли слезы, и Элена поняла, насколько ей сейчас страшно. Словно мгновенно протрезвев, она почувствовала раскаяние. В кого она превратилась?

Из задумчивости ее вывел голос. Слов разобрать она не могла, но голос узнала. Голос Сарате. Неужели она сходит с ума? «Неплохая комната», – донеслось до нее на этот раз. Вернувшись в гостиную, она увидела его на экране. Он целовал Мануэлу, а та стаскивала с него одежду. Слов они больше не говорили, только прерывисто дышали. Она сорвала с него футболку, он сбросил ее платье и снял с нее бюстгальтер. Она укусила его в шею. Элена не чувствовала ни малейшей ревности, только печаль, которую испытывают люди, видя на экране тех, кого уже нет в живых. Смотреть, как Манэула вонзает зубы в шею Анхеля, было все равно что наблюдать за гиеной, пожирающей труп.

Глава 5

Улицу Менендес-Пелайо возле дома Рентеро перекрыли, нарушив спокойную жизнь всего района Ретиро. Кто-то из местных жителей пытался выяснить, что происходит, но из полицейских невозможно было вытянуть ни слова. Наверху, в квартире, работали криминалисты. Рейес видела, как какие-то люди в штатском пронесли осколки стеклянного шара в пакете для улик. Она не знала, кто эти люди и какое отношение имеют к следствию, но предположила, что они из Министерства внутренних дел. Рейес ушла из кабинета, оставив коллег работать, и уединилась в эркере, выходившем на Ретиро, – любимом уголке дяди, в котором сама столько раз сидела рядом с ним.

Ей сразу вспомнился один из вечеров детства, когда они собирались спуститься на площадь Сибелес, чтобы смотреть шествие Королей-магов. Рейес любила ходить туда с дядей, потому что он был полицейским и ему полагалось место в первом ряду, рядом с мэром и другим начальством. На этом месте никто не мог помешать ей наблюдать за процессией, никто не мог перехватывать у нее карамельки или заслонять от нее Валтасара, ее любимого волхва. В тот день дядя был очень серьезен и сказал, что собирается открыть ей важный секрет. Рейес кивнула, и они сшиблись большими пальцами – это был их условный сигнал, означавший, что других членов семьи дядя и племянница в свои дела не посвящают.

– Тебе что-нибудь рассказывали в школе о Королях-магах?

– Одна девочка из моего класса говорила, что Королей на свете нету, а подарки нам подкладывают родители.

– Ты ей поверила?

– Не знаю…

– Не обращай на нее внимания. Многие одноклассники захотят тебя обмануть, а все потому, что сами не верят в хорошее. Но ты продолжай верить, и увидишь, что тебе волхвы принесут самые лучшие подарки. Что ты у них просила?

– Велосипед.

– Так вот, я уверен, что ты получишь гоночный.

На следующий день в дядиной квартире появился детский гоночный велосипед. Он был завернут в подарочную бумагу и перевязан красивой лентой. Рейес подумала, что ее одноклассница права, но только частично: волхвов действительно нет, а подарки дарят не родители, а дядя – ну, разве что с помощью тети Луисы.

Теперь она уже не так наивна, как в детстве. И дядю Рентеро пришлось низвести с пьедестала, когда ее внедрили в комиссариат Вильяверде к полицейским Отдела и она узнала, что дядя был замешан в весьма сомнительных делишках. Она не могла утверждать этого точно, но предполагала, что непогрешимый комиссар Рентеро причастен ко всему тому, о чем ей говорили, – к Клану.

И все-таки он был ее дядей, вспыльчивым с другими, но добрым и веселым с ней. Ей следовало прийти к нему, стукнуть большим пальцем по его большому пальцу и спросить: «Скажи, ты как-то связан с Кланом?» Он не смог бы ей солгать. А еще ей следовало хотя бы раз признаться ему, как она его любит, но в их семье это было не принято.

– Я только что разговаривал с твоей тетей. – Ордуньо подошел к Рейес, чтобы ее обнять. Она приняла его ласку, потому что сейчас в ней нуждалась. – Труп обнаружила она. Сегодня утром ей пришлось рано уйти из дома на медицинское обследование – где-то около семи. Потом она встретилась с подругами за завтраком в ресторане VIPS на улице О’Доннелл, а когда вернулась около одиннадцати…

– Как она?

– Можешь себе представить.

– Дай мне… пять минут, и я приду. Боюсь расклеиться у нее на глазах.

– Не переживай. С ней рядом психолог. Может быть, тебе лучше забрать ее к себе. Полиция пробудет здесь до тех пор, пока не выяснит, что произошло. Сюда едет Гальвес, а кое-кто из министерских уже здесь. Им нужно хоть что-то сообщить журналистам.

– Как будто в наших силах действовать так быстро…

– Как знать. В квартире установлены камеры наблюдения. Возможно, твой дядя был одержим манией или… ну, ты знаешь, люди такого уровня на всякий случай записывают каждый свой шаг. Твоя тетя дала нам доступ к компьютеру с записями с камер.

– Вы нашли Элену?

– Пока нет, но ждать больше не можем.

Какой-то незнакомый женский голос отдавал распоряжения криминалистам и предлагал покинуть квартиру кому-то из наводнивших ее людей в штатском, но очень скоро его обладательница появилась в эркере, где стояли Рейес и Ордуньо. Незнакомке было лет сорок пять, хотя в давно вышедшем из моды костюме она казалась старше. Нашпигованный шпильками пучок натягивал кожу у нее на лице, излишне яркий макияж не позволял рассмотреть его черты. Возможно, она была симпатичной, но Рейес почему-то вспомнила учительницу катехизиса.

– Ведь вы из ОКА, не так ли?

– Да, с кем имеем честь?

– Инспектор Мириам Вакеро. Ваш новый начальник, с сегодняшнего дня я возглавляю ОКА.

Она не ждала ответа, но ей хватило их ошеломленных лиц, чтобы не сдержать улыбку, которую она, впрочем, тут же подавила, сознавая ее неуместность.

– Вчера Рентеро сообщил мне эту новость по телефону, и… сегодня утром я получила назначение в министерстве, когда… короче… Тебя зовут Рейес Рентеро? Прими мои соболезнования. Тебе не обязательно быть здесь. Я понимаю, что ты хотела бы находиться рядом с родными…

– Я хотела бы находиться здесь, а еще я хотела бы знать, что случилось с инспектором Эленой Бланко.

– Не думаю, что положение инспектора Бланко сейчас у нас в приоритете. Меня лично оно вообще не касается. Не хотелось бы никого обижать, но все мы знаем, что первые минуты после преступления критически важны. Убийца Рентеро и так обогнал нас на несколько часов. Если вы очень беспокоитесь об инспекторе Бланко или если, скажем, чувствуете себя не в состоянии работать, я предпочла бы, чтобы вы ушли.

К ним присоединилась Марьяхо. Вероятно, она уже познакомилась с новой начальницей ОКА, потому что ограничилась отчетом: доступ к записям с камер наблюдения получен. Рейес и Ордуньо пошли вслед за Мириам. Пройдя длинный коридор, они оказались в постирочной, где за шкафами были спрятаны жесткие диски. Хакерша подключила к ним ноутбук. Буэндиа отодвинулся немного в сторону, чтобы дать место коллегам у экрана, в то время как Марьяхо объясняла, что охранная фирма копирует информацию также и в облачное хранилище. Обычно ее не стирают семьдесят два часа, но пользователь – в их случае Рентеро – имеет право попросить какие-то записи оставить.

– Управляющий, с которым я поговорила, сказал, что Рентеро ни разу не пользовался этой возможностью.

– Буэндиа, в котором часу наступила смерть?

Судмедэксперт задержался с ответом на какую-то долю секунды: его смущало, что приказы ему отдает эта посторонняя особа – именно так все они воспринимали Мириам. Марьяхо не переставала гадать, почему Рентеро решил заменить Элену, но поскольку на звонки та по-прежнему не отвечала, вопросы оставались без ответа.

– Между семью тридцатью и девятью утра. Разыскиваемый нами субъект пришел сразу после ухода Луисы.

– Ты можешь воспроизвести видео в этом интервале времени? С той камеры, что в кабинете.

Марьяхо включила запись, предварительно напомнив, что она ведется без звука. Когда на экране появился пустой кабинет Рентеро, Рейес почувствовала озноб и сжала кулаки, боясь увидеть то, что ей предстояло увидеть, и понимая, что должна себя подготовить. Мириам на секунду обернулась – с единственной целью убедиться, что та в порядке. Ордуньо тоже не сводил с нее глаз с того самого момента, когда на экране показался Рентеро – в пижаме, халате и с чашкой кофе в руках. Подойдя к столу, он взял термос и налил вторую чашку.

– Но это же бред!..

Слова, которые прошептала Марьяхо, пронеслись в голове у всех, кроме Мириам, потребовавшей тишины громким «тсс!». Вслед за Рентеро в кабинет вошла Элена. Она пошатывалась и выглядела ужасно. Ей пришлось схватиться за письменный стол, чтобы не упасть.

– Она пьяна?

Мириам нарушила собственный приказ молчать. Сотрудники ОКА пытались найти хоть какое-то объяснение тому, что видели на экране. Зачем Элена явилась к Рентеро в такую рань? И почему в таком виде? Почему весь день не отвечала на их звонки? Они не слышали ее разговора с Рентеро, но по выражению ее лица понимали, что она заводилась все сильней и сильней. Вдруг, потеряв над собой контроль, она смахнула со стола все, что оказалось под рукой. Настольная лампа повисла на шнуре. Даже после этого поведение комиссара не изменилось. Он невозмутимо сидел со своей чашкой кофе, и Рейес даже смогла прочитать на ней цитату из того сериала, который дядя столько раз советовал ей посмотреть. Элена снова ухватилась за стол. Сколько же она выпила? Коллеги хорошо ее знали и не сомневались, что напоить ее допьяна было непросто.

– О боже!

Буэндиа вскрикнул, не успев осознать того, что увидел: инспектор Бланко схватила со стола стеклянный шар, который Рентеро использовал в качестве пресс-папье. Последовал очередной обмен репликами, Рентеро сохранял полнейшее спокойствие, зато Элена кричала, даже плакала, и вдруг бросилась на комиссара и ударила его стеклянным шаром по лбу. Атака была мгновенной, он не защищался, просто упал возле стола. Расположение камеры не позволяло видеть его тело, зато они могли наблюдать, как Элена опустилась на колени и нанесла еще два удара, после чего встала и бросила на пол стеклянный шар, который разлетелся на тысячу осколков. Кровь подбиралась к ее ногам, и она сделала шаг назад, чтобы не испачкать ботинки. Через секунду она уже вышла из кабинета, оставив Рентеро лежать на полу.

Глава 6

На улице Клаудио-Коэльо была только одна аптека, и Элена не сомневалась, что медсестра (спросить ее имя ей даже в голову не пришло) не посмела бы солгать или что-то нарочно напутать, поэтому смело подошла к ближайшему подъезду. Из надписей на домофоне следовало, что на втором этаже находились две квартиры. Воспользовавшись тем, что из подъезда выходил курьер, Элена проскользнула внутрь.

Пока она поднималась по лестнице, ее мобильный телефон звонил беспрерывно. Отвечать на звонки она не собиралась – пока еще нет, особенно на звонки Марьяхо. То, что она сейчас делала, делается в одиночку. Физически ей стало лучше, силы понемногу возвращались. Казалось, она сумела выбраться из того тумана, который сгустился вокруг нее в Альмерии. На площадке второго этажа Элена оглядела обе двери, выбрала одну и нажала на звонок. Руку, замотанную куском простыни, она спрятала в карман и попыталась немного привести себя в порядок, чтобы никого не напугать.

Ей повезло, и дверь открыла любительница париков. Правда, сейчас вместо афрокосичек Элена увидела бритый череп. Босая, в коротких штанах и майке, девушка была мокрой от пота. Когда раздался звонок, она, судя по всему, тренировалась.

– Привет, извини за беспокойство. Ведь ты Кира, верно? Мануэла о тебе рассказывала. Я понимаю, что это выглядит странно, но я волнуюсь: Мануэла пропала несколько дней назад, и я уже не знала, где ее искать, пока… одним словом, я вспомнила о тебе. Мануэла говорила, где ты живешь.

Девушка любезно улыбнулась и жестом предложила Элене войти.

– Мне до смерти любопытно узнать, что говорила обо мне Мануэла. А тебя как зовут?

– Элена. Говорила только хорошее, правда!

Кира вытерла потное лицо краем майки, оголив при этом твердый живот со скульптурно прорисованным прессом.

– Элена Бланко? Ее начальница, верно? Стало быть, у нас уже есть что-то общее. Мануэла мне тоже о тебе говорила. Я тренировалась, хочешь что-нибудь выпить? Я собиралась приготовить себе изотоник. Нужно восстанавливать соляной баланс…

Элена чувствовала себя неуверенно, поскольку привыкла держать ситуацию под контролем, а на этот раз не знала даже, кто такая эта Кира. Пришлось пойти по коридору вслед за хозяйкой. Спина у спортсменки была могучая, бритый череп украшала татуировка – два орлиных крыла.

– Ты совершенно зря беспокоишься. Мануэла всегда была такая: пропадает, не предупредив. А через несколько дней объявляется снова.

Они прошли в гостиную. Обстановка здесь больше напоминала спортивный зал, чем обычное жилье. В центре стояла скамья с противовесами и тяжелые гантели. Маленький телевизор и больше почти ничего, так что Элене вдруг показалось, что в квартире постоянно никто не живет.

– Знаешь, Элена? Меня удивляет, что Мануэла обо мне говорила. Обычно она этого не делает – наверное, стесняется.

Кира говорила и одновременно добавляла в стакан миксера разные ингредиенты: подсоленную воду, сок двух апельсинов, которые выжала рукой, имбирь, ложку меда и банан. Включенный миксер взвыл так, что им пришлось на несколько секунд замолчать.

– Скажу тебе честно. Я видела тебя в нескольких роликах…

Кира попробовала коктейль и, улыбаясь, вытерла рот ладонью.

– Тебя она тоже записывает?

– Нет, меня… Ты знала, что она записывает все, что происходит в спальне? У нее там скрытая видеокамера.

– Мне наплевать. – Кира поставила стакан на разделочный стол и подошла к Элене. – А тебе – нет? Ты, я гляжу, постарше, но стесняться тебе, наверное, тоже нечего. Как там в поговорке? Старое вино лучше молодого.

Элена немного отстранилась, ощущая неловкость. Она не хотела спугнуть Киру, ей нужно было найти Мануэлу. Хозяйка квартиры не стала скрывать разочарование.

– Правильно ли я тебя понимаю: посмотрев наши видео, ты настолько вдохновилась, что узнала мое имя и адрес. А теперь даешь задний ход, так что ли?

– Я же говорю, что просто волнуюсь за Мануэлу. Уже несколько дней не могу ее найти.

– А с чего ты взяла, что мне о ней что-то известно? Мануэла вправе делать со своей жизнью все, что ей заблагорассудится.

– Послушай, Кира, может быть, она в опасности. Если ты знаешь, где она, или знаешь кого-то, кто с ней общается ближе, чем ты, лучше скажи мне об этом.

Кира с игривой улыбкой оглядела Элену с ног до головы. Затем сделала шаг вперед.

– Элена, золотце…

И тут Кира ударила ее под дых. Элена согнулась пополам, задохнувшись, и не успела опомниться, как хозяйка квартиры вынула из кухонного ящика пистолет. Удар коленом в подбородок свалил Элену с ног. Во рту появился привкус крови – наверное, прикусила язык. Кира опустилась рядом с ней на колени и приставила к виску пистолет.

– Делай то, что тебе велела Мануэла: подавай заявление об уходе и закрывай ОКА.

– Заявление я подала, но закрыть ОКА не в моей власти.

– Придется тебе найти способ, как это сделать.

– Зачем?! Чего я добьюсь, закрыв ОКА?

Элена зашевелилась на полу, понимая, что дела ее плохи, что Кира вооружена и в любой момент может выстрелить, но ей было все равно.

– Тебя не волнует, что будет с Сарате?

– Я знаю, что он убит!

Кира встала, отошла на несколько шагов назад, ни на секунду не выпуская из поля зрения раздавленную отчаянием, корчившуюся от боли Элену.

– С чего ты это взяла? Сарате жив. Пока что. Но если ты не сделаешь того, что тебе велели, считай, что на спусковой крючок нажмешь ты сама.

– Докажи, что он жив. Возьми телефон. Позвони ему, дай мне его услышать.

– Этого я сделать не могу.

Элена захохотала. Так хохочут люди, когда сходят с ума. Они поставили на карту жизнь Сарате, пытаются сломить ее волю, и все ради чего? Чтобы закрыть ОКА? Им действительно это надо?

– Убила бы ты меня сразу! Или тебе не разрешили? Мануэла или кто там еще не дал тебе права нажать на спусковой крючок – я угадала?

– А ты сообразительная, дорогуша.

Кира ударила ее ногой в лицо. Элена снова упала как раз в тот момент, когда начала приподниматься. Туман, от которого она недавно избавилась, снова заволок все вокруг, но теперь он был густой и черный. Кира схватила ее за волосы и зашипела в самое ухо:

– Убить тебя я не могу, но никто не запрещал мне над тобой поиздеваться.

– Оставь меня в покое.

– Только после того, как выполнишь свою часть договора. Тебе нужно доказательство, что Сарате жив? Ты получишь его сегодня вечером, в восемь, на площади Олавиде.

С этими словами она схватила Элену за волосы и оттянула ее голову назад только для того, чтобы с размаха ударить лбом об паркет.

Глава 7

У двери кабинета, который теперь занимала Мириам, стояла картонная коробка с вещами Элены. Их было не так уж много: инспектор Бланко не любила окружать себя большим количеством предметов – то ли потому, что защищала свою личную жизнь, то ли потому, что никакого мира за пределами офиса на Баркильо для нее не существовало. Из коробки высовывалось горлышко бутылки, какая-то одежда, которую она хранила, видимо, для тех случаев, когда приходилось ночевать в ОКА, но Рейес не отрывала глаз от рисунка, вернее, от желтых карандашных каракулей. Она знала, что их нарисовала Малютка Михаэла, и думала о том, что девочке повезло. Элена не смогла ее удочерить, и Михаэла вернулась в Румынию к своему биологическому отцу.

Поведение коллег бесило Рейес не меньше, чем эти сложенные у дверей пожитки. Они шептались между собой, словно не хотели допускать ее до своего отчаяния. «Нет, Элена не такая», – сказала Марьяхо, и Буэндиа, а за ним и Ордуньо принялись тихонько ее утешать, как будто хакерша была здесь главной жертвой. А как же она, потерявшая дядю в результате зверского убийства? Основная теория, выдвинутая Мириам Вакеро еще на месте преступления, заключалась в том, что записанная на видео ссора вспыхнула из-за решения Рентеро убрать Элену из ОКА. А для чего обычно нужны мотивы убийцы? Для того чтобы его поймать, а не оправдать, как пытается оправдать Элену Марьяхо своими жалобными – даже с нотками сомнения – причитаниями. «Когда Элена была такой бесчеловечно жестокой?»

Рейес тошнило от царившего вокруг нее дьявольского наваждения. Хакерше, видимо, мало было записей с камер наблюдения. Она ни на секунду не задумалась над первыми выводами криминалистов: Рентеро умер не сразу, полученные им удары привели к черепно-мозговой травме и кровопотере, но, если бы ему вовремя оказали помощь, он мог бы выжить. То ли они так околдованы Эленой, то ли Марьяхо настолько слепа, что не может разглядеть звериную натуру подруги.

А тут еще это барахло в коробке. Эти проклятые вещи вызывали у нее позывы к рвоте: одежда, рисунок, бутылка… потому что напоминали ей, как она сама восхищалась Эленой, сделав из нее кумира. Наверное, похожую тошноту испытывает ребенок, который всегда обожал отца, но вдруг обнаружил, что тот – насильник.

Из кабинета со стопкой документов в руках вышла Мириам и попросила Марьяхо объяснить, каким образом была взломана информационная сеть ОКА. Хакерша отвечала односложно, словно не видела причин углубляться в эту тему.

– Если ты не в состоянии понять, что произошло, я могу обратиться за помощью в Отдел по расследованию киберпреступлений.

– Систему безопасности сети разработала я лично, и никто лучше меня не разберется в том, каким образом ее взломали.

– Даже если выяснится, что за атакой стояла Элена? Мне известно, что она была не только твоей начальницей, но и подругой. Возможно, тебе лучше не участвовать в этом расследовании.

– Элена ни черта не смыслит в компьютерных технологиях. Предположить, что она взломала сеть, абсурдно.

Рейес с трудом сдерживала злость. Ей хотелось закричать, чтобы Марьяхо прекратила выгораживать Элену, словно какую-то жертву. Убит ее дядя, неужели хакерша не понимает, что только это теперь важно? Мириам Вакеро предпочла не спорить, а вместо этого принесла стул, села напротив агентов ОКА и спокойно объяснила, что они сейчас в центре всеобщего внимания. Рентеро был крупной фигурой в национальной полиции. Новостные выпуски начнутся с сообщений о его убийстве. И Гальвес, и министр внутренних дел требуют немедленных результатов. И они смогут их предоставить, нужно только арестовать Элену Бланко.

– Ордуньо, у нас уже есть ордер?

– Его отправили в суд и, думаю, доставят в ближайшее время.

– Позвони им и поторопи. Нам нужны ордер на арест и разрешение на отслеживание ее мобильного телефона.

– Суд иногда реагирует не сразу…

Мириам уже не скрывала, что сыта всем этим по горло, но ей не хотелось в первый же рабочий день ссориться с подчиненными, однако Рейес не выдержала и с грохотом вскочила со стула.

– Нет, Ордуньо, сразу! Не реагирует, если мы хотим, чтобы не реагировал. Вы думаете, я идиотка? Ты нарочно даешь Элене время, чтобы она скрылась или учинила еще какую-нибудь мерзость! Тебе безразлично, что она убила близкого мне человека! Вы продолжаете защищать ее, как бараны. Вам наплевать, что она совершила убийство на ваших глазах.

– Достаточно, Рейес, успокойся, – вмешалась Мириам Вакеро.

– Они способны отрицать очевидное, даже если кровь брызжет им в лицо. Я хочу видеть Элену Бланко в тюрьме. Она убийца.

– Никто этого не отрицает, – возразила Мириам. – Мы ее арестуем, я тебе обещаю.

Уверенный тон новой начальницы приободрил Рейес. Неожиданно они оказались союзницами, объединенными общим делом, которое остальные поддержать не смогли: ни Ордуньо, ни Буэндиа, ни Марьяхо – притихшие, погруженные в свои мысли, оцепеневшие от растерянности, похожие на жертв кораблекрушения, положившихся на судьбу.

Глава 8

Элена прекрасно знала площадь Олавиде и считала весь Чамбери районом своего детства, хотя дом ее родителей на улице Сурбано находился немного в стороне. Обычно людная площадь в тот холодный декабрьский вечер пустовала. На качелях уже не осталось детей, и немногочисленные посетители открытых веранд жались поближе к обогревателям.

Элена добралась до площади по улице Раймунда-Луллия – одной из восьми прилегающих к Олавиде. Она старалась держаться у края людского потока, поближе к подъездам. Хотя в Мадриде уже давно никто ни на кого не обращал внимания, она понимала, что выглядит ужасно: грязная, с засохшей и превратившейся в черные пятна кровью на одежде, с синюшным, избитым Кирой лицом. Любой прохожий в порыве гражданской сознательности мог сообщить о ней в полицию.

После восьми часов прошло уже несколько минут, Элену томило ощущение безысходности. Сумбур бесконечного дня, наступившего после ее возвращения из Альмерии, постепенно сменился пустотой, бездонной пропастью, от которой она пыталась отойти, но теперь поняла безнадежность своей затеи: как она могла быть настолько наивной, чтобы поверить Кире? Пообещав Элене доказательство того, что Сарате жив, Кира выволокла ее из дома. Элена пребывала в тяжелом дурмане, как человек, неспособный отличить сон от реальности. Усталость, похмелье и боль предельно понизили ее уровень восприимчивости. В чувство ее привел уличный шум на Пасео-де-ла-Кастельяна. Кира затолкала ее за ограду дома, в котором проводился ремонт. Сначала Элена хотела вернуться в квартиру на Клаудио-Коэльо, но тут же сообразила, что это бессмысленно, потому что Киры там все равно уже нет. Тогда она решила смешаться с уличной толпой и попробовать привести в порядок мысли. Ей хотелось пойти в офис на Баркильо и рассказать коллегам все, что с ней произошло, но сумеет ли она это сделать? Сумеет ли сложить воедино все разрозненные части сегодняшнего дня? Она позвонила матери, но повесила трубку прежде, чем та успела подойти. Что она ей скажет? Элена сама не понимала, откуда взялся этот порыв, похожий на желание проститься. «Я в гостинице “Интерконтиненталь”. Приходи меня повидать, детка», – говорилось в полученном от матери сообщении. Элену удивило обращение «детка». Совершенно не свойственный матери стиль.

Она уже собиралась уходить с площади, когда увидела, как Мануэла вошла на веранду ресторана «Мадридский» и села за столик. К своему удивлению, вместо ненависти Элена почувствовала только облегчение. Если Мануэла здесь, значит, они собираются выполнить обещание, значит, Сарате жив. Она сделает все возможное, чтобы ОКА испарился. Этого они хотят? Она найдет какого-нибудь журналиста, и завтра же на первых полосах газет появится история отдела, регулярно нарушающего закон и совершавшего убийства при молчаливом попустительстве вышестоящего начальства. Она подумала о том, что для Клана Сарате, ОКА и она сама были всего лишь пешками в гораздо более крупной игре, потому что в случае такой публикации пострадают многие лица из высших политических кругов. Но это не имело значения. Сейчас она пеклась не о политике. Сейчас она боролась за Сарате.

Элена пошла через площадь к ресторану «Мадридский», и в ту же секунду зазвонил ее мобильный телефон. Мануэла успела ее заметить и заулыбалась. На экране телефона высветился очень странный, чересчур многозначный номер. Элена подумала, что это очередная шутка Киры, и только поэтому ответила на звонок, но к своему удивлению, услышала голос Марьяхо.

– Элена? Я не знаю, что произошло. Ничего мне не объясняй, мне лучше этого не знать, но они отслеживают твой телефон. Им известно, что ты на Олавиде, они едут за тобой.

– За мной? Почему?

– У них есть запись убийства Рентеро…

Элена потеряла дар речи и замерла посреди площади.

– Уходи оттуда, Элена!

Она подняла глаза к небу: стрекот вертолета предвосхитил его появление над площадью Олавиде. Две полицейские машины с завывающими сиренами выскочили со стороны Трафальгар и резко затормозили. За столиком ресторана «Мадридский» Мануэла о чем-то говорила с официантом – наверное, делала заказ.

Рентеро. Воспоминания о визите в его кабинет по-прежнему были затянуты туманом. «Ты действительно веришь, что тем самым спасешь Сарате?», «Клан пленных не берет». Она крепко держит в руке пресс-папье, стеклянный шар с миниатюрным миром внутри. Ее охватывают ярость и отчаяние.

– Стоять!

Элена замешкалась всего на несколько секунд, но инстинкт самосохранения заставил ее очнуться раньше, чем ее успели схватить. Она бросилась бежать, понимая, что представляет собой легкую мишень, но не допускала мысли, что в нее будут стрелять, – ни один полицейский не станет стрелять в другого. Она метнулась на улицу Гонсало-де-Кордоба, но сразу свернула на Карденаль-Сиснерос, а затем на Олид. Впереди виднелась строительная площадка, и Элена на нее очень рассчитывала, приметив еще издалека. Отодвинув ограждение, она пробежала площадку насквозь и выскочила с другой стороны на улицу Палафокс. К счастью, рядом стояло такси, и она в него села.

– На Серрано, пожалуйста.

Вероятно, полицейские отстали еще на улице Олид и не успели заметить, что она села в такси, поэтому машина беспрепятственно тронулась с места, увозя Элену от опасности.

Рентеро убит. Так сказала Марьяхо, и, как только до ее сознания дошла эта мысль, к горлу подкатила тошнота. Недалеко от площади Чамбери она попросила остановить машину.

– Извините, я передумала, выйду здесь. Возьмите, сдачи не надо.

Она протянула водителю купюру в десять евро – достаточно, чтобы таксист не остался в обиде, но не достаточно, чтобы он ее запомнил.

Элена торопливо вернулась на площадь Олавиде. Она не знала, спугнуло ли Мануэлу появление полиции, но надеялась, что нет. Если Мануэла исчезла, то вряд ли у нее будет другой шанс убедиться в том, что Сарате жив и что все ее мытарства имеют хоть какой-то смысл. Но как же так? Почему она не могла вспомнить, что с ней происходило до прихода на улицу Дос-Эрманас? Как и когда она вышла из кабинета Рентеро? Бешеная злоба – вот все, что она помнила в связи с квартирой комиссара. Или только это и хотела помнить?

На площади она уже не застала ни полиции, ни кружившего в небе вертолета. Однако Мануэлы на веранде тоже не было. Заглянув в ресторан через стекло, Элена не увидела ее и внутри. На стене висел телевизор, и, хотя звуки до нее не доносились, она могла рассмотреть мелькавшие на экране кадры из архивных съемок Рентеро. Затем появились кадры пресс-конференции и полицейских мероприятий. Элена достала из кармана телефон, чтобы найти в интернете дополнительные подробности, но, вспомнив слова Марьяхо о том, что его отслеживают, выбросила в урну и ушла.

Она укуталась в пальто; ей было холодно, каждый шаг стоил невероятных усилий, и, хотя она и пыталась думать о том, что делать дальше, как восстановить связь с Мануэлой или Кирой, как раздобыть доказательство того, что Сарате жив, и обещание отпустить его на свободу, что-то внутри камнем тянуло к земле. Кабинет Рентеро, ее ужас, когда она осознала, что комиссар знает о Сарате, пленнике Клана, и преспокойно говорит, что сделать для него ничего нельзя и что теперь он уже наверняка мертв. Все ее бессилие, сконцентрированное в сжимающей стеклянный шар руке, и – да, почему бы этого не признать? – острое желание раскроить Рентеро череп. Причинить ему боль, расколошматить его на куски, как разбивают все, что попадается под руку, с единственной целью приглушить бушующее внутри отчаяние.

Глава 9

Элена берет со стола пресс-папье, бросается на комиссара и бьет его в висок. Стеклянный шар трескается, и заключенные в нем снежинки взлетают на воздух, в то время как у Рентеро подкашиваются ноги и он без сознания падает на пол. Элена опускается рядом с ним на колени и наносит еще два удара, которые камера не фиксирует, потому что тело закрыто столом. Потом она встает. Спустя несколько секунд разжимает окровавленный кулак, и осколок стеклянного шара летит на пол. К ее ногам течет кровь, потому что Рентеро теряет ее очень быстро. Элена выходит из кабинета твердой походкой, гораздо более спокойно, чем входила.

Марьяхо не могла вспомнить более ужасных минут за все годы службы в полиции. Смерть Чески выбила ее из колеи, как и остальных членов Отдела, но увидеть собственными глазами лучшую подругу, совершающую убийство, – это было невыносимо. Марьяхо уже потеряла счет просмотрам. Она воспроизводила запись в цикле, посекундно, кадр за кадром. Сама не зная, что ищет, она надеялась, что поймет, когда найдет. В голове крутилась одна и та же мысль: должно же быть какое-то доказательство того, что это фальсификация. Она увеличивала каждый кадр в поисках разрывов, отражений в стекле, теней, чего угодно, и ей с каждым часом становилось все труднее убедить себя в том, что она не занимается ерундой. Произошло именно то, что она видела в записи. Элена убила Рентеро.

Уже светало, когда Мириам пригласила их в зал совещаний. В течение ночи они собирались каждые два часа, чтобы обмениваться новостями. Однако с тех пор, как Элена убежала с площади Олавиде, больше ничего выяснить о ней не удалось. Буэндиа предоставил отчет всего на двух страницах: предварительные результаты аутопсии.

– Рентеро находился в хорошей физической форме, никаких лекарственных препаратов не принимал. Один из нанесенных ударов послужил причиной вдавленного перелома левой теменной кости, что вызвало внутричерепное кровоизлияние, позднее приведшее к летальному исходу. Собранные криминалистами отпечатки пальцев и образцы волос принадлежат инспектору Бланко.

Марьяхо знала, почему Буэндиа назвал Элену по фамилии: это была попытка дистанцироваться, начать воспринимать ее не как близкого человека, а как обвиняемую в преступлении. Сама хакерша, вопреки всем видео и обнаруженным фактическим уликам, продолжала сопротивляться такой смене перспективы, но, глядя на Ордуньо и Буэндиа, понимала, что они уже пересмотрели свое отношение к Элене и скорбят по ней, как по заблудшему другу. Совсем не так вела себя охваченная ненавистью Рейес, но Марьяхо не могла ее винить: боль по умершему дяде, конечно, подавляла ее былое восхищение Эленой.

– Кто ей позвонил, когда она находилась на площади Олавиде? В списке звонков этот вызов есть, он прозвучал как раз в тот момент, когда на площадь прибыла полиция, чтобы ее задержать.

– Ей звонили по VoIP, – вмешалась Марьяхо. – То есть через интернет, а это значит, что источник обнаружить невозможно, поскольку его IP-адрес замаскирован несколькими зеркалами. Это равносильно звонку из даркнета.

Все молчали, и Марьяхо надеялась, что, удовлетворившись ее объяснениями, коллеги не станут копать глубже. Она только не была уверена, что убедила Мириам Вакеро. Новая начальница ОКА с первой минуты усомнилась в ее способностях и, скорее всего, попросит второе мнение в отделе по расследованию киберпреступлений. Марьяхо разглядывала инспектора, пытаясь отгадать ее намерения, но суровое лицо Вакеро оставалось непроницаемым. Несмотря на бессонную ночь на работе, она была все так же аккуратно причесана и одета, как в тот момент, когда они увидели ее в квартире Рентеро. В поведении инспектора чувствовалось что-то благостное, некая умиротворенность, уверенность в себе, возвышавшая ее над другими. И этим она внушала страх, какой способен внушить игрок в покер, играющий краплеными картами, а потому не сомневающийся в победе.

– Тот, кто ей звонил, сообщил, что мы за ней едем.

– Ты выдвигаешь недоказуемое предположение.

– Ордуньо, подумай сам: до этого момента никому не было известно, что мы подозреваем Элену Бланко. Почему она сразу бросилась бежать, увидев полицию? Почему вскоре избавилась от телефона? – Мириам ответила ему спокойно, как учительница ученику, ляпнувшему глупость, но которого она тем не менее не хочет унижать. – Из-за этого звонка мы лишились преимущества. Но кто это сделал? Или лучше спросить: кто ей помогает? Кто способен оказывать ей такую безоглядную поддержку?

– Анхель Сарате.

Всем членам ОКА ответ Рейес показался предательством. Она заметила неодобрительные взгляды коллег, но отступать не собиралась.

– Они жили вместе, то есть я не знаю, пара они или нет, но очевидно, что между ними что-то было. Что-то очень серьезное.

– Рейес, ты не заметила, что разглагольствуешь о том, о чем ни хрена не знаешь? Откуда тебе известно, что было между Сарате и Эленой? Она тебе никогда об этом не рассказывала.

– Зато тебе, Марьяхо, рассказывала точно! Поделилась бы своими знаниями с нами!

Марьяхо удержалась от соблазна устроить скандал. Вмешался Буэндиа, не желавший, чтобы возникшее напряжение нарушило доверие внутри группы.

– В любом случае мы уже давным-давно ничего не знаем о Сарате. Как не знала и сама Элена.

Мириам принялась рыться в бумагах, которые принесла с собой на совещание, и наконец нашла то, что искала.

– Я читала, что он исчез после гибели судьи Бельтрана на ферме Лас-Суэртес-Вьехас. Никакого отчета о случившемся Сарате не представил.

– Криминалисты установили, что судью убила Виолета Аламильо. Она обошлась с ним так же, как и с остальными жертвами: вспорола ему живот и…

Рейес фыркнула, Ордуньо осекся.

– Забавно, что иногда результаты криминалистической экспертизы оказываются бесспорными, а иногда – неубедительными. Если ты так уверен в том, что касается Сарате, то почему не веришь, что дядю убила Элена?

– Попробуй думать объективно, Рейес, – вмешалась Марьяхо. – Ты действительно веришь, что Элена способна совершить нечто подобное?

– Ты забыла, кто мы такие. Мы полицейские. Нам нет дела до веры, нас интересуют факты. Не пора ли прекратить терять время на поиски причин невиновности Элены?

– Успокойся, Рейес. – Легким взмахом руки Мириам попросила подчиненную сесть: порыв ярости снова заставил Рейес вскочить со стула. Так же спокойно Мириам обратилась к остальным: – Я, безусловно, не знаю Элену так, как знаете ее вы, но именно этот факт позволяет мне иметь другую точку зрения, не замутненную личными впечатлениями. Если изучить психологический портрет инспектора Бланко, нетрудно заметить, что она действительно способна переходить определенные границы. У нее была сложная личная жизнь, я прочитала все материалы дела, касающиеся исчезновения ее сына Лукаса, знаю о ее проблемах с алкоголем и о ее порой неустойчивом поведении. Тут есть темные пятна, и думаю, никто из вас не будет этого отрицать. А в последнем деле, – сказала она, потрясая в воздухе документами, – в деле суррогатных матерей, практически невозможно оправдать смерть Виолеты Аламильо.

– Элена действовала в целях самозащиты: мексиканка была опасной преступницей, повинной в множестве смертей, – возразил Буэндиа.

– Здесь не говорится, что она была вооружена, впрочем, оставим. – Мириам махнула рукой. – У нас еще будет время это выяснить, когда найдем Элену. А потому, я думаю, нам нужно также искать Анхеля Сарате; решение Рентеро поставить меня во главе ОКА накануне его смерти удивляет меня не меньше, чем вас. Это всего лишь гипотеза, но что, если комиссар решил расследовать все невыясненные обстоятельства? А Элена и Сарате были готовы на все, чтобы не позволить ему это сделать?

– У нас нет ни малейшего представления о том, где может находиться Сарате.

Признав это, Буэндиа мысленно согласился с тем, что выдвинутое Мириам предположение может оказаться единственным разумным объяснением, позволяющим хоть как-то увязать улики с имевшимся у них представлением об Элене. Все они знали, что кипевшие в ней страсти могли, в определенном смысле, быть разрушительными для нее самой.

– Элена звонила мне ночью, накануне смерти Рентеро, – решил признаться судмедэксперт. – Ее интересовала моя помощница, Мануэла Конте. Сама она сейчас в отпуске, думаю, что в Италии. Элена хотела узнать, как та попала в ОКА. Я ответил, что благодаря хорошему послужному списку и рекомендации самого Рентеро. Ничего такого, но разговор был странный.

– Я постараюсь связаться с Мануэлой Конте, – сказала Мириам, давая понять, что совещание закончено, и собрала со стола документы. – А вы попытайтесь отыскать Сарате.

Все вышли из зала, не скрывая своей подавленности. Никаких аргументов, кроме веры, как заметила Рейес, в защиту Элены у них не имелось. «Только она сама могла бы все объяснить», – успел сказать Буэндиа Марьяхо, прежде чем та скрылась в своем «шалмане». Ордуньо пошел вслед за Рейес и в кухне сумел преградить ей дорогу.

– Зря ты ведешь себя с нами так, как будто мы тебе враги.

– Инспектору Вакеро следовало бы отстранить вас от этого дела. Вы не выполняете свою работу должным образом.

– Ты ошибаешься. Нам тошно, но мы делаем все именно так, как нужно. Элена в розыске, мы обмениваемся всей полученной информацией. Если ты думаешь, что мы такие же, как ты, то глубоко ошибаешься. Нам хоть и больно, но мы делаем то, что положено.

– К чему это ты клонишь, Ордуньо?

– Я говорил с прокурором. В суде над Отделом ты свалила всю ответственность на Кристо. А прочих оставила в сторонке. Я говорю о Фабиане.

Рейес попыталась выйти из кухни, но Ордуньо ее удержал.

– Это ты не делаешь того, что должна. Ты выгораживала убийцу.

– Иди к черту.

Рейес пришлось толкнуть его, чтобы пройти. Оставшись один, Ордуньо стукнул кулаком по шкафу. ОКА разваливался на куски, это было так же заметно, как заметен процесс гниения мяса. Если когда-то они и считались одной семьей, то те времена давно миновали.

Глава 10

– Элена, проснись!

Она не могла понять ни где находится, ни который теперь час, только видела, что в окно льется свет, и чувствовала себя отдохнувшей и свежей. Через несколько секунд она вспомнила, что пришла к матери в гостиницу «Интерконтиненталь». После площади Олавиде она долго скиталась по улицам в бесплодных раздумьях. Как ей снова связаться с Кирой или Мануэлой? Не ускорила ли она смерть Сарате тем, что привлекла к себе внимание полиции? Что случилось в доме Рентеро? Если новость о его гибели дошла до средств массовой информации, то в самое ближайшее время они опубликуют ее фотографию вместе с обращением к гражданам помочь в ее задержании. Ей ли не знать полицейские протоколы: наблюдение на вокзалах, контрольные посты на основных дорогах, патрулирование на вертолетах, рейды в ночлежки, в места скопления бомжей, везде, где можно провести ночь, не предъявляя документов. Ее дом, дома ее друзей стали теперь запретной зоной, а ей так нужно было время, чтобы привести в порядок мысли! И тут она вспомнила сообщение матери: гостиница «Интерконтиненталь».

– Мне нужно где-то укрыться.

Исабель – Белита, как ее называли близкие друзья, – ожидала увидеть за дверью кого-то из служащих гостиницы, но не свою дочь, подурневшую, провонявшую алкоголем, в грязной одежде.

– О чем они все толкуют? Я случайно оказалась в Мадриде и… мне позвонила Луиса, рассказала о своем муже и о том, что ты…

– Клянусь тебе, я не трогала Рентеро! Не знаю, что все это значит, но…

Элене трудно было обосновать утверждение, в которое она сама не очень верила. Однако обычно не свойственное Исабель сочувствие к дочери на этот раз заставило ее не задавать больше вопросов. Она дала Элене свою пижаму и отправила в душ. Перед тем как уснуть, Элена призналась матери, что все, происходившее в доме Рентеро, видится ей сейчас очень смутно. Она пришла к нему, много выпив. Они поругались, это она помнила точно.

– Но я бы никогда не подняла на него руку…

Произнося эти слова, Элена не сдержала слез. Исабель почувствовала, что дочь отрицает вину не столько убеждая, сколько умоляя.

Сейчас, разбудив ее, она положила рядом с ней джинсы и майку. Элена не смогла бы сказать, достала Исабель их из чемодана или с утра уже посетила магазин: подобная одежда никогда не входила в гардероб ее матери.

– Она ждет тебя в гостиной.

– Кто?

– Луиса. Ты же сама вчера сказала, что тебе нужно с ней поговорить.

Сердце Элены сильно забилось. И пока она одевалась, успокоиться ей не удалось. Накануне она действительно сказала матери, что должна поговорить с женой Рентеро и попытаться прояснить кое-что из его слов. Тогда она, наверное, смогла бы понять, что произошло в кабинете. Но сейчас нервы сдали, ведь ей предстояло встретиться с вдовой Рентеро, наверняка считавшей ее убийцей своего мужа.

– Что это за?.. Исабель, что она здесь делает?

– Луиса, дай ей шанс! Ей нужно с тобой поговорить, а потом, если хочешь, вызывай полицию!

– Она убийца, я не буду… Есть запись!

Элена почувствовала, что, несмотря на бурные протесты, Луиса не столько возмущена, сколько совершенно разбита. Смерть Рентеро навалилась на нее невыносимым грузом; за всю ночь она, скорее всего, не спала ни минуты, и темные круги у нее под глазами стали заметней.

– Какая запись? Ты ее видела?

– Я не буду с тобой разговаривать!

Луиса бросилась к двери, но Исабель ее остановила.

– Луиса, я понимаю, как тебе тяжело, но ради нашей дружбы, ради наших добрых отношений и твоей любви к мужу, выслушай меня! Сколько лет мы знакомы? Элена выросла на твоих глазах.

– От этого мне еще больнее!

Луиса разрыдалась, а Исабель подвела ее к дивану и усадила. Элена ждала, когда сможет заговорить. Ей хотелось подойти, обнять Луису, но она понимала, что беднягу это только напугает.

– Луиса, о какой записи ты говоришь?

– У нас в квартире установлено видеонаблюдение. В кабинете есть камера, и… Я этого не видела, но полицейские сказали, что… как ты могла такое совершить? Такое зверство… Возможно ли так обойтись хоть с кем-нибудь? Ты била его этим шаром, пока он…

– Я этого не помню.

Только сейчас, пытаясь защищаться, Элена осознала всю безвыходность своего положения. Она не помнила, что произошло. В памяти остались лишь какие-то обрывки. «Клан пленных не берет», – сказал Рентеро. Она спросила, что такое Клан, но он не стал отвечать. Она настаивала до тех пор, пока он не пригрозил ей полицией. «Ты должна смириться с тем, что выиграть тебе не удастся», – заверил ее Рентеро. Элена отчетливо помнила, как взяла стеклянный шар, помнила, как ушла. В тот момент она еще подумала, что, угодив в полицию, окажется связанной по рукам и ногам и точно не сможет помочь Сарате.

– Ты когда-нибудь слышала такое название: «Клан»?

Луиса беспокойно шевельнулась на диване. Она не знала, отвечать ей или уйти. Исабель решила оставить их вдвоем, потому что так жене Рентеро будет легче говорить.

– Клан… Я не знаю, что это такое… Может быть, когда-то слышала это слово от Мануэля… когда он говорил по телефону…

– Попробуй вспомнить. Это важно.

– Он не имел привычки посвящать меня в свои дела. Наверное, не хотел волновать, оправдывался тем, что работа у него скучная и он не любит о ней говорить, но… мы много лет прожили вместе, и я всегда замечала, когда он чем-то обеспокоен. И в последнее время… с ним было что-то не так.

– В чем это проявлялось? Он сказал, что ОКА должен для него что-то сделать… Может быть, здесь есть какая-то связь?

– Может быть… Однажды мы встретились за ужином с одним его другом, профессором медицинского факультета, и потом он пару раз зашел к нам домой. Не исключено, что я ошибаюсь, но мне кажется, с тех пор Мануэль стал плохо спать.

– Ты знаешь имя этого профессора?

– Да, Хуан Чаварриас, мы знакомы много лет. Как-то раз… Не знаю, можно ли тебе это рассказывать.

– Я понимаю, тебе трудно мне поверить, но клянусь, я хочу выяснить правду.

– Недавно ночью, буквально дня три назад, я проснулась и увидела, что Мануэля нет рядом. Я заволновалась и встала. Он сидел в эркере… Ему очень нравилось это место, нравилось наблюдать, как солнце садится в Ретиро… Я спросила, все ли у него в порядке, а он сказал, что его собираются обвинить в таких вещах, которые мне даже трудно себе представить, но ничего объяснять не захотел. На следующий день он вообще отказался обсуждать эту тему и попросил меня забыть наш разговор.

Неожиданно среди всех вариантов, которые перебирала в голове Элена, ярко, как луч среди ночи, вспыхнуло одно предположение. Немного фамильярный тон, которым Рентеро говорил о Клане, его уверенность в том, что они способны на все, в сочетании с упомянутым Луисой страхом… Что, если Рентеро был частью Клана, а потом решил лишить их своей поддержки?

Глава 11

На мессу в десять тридцать она не успела. Церковь Санта-Барбара была практически пуста. Пара туристических групп бродила по боковым приделам, мальчишка лет восьми, устав от изобилия Дев и святых, шумно носился взад и вперед, но никто из взрослых не пытался его унять. У одного из туристов зазвонил мобильный телефон. Мириам Вакеро старалась не обращать внимания на посторонние звуки. Она пришла сюда за прибежищем и покоем, пытаясь как-то справиться с лавиной, обрушившейся на нее как на начальницу ОКА. Но она никак не могла сосредоточиться на молитве, и ее уже давно бесило, что храмы превратились в туристическую достопримечательность, что люди наводняют их, как древние руины, лишая свойственной им трансцендентности, превращая их в рудимент минувших эпох. Мириам закрыла глаза и снова попробовала помолиться Деве Марии, одновременно слыша, как несносный мальчишка носится мимо скамьи, на которой она преклонила колени. Пришлось просить прощения у Бога за острое желание схватить негодника за ухо и вытащить вон из церкви.

Новая работа ей совсем не нравилась, но волей-неволей приходилось ее выполнять. ОКА разваливался на куски, и не только из-за совершенного Эленой Бланко преступления, но и из-за того, что методы его сотрудников граничили с беззаконием, если не сказать больше. В некотором смысле они исполняли роль не полицейских, а скорее судей и палачей. Это один из самых распространенных людских соблазнов: уверовать в свое превосходство и считать себя неподсудным.

Адольфо прислал утешительное сообщение о том, что с детьми все в порядке, что за ужином они о ней спрашивали, но ведь она и раньше оставалась на работе ночью. Сейчас они уже в школе. Сообщение завершалось стикером «я тебя люблю», на который Мириам ответила «сердечком». Она всегда ценила, что у нее есть столь надежное убежище, как семья и церковь. Иногда она даже жалела тех, кто лишен опоры, кто без веры бредет по жизни беззащитный, в вечном страхе. Возможно, Элена была из таких.

Выйдя из церкви, Мириам увидела стоявший на площади Салесас автомобиль с государственными номерами. Его сопровождали две машины охраны. Гальвес знаком попросил Мириам подойти, и они вместе шли по парку, храня молчание, пока он не решил его нарушить.

– Ты знаешь, что мы с Рентеро почти всю жизнь работали бок о бок? Начали в восемьдесят первом в бригаде Центрального района. Потом нас перевели в Вальекас. Это был уже восемьдесят девятый. Там мы оставались до тех пор, пока в девяносто втором не начали подниматься по служебной лестнице. Если бы нам в академии кто-то сказал, что мы доберемся до таких высот! Я говорю это не для того, чтобы похвастаться нашими достижениями, нет. Просто мы никогда не думали, что наши жизни будут такими. И что Мануэль свою закончит вот так…

– Элену Бланко он тоже знал долгие годы.

– У Мануэля были хорошие отношения с Исабель Майорга, ее матерью. Элену он видел еще ребенком и, думаю, относился к ней почти как к дочери. Наверное, поэтому столько ей прощал.

– Многие расследования ОКА, если предать их огласке, обернутся большим скандалом.

– После того как Элена потеряла сына, ей так и не удалось прийти в себя. Бомба замедленного действия. Но Мануэль продолжал на нее полагаться до тех пор, пока…

– Пока не назначил меня.

– Возможно, в конце концов он понял, что ошибся в Элене. Что тебе удалось узнать у ее людей? Если кто-то и может помочь в ее задержании, так это они.

– Задача непростая. Им трудно принять, что инспектор Бланко совершила то, что совершила. Только для Рейес все было очевидно с самого начала. Думаю, кто-то из них предупредил Элену, когда она находилась на площади Олавиде. Возможно, Марьяхо. И все-таки мне кажется, что потихоньку все стало меняться. Слишком неоспоримы улики, невозможно отмахиваться от них вечно.

– Ты проделала отличную работу.

– Я хотела попросить у тебя содействия в одном вопросе: Мануэла Конте. Это ассистентка Буэндиа. Элена спрашивала о ней в ночь перед убийством, но я никак не могу ее отыскать.

– Я этим займусь.

Гальвес плотнее запахнул пальто. С гор задул ледяной ветер, сильно похолодало. В декабре, когда деревья стоят голые, а небо покрыто грязными тучами, Мадрид становится особенно серым. Только рождественские огни немного оживляли впавший в спячку город. То ли из-за усталости после бессонной ночи, то ли по вине столь нелюбимого ею климата Мириам чувствовала себя какой-то одеревеневшей, ей словно не хватало сил, чтобы заставить себя двигаться.

– Все кончится гораздо быстрее, чем ты думаешь, – успокоил ее Гальвес, заметив пессимистичный настрой своей подчиненной.

– Ты знаешь что-то, чего не знаю я?

– Думаю, ты понимаешь, что ОКА не единственный отдел, который вовлечен в расследование. Министерству необходимо завершить это дело как можно скорее. Ты и представить себе не можешь, какое давление оказывают на нас средства массовой информации… По этому делу работает несколько инспекторов.

– Из Национального разведывательного центра?

– Но это не значит, что тебе не доверяют.

– Я понимаю. И все-таки для того, чтобы выполнять свою работу, я хочу получить полную информацию.

Гальвес поглядел на охранников, с некоторого расстояния следивших за его передвижением по парку.

– Элена провела ночь в гостинице «Интерконтиненталь». В номере своей матери. Сегодня рано утром вдова Рентеро ходила с ней встречаться. Она не знала, что там окажется инспектор Бланко, но… они поговорили. Элена поклялась, что невиновна… бедную Луису этот разговор окончательно добил… Она не знала, что делать. В результате позвонила мне и все рассказала.

– Надо полагать, Элены в гостинице давно уже нет. – Молчание Гальвеса заставило Мириам предположить, что он чего-то недоговаривает. – Ты ее обнаружил?

Глава 12

Номер люкс в гостинице «Интерконтиненталь» не был надежным убежищем. Вскоре после встречи с Луисой Элена ушла, почти ничего не объяснив матери. Она понимала, что вдова Рентеро непременно поговорит с полицейскими, а те, в свою очередь, придут допрашивать Исабель, поэтому чем меньше она будет знать, тем лучше.

Элена бродила по самым широким проспектам Мадрида между Пасео-де-ла-Кастельяна и Куатро-Каминос. Хотя солнечные очки и пуховик частично скрывали ее лицо, она опасалась проезжавших мимо патрулей. Все это время она никак не могла разгадать навязанную ей игру: с одной стороны, Клан требовал ее отставки и закрытия ОКА, а с другой – каким-то образом превратил ее в подозреваемую по делу об убийстве Рентеро и заставил скрываться. А что, если их шантаж был ловушкой? Хитроумным способом отправить ее в кабинет Рентеро? По спине Элены пробежал холодок: если ее рассуждения верны, значит, Рентеро не ошибся, когда сказал, что Клан пленных не берет. Но в таком случае фотография, на секунду мелькнувшая на экране ее домашнего телевизора, запечатлела труп раздетого догола Сарате. «Ты должна смириться с тем, что выиграть тебе не удастся», – эта фраза была последним, что она помнила о встрече с Рентеро.

Но почему Клан? Кто в него входит кроме Мануэлы и Киры? Элена не сомневалась, что эти две особы были лишь звеньями в длинной цепи, но куда вела сама цепь? Каким-то образом вся эта структура пустила корни в полиции – Сарате обнаружил это, когда начал вникать в дело «Мирамар», связанное с гибелью его отца.

Неожиданно Элену напугал автомобильный гудок. Сама того не замечая, она начала переходить улицу на красный свет, и водителю пришлось резко затормозить. Она отступила обратно на тротуар. Приближался полдень, и на Браво-Мурильо стало очень людно: кто-то заходил в супермаркеты, кто-то – в универмаги, и вся уличная толпа гудела. Элена почувствовала на себе слишком много взглядов и поспешила свернуть на улицу Художников. Ей не к кому было обратиться, у нее не осталось даже мобильного телефона, и теперь, когда она снова убедила себя в том, что бороться за жизнь Сарате бессмысленно, логичнее всего казалось сдаться. Ведь этого хочет от нее Клан? Единственной зацепкой оставалась Кирина квартира на Клаудио-Коэльо. Вернуться туда означало признать свое поражение, отдать себя в руки тех, кто управлял ее судьбой, согласиться стать их марионеткой, но выбора у нее не было.

Сорок минут спустя она вошла в расположенный рядом с аптекой подъезд на Клаудио-Коэльо, придержав дверь за кем-то из выходивших жильцов, и поднялась на второй этаж. На ее звонок никто не ответил, но вскрывать дверь тоже не пришлось, так как она была открыта.

Гостиная почти опустела, исчезли гантели и скамья, не вынесли только маленький телевизор и потертый диван. В спальне она увидела неубранную постель. Во всем доме не осталось ничего, даже те немногие вещи, которые принадлежали Кире, исчезли, но на кухне она заметила прикрепленный магнитом к двери холодильника конверт с надписью: «Элене».

Внутри лежал ключ от машины с наклейкой «12». Элена спустилась на лифте в подземный гараж. Когда она нажала кнопку на ключе, на двенадцатом парковочном месте включила фары белая «Тойота Ярис». Выглядела машина так, словно недавно покинула автосалон. Немного поколебавшись, Элена села за руль. Она заглянула за щиток, порылась в бардачке, но нигде ничего не нашла. Казалось бы, какие-то инструкции о том, что делать дальше, должны были находиться в машине. Элена вставила ключ в замок зажигания, и сразу загорелся экран навигатора. На карте был задан маршрут.

Следуя голосу навигатора, Элена выехала на М-30 и по нему добралась до Андалусийского шоссе А-4. Примерно час она, как автомат, вела машину, стараясь не думать о том, что ожидает ее в конце пути. Приходилось беспокоиться только о том, чтобы ее не остановила дорожная полиция, но этого не произошло. Позади остались Вильяверде, Хетафе, Пинто, Вальдеморо… В Аранхуэсе она свернула на N-400. Здесь навигатор сообщил, что маршрут завершен, и Элена припарковала машину на стоянке придорожного ресторана «Эль Ринкон Каса Маркос». Едва она вышла из машины, ее пронизал ледяной ветер. Он дул с яростной силой. Во всей округе не было ничего примечательного. Помимо хостела где-то за холмом виднелось красное, видимо, недостроенное здание, а чуть дальше возвышались корпуса цементного завода. Вокруг, куда ни глянь, простиралась плоская, безжизненная местность.

Вдруг ее внимание привлек звук мотора, и на площадку перед хостелом выехала с подъездной дороги цементного завода еще одна машина, такая же белая «Тойота Ярис», как та, на которой добралась сюда Элена. Она затормозила немного в стороне. Из нее вышла Мануэла и, застегивая на ходу пальто, одарила Элену улыбкой.

– Кира была уверена, что ты вернешься в квартиру и найдешь ключ. Лично я в этом сомневалась: я всегда подозревала, что ты выглядишь умнее, чем есть на самом деле.

Элена оценила свои возможности. Она могла бы броситься на Мануэлу, обездвижить ее и бить до тех пор, пока та не выложит все, что знает. Идея настолько ее увлекла, что она уже не сомневалась: начав бить, остановиться не сможет. Будет крушить ее лицо, пока не убьет.

– Мы с тобой не одни. – Отгадав ее мысли, Мануэла улыбнулась, как улыбаются хорошей подруге при долгожданной встрече, и ямочки на ее щеках проступали резче, пока она поправляла на носу очки. – Можешь не сомневаться, Кира – меткий стрелок.

Элена посмотрела на окна хостела, на заброшенное здание. Невозможно было догадаться, где могла засесть снайперша, но, скорее всего, Мануэла не солгала, предупредив, что Элену держат на мушке.

– Тогда почему она не стреляет?

– Тебе дали несколько попыток, так что жаловаться грех. Конечно, мы не ожидали, что ты убьешь Рентеро, но, может, оно и к лучшему.

– Я не убивала Рентеро, – сказала Элена со злостью, словно отгоняя от себя худший из своих кошмаров.

– Ты уверена? Элена, золотце, говорят, там есть видео…

– Это ложь, – защищалась Элена, теперь боясь, что это все-таки правда. Боясь себя самой.

– Не важно, мне не хочется спорить. Сдавайся, а из тюрьмы пригласишь кого-нибудь из тех журналистов, которые готовы на все ради эксклюзивного интервью. Убийства, совершенные отделом криминалистического анализа, – это же просто конфетка! Судья Бельтран…

– Сарате не убивал судью.

– А убийцу Чески? А Антона? Ему он тоже ничего плохого не сделал? Или возьмем тебя: что случилось с Виолетой Аламильо? Зачем ты ее застрелила, если она была безоружна? Элена, любые поступки имеют последствия, мы это знаем с детства. Так что пришла пора принять эти последствия.

– И заодно – со скандалом закрыть ОКА.

– Разве ты не хочешь, чтобы Сарате остался жив?

– Докажи мне. Дай с ним поговорить.

Ветер остудил слезы на ее щеках. Она не знала, когда начала плакать, наверное, сейчас, когда поняла, что они и не собирались предъявлять ей никаких доказательств. Все ее мысли заняла картина лежащего на асфальте мертвого Сарате, бледного, с тусклыми глазами, потому что за ними больше не было души. Элена с трудом держалась на ногах, теперь уже ничто не отделяло ее от пропасти: жизнь без Сарате невыносима. Наверное, проявленная ею слабость растрогала Мануэлу, потому что она внезапно оказалась рядом и подхватила под руку готовую упасть в обморок Элену. Заглянув Мануэле в лицо, та вдруг увидела нечто похожее на эмпатию, которой никогда прежде не замечала. Мануэла заговорила шепотом, словно боясь, что их услышат.

– Забудь обо всем, Элена. Не пытайся закрыть ОКА и не пытайся что-то выяснять. Мы не можем сопротивляться Клану. На самом деле ты им не нужна. – Ее голос на секунду прервался, она сглотнула слюну, подавляя всхлип. Почти прижавшись губами к уху Элены, добавила: – Им никто не нужен. Знаешь, зачем они тебя сюда заманили? Сейчас приедет полиция. Тебя арестуют.

Элена попыталась снова посмотреть Мануэле в глаза, чтобы узнать, нет ли в ее словах лжи, но та, не выдержав ее взгляда, стала озираться по сторонам, возможно, боясь, что сейчас ее подстрелит Кира.

– Что с Сарате? – Элена зажала лицо Мануэлы в ладонях и заставила ее смотреть себе в глаза. – Пожалуйста, Мануэла, скажи мне, что с Сарате?

– Сарате убит.

Элена уронила руки и опустилась на колени. Силы ее покинули. Наверное, ей следовало их найти, взять где угодно, чтобы броситься вслед за Мануэлой, не позволить ей сесть в машину и умчаться по автостраде. Но у нее все горело внутри, от рыданий трудно было дышать. Острый, металлический свист пронизывал голову, как холодная сталь. Она не знала, сможет ли вытерпеть такую боль, рвавшую ее на куски. Стрекот лопастей вертолета, красно-синие сполохи, облизывающие фасад хостела и цементную площадку, на которой она стояла на коленях, тоже не смогли вывести ее из оцепенения. Не удалось вернуть ее к реальности и незнакомой женщине, подходившей к ней твердым шагом. Она представилась инспектором Мириам Вакеро и, не применяя силы, защелкнула на Элене наручники.

Глава 13

По радио звучала часто повторяемая песня Адриано Челентано «Azzurro». Мануэла криком подпевала, пытаясь отогнать дурные мысли, – эта песня каким-то чудесным образом всегда приводила ее в хорошее настроение. Именно то, что сейчас нужно: петь и не думать, как до этого дошла. Она всегда была честолюбивой, но что в этом плохого? Всегда старалась получать высшие баллы и стала первой в своем выпуске. Разве грешно стремиться к хорошей жизни? Соглашаясь на работу в ОКА, она рассматривала ее как удачный трамплин. И не только из-за солидности, которую добавляла такая строчка к ее послужному списку, но также и потому, что она сопровождалась определенными бонусами, от которых никто бы не отказался. Что плохого было в том, что Мануэла обеспечивала утечку кое-каких документов?

Шоссе номер А-3 вело ее в Мурсию. Первый раз она остановилась только через несколько километров после Лорки, да и то потому, что нужно было заправить машину. В кассе она расплатилась наличными. Надо было бы что-нибудь съесть, но ей не терпелось добраться до места, а потому она только зашла в туалет и снова села за руль.

Когда ее попросили подобраться поближе к Анхелю Сарате, сделать это оказалось проще простого. Он ей понравился сразу, едва Мануэла переступила порог офиса на Баркильо. Она с удовольствием ела вместе с ним грибы с фуа-гра в «Синем лебеде». Впрочем, ей всегда казалось, что шансы у нее нулевые, потому что он сох по инспекторше Бланко, но судьба подарила ей одну-единственную ночь. Она часто вспоминала, как они в сильном подпитии пришли в ее квартиру на Дос-Эрманас. Вспоминала его кожу, его ласки. Сколько раз она пересматривала ту запись! Никогда прежде она не радовалась так своей привычке – кому-то, возможно, казавшейся нездоровой – записывать на скрытую камеру все свои интимные свидания.

Добравшись до Куэвас-дель-Альмансора, она свернула с автострады и выехала на шоссе, ведущее в Олулу-дель-Рио. По пути между Олулой и Макаэлем она выбрала проселочную дорогу, начинавшуюся в нескольких метрах от одной из многочисленных местных фабрик по обработке мрамора. А через пару минут она уже подъезжала к заброшенному складу.

Встретивший ее в дверях охранник проворчал:

– Что-то ты припозднилась, я ждал тебя вчерашним вечером.

– Тебя не предупредили?

Он хохотнул в насмешку над собой, поскольку в расчет его никто и никогда не принимал. Мануэла вошла в помещение склада. На столе рядом с парой картонных упаковок вина и тарелкой с объедками лежал пистолет. Мануэла взяла его и убедилась, что он заряжен. В полу, возле одной из стен, был проделан люк. Она подняла крышку и спустилась в подвал по плохо освещенной лестнице, имевшей форму латинской буквы L. Внизу было очень холодно, на несколько градусов холоднее, чем на улице. Мануэла взвела курок и подошла к стоявшей в глубине подвала кровати. Дремавший на ней человек устало обернулся: на нем были потертые брюки неимоверного размера и старая футболка. Очевидно, его мучил жар, но он все-таки слегка улыбнулся, когда увидел наведенный на него пистолет. Мануэла глубоко вздохнула, поглаживая указательным пальцем спусковой крючок.

– Прости меня, Анхель.

Глава 14

Элена сидела, уронив скованные руки на колени, а голову – на стол. Она не знала, сколько времени провела в комнате допросов ОКА, и не помнила, встретила ли здесь Марьяхо или кого-нибудь еще из коллег. Только сейчас, когда она, наконец, заметила, что арестовавшая ее инспекторша проделывает с ней то же самое, что сама она проделывала столько раз, оставляя задержанных «дозревать», перемалывать в голове одно и то же, не предлагая им ни воды, ни возможности сходить в туалет, вынуждая чувствовать себя в полном одиночестве… да, только сейчас она осознала, что почти вырвалась из круга боли, сковавшей ее в тот момент, когда Мануэла сказала, что Сарате мертв. Она думала, что непоправимая определенность ее уничтожит, и не рассчитывала, что какая-то сила сообщит ей новый прилив энергии, но этой силой оказалась злость. Потребность заставить всех, кто стоял за смертью Анхеля, расплатиться по счетам. Возможно, достигнув цели, она сама обратится в прах, как подставивший себя солнечным лучам вампир, но до тех пор ее ничто не сможет остановить.

В зал вошла женщина, прежде назвавшаяся Мириам Вакеро, и, хотя она была одета в строгий костюм и старалась сохранять самообладание, в ее лице читалась усталость, связанная, наверное, с многочасовыми поисками Элены. Вакеро положила на стол ноутбук и толстую папку – еще один полицейский трюк, заставляющий задержанного думать, что полиция уже собрала на него тонну изобличающих документов.

– Элена Бланко Майорга… Это ваше полное имя? Вам известно, какие вам предъявлены обвинения?

– Проинформировать меня об этом должны вы. В присутствии моего адвоката.

– Вы хотите, чтобы мы вели эту беседу в присутствии адвоката?

Раздумывать надо было быстро. Кто сообщил этой особе ее местонахождение? Как связана Мириам Вакеро с Кланом?

– Не нужен мне никакой адвокат. Это вас Рентеро назначил на мое место?

– Совершенно верно. Не расскажете, о чем вы говорили с Мануэлем, когда пришли к нему домой?

Она неплохо справляется с работой, Элена не могла этого отрицать, но все трюки допроса были ей хорошо известны. Назвать жертву по имени, а не по фамилии, максимально ее очеловечить, чтобы заставить убийцу ощутить тяжесть содеянного.

– Я разговаривала с Луисой, его вдовой, – продолжала Мириам. – И знаю, что вы виделись с ней в номере вашей матери в «Интерконтинентале». Зачем вы подвергли ее такому испытанию? Эта женщина потеряла любимого человека. Тридцать лет брака. Жестоко так играть с ее болью. Смерть заслуживает уважения, а ты, Элена, – не возражаешь, если я перейду на ты? – его не проявила. Мануэль и Луиса считали тебя чуть ли не членом семьи, твоя мать и Луиса знают друг друга много лет. Потеря близких всегда тяжела для оставшихся в живых, но в данном случае, помимо всего прочего, виновным в этой потере стал человек, которого Луиса по-настоящему любила. Ты.

– Я пришла поговорить с Рентеро. Мы поругались.

– Потому что он сообщил, что намерен тебя заменить.

– Послушай, Мириам, я тебя совершенно не знаю – ведь я могу тоже обращаться к тебе на ты? – так вот, я тебя совершенно не знаю, но мне кажется, что я не такая, как ты: должности мне безразличны.

– Однако ты не отнеслась бы так же безразлично к пересмотру дел, которые вел ОКА. Я говорю о Виолете Аламильо, Антоне Колладо…

В эту игру ее посвятила Мануэла: в распоряжении Клана было достаточно информации, чтобы запереть ее в тюрьме на долгие годы. Она пока не знала, как этого избежать, но точно знала, что добраться до них сможет только на свободе. А Мириам наверняка была очередным зубцом все той же шестеренки.

– Дела, которые вел ОКА, уже пересматривали, и действия всех агентов признали правомерными.

– Ты знаешь, что это не так, но мы находимся здесь не по этой причине. Пока. Так почему бы тебе не рассказать, что произошло с Мануэлем Рентеро, и тем самым избавить его вдову от лишних страданий? Поставим точку в этой истории.

– Из всего сказанного права ты только в одном: Рентеро и Луиса любили меня как родную дочь. А я – их. Никогда в жизни я не причинила бы им вреда.

– На месте преступления мы нашли отпечатки пальцев и следы ДНК.

– Потому что я находилась в его доме. Когда я ушла, Рентеро был жив и здоров. Ты обвиняешь не того человека, хотя мне кажется, что эта ошибка тебя не тревожит.

– Лично против тебя я ничего не имею.

– Было бы забавно, если бы имела. Мы с тобой незнакомы. Впрочем, хватит ломать комедию: ты хотела повесить на меня убийство Рентеро. Такова была ваша цель с самого начала.

– Извини, Элена, но кого ты подразумеваешь под «ваша»?

Демонстрируя изумление, Мириам выглядела вполне естественно – вероятно, в этом состоял еще один ее талант: в умении лгать.

– Можешь объяснить, как ты меня нашла? Я была в богом забытой глуши, возле никому не известного хостела, и вдруг появляешься ты. Истинное чудо! Кто нашептал вам на ушко?

– Не хотелось бы тебя огорчать, Элена, но никакого заговора против тебя не существует: это был результат работы полиции. Тебя узнал один из сотрудников дорожной полиции при помощи камеры на шоссе А-4. А затем вертолет дорожного патруля помог нам отыскать твою машину.

– Поздравь от меня этого сотрудника, ведь у него феноменальное зрение! Я-то знаю, какое качество изображения обеспечивают дорожные камеры. Для идентификации водителя нужно иметь выдающиеся данные. Если бы это сказал кто-то другой, а не ты, я бы не поверила!

Несколько секунд Мириам выдерживала ее взгляд, и казалось, хотела что-то сказать, но слова заменила легкая гримаса, что-то вроде детского «ну, ты у меня получишь!», буркнутого себе под нос. Она открыла ноутбук и поискала файл. Нажав на пробел, повернула экран к Элене, чтобы та увидела изображенный на нем кабинет Рентеро. А вот и она сама: опирается о стол и держит в руке пресс-папье. Рядом он, в пижаме и халате, с чашкой из «Блюз Хилл-стрит» в правой руке. В замутненной алкоголем памяти Элены всплывали сказанные ими обоими слова, но на немой записи они не звучали: «Ты действительно веришь, что тем самым спасешь Сарате?», «Откуда ты знаешь?», «Клан пленных не берет. Ты должна смириться с тем, что выиграть тебе не удастся». Затем она увидела, как бросается на Рентеро и разбивает пресс-папье о его голову. Он падает на пол, она опускается на колени. Изо всех сил бьет его еще пару раз и лишь после этого встает. Кровь течет ей под ноги. Элена хотела что-то сказать, откреститься от увиденного. Но даже сама мысль об этом казалась абсурдной: вот же она, уходит из кабинета, только что убив Рентеро! Она взглянула на свою правую руку, вспомнила, как долго из нее шла кровь… Неужели она лгала самой себе? Хотела убедить себя в том, что их встреча закончилась ссорой, но теперь… увиденное не оставляло места для дискуссий.

Весь тот день растворился в алкогольном тумане, отчетливо вспоминалась только ярость, ненависть, возникшая в ответ на слова Рентеро. Как она могла дойти до такого? Стать убийцей.

Глава 15

Первый выстрел охранника склада не обеспокоил. Он продолжал невозмутимо жевать бутерброд с колбасой и запивать его вином. Обеспокоил его второй выстрел. Сам он не так уж хорошо знал Мануэлу, но каждый раз, глядя на эту библиотечную мышь, очень сомневался, что ей хватит духу совершить казнь. Первым выстрелом она, конечно, его не убила, и пришлось добивать. Естественно, у этой соплячки нет его закалки: уволившись из спецназа испанской армии, он стал наемником в Мозамбике, где и оставил всякое притворство. Конечно, ему было уже не двадцать лет, а все пятьдесят, и от тяжелой жизни он нахватал множество хворей, но при выполнении приказа рука у него не дрогнула бы и теперь. Он открыл крышку люка, ведущего в подвал:

– Мануэла?!

– Оставь меня в покое! Я что, просила тебя спуститься?

Ну вот, как и предполагалось: хотя разглядеть девчонку он не мог, но по ее истерическому тону сразу же понял, что она не в себе. Убить ей не по зубам. Он спустился по плохо освещенной лестнице и, повернув, увидел поджидавшую его Мануэлу. Она навела на него пистолет и ничего не сказала, дав ему время только на то, чтобы осознать, как он ошибся насчет этой вполне уверенной в себе особы. Пуля прошила ему лоб, забрызгав стену кровью.

Мануэла бегом вернулась к кровати и помогла Сарате встать.

– Тебе придется поднапрячься. У нас мало времени.

То ли по счастливой случайности, то ли благодаря меткости стрелявшей в него киллерши, пуля, которую он получил в бок, выбежав из дома в Сан-Хуан-де-лос-Террерос, похоже, не задела ни один внутренний орган, но рана заживала очень плохо. Врач к нему не приходил, и Сарате боялся, что она загноилась. Ноги ему не подчинялись, лоб горел от температуры. Хотя Мануэла почти тащила его на себе, подниматься по ступенькам было сущей пыткой. Он чувствовал, как бешено колотится ее сердце возле его ребер, и понимал, что разогнала его не тяжелая ноша, а страх. Сарате изо всех сил старался не быть чрезмерной обузой, но состояние ему не позволяло. Рана на боку открылась, и даже майка, которую он получил в застенке, стала мокрой, но остановиться он не мог: надо убираться отсюда побыстрее.

Они выбрались из подвала, и Анхель впервые увидел склад, потому что сюда его привезли с мешком на голове, который сняли только внизу.

На улице уже начало темнеть, через несколько минут должна была наступить ночь – одна из тех ночей, когда небо усыпано звездами, но заметить их можно лишь далеко от залитых светом городов. Мануэла помогла ему сесть в маленькую «тойоту», а сама бросилась за руль. Машина тронулась с места. По проселку они добрались до улиц Олулы, оттуда свернули на шоссе, ведущее в Пурчену, а с него – на дорогу, пересекавшую горный хребет. Мануэла гнала изо всех сил, но дорога была извилистая, с неровным, залатанным покрытием. Довольно долго они ехали, не произнося ни слова. Сарате чувствовал, что Мануэла нервничает, пытаясь как можно дальше уехать от склада. Он ждал, чтобы она заговорила первой.

– Ты в порядке?

– Не помешал бы, конечно, врач или хоть какие-нибудь антибиотики.

Дорога повернула на девяносто градусов, справа остался обрыв.

– Почему ты это сделала? – решил спросить Сарате. – Ты подвергаешь себя опасности.

– Неужели?! Да я просто подписала себе смертный приговор! А твой уже давно подписан…

– Но ты не выстрелила.

Мануэла крепче вцепилась в руль. Сарате сначала подумал, что она сосредоточилась на дороге, но тут же заметил, что она дрожит.

– Что это значит?

– Такие объяснения мне плохо даются, Анхель. Ты не можешь облегчить мне задачу? Разве и без того не ясно?

Ответное молчание Сарате все-таки заставило ее облечь свои чувства в слова.

– Я в тебя втюрилась. Ты меня считал подстилкой на одну ночь, а я… вот такая я идиотка! Влюбилась. А… что касается остального кошмара, то как я могла его предвидеть? Твою мать! Ведь я собиралась только сливать им кое-какие отчеты…

– Кому?

– Не знаю. Мне за них платили, а потом, когда велели подобраться поближе к тебе…

– Кто, Мануэла? Кто тебе велел? Люди из Клана?

– Да, но что я, на хрен, знаю про этот Клан? Знаю только этого недоумка со склада и девицу, которая была со мной на связи. Ее зовут Кира. Прости меня, Анхель, правда! Я не знала, что они хотели с тобой сделать.

– Ты когда-нибудь слышала про некоего Сипеени?

Мануэла отрицательно покачала головой. Они продолжали мчаться по серпантину, которому не было конца. Вокруг царила беспробудная ночь, и фары машины оставались единственным источником света на многие километры вокруг.

– Нам придется исчезнуть, Анхель. Клан повсюду. Если ты хоть раз позвонишь по телефону, тебя схватят, если останешься в Испании, тебя схватят. Их щупальца везде. Единственное, что мы можем сделать, – это исчезнуть… Думаю, тебе такая перспектива кажется самой отвратительной на свете.

Взглянув на него, она убедилась, что его глаза влажны от слез.

– Я не предлагаю тебе никаких отношений. Может, я и дура, но не слепая и знаю, что ты никогда не будешь ко мне относиться так же, как к Элене. Но нам необходимо бежать, в Индию, к черту на рога, на Северный полюс, не знаю, но чем дальше, тем лучше, потому что, если мы этого не сделаем, нас убьют! Обоих.

Сарате хотел было ответить «да», потому что, когда он посмотрел на Мануэлу, она показалась ему беззащитным ребенком, но уже ничего не успел. Раздался хруст, как будто в стекло ударили камнем, Мануэла напряженно дернулась, и из ее лба вылетело что-то вместе с брызгами крови. Пуля, попавшая в заднее стекло, пробила не только ее голову, но и лобовое стекло тоже. Мануэла выпустила руль и рухнула замертво на него лицом. Сарате попытался выровнять машину, но было поздно: она съехала с дороги и покатилась под откос. Ремень и воздушная подушка едва смягчали удары. При одном из переворотов кузов вдавился внутрь, стекла вдребезги разлетелись.

Наконец грохот стих, но оглушенный Сарате не был уверен, что машина не продолжает падать. Мало-помалу в голове что-то прояснилось. Он отстегнул ремень и, выглянув в разбитое окно, понял, что машина лежит на крыше. Внутри все превратилось в мешанину из стекла и крови. Рядом с ним лежал труп Мануэлы. Кое-как извиваясь, он сумел частично вытащить себя наружу. Ему с трудом удавалось дышать, боль раздирала каждую клетку его тела, и он не мог определить, получил ли новые раны, сломал ли какие-то кости. Вокруг пахло бензином и соснами. Он лежал пластом и спрашивал себя, спускается ли сейчас по откосу убийца, чтобы прикончить и его тоже. Но пока стояла нереально мертвая тишина. Сарате дал себе еще три секунды, а затем встал и пошел прочь. Усыпанное звездами небо немного разгоняло темноту.