Клан

Мадрид, 1991

Аурелио Гальвес смотрел из окна гостиницы «Палас» на здание Конгресса. В дверях толпились репортеры с камерами в руках, внутри, скорее всего, проходило пленарное заседание, возможно даже с участием председателя правительства Испании: хотя Гальвес и не видел, чтобы он входил, но для этого существовали подъезды боковых улиц. Как-то раз, вскоре после окончания академии, ему довелось пожать руку самому Фелипе Гонсалесу. Теперь, когда он стал претендовать на ответственные должности в Корпусе, которые обычно достаются отнюдь не самым успешным полицейским, но тем, кто успешнее всех вращается в нужных кругах и меньше всех смущается, шагая по мягким, предназначенным для настоящего начальства коврам, – теперь он мог рассчитывать на новые встречи.

Он открыл холодильник и достал миниатюрную бутылку «Чивас». Вылив ее содержимое в стакан и не добавив ни льда, ни чего-либо другого, он закурил «Дукадос». Гальвес обещал жене бросить курить, но сегодняшний день для этого явно не годился. Он снова подошел к окну, чтобы еще раз взглянуть на действо, разворачивающееся в дверях Конгресса, – на тот мир, к которому он постепенно приближался, частью которого почти стал. Однако этот желанный мир раздражал его фальшивым пафосом, игрой политиков и журналистов, наводнивших страницы газет бесплодными дискуссиями, постоянно толкующих о моральном превосходстве демократии с позиции более развитых, прогрессивных и гуманных граждан, чем жители третьего мира.

В Африке он был только один раз, сопровождая по делам Сипеени, но пыль и грязь улиц Монровии, война и четыре тысячи трупов, плававших в лагуне рядом с аэропортом, показались ему честнее, чем фарс демократии в Европе. Обоими мирами правила жажда денег и власти, но не методы достижения этих целей отличали Испанию от Либерии: просто в Африке все делалось при свете дня, а в Испании, да и во всей Европе – украдкой. Именно туда и привели их всех обстоятельства: на задворки, в подвал. И там же обрел величие человек, которого сейчас дожидался Гальвес, – величие такого рода, что его больше боялись в Европе, чем в Монровии. В Африке он считался военным вождем, в Испании – обычным человеком, отцом семейства и законопослушным гражданином, но под этой личиной скрывался монстр.

Наконец раздался долгожданный стук в дверь. На пороге стоял он, Сипеени. Гальвес и не помышлял произносить его имя вслух, запретив себе это раз и навсегда, чтобы оно случайно не сорвалось у него с языка в присутствии тех, кому его знать не полагалось. Они дружески обнялись, и Гальвес предложил гостю сесть и выпить виски, но тот отказался. Благодаря отличному костюму, дорогим часам и идеально выбритым щекам Гальвес больше напоминал депутата Конгресса, чем полицейского, каковым на самом деле являлся. Сипеени же, наоборот, выглядел как рядовой обитатель спальных районов Мадрида: джинсы, застиранная ковбойка, неаккуратная, давно не стриженная шевелюра. Невозможно было догадаться, что главный из них – этот замухрышка и что он сказочно богат.

– Фабрика в Алаве с поставками не подвела, – поспешил отчитаться Гальвес, прежде чем Сипеени успел что-то спросить. – Товар прибыл в Мадрид, мы держим его на складе в Вальекасе, но перемещать дальше пока небезопасно.

– Война в Либерии не может ждать; эти боеприпасы и оружие нужны им срочно… Генералы уже в отчаянии, а когда они в отчаянии, то готовы платить больше, и я не могу откладывать поставку.

Сделав последний большой глоток, Гальвес осушил стакан. Ему стало жарко, капли пота проступили на лбу. Сипеени на некоторое время впал в задумчивость, не произносил ни слова и почти не шевелился.

– Я надеюсь на твою интуицию, Гальвес. Обеспечь отправку оружия.

– Но как это сделать, не подвергая риску весь бизнес? Судья продолжает копать…

– Мы им займемся. Может, это даже к лучшему. Дай мне подумать, и я тебе сообщу. Мы же одна семья, Клан, не забывай об этом.

Гальвес плотнее запахнул пальто: погода была не холодная, но он дрожал. Практически через час, как раз перед его уходом в «Общество изящных искусств», Сипеени уже сообщил ему свое решение. Гальвес пытался его отговорить, но безуспешно.

– В Либерии идет невообразимая война. Им так же требуется убивать друг друга, как нам с тобой – каждый день обедать. Такая вот, почти физиологическая, потребность. И хотя это кажется враньем, но деньги у них есть: благодаря деревням, которые они грабят, благодаря алмазам Сьерра-Леоне… а вот оружия не хватает. И мы его поставляем. И занимаемся этим уже несколько лет, без всяких проблем. Выигрывают все: вы, я и либерийцы, которые получают возможность и дальше убивать друг друга. Остановить все это нереально. Знаешь, о чем я жалею? Что ты не можешь передать от моего имени судье Бельтрану, что он имеет дело с Кланом и что разрушить Клан ему не по зубам.

– Неужели это необходимо?

– Это необходимо, чтобы я мог продолжать свободно работать. Эухенио Сарате должен умереть.

У Гальвеса перехватило дыхание. Теперь он знал, что нужно делать, но лучше от этого не стало. На улице Маркес-де-Кубас он ускорил шаг. Раньше приятели встречались в бильярдной под кинотеатром «Кальяо», но с тех пор, как она закрылась, перебрались в бильярдную «Общества изящных искусств». Все скучали по огромным залам на Гран-Виа, где игроки самых разных уровней занимали целых тридцать два стола, зато в «Обществе изящных искусств» они обрели интимность обстановки. Весь бильярдный зал принадлежал только им одним.

Когда он вошел, Асенсио потешался над манерой Сантоса держать бильярдный кий.

– Смотри, это ж проще простого!.. С большим апломбом, ни на кого не глядя, напрягаешь жопу и… о-па!

– Следи за языком, здесь дети… – одернул его Эухенио Сарате. – Ты, Строптивец, не слушай этих сеньоров и держи кий как следует. Оставь фанту на потом.

В тот день он пришел в бильярдную со своим сыном Анхелем, которого называл Строптивцем. Анхель пил фанту за крайним столом и не очень интересовался игрой. Этот парнишка с озорными глазами любил держаться в тени отца, словно тот был самым большим и красивым деревом в лесу.

Гальвес взял у официанта заказанный еще при входе виски и ушел в дальний угол, подальше от Эухенио Сарате и его сына. Сантос уселся перед маленьким Анхелем и стал смешить его неуклюжими фокусами. Зажав зажигалку в одном кулаке, он извлекал ее из другого.

К Гальвесу подошел Рентеро и предложил ему кий, но тот отказался. Он понимал, что не сможет сделать ни одного карамболя и тем выдаст себя с головой. Ни прогулка по улице, ни второй стакан виски не помогли унять бешеный стук в груди, начавшийся сразу же после того телефонного звонка.

– Ты поговорил с Сипеени?

Гальвес кивнул. Ни сам Рентеро, ни Сантос, ни другие члены группы никогда не разговаривали с шефом. Они даже не знали, как он выглядит. Гальвес был единственным из всех, кто с ним встречался, знал, когда Сипеени прибывает из Африки и когда уезжает обратно, сам заключал сделки, проводил платежи и отдавал приказы остальным, но гордиться этим ему не приходилось.

– Он хочет, чтобы мы отправили оружие сейчас же.

Как частенько бывало в последнее время, Мануэль недовольно скривился. Он считал, что они слишком далеко зашли и что пора остановиться. Но Гальвес, а в глубине души и сам Рентеро понимали: это невозможно, и роковую ошибку они совершили тогда, когда согласились на первую пустяковую взятку, поскольку, однажды поддавшись соблазну, отрезали себе все пути назад. Мораль похожа на карточный домик: тронь его, и он рухнет целиком.

– Вчера я видел передачу о войне в Либерии… Какое варварство! Мне стыдно думать, что мы отправляем им оружие, чтобы мальчишки убивали целые семьи, – прошептал он, страдая от отвращения к самому себе.

– Мы все это уже обсуждали, – отмахнулся от его возражений Гальвес. – Я иду домой, в девять вечера встречаемся на складе в Вальекасе.

– Мы идем туда все?

– Да.

– Сарате тоже?

– Тоже.

Направляясь к выходу, он не осмелился поднять глаза на Эухенио Сарате и его сына, постарался проигнорировать взгляды Асенсио и Сантоса, и даже Рентеро не объяснил своего решения позвать Сарате на склад, где хранилось оружие из Алавы. Рентеро сам одно время опасался, что судья заслал к ним Эухенио в качестве «крота», а теперь наивно думал, будто Гальвес мог об этом забыть.

Когда машина Гальвеса добралась до промышленной зоны Ормигерас в Вальекасе, было уже девять тридцать. Эухенио Сарате терпел праздную болтовню Асенсио, которому пришло в голову рассказывать им с Сантосом о том, откуда произошло название полигона – что-то связанное со старинными печами и их особой формой, а приехавший на «Форде Орионе» Рентеро так и остался в нем сидеть. Улица пустовала. Хотя на ней располагалось не так уж много предприятий, в дневное время она, возможно, была даже оживленной, но ночью совершенно вымирала. Сарате обратил внимание на ветхий ангар, на котором мигающая флуоресцентная лампа освещала выцветшую вывеску: «Запчасти “Мирамар”».

Судья Бельтран дорого бы дал за адрес этого склада, ведь в первую очередь ради него он и внедрил Сарате в эту группу. Но судье следовало бы знать, что дружба превыше всех законов, и расследовать действия тех, с кем ты дружил еще в академии, было нелегко. Сарате подумал о сыне. Он оставил Анхеля в постели с небольшой температурой, поднявшейся вскоре после их возвращения из бильярдной. Болея, мальчик любил, чтобы отец полежал с ним рядом – так ему было спокойней. Эухенио Сарате и сам дорожил такими минутами, но работа оставляла ему очень мало времени для семьи.

Асенсио продолжал разглагольствовать про коническую форму печей, не обращая внимания на то, что ни Сарате, ни Сантосу его рассказ не был интересен. Он не замолкал до тех пор, пока Гальвес не вышел из машины, дав знак Рентеро выйти из своей. Оба подошли к коллегам. Приближаясь, Гальвес старался на них не смотреть. Сарате не понравилось смущенное и испуганное выражение на его лице.

– Эухенио, у них тут в конце склада есть подсобка. Нам нужно взять там со стола пакет.

– Что это значит, Гальвес? – встревоженно спросил Рентеро.

– Мы дружим много лет и не хотим, чтобы у нас были от него тайны, – ответил Гальвес звенящим от напряжения голосом. – Думаю, нет смысла объяснять, что работа в полиции сложна, поэтому иной раз, чтобы достигнуть цели, приходится кое-что и проглотить.

– Ты говоришь о деньгах? – спросил Сарате.

– Гальвес говорит о будущем, – вмешался Асенсио. – Или ты хочешь весь остаток жизни проторчать в комиссариате Вальекаса?

От Сарате не ускользнуло, что Рентеро и Сантос смотрели на него так, будто не хотели, чтобы он входил в ангар; они по-прежнему считали его другом, своим человеком, но не собирались обсуждать приказы Гальвеса.

– Хорошо, я пойду с тобой.

Тишина овладела всей группой после того, как Гальвес перестал скрывать свои намерения. Зачем он привез Сарате на склад? Что он задумал?

Они шли к ангару, их шаги отзывались гулким эхом. Металлическая дверь была приоткрыта, и, прежде чем переступить порог, Гальвес обернулся – Асенсио, Сантос и Рентеро смотрели на него с тревогой в глазах. Они уже поняли, что сейчас произойдет, но изменить ничего не могли.

Склад «Запчасти “Мирамар”» представлял собой просторное помещение, у стены которого стояло шесть больших деревянных ящиков без маркировки. Ангар был таким чистым, что скорее напоминал лабораторию, чем склад. В глубине виднелся небольшой застекленный кабинет. Он был освещен. Сарате шел вслед за Гальвесом. В центре кабинета стоял стол, на нем – коробка, бутылка виски и три стакана. За столом сидел смуглый молодой человек приблизительно того же возраста, что и Сарате. По его одежде – брюки карго и черная футболка – невозможно было определить, бродяга это или авантюрист, но Сарате, заметив его остекленевшие глаза, когда тот ему улыбнулся, сразу понял, что парень уже выпил не один стакан виски.

Звук выстрела прогремел на всю промышленную зону, и Сантос выронил из рук сигарету, которую только что зажег.

– Что за чушь?..

– Спокойно, Сантос. Гальвес выстрелил, чтобы его припугнуть. Сарате к нам заслали.

Всем было ясно, что выстрел означал совсем другое. Гальвес вышел из ангара и направился к своим.

– Это приказ Сипеени. – Никаких других оправданий он не привел. – Сарате был агентом под прикрытием. Нам нужно как-то оправдать смерть своего сотрудника. Можно сослаться на облаву, но в таком случае вам нужно будет оставить здесь немного наркотиков. Или мы можем сказать, что преследовали банду грабителей. Мне все равно. Оружие нужно отправить в аэропорт уже завтра утром. Что вы так заволновались? Забыли, что мы – Клан? Никакого расследования не будет. Я вам обещаю.

Рентеро заметил, что у него дрожат колени. В животе все сжалось от тоски. На складе «Мирамар» они оставляли тайну, которую никогда не смогут открыть, которую не смогут даже обсудить между собой. Из коррупционеров они превратились в убийц.

Глава 16

Дома она распечатала и три раза перечитала результаты аутопсии, но так и не смогла сделать каких-то определенных выводов.

– Мириам!

Изумленно улыбаясь, Адольфо щелкнул пальцами чуть ли не у нее под носом, словно пробуждающий пациента гипнотизер. Его всегда восхищала способность жены отключаться от внешнего мира.

– Честно, я не понимаю, как тебе удается думать о своем, когда они скандалят. Ты ничего не хочешь им сказать?

На столе творился сущий кошмар: пролитое молоко, крошки кекса и мокрые салфетки, которыми Адольфо пытался ликвидировать этот свинарник. Их старшая дочь Мария невозмутимо жевала тост, сидя в наушниках, далекая от всего происходящего, вероятно унаследовав от матери способность игнорировать хаос, творившийся у них за завтраком каждый день. Алонсо и Паула развлекались тем, что подстрекали близнецов и разжигали их распри. Над ними Мириам еще могла проявить власть, оставив Алонсо без карманных денег, а Паулу – без мобильного телефона. Впрочем, и она, и Адольфо отлично понимали, что дни такого рода оружия сочтены. Когда они достигнут возраста Марии, которой уже исполнилось двадцать, кто сможет лишить их денег или телефона? Катышки из хлопьев полетели через стол: используя ложку в качестве катапульты, Карлота целилась в лицо брата-близнеца, но Уго увернулся, и катышек рассыпался, ударившись о настенный календарь.

– Карлота, прекрати! Что здесь происходит?

– Уго врет.

– Я не вру! Просто ты ничего не знаешь!

– Вы можете мне объяснить, в чем дело?

– Уго говорит, что Ю Ень Чхоль, убийца в дождевике, делал из кожи своих жертв абажуры. А это вранье. Он ел их печень, а абажуры, диванные подушки и все остальное делал из кожи и костей Эд Гин.

– Карлота думает, что ее Эд Гин делал все на свете! Потому что он ее любимчик и…

Скрестив руки на груди, Адольфо ждал, что жена осознает вину. Мириам отпила кофе с молоком, обнаружив, что он уже остыл.

– Карлота права, пусть даже Эд Гин ее любимчик. Ю Ень Чхоль заявлял, что убил двадцать шесть человек в Сеуле, хотя приговорили его за убийство двадцати, и что он съел печень некоторых жертв, но он никогда не украшал свой дом останками тел. Конец дискуссии.

Карлота скорчила Уго торжествующую рожу, выскочила из-за стола и побежала за ранцем. Школьный автобус должен был скоро подойти. Мириам собрала листки отчета об аутопсии: время уже поджимало, но Адольфо задержал ее в гостиной.

– Я серьезно, Мириам! Им только по десять лет, неужели ты считаешь нормальным, что вместо альбома с покемонами они завели себе альбом с серийными убийцами?

– Важно, что они чем-то интересуются, чем-то увлечены, верно? Потом станут подростками и будут целыми днями пялиться в идиотские видео в Тик-Токе.

– Увлечение серийными убийцами тебе кажется здоровым? Хотелось бы мне знать мнение отца Агустина.

– Отцу Агустину гораздо важнее, что ты уже три воскресенья не приходил к мессе.

– Уверен, что он печется о моей душе, а не скучает по мне во время сбора пожертвований.

Он улыбнулся, когда Мириам ударила его в грудь и засмеялась. Ее всегда смешило, когда Адольфо называл священника скрягой, но сам он больше всего на свете любил, когда его жена смеялась. Он обнял ее за талию и поцеловал. Если бы дома не толклась орава детей, он предложил бы ей подняться в спальню.

– Солнышко, мне пора.

Мириам еще раз поцеловала Адольфо и поискала на столе портфель с ноутбуком. Он лежал под альбомом с серийными убийцами, который вели близнецы, – предметом ее тайной гордости. Каждая страница была тщательно оформлена: количество жертв, modus operandi, известные фразы убийц, произнесенные на суде и в интервью, их уникальные особенности. В отличие от остальных детей, которых интересовали только падел-теннис, музыка и флирт, младшие унаследовали ее страсть.

– Ты очень поздно вернешься?

Это не был упрек. Адольфо не относился к тому типу мужчин, которые чувствуют себя уязвленным, если жена делает карьеру. Мириам понимала, что, взвалив на себя такую ответственность, как руководство ОКА, неизбежно отдалится от семьи, но, к счастью, рядом с ней был Адольфо, всегда готовый ее поддержать.

– Думаю, что да.

Мириам спустилась в гараж их таунхауса. Жизнь в микрорайоне Монтекларо имела свои преимущества: достаточно большая для такой семьи квартира, зеленые зоны, хорошие школы. Картину портила только неизменная пробка на выезде между Посуэло и Махадаондой. Работавший недалеко от Боадильи Адольфо с такими трудностями не сталкивался. Мириам завела двигатель и задала в навигаторе адрес пенитенциарного центра Алкала-Меко.

Она подтолкнула к Элене через стол судебно-медицинское заключение. Та не сразу решилась его открыть. Неделя в тюрьме не улучшила ее внешнего вида: сиреневые круги под глазами свидетельствовали о том, что она все ночи не спит, думая… о чем? Мириам хотелось бы заглянуть в голову инспектора Бланко, чтобы узнать, какие варианты изучает ее мозг, поскольку, хоть она и задержала Элену и судья вынес постановление о предварительном аресте, ей так и не удалось почувствовать себя с ней уверенно, словно та была большим хищным зверем, запертым в клетке, но способным в любую минуту нанести удар.

– Она погибла? – спросила Элена, открыв, наконец, отчет и увидев фотографию Мануэлы Конте.

– Похоже, ты этому рада.

Сделав вид, что не слышит, Элена продолжала листать отчет криминалистов, просматривая его по диагонали. Мириам решила кратко изложить его суть, поскольку выучила уже наизусть.

– Хуан Хосе Сехудо, проживающий в населенном пункте Сенес в Альмерии, обнаружил на склоне Волчьего ущелья разбитую «Тойоту Ярис». Судя по всему, она съехала с шоссе, которое пересекает холмы Филабрес. Тебе знакомы эти места? Не важно. Он сумел добраться до машины, но водитель уже была мертва. Он сообщил гражданской гвардии, они идентифицировали труп. При жертве была сумка со всеми документами и четырьмя тысячами евро. Мы получили от них уведомление. Не знаю, что Мануэла делала в Альмерии. Буэндиа говорил мне, что она попросила отпуск и, согласно его сведениям, должна была находиться в Италии. Ее мать родом из Пату, деревни на самом «каблуке сапога». Мы отправили в Альмерию бригаду криминалистов, и в предварительном отчете они подтвердили, что речь идет об убийстве. Пуля, выпущенная с достаточно близкого расстояния, прошила правую теменную кость Мануэлы. Криминалисты собрали все отпечатки и следы ДНК в ее машине. Вижу, что ты уже дочитала до этого места…

Подняв глаза от отчета, Элена не скрывала улыбки. Просто не могла ее сдержать. Столько дней она корила себя за ошибки, вынашивала планы мести, видя в них единственное средство против невыносимой боли, а этот документ возродил в ней надежду, зажег в душе теплый луч, которым она уже не надеялась согреться.

– В машине обнаружили следы крови Анхеля Сарате. Передняя пассажирская дверь была открыта, из чего мы сделали вывод, что Сарате аварию пережил. Мы также предположили, что это он застрелил Мануэлу. Ордер на его арест уже выдан, но я подумала, что ты могла бы нам помочь. Твое положение незавидно, и содействие следствию было бы для тебя полезным.

– Вы его не поймаете.

Элена закрыла отчет и оттолкнула его к Мириам. Она не собиралась скрывать радости от того, что, по крайней мере, Анхелю удалось обмануть Клан и скрыться.

– Ты прекрасно знаешь, что поймаем.

– У вас был шанс, но теперь, когда вы его упустили, он сумеет не попасть в зону действия вашего радара.

– Что значит: у нас был шанс? Я тебя не понимаю, почему ты не хочешь выражаться яснее?

Некоторое время Мириам молчала. Она заметила, как резко изменилась Элена. Это была уже не раздавленная горем женщина, которая вошла в комнату допросов тюрьмы Алкала-Меко. Теперь она не отводила глаз, смотрела надменно, даже угрожающе, и Мириам снова вспомнила пум и пантер, разглядывающих туристов через решетку зоопарка.

– Пока я многого не понимаю. Что делали Мануэла и Сарате вместе? Почему оказались в Альмерии? Почему он ее убил? Как не возьму в толк, в какой момент ты потеряла голову и решилась убить Рентеро, однако понять тебя и Сарате для меня не так уж важно. Вы убийцы, и моя единственная цель – отправить вас в тюрьму. И чем больший вам дадут срок, тем лучше.

– И долго ты еще будешь разыгрывать этот фарс? Смешно смотреть, как ты пытаешься изобразить из себя полицейского по призванию. Ведь ты всего-навсего сантехник, которого вызвали устранить протечку, и этим ты и будешь заниматься. Ничего общего с работой полицейского твои действия не имеют.

– Я расследую гибель Рентеро, гибель Мануэлы. Я здесь во имя жертв.

– Не делай из меня дуру. Меня ты уже поймала, так что в этом нет необходимости. Ты здесь ради Клана. Интересно, как далеко вы способны зайти?

Мириам молча убрала отчет в портфель. Элена ждала, что занявшая ее место инспектор отбросит наконец маску: зачем продолжать игру, когда Элена уже оказалась там, где они хотели? В тюрьме. Вне игры. Однако Мириам встала и вызвала охранника, сообщив, что допрос окончен. Когда она взяла свое пальто, Элена заметила, что оно выглядит таким же дорогим, как пальто ее матери. Дверь комнаты допросов открылась. Стоявший на пороге охранник должен был отвести Элену в камеру.