Китай

Китайская классическая драма

Драматургия как полноправный жанр литературы возникла в Китае сравнительно поздно — на целые тысячелетия позже поэзии и прозы и позже эпохи расцвета театрально-драматического искусства в других древних центрах цивилизации — Греции и Индии. Первые сохранившиеся китайские пьесы датируются XIII веком.

Известно, однако, что уже в VII веке возникла простейшая форма театральных представлений — фарс "игра о цаньцзюне", не имевший еще фиксированной драматургии. Фарс разыгрывался двумя исполнителями, один из которых, "цаньцзюнь" (название чиновничьей должности), неизменно оказывался в смешном положении и терпел побои. Еще несколько столетий спустя, при династии Сун (X–XIII вв.), получают распространение более сложные, но тоже комические, "смешанные представления" ("цза-цзюй"), в которых участвовало по пяти актеров, не считая танцоров и музыкантов. "Смешанными" эти представления именовались потому, что состояли из трех различных по характеру исполнения и не обязательно связанных общим сюжетом частей. По-видимому, для них уже составлялись специальные либретто. Записи их, однако, не сохранились; известны лишь названия около тысячи "смешанных представлений", бытовавших преимущественно на юге страны, и их северных аналогов "юаньбэнь". Судя по этим названиям, героями сцепок были обычные для средневековых фарсов персонажи — лекари, монахи, нищие школяры, незадачливые чиновники. Но встречаются и исторические личности, полководцы и даже государи, — разумеется, прежних эпох.

Одновременно все более популярными становились различные виды сказов, песенной лирики и танцевальных сюит с пением. Во всех этих жанрах большую роль играло музыкальное сопровождение, во многих сочетались проза и стихи — черты, свойственные китайскому традиционному театру в любой его разновидности. Сказы, песни и танцы зачастую исполнялись в тех же балаганах, где и "смешанные представления", что не могло не способствовать взаимному обогащению этих видов искусства: сказители и певцы порой "входили в роль", перевоплощались на время в героев исполняемых произведений, комические же сценки все чаще сопровождались музыкой и пением. Так создавался зрелый, синтетический вид театральных представлений, включавших в себя прозаические диалоги, поэтические арии и пантомимы.

В южной части Китая, остававшейся под властью династии Сун, этот процесс завершился в XII веке созданием театра "наньси", что означает просто "южный театр". В северной части страны, с 1126 года попавшей под власть чжурчжэней, а к 1234 году завоеванной монгольскими армиями Чингисхана и его преемников, несколько позже — в первой половине XIII века — возникла другая театральная форма. Как это нередко случалось в истории китайской культуры, новаторство облеклось в одежды традиции — новая форма стала обозначаться привычным названием "смешанные представления", "цзацзюй". Этот жанр, господствовавший на протяжении всего времени правления монгольской династии Юань (1260–1368), и приобрел у потомков славу под названием "юаньская драма". Когда к 1278 году монголы завершили покорение Южной Сунской империи, "смешанные представления" стали на какое-то время доминировать и в культурной жизни городов южной части страны настолько, что ранние формы драматургии "наньси" были забыты. Лишь в нынешнем столетии случайно были найдены тексты трех "южных" пьес XIII — начала XIV века ("Чжан Се, победитель на экзамене", "Сунь-мясник", и "Ошибка знатного юноши"). Несмотря на недостаточную местами литературную отделанность, в них подкупают правдоподобие и драматизм ситуаций, свобода композиции, живость языка, неизменное сочувствие безымянных авторов слабым и обиженным. Вне сомнений, они представляют полнокровный простонародный театр, и нельзя не пожалеть, что судьба оказалась к нему столь неблагосклонной.

Впрочем, удивляться скорее следует не пропаже многих произведений, а самому факту расцвета драматургического творчества в тот период и тому, что значительное число образцов все же дошло до нас, пусть не всегда в полном или первоначальном виде. Ибо нечасто в истории Китая внешние условия для развития и самого существования литературы и искусства складывались столь неблагоприятно, как в эпоху монгольского завоевания, особенно в ее начальные десятилетия. Захватчики в значительной степени разрушили традиционную политическую и экономическую структуру китайского общества, они массами угоняли в плен или обращали в рабство жителей, разоряли города, обращали пахотные земли в пастбища. Широко практиковалась национальная и социальная дискриминация, больно ударившая и по китайскому образованному сословию. Юаньские правители поначалу не последовали примеру предыдущих иноплеменных династий и не стали широко привлекать китайскую служилую аристократию: в точение нескольких десятилетий не функционировала система экзаменов — главный способ пополнения ее рядов. Китайскому интеллигенту, который раньше занимал, как правило, более или менее видный служебный пост, теперь доставались лишь малозначительные и плохо оплачиваемые должности.

К концу правления Юаней прежние порядки были восстановлены, но длившееся многие десятилетия падение престижа служилой интеллигенции и ухудшение ее статуса имели одним из последствий явный упадок "высоких" жанров — пяти- и семисложного стиха ши, песенной лирики цы, ритмизованной прозы и новеллы на литературном языке. Их место на авансцене культурной жизни заняли демократические, использовавшие живой разговорный язык жанры, прежде всего драматургические и повествовательные. Они начали набирать силу уже при Сунах, но тогда еще считались низменными, недостойными внимания людей просвещенных. Теперь же многие выходцы из ранее привилегированных сословий — в поисках заработка или возможностей самовыражения — обратились к этим жанрам, привнеся в них свою начитанность в классической литературе и более совершенное мастерство.

Одновременно росла и аудитория: трудолюбивый народ отстраивал разрушенное, изделия искусных ремесленников расходились по необъятным просторам монгольской державы, снова богатели города, люди тянулись к зрелищам и увеселениям. К их услугам были сказители и певцы, танцоры и музыканты. Знавшие начатки грамоты могли купить дешевые, с упрощенными начертаниями иероглифов, издания прозы и стихов, материалы для которых поставляли "книжные общества" — объединения литераторов-профессионалов типа ремесленных цехов. Наряду с народными повестями, крупными по объему сказками и сборниками песен эти общества производили если не всю, то значительную часть драматургической продукции. Количественно эта продукция была огромна: известны названия около семисот пятидесяти пьес в жанре цзацзюй, созданных на протяжении XIII–XIV веков, из которых сохранилось примерно сто шестьдесят. Исключительно широк и выбор тем и сюжетов. Острые коллизии окружающей действительности, события далекого и близкого прошлого, даосские и буддийские легенды, народные предания оживали в ярких образах на многочисленных театральных подмостках в городах и на сценических площадках при сельских храмах. Исторические сочинения, сборники литературных новелл и простонародных повестей, философские притчи, поэмы знаменитых стихотворцев — все служило исходным материалом для творческого воображения драматургов, сплошь и рядом становясь затем источником новых произведений в других жанрах.

О драматургах того времени известно до обидного мало. Никто из них не продвинулся по службе настолько, чтобы заслужить право на официальную биографию, а сведения о них в "частных" публикациях отрывочны и порой противоречивы. Далеко не всегда можно установить хотя бы приблизительные даты их жизни; более или менее достоверно лишь деление их на "ранних" и "поздних", считая рубежом начало XIV столетия (при этом к "ранним" относятся почти все крупнейшие имена). Во многих случаях спорна атрибуция пьес, примерно четвертую часть которых приходится считать "анонимными". Не исключено, что среди них немало плодов коллективного творчества участников "книжных обществ".

Слава первого драматурга юаньского театра — первого по времени, по плодовитости и многосторонности — искони закрепилась за Гуань Хань-цином (краткие сведения о нем и других представленных е настоящем томе авторах содержатся в примечаниях). Среди его творений есть и инсценировки эпизодов из истории Троецарствия, в которых можно ощутить горечь сожаления о том, что прошли времена славных богатырей; есть лирические комедии и бытовые сцены. Но особым вниманием всегда пользовались те его пьесы, которые можно с полным основанием отнести к числу социальных драм, и среди них — "Обида Доу Э", в которой сфокусировались две более всего волновавшие драматурга темы — обличение произвола власть имущих и сочувствие женской доле.

Здесь необходимо сделать уточнение: в большинстве своих пьес Гуань Хань-цин, конечно же, говорил о своем времени, о порядках, свидетелем которых был он сам. Но, как и у других драматургов, писавших на злобу дня, конкретных, специфических только для монгольской эпохи примет в его произведениях очень немного. В частности, ни в одной из сохранившихся пьес мы не встретим монгола хотя бы в качестве эпизодического персонажа. Отдельные китайские исследователи, стремясь обосновать тезис о патриотизме юаньских драматургов, в том числе Гуань Хань-цина, утверждали, что в некоторых из их отрицательных персонажей следует, — несмотря на их китайские имена, — видеть монголов, но это не выглядит убедительным. Во-первых, существовали строгие законы против "клеветнических" и "непотребных" пьес (которые можно было, разумеется, толковать весьма широко). Затем следует учитывать, что Северный Китай и до монголов управлялся чужеземными династиями, простой же народ в повседневной жизни чаще сталкивался с чиновниками-китайцами. И главное, те пороки, которые обличали драматурги, не были свойственны лишь монгольскому, довольно короткому, периоду в истории Китая, а вытекали из совокупности феодальных общественных отношений, складывавшихся тысячелетиями.

Так и в "Обиде Доу Э": судя по упоминанию об экзаменах, действие пьесы происходит при Сунах, но уже в завязке читатель сталкивается со злом, особенно свирепствовавшим именно при Юанях, — ростовщичеством. Бедняк-ученый, чтобы расплатиться с долгами, вынужден отдать процентщице свою дочь. Пусть ее в рабыни, а в невесты ее малолетнему сыну — все равно процентщица оставалась в барыше: не придется тратиться на дорогостоящие свадебные подарки, а пока что девочка будет прислуживать в доме. Безрадостно начатая жизнь Доу Э рано приходит к трагическому исходу — ее казнят за чужое преступление. Достойно внимания, с каким искусством, нигде не "пережимая", ведет сюжетную линию драматург. Его персонажи вовсе не патологические злодеи, их поступки объясняются самыми что ни на есть прозаическими мотивами. Лекарь не мог вернуть долг старухе и решил ее задушить; отец и сын Чжаны, спасшие ее, позарились на богатство свекрови и молодость вдовой невестки; старуха побоялась пойти им наперекор; случайно отравив отца, Осленок ради собственного спасения должен свалить вину на кого-то другого; жадного и подлого судью меньше всего интересует истина — ему бы лишь выколотить из обвиняемого признание… И некому пожаловаться на несправедливость — разве только всеведущему Небу. Но Доу Э не только жалуется, она обвиняет верховные божества — Небо и Землю — в забвении своего прямого долга, в потакании злодеям и притеснении слабых. И, как бы устыдившись, Небо ниспосылает чудеса, подтверждающие невинность Доу Э, а ее отыскавшийся наконец отец воздает по заслугам правым и виноватым.

Казалось бы, справедливость восстановлена, — но уже после гибели героини. Так можно ли эту и подобные пьесы называть трагедиями? Думается, что да: ведь и у Шекспира злодеи караются по делам их. Но нужно сказать, что по трагическому накалу страстей, по глубине философского осмысления противоречий человеческого бытия китайская классическая драма заметно уступает европейскому театру, рожденному эпохой Возрождения: ее творцы не пережили ни такого бурного расцвета гуманистических идеалов, ни такого быстрого их краха. Они творили в эпоху, когда феодальный строй был еще жизнеспособен, на их творчество влияло и оптимистическое мироощущение жителей процветающих городов, и буддийская вера в будущие перевоплощения и воздаяние за грехи. Кроме того, в Китае литература издревле рассматривалась как своего рода моральный кодекс и учебник жизни, в котором каждый "пример" должен сопровождаться недвусмысленным приговором.

Применительно ко многим пьесам слово "приговор" имеет не только фигуральный, но и юридический смысл — их финалы завершаются чтением судебного вердикта пли решения государя. В роли вершителя правосудия чаще других выступает Бао Чжэн — реально существовавший, во идеализированный позднейшей молвой сановник XI века. Иногда он наделен сверхъестественными чертами — может вызвать по ночам души умерших и с их помощью выяснить подлинные обстоятельства дела. Но чаще он изображается вполне реальным персонажем, только более проницательным и бесстрашным, чем окружающие. В остро реалистической пьесе анонимного автора "Поставки риса в Чэньчжоу" он разоблачает обирающих население области чиновных грабителей и карает их, несмотря на высочайшее покровительство двора. Порой, однако, и обширных полномочий Бао Чжэн оказывается недостаточно для того, чтобы добиться правды. В пьесе "Лу Чжай-лан" (не исключено, что она написана Гуань Хань-цином) он без труда узнает, что местный сатрап, по имени которого названа драма, в действительности убийца, насильник и клеветник. Но чтобы добиться разрешения на казнь негодяя, Бао Чжэну приходится записать его имя другими, по начертанию похожими, иероглифами — такую силу тот имеет при дворе.

В мире, изображенном юаньскими драматургами, царит полнейшее бесправие, и честным людям приходится лишь терпеть да уповать на рыцарей правды вроде Бао Чжэна. Но бывает, что терпеть уже невмоготу, — тогда те, что похрабрее, берутся за оружие, чтобы в меру собственных сил и разумения отстаивать справедливость. Таковы герои большой группы пьес о повстанцах из Ляншаньбо, тех самых, предания о которых составили основу знаменитого романа "Речные заводи", появившегося тоже в конце юаньской эпохи. Сюжеты пьес не всегда находят соответствие в эпизодах романа, однако общего много — разлитый в повествовании дух благородной вольницы, бесшабашная удаль одних героев и сочетающаяся с чувством справедливости осмотрительность других. Было бы ненужной модернизацией рассматривать эти пьесы как апологию крестьянских восстаний, тем более, что крестьян среди их героев почти нет (их вообще очень мало в юаньском театре, этом детище средневекового города). Конечно, эти удальцы борются не против существующих порядков, а "лишь" за устранение личных обид. Они не восстают и против традиционной идеологии, тем более что конфуцианство оправдывало выступление против недостойных правителей. Но когда личных обид становится слишком много, — значит, что-то не в порядке в государстве. Герои, жившие в начале XII века, спустя два столетия как бы сошли с подмостков и повели против ослабевавших монгольских государей все более многочисленные армии повстанцев. И они победили, но фактически дело свелось лишь к замене иноземной жестокой власти своей, отечественной, не менее жестокой.

В пьесах о храбрецах Ляншаньбо подлинное историческое событие еле различимо за окутавшим его флером народных преданий и писательского воображения. Во многих других драмах интерес сосредоточен именно на реальных исторических событиях и их действующих лицах. Некоторые из этих пьес выглядят простыми иллюстрациями к хроникам, ограничиваются воспроизведением внешней канвы событий, перегружены дипломатическими интригами или батальными эпизодами. Зато в центре других — судьбы людей далекого прошлого, их мысли и чувства, находившие несомненный и живой отклик у современных драматургам зрителей. Именно такова "Осень в Ханьском дворце" Ма Чжи-юаня — недаром эта трагедия открывает собой ставший каноническим "Изборник юаньских пьес".

Ставшие седой древностью времена Ханьской империи. Государство ослабло, перестало наводить страх на окрестные народы. Кочевники сюнну усилились настолько, что китайский император вынужден отдать в жены их предводителю свою любимую наложницу Бан Цян. Столько лет она в результате интриг придворного художника находилась в пренебрежении, только недавно заметил и полюбил ее государь — и вот грозит разлука. В бессильной ярости обрушивает император горькие упреки на трусливых полководцев, неспособных защитить страну от угроз, на дармоедов-министров, умеющих лишь истощать казну… Но разве драматург разит негодованием только незадачливых сановников давно прошедших времен, разве перед его мысленным взором не вставали вельможи Сунского государства, больше всего радевшие о собственном благополучии и без настоящей борьбы отдававшие область за областью сначала чжурчжэням, а потом монголам? И когда после томительной сцены прощания Ван Цян увозили в далекую холодную степь, трудно представить себе, чтобы зрители не вспоминали о соотечественниках, которых так недавно толпами угоняли во все концы Чингисхановой державы…

История утверждает, что Ван Цян стала женой предводителя сюнну, шаньюя, а после его смерти, согласно местному обычаю, супругой его наследника. Но драматург следует другой, народной версии: героиня бросается в реку, отделяющую владения дома Хань от кочевников. Шаньюй, — надо воздать должное поэтической беспристрастности Ма Чжи-юаня, обрисованный довольно привлекательными красками, — посылает на казнь живописца, непосредственного виновника случившегося. А безутешный император, такой человечный в своем бессильном горе, изливает его в стихах, относящихся к числу шедевров драматической поэзии юаньской эпохи. Так трагедия переводится в эмоциональный план, приобретая элегическое звучание. Это соответствует общему характеру творчества Ма Чжи-юаня, в драмах и песенной лирике которого преобладают грустные мотивы, ощущение несовершенства и быстротечности жизни и стремление укрыться от ее бед среди природы или в мире даосских фантазий.

По-иному звучит другая знаменитая историческая драма — "Сирота из дома Чжао" Цзи Цзюнь-сяна — первая китайская драма, переведенная в XVIII веке в Европе и переделанная Вольтером в классическую трагедию под названием "Китайский сирота". Тема пьесы — воспевание самоотверженной верности долгу и благородного стремления отомстить тирану — должна была импонировать европейской публике. Вельможный злодей Ту Аньгу в древнем царстве Цзинь истребил весь род честного сановника Чжао Дуня. Остался лишь младенец, его внук. И вот сначала мать, потом двое придворных жертвуют собой, чтобы спасти дитя, будущего мстителя, а дворцовый лекарь обрекает на смерть своего сына, выдав его за "сироту Чжао". Настоящий же сирота растет в доме обидчика, пользуясь его доверием и расположением. Но приходит должный час, сирота узнает о своем происхождении, и справедливое возмездие свершается. Зло, каким бы всесильным оно ни казалось, не может остаться безнаказанным — таков нравственный лейтмотив пьесы, своим суровым колоритом напоминающей японские сказания о верных долгу самураях.

Но перенесемся из мира возвышенных страстей и дворцовых интриг в мир обыкновенных чувств, повседневных радостей и горестей, обратимся к тем произведениям, героями которых выступают рядовые жители средневекового города — купцы и певички, мастеровые и праздные гуляки. Такие пьесы должны были развлекать — поэтому в них всегда должна быть занимательная интрига, недоразумения, случайные совпадения. Они должны были и поучать — отсюда проповеди добродетельной жизни, умеренности, доброты в отношениях между родственниками, верности друзьям и супружескому долгу. В этих бытовых пьесах преобладают светлые тона. Зрителя как будто приглашают забыть на время о тяжелых временах и пользоваться доступными радостями. Порок — скопидомство, разгул, обман — осуждается, но весело, с шуткой. В отличие от европейских моралите, в них нет и следа аллегоричности, герои остаются живыми людьми, ситуации — вполне жизненными.

Пьеса неизвестного автора "Убить собаку, чтобы образумить мужа" дает хорошее представление об этой разновидности юаньской драматургии. Положенная в ее основу ситуация несложна, близка к бытовому анекдоту и не очень оригинальна; добродетельная жена, использующая хитрость, чтобы припугнуть мужа-гуляку и наставить его на путь истинный, известна фольклору и простонародной литературе многих стран. Впрочем, есть и чисто китайские черты, — например, готовность младшего брата терпеть любые поношения, поскольку этого требовал кодекс уважения к старшему в роде. Сюжет изложен живо, с той долей серьезности, которую требуют законы нравоучительной комедии, а в условно-обобщенных фигурах персонажей проглядывают индивидуальные штрихи. Юаньская драма, наряду с городской повестью хуабэнь, впервые обратила пристальное внимание на "частную" жизнь простых людей, и это было заметным шагом китайской литературы по пути к реализму.

Несомненно также новаторское звучание тех лирических и нравоописательных комедий, в центре которых находится любовная интрига. Новаторство здесь — в более смелом, нежели в предшествующей литературе, проведении мысли о праве человек на любовь независимо от социальных различий и воли родителей. Существенно и то, что особенно активно это право отстаивают — не речами, а поступками — молодые женщины, которым домострой предуказывал путь смирения и послушания. Наиболее прославленный образец таких пьес — "Западный флигель" Ван Ши-фу (она известна у нас в русском переводе) (Ван Ши-фу. Западный флигель. М., 1960). Сюжет ее восходит к новелле танского поэта Юань Чжэня "Повесть об Ин-ин", но в ходе неоднократных переработок он претерпел радикальные изменения. Рассказ о недолгой любовной связи, заканчивающийся сентенциями в духе традиционной "антифеминистской" морали, превратился в славословие любви, преодолевающей все препоны. Ван Ши-фу придал сюжету окончательный вид, сделал характеры героев более одухотворенными и — благодаря большим размерам пьесы — более многогранными. Особого упоминания заслуживает стилистическое совершенство пьесы Ван Ши-фу. Он недаром считается крупнейшим мастером школы "изукрашенного стиля" в юаньской драме. Для этого стиля характерна ориентация на "высокую" лексику, частое использование литературных намеков, изысканных сравнений и эпитетов. Представители школы "натурального стиля", у истоков которой стоит Гуань Хань-цин, более широко черпали выражения из разговорной речи, не избегая вульгаризмов, и нередко естественность и экспрессию они предпочитали филигранной отделке стиха. Первая школа чаще ассоциируется с тенденцией романтической, книжной, вторая — с реалистической, бытовой. Но делать из этого прямолинейные выводы об идейной направленности произведений, принадлежащих к различным стилистическим школам, было бы неверно. Иные "натуральные" пьесы проповедуют обветшалые феодальные догмы, тогда как в некоторых "изукрашенных" звучит их явное неприятие.

В их числе и "Западный флигель". Бедный студент Чжан Гун и дочь первого министра любят друг друга, и когда мать героини хочет помешать их счастью, они при содействии разбитной и умной служанки Хун-нян (этот образ, родственный персонажам европейской комедии XVII в., - еще одна новация Ван Ши-фу) вступают в тайную связь. Сочувствие драматурга знатной барышне, решившейся преступить заветы девичьей скромности, и содержащееся в пьесе описание эротической сцены (весьма целомудренное, если вспомнить иные более поздние произведения китайской литературы) шокировали ортодоксальных ханжей, зачисливших пьесу в число "развратных". Но она широко распространялась, трогая и воодушевляя "всех влюбленных Поднебесной", к которым и обращался Ван Ши-фу. Однако не следует преувеличивать глубины разрыва автора "Западного флигеля" с традиционной моралью. Дерзость Ин-ин в какой-то мере оправдана тем, что мать первоначально соглашалась на ее брак, а Чжан Гун "реабилитирует" себя блестящей сдачей государственного экзамена. Характерным является я разрешение конфликта в "Гармонии ветра и луны" Гуань Хань-цина: служанка Янь-янь посмела вступить в любовное соперничество со знатной девицей и добилась успеха — став второй, после соперницы, женой возлюбленного. Здесь явственно проступает и гуманистическая тенденция, утверждающая равенство людей в области чувства, и молчаливое признание патриархальной полигамной формы брака как вполне естественной. Но при всей ограниченности сферы свободного проявления чувств в юаньской драме ее возникновение говорило о начале долгого, к началу нашего столетия так и не завершившегося процесса формирования в китайском обществе новых, более человечных этических норм.

Многообразию тем и персонажей китайской драмы первых веков ее существования соответствует и разнообразие компонентов, составляющих ее идейную основу. Среди них — конфуцианство, даосизм и буддизм, главным образом в их вульгаризованных версиях, народный религиозный синкретизм, легенды и суеверия, ортодоксальный домострой и отмечавшиеся выше ростки гуманистического мироввозрения. В этой пестроте отразилась свойственная юаньской эпохе сравнительная терпимость к вероучениям разного толка. Господствовавшее при Сунах конфуцианство (точнее, неоконфуцианство, далеко отошедшее от первоначального учения древнего философа и ставшее, по существу, государственной религией) утратило свое главенствующее положение; двор покровительствовал, или, во всяком случае, не чинил препон, не только последователям таких традиционных для Китая религий, как буддизм и даосизм, но и мусульманам, несторианам и даже католикам. И все-таки идеи конфуцианства в его позднейшей интерпретации занимают в драме самое видное место. Это прежде всего представление о том, что единственно достойное благородного человека занятие — изучение конфуцианского канона с тем, чтобы сдать экзамены и затем верой и правдой служить стране и государю. Сюда же относятся и тезисы о безусловном почитании старших, о главенствующей роли мужчины в семье. Несправедливо было бы отмечать лишь отрицательную, консервативную функцию конфуцианства. В конфуцианские тона были окрашены главным образом фигуры честных слуг государства, борющихся против лихоимства и интриганов или защищающих страну от захватчиков. Кроме того, превознесение ученого сословия — основного носителя конфуцианских идеалов — в первые десятилетия юаньского правления носило оттенок социального протеста. Позднее, когда конфуцианцы вновь были приближены ко двору, роль выразителя нонконформистских идеалов опять вернулась к даосизму и буддизму с их отказом от служения власть предержащим и особенно проповедью ухода от "пыльного мира". Наиболее широкое распространение получили такие настроения в последний период монгольского правления, когда восстания, войны и социальная анархия охватили значительную часть Китая, когда жизнь опять стала казаться неустойчивой и полной опасностей.

Большинство пьес, основанных на даосских и буддийских (они не всегда четко разграничены) легендах и концепциях, имеют сходные сюжетные построения. Некий человек живет в "миру", живет "как все" — копит деньги, предается страстям, притесняет — порою сам того не осознавая — ближних. Он не подозревает, что на самом деле он не простой смертный, а воплощение какого-либо небожителя, сосланного на землю, чтобы искупить свои прегрешения. Ему предстоит вновь обрести свою "истинную природу", но сделать это можно лишь в озарении веры, с помощью божественного наставника, предварительно отрекшись от всех мирских соблазнов. А поскольку человеку трудно решиться на это, наставнику приходится прибегать к помощи чудес, дабы устрашить и вразумить его.

Сцена казни Доу Э. Гравюра в 'Изборнике юаньских драм'. 1617 г.

Именно так развивается действие и в пьесе Чжэн Тин-юя "Знак "терпение". Лю Цзюнь-цзо — "самый большой богач в Бяньляне", но он скуп настолько, что не хочет потратиться на лишнюю чарку вина в собственный день рождения. К тому же он легко впадает в гнев, — а это, согласно буддийскому учению, первая из четырех дурных страстей, свойственных людям. И вот будда Милэ является в образе популярного в китайских народных сказаниях "Монаха с мешком", чтобы побудить его отказаться от своего богатства, укротить свой нрав и порвать все цепи, связывающие его с этим миром. Ведь Лю Цзюнь-цзо является перерождением некогда согрешившего святого архата, и ему вскоре, по окончании срока искуса, предстоит вернуться в свое первоначальное обличив. Достичь просветления Лю Цзюнь-цзо монах хочет через проповедь терпения, подкрепляя ее чудесами. После каждого чуда Лю соглашается последовать за монахом, но вновь и вновь не выдерживает искушений. И в монастыре он не в силах забыть об оставленном дома богатстве, о жене и детях. "Огонь желаний" по-прежнему жжет его. И лишь когда Лю, получив разрешение посетить родные места, узнает, что за время его иночества, показавшегося ему очень коротким, в "пыльном мире" прошел целый век и все его родные давно умерли, он приходит к убеждению во всемогуществе Будды.

Пьеса, вроде бы проповедующая религиозную мораль, фактически говорит о несовместимости ее с "нормальными" потребностями и чувствами людей, преодолеть которые можно лишь со сверхъестественной помощью. В других драмах — в таких, как "Бешеный Жэнь" Ма Чжи-юаня или анонимная "Лань Цай-хэ" — герой, ради его индивидуального "спасения" понуждается к жестоким поступкам — убийству собственных детей, оставлению семьи без средств к жизни. Как это нередко бывает в европейских мираклях, достижение освященного церковью идеала здесь ставится выше повседневной, общепринятой морали. Чисто средневековые черты, в той или иной мере свойственные всей юаньской драматургии, в этих пьесах проступают особенно отчетливо, и это сказывается на их художественных достоинствах. Но без знакомства с одной из таких драм представление о жанре в целом было бы явно односторонним. В то же время есть пьесы с участием божеств и святых, почти свободные от религиозного морализирования. Так, "Путешествие на Запад" Ян Цзин-сяня — самая крупная по объему из пьес цзацзюй — рассказывает о путешествии оберегаемого небесными силами монаха Сюань-цзана за буддийскими каноническими книгами. По за фасадом религиозной легенды таится сказочно-авантюрное повествование о борьбе с чудищами, оборотнями и всякой нечистью.

До сих пор речь шла о содержании юаньских драм, но необходимо рассказать и об их весьма своеобразной форме. Дело в том, что структуру цзацзюй в значительной мере определяет музыкальная основа пьесы. Каждый из четырех, в редчайших случаях пяти, актов (кроме них, в начале или середине пьесы могла добавляться более короткая сценка) включал в себя, наряду с прозаическими диалогами, цикл арий, написанных на довольно строго определенный состав мелодий в определенной же ладотональности. Мелодический рисунок определял размеры арий и отдельных строк. Все арии в цикле были связаны единой рифмой и исполнялись одним персонажем. Чаще всего этот персонаж пел на протяжении всех четырех актов. Амплуа актеров, исполнявших эти ведущие роли, именовались чжанмо (для мужчин) и чжэндань (для женщин). На долю остальных амплуа — их количество и функции жестко фиксировались — оставалось вести диалоги и декламировать нараспев стихи иных, отличных от арий, форм. Только шут чоу иногда поет комические песенки, не входящие в циклы арий.

Соотношение между прозаическими и поэтическими частями в китайской драме существенно отлично от того, к которому мы привыкли, скажем, у Шекспира. В его творениях чередуются сцены, написанные прозой и стихами; те и другие одинаково необходимы для уяснения сюжета, в равной степени движут действие, хотя эстетическое их воздействие, конечно, различно. В цзацзюй стихи (арии) сюжетослагающей роли фактически не имеют, обо всем, что происходит, мы узнаем из диалога. Но это суховатая, почти что деловая информация; эмоциональная же сторона свершающегося, мысли и чувства героев раскрываются в ариях. Их нельзя уподоблять и песням, которые поют персонажи некоторых шекспировских пьес. Песни можно изъять, пьеса потеряет какие-то дополнительные краски, по будет продолжать существовать. В ариях же главная прелесть юаньских драм, без арий они просто немыслимы. Роль декламируемых стихов гораздо более скромная.

Вокально-лирический жанр цюй, к которому принадлежат как драматические арии, так и песни (самостоятельные или объединенные в циклы) для сольного исполнения вне рамок спектаклей, возник на фольклорной основе, но был обогащен за счет элементов классической поэзии и различных видов сказа. Он ближе к разговорной речи и в некоторых отношениях менее скован правилами, чем классический стих, но более "литературен" и формализован, нежели народная песня. Прозаический же текст пьес — насколько можно судить сейчас — был весьма близок к разговорному языку, хотя и включал отдельные книжные образы. Оговорка объясняется тем, что мы не располагаем оригинальными записями диалогов — большинство юаньских пьес сохранилось в редакциях XVI–XVII веков. В тех тридцати произведениях, которые вошли в единственный уцелевший доныне сборник начала XIV века, диалогов почти нет — напечатаны только арии. Это породило даже версию о том, что диалоги вообще не записывались, а импровизировались. Импровизация, несомненно, имела место, особенно в комических ролях. Но из арий нельзя узнать пи состав действующих лиц, ни их взаимоотношения, ни перипетии действия. Все это раскрывалось лишь в диалогах, которые должны были фиксироваться хотя бы в сокращенном виде.

Сложность формы цзацзюй, необходимость укладывать действие в строго ограниченные рамки и концентрировать его вокруг одного поющего персонажа, требовали от авторов незаурядного мастерства. В то же время это накладывало известные ограничения на выбор сюжетов и степень детализации их разработки. Поэтому некоторые драматурги пошли на объединение в одно целое нескольких цзацзюй обычного размера; так, "Западный флигель" состоит фактически из пяти формально законченных пьес, объединенных общим сюжетом. Но большинство избрало другой путь — они обратились к отошедшей на второй план, но отнюдь не исчезнувшей "южной драме". Там не ограничивались пи размеры пьес, ни число поющих персонажей, более свободным был выбор мелодий (и южного происхождения и северного, тогда как в цзацзюй использовались только последние). В итоге с середины XIV века южная драма начинает брать реванш. Цзацзюй еще оставались живым жанром довольно долго (одним из видных его мастеров был в начале XV в. внук основателя Минской династии, принц Чжу Ю-дунь), но выдающихся образцов уже не появлялось.

Однако сюжеты, темы и образы, созданные замечательными юаньскими драматургами, не стали просто достоянием истории литературы и театра. Многие из них, изменяясь в соответствии с запросами времени, вновь и вновь оживали в творениях драматургов последующих эпох. Уже все известные произведения "южной драмы" середины XIV века представляют собой обработку сюжетов более ранних пьес. Так, в пьесе Гао Мина "Пипа" (название музыкального инструмента) фабула в основном та же, что и в ранней "южной драме" "Чжан Се, победитель на экзамене": о том, как молодой человек, оставив в деревне жену, уехал в столицу, сдал экзамен и, женившись на дочери министра, забыл о былой подруге жизни. Но между пьесами есть и характерное различие: в более ранней — вероломный герой явно осуждается, тогда как Гао Мин всячески старается обелить его, представить жертвой обстоятельств, и подводит действие к благополучному финалу (дочь министра соглашается уступить деревенской жене первое место в семье). Дело в том, что к этому времени драматурги все чаще стали ориентироваться на вкусы и представления образованной публики, на те труппы, которые приглашались для выступлений во дворцах вельмож и самого императора. Приобретая композиционную стройность и стилистический лоск, их пьесы теряли жизненность и непосредственность, столь характерные для "золотого века" юаньского театра.

При Минах — национальной династии, сменившей монгольских правителей в 1368 году, — эта тенденция усилилась. Наведя порядок в стране, улучшив на время положение народа, первые минские государи жестоко преследовали свободомыслие. Одно время действовал, в частности, закон, запрещавший представлять на сцене императоров, сановников, святых и мудрецов древности. Но отнюдь не запрещалось славословить правителей или разыгрывать безобидные сказочные сюжеты. Так, драматургия становится "респектабельным" жанром, ею не пренебрегают самые высокородные литераторы, — мы уже упоминали принца Чжу Ю-дуня, назовем и его дядю Чжу Цюаня, автора одного из первых сочинений о пьесах и их авторах. Несколько десятков драм удостоились чести быть включенными в составленный по высочайшему повелению в самом начале XV века энциклопедический свод "Юилэ дадянь". Но внимание верхов оказалось губительным для театра — подлинная творческая жизнь замерла на целых полтора столетия. Новый подъем ощущается лишь с середины XVI века. Он связан с усилением борьбы сторонников реформ против деспотического режима и с выступлениями передовых мыслителей против неоконфуцианской ортодоксии. Ли Кай-сянь в пьесе "Меч" вновь обратился к повстанцам из Ляншаньбо, и когда его герой Линь Чун обличал камарилью, "грабящую страну и топчущую народ", его слова звучали вполне современно. А в "Поющем фениксе" (пьесе, созданной или отредактированной одним из виднейших литераторов эпохи Ван Ши-чжэнем) впервые была отброшена завеса "историчности" драмы и воссозданы актуальные политические события — история борьбы нескольких честных чиновников против придворной клики, принесшей бедствие стране. Оба эти произведения написаны в жанре "повествование об удивительном" ("чуаньци"), фактически являющемся продолжением "южной драмы" в ее более позднем, "олитературенном" варианте. Это, как правило, крупные по объему вещи, насчитывающие по нескольку десятков картин, с большим числом действующих лиц и более или менее сложной фабулой. Талантливым драматургам это позволяло насытить пьесу острыми коллизиями, детальнее обрисовать фон, углубить характеры героев; заурядные — шли по пути механического увеличения размеров пьесы за счет общих мест и трафаретных ситуаций. Благодаря стараниям последних широко распространились шаблонные сюжеты, получившие название "рассказы о талантливых юношах и юных красавицах", — сентиментальные повествования о том, как бедный студент и знатная барышня полюбили друг друга и как после разных злоключений они обрели супружеское счастье. Чуаньци предназначались больше для чтения, нежели для постановки — из-за непомерного объема многих из них для сцены отбирались лишь наиболее яркие, кульминационные сцены. В настоящем издании придется последовать этому обычаю, чтобы дать читателю представление о трех наиболее прославленных "повествованиях об удивительном".

Первое из них — "Пионовая беседка" — создано Тан Сянь-цзу в 1598 году. "От чувства живой может умереть, а мертвый воскреснуть", утверждает драматург в предисловии к пьесе, противопоставляя эмоциональное субъективное начало реалистическому моральному императиву неоконфуцианцев. Соединяя действительность и фантастику, прославляя любовь, побеждающую смерть, Таи Сянь-цзу недвусмысленно выступает против защитников домостроевского уклада, губящего любовь. Героиня пьесы, дочь видного сановника Ду Ли-иян, рвется из дома, от наставлений и запретов, от схоластических толкований учителя-начетчика. Она мечтает о счастье с юношей, пригрезившимся ей во сне. Достичь желаемого невозможно, она тоскует и умирает, но и став бесплотным духом, не отказывается от мечты. Она находит героя своего сновидения и соединяется с ним. Затем она убеждает возлюбленного раскопать ее могилу и вновь обретает земное обличье — уже как обладательница вполне реального, земного счастья. Казалось бы, перед нами вновь традиционный счастливый конец. Но это уже не следствие случайной удачи или успеха на экзаменах, а итог бескомпромиссной борьбы героев, их веры во всемогущество человеческого сердца.

Мотив сна, играющий такую важную роль в "Пионовой беседке", присутствует и в нескольких других пьесах Таи Сянь-цзу, но уже в ином осмыслении. В пьесе "Рассказ о Нанькэ", основанной на сходной по названию новелле IX века, сон является метафорой человеческого бытия с его быстротечностью, суетными желаниями и тщетностью надежд на постоянство успеха и благополучия. Идея этой пьесы представляется резко контрастной в отношению к предыдущей. Но между ними есть и внутреннее родство. Оно состоит в глубокой неудовлетворенности драматурга окружавшей его жизнью и стремлении возвыситься над ней либо в мечтах, либо во сне.

Иначе как романтической, такую тенденцию не назовешь, хотя философская основа европейского романтизма, разумеется, имеет мало общего с мировоззрением китайского драматурга рубежа XVI–XVII веков.

Тан Сянь-цзу творил в период, когда страна переживала застой и была изолирована от других центров цивилизации, когда стремление к радикальным переменам беспощадно подавлялось, так что пессимистический налет на некоторых творениях драматурга легко объясним. Но он утверждал, что стремление к счастью и свободе, пусть не без помощи чуда, но все же осуществимо, и утверждал это в исполненных высокого поэтического мастерства строках, которые не одно столетие восхищали ценителей изящного.

Прославление чувства, торжествующего над смертью, составляет лейтмотив и написанной почти на столетие позже (в 1688 г.) исторической трагедии Хун Шэна "Дворец вечной жизни". В основе ее сюжета лежит история любви танского императора Мин-хуана (VIII в.) к его наложнице (гуйфэй) Ян, уже использованная до Хун Шэна в ряде известных литературных произведений, включая поэму Бо Цзюй-и "Песнь о бесконечной скорби" и пьесу юаньского драматурга Бо Пу "Дождь в платанах". Хун Шэн заимствует некоторые мотивы у предшественников и даже переносит из пьесы Бо Пу в почти нетронутом виде отдельные арии. Но в его трактовке сюжета есть и своеобразие — явная тенденция к идеализации Ян. Бо Пу изображает ее женщиной легкомысленной, преданной удовольствиям, в значительной степени повинной в возникновении мятежа Ань Лу-шаня, принесшего неисчислимые беды стране. Ее гибель от рук возмущенных солдат выглядит справедливым возмездием, причем император ничего не пытается предпринять для ее спасения. Хун Шэн, правда, сохранил эпизод о том, как ради удовлетворения прихоти наложницы с далекого юга везут плоды личжи, умножая этим тяготы простого народа. Но в целом она обрисована как женщина благородная, преданная и глубоко чувствующая. Император готов пожертвовать жизнью ради нее, но она для блага страны решает покончить с собой. У Бо Пу в финале трагедии престарелый император предается скорби и воспоминаниям о былом счастье. Хун Шэн же, возвращаясь к старинной легенде, приводит действие к благополучному исходу: сила любви и горя Мин-хуана настолько трогает божества, что они позволяют ему вновь соединиться со ставшей бессмертной феей Ян.

Исполненная величавой гармонии и изящества, насыщенная яркими, хотя и не всегда оригинальными поэтическими образами, пьеса Хун Шэна приобрела широкую популярность. Однако уже через год ее представление было запрещено. Существует предположение, что в образе главаря мятежа иноплеменника Ань Лу-шаня власти усмотрели намек на маньчжуров, захвативших в середине XVII века Китай.

Это событие нашло прямое отражение в последней из знаменитых драм в жанре чуаньци — "Веере с персиковыми цветами" Кун Шан-жэня (1698). Однако эта пьеса со стороны правителей возражений не вызвала, ибо положение Минской империи в последние ее годы изображено в ней (в соответствии с исторической истиной) в самом неприглядном свете, и это при желании можно было расценить как косвенное оправдание маньчжурского вторжения. Почти все действующие лица пьесы — реально существовавшие лица. Развертывая весьма сложный сюжет вокруг истории любящей пары — певички Ли Сян-цзюнь и молодого ученого Хоу Фан-юя, драматург воссоздает широкую панораму бурных лет крушения Минского государства. Поставив перед собой цель — показать "из-за чего потерпела поражение просуществовавшая триста лет династия", Кун Шан-жэнь обличает алчных и сластолюбивых сановников, заботящихся лишь о собственном благе, трусливых царедворцев и бездарных военачальников. Он находит слова осуждения и для главных героев, хотя и относится к ним в целом с несомненной симпатией. Перед тем как Хоу и Ли уходят в монастырь, даосский священнослужитель восклицает, обращаясь к ним: "Бедные глупцы! Оглянитесь кругом: где ваша страна, где ваш государь, где ваши родители? А вы никак не можете отказаться от своего чувства!" Этим драматург вновь привлекает внимание к своей главной мысли об ответственности каждого за судьбы страны, без благополучия которой невозможно и личное счастье.

В XVIII и особенно в XIX веках развитие драматургии в Китае идет по нисходящей линии. Между тем театр в это время переживает пору расцвета: возникают все новые его локальные разновидности, совершенствуется техника исполнения. Но репертуар его составляют главным образом переложения ранее созданных драм и отрывков из популярных романов и повестей. Переложения эти делались безвестными ремесленниками или самими актерами и в литературном отношении, как правило, заметно уступали первоначальным версиям. Из оригинальной же продукции этого периода заслуживает быть выделенным лишь созданный в 60-70-х годах XVIII века "Павильон поющего ветра" Ян Чао-гуаня — яркий образец жанра "коротких пьес". Это сборник, состоящий из тридцати двух одноактных миниатюр (автор по традиции именовал их "цзацзюй", по формального сходства с юаньскими пьесами в нпих нет). Сюжеты их Ян Чао-гуань черпал из старинных книг, народных легенд и преданий прошлых веков, героями же выступают чаще всего представители хорошо знакомого ему чиновного мира. Каждая пьеса имеет дидактическую "сверхзадачу", которую автор излагает в кратких предисловиях, — осуждение того или иного порока, проповедь честности, бескорыстия и прочих добродетелей, которыми должен обладать достойный слуга государства. В лучших своих творениях Ян Чао-гуаню на ограниченном пространстве удается создать волнующую драматическую ситуацию и придать хотя бы некоторым персонажам "лица необщее выраженье". Не случайно "Отмененный пир" вплоть до недавних лет шел на подмостках театров. Пьесами Ян Чао-гуаня фактически завершается история китайской классической драмы.[85]

В. Сорокин

Гуань Хань-цин. Обида Доу Э

Сочинил при Юанях

Гуань Хань-цин из Даду[86].

Пролог

"Буэр" в роли тетушки Цай входит и говорит нараспев:

Дважды цвести

порою цветам дано,

Юность одна,

у людей не бывает двух.

Почести бренны,

богатство — к чему оно?

Радость, покой —

и ты небожитель, дух.

Зовут меня тетушка Цай, родом я из округа Чучжоу. В семье нас было трое, да, на беду мою, муж мой умер, и теперь у меня только сын семи годков от роду. Вот мы с ним и коротаем дни и месяцы, благо денег в доме хватает. Один здешний сюцай[87] по фамилии Доу в прошлом году занял у меня двадцать лянов серебра и теперь вместе с процентами должен мне сорок. Я уж не один раз напоминала ему про долг, да он никак не может отдать, все ссылается на бедность и невезение. А у него есть дочь — ей только что исполнилось шесть — девочка милая и на вид приятная. Я и подумала — что, если я возьму ее в невестки, а отцу прощу долг? Ведь так обоим будет лучше. Он сказал, что сегодня по всем приметам благоприятный день и что он сам приведет дочь в мою семью. Так что я не пойду собирать долги и подожду дома — сюцай Доу должен вот-вот прийти.

"Чунмо" [88]в роли Доу Тянь-чжана входит, ведя за собой "чжэндань" в роли Дуанъ-юнъ, и говорит нараспев:

Десять тысяч книг в обложках

синих и желтых шелков

Сыма Сян-жу прочел и остался

беднее всех бедняков.

Но, принятый ханьским двором, умолчал,

как в лавке вином торговал,

Говорил о поэме "Цзысюй",

о смысле своих искусных стихов.

Моя фамилия Доу, зовут меня Тянь-чжан, а родина моих предков — округ Цзинчжао близ Чаньани. С детских лет упражняюсь я в конфуцианском учении, одолел множество книг, да только не повезло мне с судьбой: ни чинов, ни славы еще не добился. Другая беда — умерла у меня жена, и я остался с этой девочкой. Дуань-юнь шел третий годик, когда не стало ее матери, а теперь ей уже седьмой. Я вконец обнищал, пока добрался до этого Чучжоу. А здесь есть тетушка Цай, женщина весьма богатая. Жить мне было не на что, пришлось занять у нее двадцать лянов серебра. Теперь, вместе с процентами, нужно отдавать ей сорок. Она уже не раз спрашивала про долг, но чем я с ней расплачусь? Вдруг — кто бы мог подумать: тетушка Цай стала подсылать ко мне людей и предлагать, чтобы я отдал свою дочь ей в невестки! А ведь уже объявлено, что нынешней весной состоятся экзамены, и мне пора бы отправляться в столицу, да где взять столько денег… Ничего не поделаешь, придется мне отдать мою Дуань-юнь в невестки тетушке Цай. (Вздыхает.) Эх! Разве это называется "отдать в невестки"! Ведь я просто-напросто продаю свою дочь. Тетушка Цай простит мне одолженные у нее сорок лянов серебра и даст еще немного для поездки на экзамены — это все, на что я могу рассчитывать. Но я заговорился — вот уже ее ворота. Дома ли тетушка Цай?

Цай (входит). Заходите, пожалуйста, сюцай, я давно вас жду.

Приветствуют друг друга.

Доу Тянь-чжан. Тетушка, вот я привел вам свою девочку. Не смею полагать ее вашей невесткой — пусть она просто прислуживает вам с утра до вечера. Мне теперь пора отправляться в столицу добывать славу. Оставляя вам свою дочь, я надеюсь, тетушка, что вы присмотрите за ней.

Цай. Вот мы с вами и породнились. Вы были должны мне, вместе с процентами, сорок лянов серебра. Я возвращаю вашу долговую расписку и даю еще десять лянов на дорожные расходы. Уж вы, сват, не посетуйте на скромность этого подношения.

Доу Тянь-чжан (выказывает знаки благодарности). Премного благодарен, тетушка! Мало того что вы простили мне такой большой долг, вы еще даете мне денег на дорогу. Такая доброта не останется невознагражденной. Тетушка, девочка моя — еще несмышленыш; очень прошу вас присматривать за ней!

Цай. Ну зачем говорить об этом, сват! Раз уж ваша девочка пришла в мой дом, она будет для меня как родная дочь, можете быть спокойны.

Доу Тянь-чжан. И еще об одном одолжении прошу вас, тетушка: если Дуань-юнь будет заслуживать битья — отругайте ее как следует, будет заслуживать ругани — сделайте ей внушение. Доченька, твой отец многое спускал тебе, здесь же будет по-другому: если станешь озорничать, тебя могут и отшлепать и отругать. Но у меня, детка, нет другого выхода. (Выказывает печаль, поет.)

На мотив[89] "Любуюсь цветами" в тональности "сяньлюй"

Я жалкий бедняк и, увы, никак

денег на жизнь добыть не могу,

в доме царит нужда.

Я должен расстаться с дочкой родной,

ей суждена разлука со мной, —

о, злая беда!

Я вскоре отправлюсь

пыльной дорогой

в столицу Лоян.

Бесконечно далек возвращения срок;

когда же его череда?!

На устах печать, остается молчать,

словно душа из тела ушла навсегда.

(Уходит.)

Цай. Студент Доу оставил свою дочь мне в невестки, а сам поехал прямо в столицу на экзамены.

Дуань-юнь (выказывая печаль). Папа, и тебе не жалко бросить здесь свою дочь!

Цай. Теперь ты будешь жить в нашей семье. Я — твоя родная свекровь, ты — моя родная невестка, ты будешь для меня как собственная дочь. Не нужно плакать, пойдем лучше займемся домашними делами.

Уходят.

Действие первое

"Цзин"[90] в роли лекаря Сай-лу входит и говорит нараспев:

"Книга о травах"

до тонкостей ведома мне:

С чувством и с толком —

лечу по сходной цене.

Своим лекарством

покойника не воскрешу,

Зато живого

угробить могу вполне.

Моя фамилия — Лу. Люди говорят, что я силен в искусстве врачевания, и поэтому прозвали меня "лекарем Сай-лу". Я держу аптеку за Южными воротами уездного города Шаньян. В нашем городе живет тетушка Цай, у которой я занял десять лянов серебра, а теперь с процентами должен ей двадцать. Она уже не раз приходила за деньгами, да мне нечем расплатиться. Если она больше не придет, то и говорить не о чем. Но если придет — я знаю, как мне быть. Посижу-ка я в аптеке, посмотрю, не явится ли кто-нибудь.

Цай (входит.) Я — старая Цай. Я давно уже переселилась сюда, в Шаньян, и живу себе потихоньку. Тринадцать лет назад сюцай Доу Тянь-чжан оставил мне в невестки свою дочь Дуань-юнь. Мы сменили ей это детское имя на Доу Э. Не прошло и двух лет после свадьбы, как мой сын вдруг заболел чахоткой и умер. Моя невестка уже три года вдова и скоро снимет траур. Я сказала ей, что пойду за город получать долг с лекаря Сай-лу. (Идет.) Я миновала городские стены, завернула за угол и подошла к его дверям. Дома ли лекарь Сай-лу?

Лекарь. Заходите, тетушка!

Цай. Что-то мое серебро у вас залежалось, пора бы и возвратить!

Лекарь. Тетушка, я не держу денег в аптеке. Пойдемте со мной в деревню, там я с вами и рассчитаюсь.

Цай. Что ж, пойдемте.

Идут.

Лекарь. Вот мы и дошли до удобного местечка — ни на востоке, ни на западе ни души. Где же и приступать к делу, коль не здесь? У меня тут припасена веревка… Эй, тетушка, кто это вас кличет?

Цай. Где?

Лекарь начинает душить старуху. Вдруг появляются старый Чжан и "фуцзин"[91] в роли Чжана Осленка. Лекарь Сай-лу в испуге убегает. Старый Чжан приводит тетушку в чувство.

Осленок. Смотри-ка, отец, эту старуху едва не задушили.

Чжан. Эй, тетушка! Откуда ты, как тебя зовут? За что хотел задушить тебя этот человек?

Цай. Меня зовут Цай, живу я в этом городе со своей невесткой-вдовой. А этот лекарь Сай-лу задолжал мне двадцать лянов серебра, вот я и пришла к нему сегодня требовать долг. Кто же мог знать, что он решил заманить меня в безлюдное место и задушить, лишь бы не платить долга! Не окажись здесь вы, почтенный, и этот молодой человек, не быть бы мне, старухе, в живых!

Осленок. Слыхал, отец? Она говорит, что живет с невесткой. Коли я спас ей жизнь, она должна меня отблагодарить. Ты, если хочешь, бери эту тетку, а я возьму ее невестку — нам обоим будет хорошо. Поговори-ка с ней!

Чжан. Слушай-ка, тетушка! У тебя нет мужа, у меня нет в доме хозяйки. Может, пойдешь ко мне в жены, а?

Цай. Как вы можете говорить такое? Пойдемте ко мне, я хорошо отблагодарю вас деньгами.

Осленок. Значит, ты не согласна, хочешь откупиться от нас деньгами? Тут валяется веревка лекаря Сай-лу, задушу-ка я тебя, доведу до конца его дело! (Подбирает веревку.)

Цай. Братец, позволь мне немного поразмыслить!

Осленок. Да чего тут размышлять? Ты пойдешь к моему папаше, а я возьму твою невестку.

Цай. Если я буду противиться, он меня придушит. Ну хорошо, хорошо! Пойдемте ко мне домой.

Все уходят.

Доу Э (входит.) Моя фамилия — Доу, детское имя — Дуань-юнь, предки мои родом из Чучжоу. На третьем году жизни я лишилась матери, на седьмом рассталась с отцом. Отец отдал меня в невестки тетушке Цай. На семнадцатом году я стала женой ее сына. На беду мою, муж умер вот уже три года тому назад. Сейчас мне идет двадцатый год. За Южными воротами живет лекарь Сай-лу, — задолжал моей свекрови, считая с процентами, двадцать лянов серебра и, сколько ни напоминали, не возвращает долга. Сегодня моя свекровь сама отправилась к нему за деньгами. Эх, Доу Э! До чего же горька твоя судьба!

(Поет.).

На мотив "Алые губы"

Нутро изболело, томится тело

который год.

Ныне и впредь суждено терпеть

бремя невзгод.

Знает ли Небо, как тяжек

подобный гнет?

Оно исхудало бы, услыхав мои жалобы,

и со мною рыдало бы

ночь напролет.

И никто не знает, когда придет конец этой скорби! (Поет.)

На мотив "Замутивший реку дракон"

В желтые сумерки, в белые дни,

безмерно грустна и сна лишена,

Забыв о еде, вопрошаю: где окончанье беде,

ужель мне без меры она суждена!

На вдовьем ложе одно и то же

я вижу в мареве сна,

Весь день-деньской той же тоской

томлюсь допоздна.

Если ветка в цвету, блестя, как парча,

коснется расшитого полога

исторгнет слезы она.

Сердце рвется, когда гляжу из окна,

и вижу, как, совершенно кругла,

над женским покоем повисла луна.

Душу жжет непонятный пламень палящий,

неуемные мысли все чаще и чаще

бегут за волною волна.

Грузно гнетет тоска, складка на лбу глубока,

с бровью бровь сведена.

Хочу с собой совладать, но вдвойне нарастает

смятенье во мне

и горшим горем душа полна.

На мотив "Полевой сверчок"

Неужто гласили "восемь примет" [92]и сочетанье планет,

что мне горевать до конца моих лет?

Кто несчастней меня?

Дайте ответ!

Не могут сердца, как воду, точить без конца

боль безысходную.

Я трехлетней была, когда мать умерла,

покинула свет.

На седьмом году с отцом в разлуке,

он ушел, и я потеряла след.

Выдали замуж,

супругом стал наш сосед,

Но краток был его жребий,

быстро поблек его цвет.

Со свекровью вдвоем

сторожим мы пустынный дом,

Кто проявит заботу о нас, —

никому дела нет!

На мотив "Радость Поднебесной"

В прежнем рожденье, быть может, мало

благовонья во храме я воскуряла:

не потому ль на себя навлекла

В жизни нынешней столько горя и зла?

О бытии предстоящем заботясь, спешите

сегодня творить благие дела!

Стану свекрови служить —

жизнедатна ее похвала.

Буду траур носить —

сколько бы я ни прожила!

Свекровь ушла получать долг — что же ее до сих пор нет?

Тетушка Цай входит вместе со стариком и Чжаном Осленком.

Цай. Вы оба подождите тут, у дверей, я войду первой.

Осленок. Что ж, иди и скажи, что твой зять стоит у дверей.

Цай встречается с Доу Э.

Доу Э. Вы вернулись, матушка? Будете обедать?

Цай. Доченька, уж и не знаю, как я буду с тобой говорить…

Доу Э.

(поет)

На мотив "Наполовину"

Почему она слезы льет без конца?

Это странно весьма!

Побранилась, что ли, взимая долги,

обозлясь: мол, пуста сума?

Лучше к ней поспешу да быстрей расспрошу:

что же с ней приключилось?

Сдается, она мне хочет поведать сама.

Цай. Как я начну разговор? Стыдно ведь!

Доу Э.

(поет)

Она, вполовину колеблясь, вполовину смутясь,

от стесненья нема.

Матушка, чем вы так расстроены, отчего плачете?

Цай. Когда я пошла за деньгами к лекарю Сай-лу, он заманил меня в безлюдное место и хотел задушить. Спасибо, старый Чжан и его сын по прозванию Осленок спасли мне жизнь. А потом старый Чжан захотел, чтобы я взяла его в мужья. Вот из-за этого я и расстраиваюсь.

Доу Э. Матушка, ну как же так можно! Подумайте сами как следует! Разве у нас в доме нечего есть или не во что одеться? Или у нас нет денег и мы кругом в долгах? Опять же и возраст у вас преклонный, седьмой десяток идет. Зачем же вам брать мужа?

Цай. Доченька, ты говоришь сущую правду. Но ведь они, отец с сыном, спасли мне жизнь. Я уж им говорила: мол, вернемся домой, я отблагодарю вас за то, что спасли меня, деньгами и подарками. А Осленок откуда-то узнал, что в доме есть еще невестка, и говорит: "У тебя с невесткой нет мужьев, у меня с отцом нет жен. Знать, само Небо хочет породнить нас!" И тут он пригрозил удушить меня, если я не соглашусь. Тогда я перепугалась и не только сама дала согласие отцу, но и тебя пообещала отдать сыну. А что мне еще оставалось делать?

Доу Э. Матушка, послушайте меня!

(Поет.)

На мотив "Цветы на заднем дворике"

Чтобы не вышло зла и мимо напасть прошла,

выбрав счастливый день,

совершите должный обряд:

Идите в семейный храм, усердно молитесь там,

да заботьтесь о том, хорошо ли

благовонья горят.

На иней и снег ваших волос

достойно ли невпопад

Сходный с облаком и зарей

парчовый накидывать плат?

Вовсе нет греха, когда невесте ищут жениха,

выдать ее хотят, —

Но вам-то сейчас, простите, на глаз

едва ли не шестьдесят.

Говорится не зря ведь, что нужно оставить

мирские дела, если старость пришла,

иначе это разврат.

Разумно ли напропалую верность отринуть былую

и ждать от нового мужа, что он

вашей жизни украсит остаток:

Будет людям потеха — они от смеха

разинут рты, надорвут животы —

истинно вам говорят.

Цай. Они, отец с сыном, спасли мне жизнь. И уж коль так случилось, пусть люди смеются — мне все равно.

Доу Э

(поет)

На мотив "Зеленый братец"

Разумеется, вас он от смерти спас —

велика его доброта.

Но зачем вам супруг — стан ваш боле не юный

бамбук,

поблекли уста.

Как вам не стыдно: вы лелеете бабочки-брови,

выйти замуж хотите внове,

но какая из вас чета?!

Припомните хоть на миг, что прежний ваш

господин —

велика его щедрота! —

Вам оставил земли — и не затем ли,

чтоб не знала вас нищета.

На утро и вечер он вас обеспечил

рисом и супом.

На зной и холод

платьем и теплым тулупом.

Как мечтал ваш господин, чтоб его жена и сын —

вдовица и сирота —

Без печали, без слез до седых волос

Прожили вместе честь по чести, —

не сбудется, видно, его мечта!

Цай. Доченька, они сейчас думают только о том, как бы войти в нашу семью и поскорее справить свадьбу. Разве я смогу отделаться от них?

Доу Э

(поет)

На мотив "Худая трава"

Ты молвишь, вот-вот день свадьбы придет…

Бахвальный зарок!

Но весьма печалюсь я о тебе,

невзгоду сулит тебе рок.

Я печалюсь, мой друг, ослабеешь ты вдруг,

и едва ли от чарки взаимного счастья

отопьешь хоть глоток.

Я грущу и скорблю: ты не вденешь застежку в

петлю —

потемнеет в глазах у тебя,

и вся свадьба будет не впрок.

Я печалюсь о том, что в смятенье ума

не уснешь ты на шитой цветами постели

ни на часок.

Хочешь ты непременно, чтоб под звуки шэна[93]

тебя позвал в узорчатый зал

твой будущий муженек.

Но мне кажется, что не стоит тревожиться, —

ибо свадьба твоя отложится

на долгий срок.

Цай. Доченька, довольно укорять меня. Отец и сын ждут у наших дверей. Раз уж вышло такое дело, будет лучше, если и ты возьмешь себе мужа.

Доу Э. Если вам, матушка, хочется, вы и берите, а мне никакого мужа не надо.

Цай. С чего ты взяла, будто я хочу мужа? Но что я могу поделать, когда они сами в дверь вломились!

Осленок. Вот и мы! Давайте сегодня же сыграем свадьбу. "Если шапка радует взгляды — значит, это жених что надо! Раз узки у него рукава — будет в доме он голова!" Хороши женихи, хороши! Ручаюсь, не прогадаете! (Входит вместе со старым Чжаном и отвешивает поклон.)

Доу Э (не отвечая на приветствие). Осади назад, парень!

(Поет.)

Заключительная ария

Не должно женщине верить тому,

что твердит мужчина.

Беда с моею свекровью. —

Что может быть хуже — о покойном муже

нет и помина!

Собирается в дом ввести

невежду простолюдина,

А заодно и достойного казни злодея —

мужичьего сына.

Осленок (корча рожи). Да ты взгляни только, какого мы с отцом изящного сложения! Разве мы не годимся в мужья? Чем даром терять время, давай-ка поскорее исполним обряд!

Доу Э

(не обращая на него внимания)

Ведь подобный брак что подземный мрак!

Гибель, кончина!

Ты, свекровь, совсем лишена стыда,

поступаешь бесчинно!

Мой свекор честный по всей Поднебесной

колесил, выбивался из сил, но добра накопил:

денег — корзина!

Разве не святотатство, коли все богатства

добродетельного семьянина

Осчастливят нежданно Осленка Чжана,

обогатится наглый детина.

Осленок хочет заставить Доу Э опуститься на колени, Доу Э отталкивает и опрокидывает его.

Нет, не так должна пребывать жена,

лишившаяся господина.

(Доу Э уходит.)

Цай. Уж вы, почтенный, не сердитесь. Ведь вы спасли мне жизнь, — я ли не постараюсь вознаградить вас! Да только у моей невестки такой нрав, что ее лучше не задевать. А раз она не соглашается выходить за вашего сына, мне тоже неудобно выходить за вас, почтенный. Я сейчас подам доброго вина и вкусной еды, вы с сыном поживете у нас в доме, а я буду исподволь уговаривать свою невестку. Вот когда она передумает, тогда и завершим дело.

Осленок. Ишь потаскушка! Да будь она непорочной девицей, которую первый раз тискают, и то нечего было так толкаться! Все равно я с пустыми руками не уйду. Так вот мое слово: если я вскорости не сделаю ее своей женой, можете не считать меня мужчиной.

(Говорит нараспев.)

Десять тысяч и даже больше

женщин зналось со мной,

Но такой занозистой, как эта,

не видывал я ни одной, —

Ты, старуха, была бы мертва без меня,

давно бы не видела света —

Так что же не хочет невестка твоя

любиться со мной хоть за это?

Действие второе

Лекарь

(входит, говорит нараспев)

Науку о врачеванье

я до тонкостей изучил.

Понятия не имею,

скольких до смерти залечил.

Вечно боюсь доноса,

дела ото всех таю,

Но запертою — ни дня

не держал аптеку свою.

Есть тут в городе старуха Цай. Я ей задолжал двадцать лянов узорчатого серебра, так она столько раз за ним приходила, едва хребет не сломала. А я не сумел придумать ничего умного, взял да и заманил ее в заброшенную деревню. Откуда ни возьмись — два неведомых мужика. Кричат: кто это, мол, творит тут злодейство, нарушает законы вселенной, хочет задушить невинного человека? Я с перепугу бросил веревку и побежал, только ноги замелькали. Хотя ночью со мной ничего не случилось, я все равно мучился так, словно душа ушла из моего тела. Тут-то я понял, что человеческая жизнь — это не пыль на стене, ею вправе распоряжаться лишь Небо и Земля[94]. Я решил отныне сменить ремесло, замолить свои грехи и изменить судьбу. Я хочу, чтобы каждому, кого я залечил до смерти, достался свиток со священным текстом, избавляющим его душу от мучений.

Я — лекарь Сай-лу. Чтобы не платить тетушке Цай долга, я заманил ее в глухое место и хотел задушить, да двое мужиков спасли ее. Как же мне быть, если она снова придет требовать долг? Как говорится в одном присловье, "есть тридцать шесть разных хитростей, но самая лучшая — бегство". К тому же я бобыль, семья мне руки не связывает. Соберу-ка я свои вещи, сложу их в узел и потихоньку отправлюсь в другое место. Займусь там каким-нибудь другим делом, буду жить, ничем не запятнанный, — как хорошо!

Осленок (входит). Я — Чжан, по прозванию Осленок. Ничего у меня не выходит — эта Доу Э никак мне не покоряется. Сейчас ее старая свекровь заболела. Добуду-ка я яду и подсыплю ей. А уж когда отравлю старуху, эта девка волей-неволей станет моей женой. (Идет.) Нет, надо подумать! В городе люди горазды пялить глаза да болтать языками. Стоит кому-нибудь увидеть, как я покупаю яд, — пойдут всякие толки. Третьего дня за Южными воротами я видел одну аптеку. Там тихо и безлюдно, самое место покупать отраву. (Показывает, что дошел до аптеки, кричит.) Господин доктор, мне нужно лекарство!

Лекарь. Какое тебе нужно лекарство?

Осленок. Мне нужна отрава!

Лекарь. Ишь какой наглец! Да кто же тебе рискнет продать яд?

Осленок. Ты что, и вправду не хочешь продать мне лекарства?

Лекарь. Вправду не хочу, а что?

Осленок (тащит лекаря). Ладно же! А это не ты ли третьего дня хотел убить тетушку Цай? Думаешь, я тебя не узнал! А ну, пошли к судье!

Лекарь (выказывая испуг). Братец, отпусти меня! Вот твое лекарство, вот! (Передает яд.)

Осленок. Теперь лекарство у меня, и я, так и быть, прощу тебя. Недаром говорится: "Где можно не применять силы — не применяй; когда можно простить человека — прощай". (Уходит.)

Лекарь. Вот уж не везет, так не везет! Оказывается, за снадобьем приходил тот самый парень, что спас старуху. Пришлось дать ему отраву. Но если это дело откроется, мне придется совсем худо. Закрою-ка я поскорее эту аптеку и поеду в Чжочжоу торговать крысиным ядом. (Уходит.)

Входит Цай, показывая, что болеет, держится за стол. Затем входят старый Чжан и Осленок.

Чжан. Стоило мне попасть к тетушке Цай, как сразу же захотелось взять эту старую вдовушку в жены. Но ее невестка ни в какую не соглашалась. Тетушка оставила нас с сыном в своем доме. Она все твердит, что хорошего дела второпях не сделаешь и что надо подождать, покуда она не переубедит свою невестку. Да и кто же мог подумать, что тетушка заболеет? Сынок, ты бы погадал на наших "восьми знаках" — когда придет день "красных фениксов и небесной радости"[95]?

Осленок. Чего там ждать какой-то "небесной радости"? На себя надо полагаться. Коли смелости хватает, делай все сам.

Чжан. Сынок, тетушка Цай болеет уже который день. Пойдем узнаем, каково ей сегодня. (Встречается с Цай.) Как вам сегодня, тетушка, не полегчало?

Цай. Худо мне, совсем худо.

Чжан. Может, поели бы чего-нибудь?

Цай. Я, пожалуй, съела бы супу из бараньих кишок.

Чжан. Сынок, ступай, скажи Доу Э, что тетушка хочет поесть супу из бараньих кишок.

Осленок (направляясь к выходу.) Доу Э! Тетушке захотелось супу из бараньих кишок, приготовь-ка поскорее!

Доу Э (входит, неся суп). Я Доу Э. Моей свекрови нездоровится. Ей захотелось поесть супу из бараньих кишок, я сама его приготовила и принесла свекрови. Тетушка! Нам, вдовам, всякий раз надо стараться не вызвать пересудов. Вот мы приняли в дом Осленка с отцом, а гоже ли это? Не родственники, не свойственники, а живут в нашей семье — как тут избежишь людских толков? Лишь бы вы, тетушка, тайком не согласились на свадьбу и не втянули меня в это дело. Видно, ненадежная это вещь — женское сердце!

(Поет.)

На мотив "Цветущая ветка" в тональности "наньлюй"

Под вышитым пологом хочет свекровь

почивать и ночи и дни,

Но не хочет она почивать одна

ни за что, ни-ни!

Была господину Чжану женой, а нынче, к примеру, Ли —

и поди, упрекни!

Много женщин, что делом не занимаются,

друг за дружкой слоняются,

сплетни плетут они,

Ни хозяйства не ведают, ни стряпни.

Только и слышишь: как бы убить им феникса,

как изловить дракона[96]:

не спастись от их болтовни!

На мотив "Седьмая песня из Лянчжоу"

Одна, словно Чжо Вэнь-цзюнь, хлопочет,

продает вино, моет посуду

и мужа уверить хочет,

что она, домашнего рвенья полна,

никогда не вступает в спор.

Другая, как Мэн Гуан, угощая супруга,

покорно столик до лба поднимет,

потупит взор.

Скупы они на слова, опущена голова,

закрыты ноги;

так ведут разговор.

И, покуда не сделано дело,

в их речах не поймешь, где правда, где ложь,

их речи — вздор!

Вот новой любви черед, — ей честь и почет,

а старой — урон да разор.

На мужней могиле комья земли

не просохли до этих пор,

а на вешалке — новое платье,

новый убор.

Где же ныне жена, чьи слезы

Великую стену подмыли, когда рыдала она на могиле

и плач оглашал простор?!

Где же ныне жена, что шелк промывала

и, спасая героя, почила на дне, в речной

глубине, —

многим женам пример и укор.

Где же ныне жена,

что мужа ждала, взойдя на скалу,

и стала одной из гор[97]?!

Горе, горе, стыд и позор,

если нынче жена совсем лишена

всех достоинств супруги,

и кругом цветут распущенность, блуд,

долгу наперекор.

Все они опозорены, посрамлены

перед доблестью жен древних времен.

Не природа виновна, что вдова греховна,

вы сами — ваш приговор!

Тетушка, суп готов. Может, отведаете немного?

Осленок. Давай я отнесу. (Берет суп, пробует.) Тут хватает соли и уксусу, пойди принеси.

Доу Э выходит. Он кладет яд в суп.

Доу Э (входит). Вот соль и уксус.

Осленок. Добавь немного в суп.

Доу Э

(поет)

На мотив "Предварительная кода"

Что ж, поневоле перцу и соли

добавить надо, видать.

Если кушанье пресно, то вам известно,

как тончайший запах ему придать.

Одного желаю — лишь бы матушка стала

здорова опять.

Лучше выпить бульону, чем в "сладкой росе"

тело свое искупать.

Здоровье телесное — счастье небесное,

подлинная благодать.

Чжан. Сынок, готов ли суп?

Осленок. Готов, можешь его отнести.

Чжан (подавая суп). Тетушка, отведайте супу!

Цай. Да вы не беспокойтесь! (Изображает рвоту.) Что-то меня нынче тошнит, не надо мне супу. Вы уж, почтенный, возьмите его себе!

Чжан. Это же для вас готовили, съешьте хоть чуток.

Цай. Нет, не могу, возьмите себе.

Чжан ест.

Доу Э

(поет)

На мотив "Поздравляем жениха"

Говорит она:

"Господин, извольте поесть".

Он в ответ:

"Прежде вы окажите честь", —

Их разговоры — хуже ссоры,

тошнотворная лесть.

Известно мне, что к нашей родне

их даже нельзя причесть.

Как тяжело, что столь быстро могло

былое чувство отцвесть.

Вам стало желанно ложе мужлана —

этого не перенесть.

Матушка! Не бесчесть

наше семейство. Это злодейство!

Неужто затем,

чтоб мирские блага обресть,

Ты, зная, что мало кому удается

до белых волос добресть,

Забыла о старой любви

и посмела новую предпочесть?

Чжан. Съел я суп, и вдруг голова стала тяжелой. (Изображает падение.)

Цай (выказывая смятение). Крепитесь, крепитесь, почтенный! Не поддавайтесь! (Плачет.) Смотрите, ведь он умер!

Доу Э

(поет)

На мотив "Дерущиеся лягушки"

Ваша печаль минует вскоре,

не плачьте от пустяка.

Ведь жизнь и смерть — это круговерть,

длящаяся века.

То горькое горе, то долгие хвори;

и вот уже смерть близка.

Трудные годы, скорби, невзгоды —

разница невелика, —

От ветра, от холода, от боли, от голода,

даже от сквозняка,

От вечной заботы, от трудной работы,

от хозяйского тумака —

Только в час кончины ее причины

узнаешь наверняка.

Человечий жребий ведом на земле ж да небе,

он изменчив, словно река,

Свою ли, чужую судьбу изменить

попробуйте-ка!

И в своей судьбе ни мне, ни тебе

не изменить ни вершка.

Ваша совместная жизнь

слишком была коротка.

Говорить о супружестве странно — вы еще

не кололи барана,

не отведали ни куска,

И даже вина не выпили вы

ни глотка,

Не были вам подарены

свадебные шелка.

Просто: стали жить вместе —

в руке рука,

А разымите руки — в знак разлуки,

беда невелика!

Ведь дело не в том, что я дерзкая дочь,

ни непочтительна, некротка,

Но я больше всего пересудов боюсь,

сплетен исподтишка.

Взгляните на дело здраво — ведь, право,

это горе не на века.

Денек подождите и гроб купите

для бедного старика,

Ткани дорогой кусок-другой

достаньте из сундука

И отправьте на родовое кладбище

несостоявшегося муженька.

Да разве он вам настоящий супруг?

Ваша доля не столь уж горька.

А по мне и вовсе плакать не надо

из-за этого чужака.

У меня не нашлось для него бы слез,

ни малого ручейка.

Не ходите, молю, словно вы во хмелю,

выйдите из столбняка!

В толк никак не возьму — скажите, к чему

ваши слезы и ваша тоска?

Осленок. Хорошенькое дельце! Ты отравила моего отца и думаешь легко отделаться?

Цай. Что же теперь будет, доченька?

Доу Э. Да откуда у меня взяться яду? Это он сам подложил отраву, когда посылал меня за солью и уксусом!

(Поет.)

На мотив "Предварительная кода"

Этот парень втерся к свекрови в дом,

чтоб ее разорить дотла, —

Отравил отца и меня порочит,

запугать меня хочет,

ну и дела!

Осленок. Чтобы я, сын, отравил своего родного отца, — да кто же этому поверит? (Кричит.) Эй, соседи, слушайте меня! Доу Э отравила моего родителя!

Цай. Подожди же! Чего ты так раскричался, испугал меня до смерти!

Осленок. Ага, перепугались?

Цай. Еще бы не перепугаться.

Осленок. Хочешь, чтобы вас не трогали?

Цай. Еще бы не хотеть.

Осленок. Тогда скажи Доу Э, чтобы она покорилась и три раза назвала меня своим любимым муженьком. Тогда я ее прощу.

Цай. Доченька, ты бы покорилась ему…

Доу Э. Тетушка, как ты можешь говорить такое!

(Поет.)

Посчитайтесь со мной — у кобылы одной

не может быть два седла.

Со своим господином — с вашим сыном! —

два года я прожила,

И нынче опять хотите, —

чтобы я за другого пошла?

Никогда!

Ответ я дала.

Осленок. Доу Э, ты отравила моего отца. Хочешь иметь дело с властями, или поладим между собой?

Доу Э. Как это — с властями или между собой?

Осленок. Если захочешь иметь дело с властями, я отведу тебя в суд и тебя будут допрашивать, как полагается. Наперед можно сказать: ты битья не выдержишь и сознаешься, что отравила моего отца. Ведь ты такая слабенькая! А если захочешь, чтобы мы поладили между собой, то выходи поскорее за меня и считай, что тебе повезло.

Доу Э. Я не убивала твоего отца. Могу пойти с тобой в суд.

Осленок уходит, ведя за собой Доу Э и старуху. Входит "цзин" в роли чиновника, сопровождаемый прислужником, говорит нараспев.

Я верный чиновник, я твердо стою

на страже чужого добра.

Если с просьбою кто приходит ко мне —

пусть принесет серебра.

Если ж начальство нагрянет внезапно,

проверить ведение дел —

Больным скажусь, дома запрусь,

и — ни на шаг со двора.

Я — Тао У, правитель области Чучжоу. Нынче утром я разбираю дела в присутствии. Эй, люди, впустите просителей!

Прислужник возвещает начало аудиенции.

Осленок (входит, ведя за собой Доу Э и старуху). Приношу жалобу! Приношу жалобу!

Прислужник. Давай сюда!

Осленок опускается на колени, чиновник делает то же самое.

Чиновник. Прошу встать!

Прислужник. Ваша милость, чего это вы кланяетесь? Это же просто жалобщик!

Чиновник. Экий непонятливый! Для меня жалобщики — что родные отец с матерью, кормят меня и одевают!

Прислужник возвещает начало разбирательства.

Кто здесь истец, кто ответчик? Рассказывайте все по порядку.

Осленок. Ваша милость, истец — это я, Чжан по прозванию Осленок. Вот эту женщину по имени Доу Э я обвиняю в том, что она приготовила яд, положила его в суп из бараньих кишок и отравила моего родителя. А это моя приемная мать, ее зовут тетушка Цай. Явите вашу милость, большой господин, рассудите нас!

Чиновник. Так кто из вас подложил отраву?

Доу Э. Не я!

Цай. Не я!

Осленок. И не я!

Чиновник. Значит, не вы? Наверно, это я подложил яд?

Доу Э. Моя свекровь вовсе не приходится ему приемной матерью. Его фамилия — Чжан, а фамилия моей семьи — Цай. Моя свекровь пошла к лекарю Сай-лу требовать долг, тот заманил ее за город и начал душить, а он с отцом спасли ей жизнь. Чтобы отплатить им за это благодеяние, свекровь пообещала содержать их в своем доме до конца дней. Кто мог знать, что у них вдруг такие нехорошие мысли заведутся! Один стал величать себя мужем моей свекрови, другой стал принуждать меня выйти за него. А я была мужняя жена, еще траур не кончила носить. Ясно, что я наотрез отказалась. Тут, как на грех, моя свекровь захворала и попросила меня приготовить суп из бараньих кишок. А Чжан Осленок где-то раздобыл яд и держал при себе. Он взял суп и сказал, чтобы я пошла принесла соли и уксусу, а сам потихоньку подсыпал яду. Только Небо не попустило — свекровь вдруг стало тошнить. Не дотронулась она до супа, отдала его отцу Осленка. Он проглотил чуточек и тут же умер. Я, ваша милость, тут совсем ни при чем. Явите же вашу прозорливость, исполните правосудие!

(Поет.)

На мотив "Застава пастуха"

Большой господин, лишь ты один

ясен, как зеркало, чист, как вода.

Ты все поймешь, ты правду и ложь

различишь без труда.

Повторю опять: в супе были все пять

вкусов, поскольку без них

несовершенна еда!

Одни приправы — никакой отравы

не было и следа.

Но "свекор" мой новый бульон готовый

попробовал, как всегда,

Сделал едва глоток или два,

и тут же случилась беда.

Я вовсе не лгу и отнюдь не бегу

от праведного суда.

Никого не кляну, но чужую вину

не приму на себя никогда.

Осленок. Дозвольте, большой господин, рассказать все, как было. Конечно, ее фамилия Цай, моя фамилия — Чжан. Только если ее свекровь не взяла в мужья моего отца, зачем ей было содержать нас обоих в доме? А эта невестка хоть и молоденькая, да прожженная, видать, побоев не боится.

Чиновник. Человек — подлая тварь, не побьешь — не признается. Эй, люди, возьмите палку потолще да всыпьте ей!

Прислужник показывает, что бьет Доу Э и трижды обливает ее водой.

Доу Э

(поет)

На мотив "Браню милого"

Больно мне, больно, палач, пощади,

о Небо, как больно мне!

Не гневайся, матушка, на других,

по твоей страдаю вине!

Пусть по всей Поднебесной об этом известно

станет каждой жене;

Пусть и помыслить вдовам о муже новой

неповадно будет вдвойне!

На мотив "Тронут монаршей милостью"

Кричу! Свой голос узнать не могу!

Прислужник, повремени!

Рвется из тела моя душа!

Гнев на милость смени!

Вот бить перестанут — очнусь едва

и вновь сознанье теряю.

Десять тысяч казней и тысячу мук

для меня измышляют они.

Голова в огне — кровь на спине —

содранной кожи ремни.

На мотив "Песнь сборщиц чая"

Льется крови струя, клочья плоти моей

наземь летят, —

Кому расскажу все, что молча сношу,

дрожа с головы до пят,

Где, простая женщина, я

достала бы яд?

О праведный суд, что же в темный сосуд

проникнуть лучи не хотят?

Чиновник. Ну как, сознаешься или нет?

Доу Э. Я вправду не подсыпала яд.

Чиновник. Раз ты не подсыпала, бейте эту старуху.

Доу Э (поспешно). Стойте, стойте! Не бейте мою свекровь! Лучше уж я возьму на себя вину. Это я отравила свекра!

Чиновник. Раз она созналась, пусть сделает отметку на протоколе допроса. Наденьте на нее кангу[98] и отведите в темницу для смертников. Завтра она будет приговорена к обезглавливанию, доставлена на рыночную площадь и казнена.

Цай (плача). Доу Э, доченька, это из-за меня ты лишаешься жизни. Ох, я умру от горя!

Доу Э

(поет)

Заключительная ария

Осуждена судом неправым, стану духом безглавым

по дорогам мрака брести,

Но как от тебя, от убийцы отца, от распутника, подлеца,

обиду перенести?

Ведь нельзя без конца людские сердца

по ложному следу вести.

Земля и Небо знают о моей обиде напрасной!

Не поддамся кривде вовеки, живая ли, мертвая!

Но где же, где в этой страшной беде

мне справедливость найти?

Я готова признаться в чужой вине,

чтоб от вас приговор отвести!

Но если я умереть не решусь,

как же мне вас спасти?

(Уходит вслед за прислужником.)

Осленок (отбивает земной поклон). Спасибо, государь синее небо, что постоял за меня! Завтра, когда казнят Доу Э, смерть моего отца будет отомщена.

Цай (плача). Завтра на базарной площади казнят Доу Э. Я умру с горя!

Чиновник. Чжан Осленок и тетушка Цай, возьмите охранные грамоты. Если понадобитесь, вас вызовут в ямынь. Эй, люди! Ударьте в барабан — аудиенция окончена. И подайте мне коня, я отправлюсь домой.

Все уходят.

Действие третье

Входит "вай"[99] в роли распорядителя казни:

Я — распорядитель казни. Сегодня будет предана смерти преступница. Пусть стражники преградят все переулки, чтобы прохожие не шлялись здесь без дела!

"Цзин" в роли служителя трижды ударяет в барабан и трижды в гонг. Входит палач, держа в руке меч и размахивая флагом; за ним следует Доу Э с кангой на шее.

Палач. Пошевеливайся, пошевеливайся, распорядитель давно уже ждет на площади.

Доу Э

(поет)

На мотив "Осмотрительность" в тональности "чжэнгун"

Говорят, что мной нарушен закон:

как наказана я тяжело!

Не ждала никогда, что по слову суда

склоню на плаху чело.

Вот я о своей обиде кричу,

чтоб Земля содрогнулась

и Небо заплакать могло.

Скоро душа моя оставит земные края.

и войдет во дворец Сэньло[100].

А Земля и Небо взирают

на подобное зло?

На мотив "Катится вышитый мячик"

В утренний час, в вечерний час светят для нас

солнце и луна.

Добрые духи, злые духи владычат людьми,

власть их равна.

О Небо! О Земля!

В чем моя вина?

Вам известно всегда, где чиста вода,

где мутна.

Но дай, о Небо, ответ: отчего же мало лет

прожил праведпик Янь Юань, —

А разбойнику Чжи за какую заслугу, скажи,

долгая жизнь была суждена?

Светоч доброты умер от нищеты —

был короток век его.

Делатель зла жил посреди тепла,

жизнь его оказалась длинна.

О Небо! О Земля!

В чем моя вина?

Ведь это великий грех — возвеличивать тех,

чья власть сильна,

и принижать живущих кротко.

Попустительством вашим правосудная лодка

по течению унесена.

О Земля! Разве ты мудра, если не отличаешь

зла от добра, —

разве ты Земля?!

О Небо! Велика твоя слепота, тобою попрана

чистота, —

разве ты Небо?!

Горька судьбина моя, по щекам струятся два

слезных ручья —

я остаюсь одна!

Палач. Двигайся поживее, мы и так опаздываем.

Доу Э

(поет)

На мотив "Бестолковый сюцай"

Канга меня давит, и я клонюсь:

не снести мне позора такого, —

То влево, то вправо,

то взад, то вперед меня влечет

снова и снова.

Снизойди, почтенный, к мольбе, говорю тебе:

"Дай молвить слово!"

Палач. Ну, говори, что у тебя?

Доу Э

(поет)

Прошу тебя, улицей главной

меня не веди — нет у меня

желанья иного!

Веди по заулкам, в обход, чтоб не видел народ,

и буду я к смерти готова.

Это так легко, не бранись, что идти далеко,

не встречай мою просьбу сурово!

Палач. Мы подходим к рыночной площади; если ты хочешь повидать родных, можешь позвать их, пусть идут туда.

Доу Э

(поет)

На мотив "Докучливая песенка"

Одинока я, будто сирая тень,

я готова сгореть со стыда.

Но стон проглочу, не вздохну, промолчу,

не унижу себя никогда.

Чжао-цзюнь едет за пределы Китая. Ксилография, цветная печать, подкраска от руки. Государственный Эрмитаж.

Палач. Значит, у тебя — ни отца, ни матери?

Доу Э. Есть отец, только он тринадцать лет назад уехал в столицу держать экзамен и с тех пор не подавал вестей.

(Поет.)

Я тринадцать лет не видала лица родного отца,

он все не вернется сюда.

Палач. Тогда с какой стати ты просила меня идти кружным путем?

Доу Э

(поет)

Если пойду у всех на виду,

опасаюсь я, что свекровь моя

увидит меня тогда.

Палач. Так ведь тебе все одно умирать, чего же ее-то бояться?

Доу Э. Если свекровь увидит, как меня в канге с замком ведут на казнь,

(поет)

И она умрет от волнения,

какая в том нужда?

Умрет она от волнения —

какая в том нужда?

Послушай, стражник почтенный — будь

подобрей, — и без того беда!

Цай (входит, плача). Небо! Да ведь это моя невестка!

Палач. Посторонись, старуха!

Доу Э. Раз уж моя свекровь пришла, попроси ее подойти поближе, я хочу сказать ей кое-что.

Палач. Эй, старуха, подойди поближе, невестка хочет с тобой говорить!

Цай. Доченька, я умру с горя.

Доу Э. Матушка, когда Осленок клал в суп яд, он хотел отравить тебя и заставить меня стать его женой. Вы же вдруг отдали суп старому Чжану, и вышло, что он погубил своего отца. Я же побоялась, что вас, матушка, будут мучить, и повинилась в том, будто это я отравила свекра. И вот теперь я иду на место казни, чтобы встретить смерть. Матушка, прошу вас: зимой, в праздник Нового года, в первый и пятнадцатый день каждого месяца ставьте для меня лишних полчашки каши и сжигайте, если найдутся, немного бумажных денег! Делайте это хотя бы в память о своем сыне!

(Поет.)

На мотив "Трое веселых"

Поминай обезглавленную Доу Э,

неприкаянного мертвеца.

Поминай Доу Э — женщину эту казнили по навету

низкого подлеца.

Поминай Доу Э, что вела все домашние дела, —

не говоря ни словца.

Пожалей, свекровь, Доу Э, что не знала

ни матери, ни отца!

На мотив "Старый Бао"

Поминай Доу Э, сделай милость, она для тебя трудилась

верней любого слуги.

He жалей погребального дара — чашку рисового отвара

подноси богам в надлежащие дни, — себя не вини,

упокоиться мне помоги.

Забудь все страхи, связку денег бумажных[101] у плахи

сожги, —

Как если бы ты поминала сына,

могилу мою береги!

Цай. Доченька, успокойся, старая свекровь все запомнит. О Небо, я же умру с горя!

Доу Э

(поет)

Не плачь, не стони, свекровь, отдохни,

не пришлось мне увидеть удачу,

я на казнь иду и не плачу,

у судьи справедливости нет, ибо навет

на меня возвели враги.

Палач (кричит). Эй, старуха, отойди в сторону, пора начинать.

Доу Э опускается на колени, палач отпирает замок на канге.

Доу Э. Ваша милость, господин распорядитель, у меня есть к вам просьба! Согласитесь — и я умру спокойно.

Распорядитель. Говори, в чем твоя просьба!

Доу Э. Прошу положить мне под ноги чистую циновку, а к древку флага привязать длинную ленту из белого шелка. Пусть, когда упадет моя голова, ни капли горячей крови не прольется на землю, пусть вся она устремится вверх, на белый шелк; и будет видно, что я умерла безвинно!

Распорядитель. Ладно, сделаем, как ты хочешь.

Палач достает циновку и кладет ее под ноги Доу Э, затем берет белую ленту и привязывает к древку флага.

Доу Э

(поет)

На мотив "Шаловливое дитя"

Я к Небу мольбу возношу, не из прихоти я прошу

о столь необычном ныне;

Ведь обиды страшной такой

не стерпеть и рабыне!

Людям было бы худо, если бы чуда

не являли порою святыни,

Мы, земные люди, не знали бы мощи

правосудной Небесной Сини.

Воля моя тверда: пусть от крови моей ни следа

не будет на красной глине,

Но пускай будет так: по древку на белый флаг

кровь вверх моя потечет, — и узнает народ

о моей безвинной кончине,

Ужаснется тот, кто на площадь придет,

на ту, что с плахою посредине, —

Вспомнят люди о древнем чуде,

о том, как кровь Чан Хуна[102] яшмою стала,

а крови — нет и в помине.

Пусть припомнят Ван Ди, чья душа из груди

упорхнула и стала кукушкой в долине.

Палач. Если еще хочешь что сказать, говори его милости сейчас, потом будет поздно!

Доу Э (вновь опускаясь на колени). Ваша милость, сейчас самые жаркие дни лета! Так вот, я терплю напрасную обиду, пусть же Небо ниспошлет после казни густой-густой снег и укроет им мой труп!

Распорядитель. Что ты там городишь? Да если даже твоя обида достигнет Неба, все равно в такую жару ни снежинки не упадет.

Доу Э

(поет)

На мотив "Третья ария от конца"

Твоя правда: с утра немилосердна жара

и не время для снегопада,

Но запомни слова, что скажет вдова —

будто ты заучил их измлада —

Цзоу Янь казнен, но истребовал он

у Неба — снега и хлада,

Ведь обида моя горячей огненных ключей,

в душе у меня — злая досада,

Небеса услышат ее, и падет на тело мое

снежинок прохлада,

Укроют они пеленою белой мое бездыханное

тело

от постороннего взгляда.

Не надо ни дрог, ни коня, чтоб отвезти меня,

ни траурного наряда,

Чтоб меня погребли средь пустынной земли, —

никакого не нужно обряда!

(Третий раз опускается на колени.) Раз я действительно страдаю понапрасну, то пусть здесь, в области Чучжоу, три года подряд будет засуха!

Распорядитель. Заткнуть ей рот, что она мелет!

Доу Э

(поет)

На мотив "Вторая ария от конца"

Говоришь ты, бесчестный, что Государь Небесный

знает — что прямо, что криво.

Мол, оставь в покое сердце людское —

мол, ему неведома жалость.

Но тайну открою — Небо порою

поступает человеколюбиво.

Доказательств немало — бездождье стояло

три года без перерыва;

Ибо судьба лихая почтительной вдовы из Дунхая[103]

была несправедлива.

Грядет беда: дошла череда

до уезда Шаньян, и не диво,

Ибо чиновники тут закон не блюдут,

важна им своя нажива,

А простой народ и открыл бы рот,

но стоит молчаливо.

Палач (размахивая флагом). Откуда вдруг взялись эти тучи?

За сценой изображают вой ветра.

И ветрище какой холодный!

Доу Э

(поет)

На мотив "Заключительная ария"

Воля Неба высока — ради меня облака

вдоль окоема летят.

Судьба ко мне добра — ради меня ветра

готовят снег и град.

Я верю, что Небо исполнит

три желанья моих подряд.

Матушка, вот увидишь — в середине лета повалит снег, три года будет стоять засуха.

(Поет.)

Срок пролетит — Доу Э отомстит

свою обиду стократ!

Палач взмахивает мечом, Доу Э падает.

Распорядитель. Вот чудо! И вправду снег повалил!

Палач. А я вам скажу — когда рубишь голову, вся земля кругом в крови, а у этой Доу Э кровь до последней капельки поднялась на белую ленту. Чудеса, да и только!

Распорядитель. Видимо, казненная была действительно невиновна. Два ее предсказания уже исполнились. Осталось узнать, будет ли три года стоять засуха. Что ж, поживем — увидим. Эй, люди! Нечего ждать, пока кончится снегопад. Заберите тело и отнесите его старухе Цай.

Служители выражают повиновение и уносят труп.

Действие четвертое

Входит Доу Тянь-чжан в чиновничьем облачении, за ним "чоу" в роли слуги Чжан Цяня и свита.

Доу Тянь-чжан

(говорит нараспев)

В зале пустой одиноко стою,

мысли мои мрачны.

Дымка окутала лес, над горой

светится серп луны.

Нет, не дела сегодня гнетут

усталую душу мою: —

Тревога в душе не дает уснуть

и видеть спокойные сны.

Я — Доу Тянь-чжан; лет шестнадцать назад я расстался со своей дочкой Дуань-юнь. Добравшись тогда до столицы, я сразу же выдержал экзамен и был пожалован титулом советника по государственным делам. Обласканный императором за скромность и честность, за непоколебимую твердость в отстаивании правды, я удостоился назначения на пост правительственного инспектора в Лянхуай[104]. Обязанности мои — разъезжать по провинции, опрашивать узников, проверять судебные дела, выискивать казнокрадов и взяточников. При этом мне дано право наказывать их без предварительного доклада властям. На душе у меня и радость и печаль. Радуюсь я оттого, что приближен ко двору, облечен полномочиями карать преступников, имею почетный меч и золотую пластину, слава моя распространилась на десять тысяч ли.

Горюю же я о дочери, о моей Дуань-юнь. Шести лет отдал я ее тетушке Цай, чтобы, когда вырастет, стала женой ее сына. Получив назначение, я посылал в Чучжоу человека посмотреть, как живется тетушке Цай и ее домашним. Только соседи ему сказали, что тетушка в первый же год переехала куда-то и не подает вестей. Я так тосковал по своей дочурке, все глаза выплакал, поседел от горя. Вот сегодня прибыл я сюда, в Хуайнань; хотел бы я знать, отчего это в Чучжоу третий год подряд не выпадает дождей? Сегодня вечером буду отдыхать в здании окружной управы. Чжан Цянь, объяви чиновникам: сегодня аудиенции не будет, пусть являются завтра пораньше.

Чжан Цянь (подходит к двери). Господам чиновникам велено передать: сегодня аудиенции не будет, просьба явиться завтра пораньше.

Доу Тянь-чжан. Чжан Цянь, передай писарям всех шести палат управы: пусть принесут дела, подлежащие ревизии. Я хочу вечером прочесть часть из них.

Чжан Цянь приносит документы.

Зажги лампу, Чжан Цянь! А теперь можете все пойти отдохнуть, вы тоже намучились. Если понадобитесь, я вас позову.

Чжан Цянь зажигает лампу, затем уходит вместе со свитой.

Что ж, пора приняться за дела. Так. "Дело преступницы Доу Э, отравившей свекра". Любопытно, в первом же документе речь идет об однофамилице! Значит, и среди моих однофамильцев есть люди, способные на такое преступление. Убийство близкого родственника — одно из десяти видов злодеяний, не подлежащих амнистии. К тому же дело это давно решенное: пожалуй, нет нужды с ним знакомиться. Положу-ка я его в самый низ да возьму другое. (Позевывает.) Ох, и устал же я! Да и то — постарел я, утомляюсь от верховой езды. Подремлю прямо здесь, за столом. (Засыпает.)

Появляется дух Доу Э.

Дух Доу Э

(поет)

На мотив "Свежая вода" в тональности "шуандяо"

Я на "Башне духов"[105] стою и слезы лью,

стенаю безгласно и ежечасно

встречи жду

С теми, кто злою властью обрек меня несчастно,

кто ввергнул меня в беду.

Скитаюсь, брожу, неспешно кружу

во мраке, на холоду,

Тенью летучей скольжу над тучей;

в небесах, на земле, в тумане, во мгле,

ставшая духом, бреду.

(Осматривается вокруг.) На дверях наклеены изображения божества, они не дают мне войти в дом! Пропустите меня, я дочь инспектора Доу Тянь-чжана, хочу явиться ему во сне, чтобы рассказать ему о своей безвинной смерти.

(Поет.)

На мотив "Опьянен восточным ветром"

Я не злодей из мира людей,

дайте дорогу мне,

Я дочь судьи, — пока он в забытьи,

с ним побуду наедине.

Хоть на краткий срок пустите на порог,

я предстану ему во сне,

Так мала поблажка — ведь мне столь тяжко

глядеть на него извне!

(Кричит.) Батюшка!

Ты верховный судья, но власть твоя

в невысокой нынче цене!

Не может бесчестья пресечь

твоя золотая пластина, твой меч[106],

Три года прошло

от неправедной казни,

так помоги же мне

Вызволить истлевшие кости мои,

что потонули в море скорбей,

в бездонной его глубине!

(Входит в зал, узнает отца и плачет.)

Доу Тянь-чжан тоже плачет.

Доу Тянь-чжан. Дочь моя, Дуань-юнь, где ты? -

Дух Доу Э исчезает.

Как странно! Едва сомкнул глаза, как приснилась мне моя Дуань-юнь, да так отчетливо, словно наяву! И вот вновь исчезла… Что ж, займусь опять делами.

Появляется дух Доу Э и убавляет фитиль лампы.

Что такое? Только хотел приняться за дела, лампа начала мигать, вот-вот погаснет! Чжан Цянь спит, придется мне самому снять нагар. (Снимает нагар с фитиля, тем временем дух Доу Э перекладывает документы.) Ну, лампа разгорелась, можно почитать документы. "Дело преступницы Доу Э, отравившей свекра". (Изумленно.) Ведь я с самого начала смотрел это дело и положил вниз, как же оно опять оказалось первым? Все равно, дело это давно решенное, положу его вниз и возьму другое.

Дух Доу Э вновь убавляет фитиль.

Что ты будешь делать — опять лампа замигала. Придется еще раз спять нагар. (Снимает нагар, дух снова перекладывает документы.) Так, лампа горит, возьму новый свиток. "Дело преступницы Доу Э, отравившей свекра". Что за наваждение! Только что собственными руками спрятал свиток, и вот он снова наверху! Уж не завелись ли в окружной управе злые духи? Если же это не их проделки, значит, в деле Доу Э допущена несправедливость. Попробую еще раз спрятать — что-то будет дальше?

Дух Доу Э вновь убавляет фитиль.

Опять лампа гаснет! Не иначе, злой дух с ней забавляется. Пойду еще раз поправлю. (Поправляет фитиль.)

Перед ним появляется дух Доу Э, они видят друг друга. Доу Тянь-чжан выхватывает меч и ударяет по столу.

Ага, я говорил, что здесь водятся духи! Слушай меня, дух! Я правительственный инспектор, прислан сюда самим государем, при мне императорский ярлык. Только попробуй подойти — разрублю пополам вот этим мечом! Чжан Цянь, довольно спать. Подымайся живей, а то как бы эта чертовщина не перепугала меня до смерти.

Дух Доу Э

(поет)

На мотив "Подделка"

Он не в силах меня понять —

догадками он смущен.

Я всплакнула — и вдруг сковал его испуг,

страшно взволнован он, —

Верховный судья, взгляни, это я,

бедный дух, что плоти лишен, —

Доу Тянь-чжан, в эту ночь твоя несчастная дочь

Доу Э тебе бьет поклон!

Доу Тянь-чжан. Ты ошибаешься, дух! Ты говоришь, тебя зовут Доу Э, а я — твой отец? Так знай, мою дочь зовут Дуань-юнь, шести лет я отдал ее в семью тетушки Цай. У тебя совсем другое имя, как же ты можешь быть моей дочерью?

Дух Доу Э. Батюшка, в семье Цай мне дали другое имя, стали звать Доу Э.

Доу Тянь-чжан. Так ты и есть моя дочь Дуань-юнь? Но, молю, скажи мне одно: ты ли обвинялась в отравлении свекра?

Дух Доу Э. Да, я.

Доу Тянь-чжан. Тогда молчи, подлая девчонка! Твой отец выплакал по тебе глаза, поседел с горя, а у тебя поднялась рука совершить такое страшное преступление! Заслужена тобой казнь! Я приближен ко двору, я приехал в Лянхуай, чтобы карать преступников, проверить судебные дела, выискивать казнокрадов и взяточников. Как же я буду судить других, если не проявлю строгости к собственной дочери? Вспомни: отдавая тебя в семью Цай, наказывал я тебе блюсти три завета: в родной семье слушаться отца, выйдя замуж — слушаться мужа, овдовев — слушаться сына. И еще наказывал я вести себя, как подобает достойной жене, — ухаживать за свекром и свекровью, почитать супруга, дружить со снохами, жить в мире с соседями. И что же? Ты презрела заветы, ты совершила тягчайший грех! У нас в роду уже много поколений подряд не было ни одного преступника, ни одна вдова не выходила замуж во второй раз! А теперь ты наложила пятно на весь наш древний благородный род, на мое непорочное имя! Расскажи же мне все, как было, по правде, не смей лгать и хитрить! Попробуешь сказать хоть полслова неправды — прикажу заточить тебя в храм бога-хранителя города, будешь до скончания века мучиться в аду, никогда не возродишься в облике человеческом!

Дух Доу Э. Отец, смири свой гнев, утишь грозную ярость! Прислушайся к словам дочери. Третий год мне шел, когда умерла матушка, седьмой — когда ты уехал, отдав меня в семью Цай. На семнадцатом вышла замуж, а еще через два года нас постигло несчастье — умер сын тетушки Цай, мой муж, и остались мы две вдовы. А за Южными воротами Шаньяна жил лекарь по фамилии Лу, и он задолжал моей свекрови двадцать лянов серебра. Свекровь пошла получать с него долг, а он заманил ее на пустырь и хотел задушить. Мимо проходили Чжан Осленок с отцом и спасли ее. Этот Чжан Осленок как узнал, что в доме Цай есть еще молодая вдова, так сразу и говорит: "Раз у тебя с невесткой нет мужчин, забирай нас с отцом в свой дом". Тетушка сначала не соглашалась, тогда тот пригрозил: "Не согласишься — задушу". Свекровь испугалась и не смогла отказать им, привела в наш дом, стала кормить-одевать. Младший Чжан много раз приставал ко мне, но получал по рукам. И вот однажды тетушке нездоровилось, и захотелось ей супа из бараньих кишок. Я сварила, хотела было подавать, да тут пришли отец с сыном справиться о здоровье тетушки. Младший попросил супа попробовать и говорит: "Суп хорош, только соли и уксусу маловато". Я, ничего не подозревая, пошла за солью и уксусом, а он потихоньку подсыпал в суп яду. Хотел он отравить тетушку и заставить меня выйти за него замуж, только вышло по-иному. Тетушку вдруг затошнило, не стала она есть супа, отдала старому Чжану. Тот не успел сделать и одного глотка, как изо рта хлынула кровь, и старик умер. Осленок сразу же говорит: "Доу Э, ты отравила моего отца! Как хочешь кончить дело — через властей или полюбовно?" Я спрашиваю: "Что значит через властей или полюбовно?" — "Через властей, говорит, значит, я подам в суд, и тебя со старухой казнят. А полюбовно — становись моей женой, и дело с концом". Ваша дочь ответила ему так: "Добрый конь не ходит под разными седлами, порядочная женщина не выходит вторично замуж. Умру, но не буду твоей женой! Можешь вести меня в суд!" Привел он меня в суд, стали меня допрашивать да пытать, подвешивали, били, скручивали веревками, а я не сознавалась, хоть убей. Правитель округа видит, что из меня ничего не выжмешь, велел пытать свекровь. Я испугалась за нее — старая, не выдержит побоев, и приняла вину на себя. Отвели меня на площадь и казнили. Перед смертью я умолила Небо совершить три чуда. Раз я невинна, просила я, пусть моя кровь не прольется на землю, а вся до капли попадет на белую шелковую ленту, привязанную высоко на древке флага. Пусть в разгар лета выпадет глубокий снег и укроет мой труп. Пусть в Чучжоу три года стоит засуха. И все это ради твоей дочери, отец!

(Говорит нараспев.)

Я Небу обиду свою вознесла,

и не стала тревожить суд.

Но горечь, таимую в сердце моем,

слова не передадут.

Я не стала доказывать правоту

и взяла вину на себя, —

Надеясь на то, что признанья мои

свекровь от пыток спасут.

Снег тело мое слоем в три чи[107]

прикрыл, белей полотна,

Была моя всем и каждому кровь —

на белом флаге видна.

Так же, как некогда Цзоу Янь,

я доказала всем,

Какая страшная Доу Э

обида причинена.

На мотив "Дикий гусь"

Изучи непотребное дело судебное,

отец мой, сперва.

Я стерпела бы всё, и наветы и ложь,

но я же была права!

Рассуди сурово: прогнала я мужлана чужого,

а ценой — моя голова.

Защищала свою честную семью —

и вот я за это мертва.

На мотив "Одержана победа"

Мой дух одинокий томится печалью,

я этого часа ждала, —

Отец! Тебе ведомы все виновные, ты вправе

вершить дела уголовные

и равно гражданские дела, —

Рассуди, как тебе государь повелел,

и за это тебе хвала.

Склони свой взор, оцени приговор,

сколь задача ни тяжела, —

Это ничтожество пустое рушит нравственные устои,

мужлан, рассадник зла!

Если даже за подлый ков на десять тысяч кусков

расчленит злодея пила —

И этого мало, чтоб терзаться я перестала

и покой обрела.

Доу Тянь-чжан (плача.) Дочь моя, невинно погибшая! Твой рассказ разрывает мне сердце. Хочу спросить только: это правда, что из-за тебя в Чучжоу три года нет дождей?

Дух Доу Э. Из-за меня, отец.

Доу Тянь-чжан. Значит, случается и такое! Подожди немного, настанет утро, и я помогу тебе.

(Говорит нараспев)

Печалью сражен безысходной

твой седовласый отец.

Сколь мерзки твои палачи —

в мире нет жесточе сердец.

Близок рассвет, дочь моя,

в свою обитель вернись —

Наутро возмездье настигнет

преступников наконец.

Дух Доу Э исчезает.

О, уже рассвело! Чжан Цянь, вчера я читал судебные дела, как вдруг появился дух и стал жаловаться на свою обиду. Я несколько раз звал тебя, а ты не откликнулся. Крепко же ты спал!

Чжан Цянь. Ваша милость! Я всю ночь лежал, не смыкая ни глаз, ни даже ноздрей, но не видел никаких духов, не слышал ни их жалоб, ни ваших криков.

Доу Тянь-чжан (сердито). Хватит! Пора начинать аудиенцию. Объявляй, Чжан Цянь!

Чжан Цянь (кричит). Слушайте все! Господин инспектор начинает аудиенцию! (Докладывает.) Явился правитель округа!

Входит с поклоном правитель округа.

Явился секретарь управы.

Кланяясь, входит секретарь.

Доу Тянь-чжан (обращаясь к вошедшим). Почему у вас в Чучжоу третий год нет дождей?

Правитель округа. Знать, такова воля Неба — ниспослать бедствие на жителей Чучжоу, но нашей вины в том нет.

Доу Тянь-чжан (гневно). Ах, так вы не знаете за собой вины? А вот в уезде Шаньян некую Доу Э обвинили в отравлении свекра. Она перед казнью просила у Неба: "Если я погибаю напрасно, пусть у вас в Чучжоу три года не будет дождей, пусть ни травинки не вырастет! Было такое?

Правитель. Этот случай расследовался предыдущим правителем округа, господином Тао, ныне получившим повышение. Документы хранятся в управе.

Доу Тянь-чжан. Такой олух еще получает повышение! Вы сменили его три года назад; приносили ли вы хоть однажды жертву духу оклеветанной женщины?

Правитель. Преступление, совершенное ею, относится к числу десяти тягчайших: молельни в ее честь никто не воздвигал и, естественно, жертв не приносилось.

Доу Тянь-чжан. Некогда при династии Хань жила одна добродетельная вдова; ее свекровь удавилась, а золовка обвинила в убийстве вдову. Правитель Дунхая казнил вдову, и из-за этой несправедливости в округе три года не выпадало дождей. Однажды Юй-гун разбирал судебные дела в Дунхае; вдруг ему почудилось, что казненная женщина плачет перед зданием суда, держа в руках прошение. Юй-гун пересмотрел приговор, самолично принес жертвы на могиле вдовы, и тогда Небо послало обильный дождь. Разве не ясно, что засуха у вас в Чучжоу происходит по такой же причине? Чжан Цянь, прикажи служителям управы отправиться в уезд Шаньян, схватить Чжана Осленка, лекаря Сай-лу и старуху Цай и доставить их сюда без малейшего промедления.

Чжан Цянь. Будет исполнено. (Уходит.)

Входит стражник, ведя за собой Чжана Осленка и тётушку Цай.

За ними идет Чжан Цянь.

Стражник. По вашему повелению доставлены обвиняемые из уезда Шаньян.

Доу Тянь-чжан. Чжан Осленок!

Осленок. Здесь, ваша милость!

Доу Тянь-чжан. Тетушка Цай!

Цай. Здесь, ваша милость!

Доу Тянь-чжан. Почему нет столь важного обвиняемого, как лекарь Сай-лу?

Стражник. Лекарь Сай-лу скрылся три года назад; повсюду уже разослан приказ поймать его и сразу доставить сюда.

Доу Тянь-чжан. Чжан Осленок, приходится ли эта старая женщина тебе мачехой?

Осленок. Ясно, приходится, а то стал бы я звать ее матерью!

Доу Тянь-чжан. Из документов не ясно, кто приготовил яд, которым был отравлен твой отец. Можешь ты ответить?

Осленок. Доу Э сама и приготовила.

Доу Тянь-чжан. В таком деле без аптекаря не обойтись. Сомнительно, чтобы молодая женщина могла сама все устроить. Уж не ты ли, Осленок, готовил яд?

Осленок. Да если бы даже и я, стал бы я поить родного отца?

Доу Тянь-чжан. Мое загубленное дитя! Это очень важно выяснить, и никто, кроме тебя, не поможет нам узнать правду; где сейчас твоя оскорбленная душа?

Дух Доу Э (появляясь). Чжан Осленок, чей это яд, если не твой?

Осленок (испуганно). Злой дух, злой дух! Растворись, рассыпься, именем Великого старца заклинаю тебя!

Дух Доу Э. Ты подсыпал в суп яду, чтобы убить мою свекровь и заставить меня быть твоей женой. Но свекровь есть не захотела и отдала суп твоему отцу, тот и отравился. Попробуй-ка отпереться!

(Поет.)

На мотив "Река колышет весла"

Негодяй, злодей, достойный плетей,

у тебя на уме разврат.

Лишь одно нам скажи:

откуда взялся яд?

Задумавши лихо, все обстряпал

был своей выдумке рад,

Твоя западня ловила меня,

да старался ты невпопад.

И хотя отравил родного отца,

оказался не виноват —

По какой же причине безвинную ныне

терзает ад?

(Бьет Чжана, тот старается уклониться.)

Осленок. Помоги мне, Великий старец! Ваша милость говорит, что яд делался в аптеке; так вот, ежели разыщут и приведут сюда того аптекаря, что продал яд, пусть мне рубят голову!

Странник вводит лекаря Сай-лу.

Стражник. Из уезда Шаньян доставлен обвиняемый лекарь Сай-лу!

Чжан Цянь (громко). Подойди сюда.

Доу Тянь-чжан. Рассказывай, как три года назад ты пытался убить тетушку Цай, чтобы не платить ей долга.

Лекарь (бросается ему в ноги). Ваш раб на самом деле не хотел платить долг тетушке Цай; только она не умерла, ее спасли двое прохожих.

Доу Тянь-чжан. А ты знаешь имена тех прохожих?

Лекарь. В лицо я их узнаю, а вот имени не назову — до того ли мне тогда было?

Доу Тянь-чжан. Узнаешь ли тех, что стоят внизу, перед возвышением?

Лекарь (спускается и всматривается в лица). Это тетушка Цай. (Глядя на Осленка.) Не иначе, опять всплыло дело об отравлении! (Вновь поднимается.) Осмелюсь доложить, это он. Тот самый, что вместе с отцом спас старуху Цай, когда я пытался ее задушить. Через несколько дней он явился в мою аптеку и потребовал яду. Я же верую в Будду, соблюдаю посты и не посмел пойти против совести. Говорю ему: "В моей аптеке есть лишь разрешенные законом лекарства, яд не держу". А он как вытаращил глаза: "Хочешь, отправлю в суд за то, что собирался удушить на пустыре старуху Цай?" Я же всю жизнь ничего так не боялся, как попасть в суд, вот и пришлось дать ему яд. Вижу — физиономия у него злодейская; значит, непременно отравит кого-нибудь, а потом преступление раскроется, и я окажусь замешан. Подался я в Чжочжоу, стал торговать крысиным ядом. Крыс переморил немало, но в душегубстве, ей-ей, не повинен.

Дух Доу Э (поет)

На мотив "Семь братьев"

Жалок твой удел, ибо ты не хотел

платить долги.

А с ядом все выяснилось.

(Вновь поет.)

Оказался яд по карману Осленку Чжану,

недолгими были торги.

Чужая вина мне была вменена;

умоляю, отец, помоги!

Судью сменили, но, как прежде, в силе

мои враги.

Доу Тянь-чжан. Подведите ближе старуху Цай. Тетушка, ведь вам на вид уже седьмой десяток, и деньги в доме водятся; как же случилось, что вы вышли вторично за старого Чжана?

Цай. Он с сыном спас меня от смерти, и я взяла их к себе в дом и стала кормить, одевать. Младший Чжан часто уговаривал меня выйти замуж за отца, но я так и не согласилась.

Доу Тянь-чжан. В таком случае твою невестку нельзя считать убийцей свекра.

Дух Доу Э. Я возвела на себя поклеп и созналась в отравлении свекра лишь потому, что судья хотел бить свекровь, а я боялась, что она, старая, не выдержит пыток.

(Поет.)

На мотив "Вино из цветов сливы"

Не стоило мне сознаваться в чужой вине —

так утверждаете вы,

Мое терпение, мое почтение,

приличные для вдовы,

Стали ненароком бед моих истоком

и худой обо мне молвы.

А поверила суду и попала в беду —

увы!

Не прошло и дня — на площади меня

лишили головы.

И я захотела, чтобы кровь моего тела —

не лилась просто так, но поднялась на флаг,

что плескался среди синевы,

Желанье второе — я хотела,

чтобы снежный слой лег надо мной

вместо зеленой травы,

И желанье третье — чтоб от засухи на трехлетье

стали посевы мертвы.

Судья, смотри, — были все три

желанья мои таковы!

На мотив "Возвращенная Цзяннань"[108]

Всюду вокруг только на юг

смотрят ямыней врата,

Судилищ земных, — и творятся в них

подлость и неправота.

Скорблю я жестоко у Желтых источников,

куда заточила меня клевета.

Уже три года, как нет исхода,

и горечь до дна испита, —

Моя скорбь бесконечна, как Янцзы и Хуай,

и плачу я, сирота.

Доу Тянь-чжан. Дуань-юнь, дочка, твоя обида мне известна, возвращайся спокойно. Я определю наказания этим преступникам и судье, что замучил тебя, а затем закажу молебен, чтобы твоя душа отправилась на Небо.

Дух Доу Э

(кланяется и поет)

На мотив "Утки-неразлучницы"

Да будет славен твой гордый меч

и твоя золотая пластина.

Чиновников здравствующих, самоуправствующих,

Истреби за коварство — в них бед государства

главнейшая причина.

Пусть каждый час с Сыном Неба у вас

будет одна кручина:

Пусть лиходей не тронет людей,

что не имут ни званья, ни чина.

Забыла попросить тебя еще об одном, отец. Свекровь уже стара, ухаживать за ней некому; возьми ее в свой дом, ради меня корми ее при жизни и похорони после смерти, я же в загробном мире спокойно сомкну глаза.

Доу Тянь-чжан. Как почтительна ты к старшим, дитя мое!

Дух Доу Э

(поет)

Еще, наконец, любезный отец,

прошу, поступи, как мужчина.

Свекровь к себе возьми пока, пусть ей будет

легка

ее недальная кончина.

На целый свет у бедняжки нет

ни невестки, ни сына.

Кто ее пригреет, в старости взлелеет?

Печальна ее судьбина.

Свиток вновь разверни, на него взгляни

и все сведи воедино,

(Говорит.) И исправь, отец, то, что говорится о Доу Э.

(Поет.)

Напиши, что она была казнена

безжалостно и безвинно.

Доу Тянь-чжан. Подзовите сюда старуху Цай! Тетушка, вы узнаете меня?

Цай. Стара я стала, плохо вижу. Нет, не признаю!

Доу Тянь-чжан. Я Доу Тянь-чжан. Дух же, которого мы только что слышали, — моя дочь Дуань-юнь, несправедливо казненная. Эй, люди! Слушайте мой приговор. Чжана Осленка, отравившего родного отца и покушавшегося на честь вдовы, подвергнуть мучительной казни: отвести на рынок, прибить к "деревянному ослу"[109], а потом разрубить на сто двадцать кусков.

Правителю округа Тао У, ныне повышенному в должности, и секретарю управы за злоупотребление властью дать по сто палок и навсегда закрыть для них доступ к государственной службе. Лекаря Сай-лу за неуплату долга, попытку убийства и незаконную торговлю ядом сослать на вечное поселение в пограничные местности с нездоровым климатом. Тетушка Цай будет жить у меня. Доу Э признать невиновной.

(Говорит нараспев.)

Пусть не скажут, что ради дочери я —

преуменьшил ее вину —

Я Чучжоу хочу от засухи спасти,

я жалею нашу страну.

Некогда Юй-гун оправдал

женщину из Дунхая

И тотчас была орошена

земля, три года сухая.

Разве можно богов и природу винить

в отсутствии дождей,

Забыв, что Небо внемлет порой

моленьям добрых людей.

Я свиток судебный сейчас разверну,

чтобы правильной запись была —

Чтобы всем было ясно: царский закон

не причиняет зла!

Главная сцена пьесы: "С зеркалом и мерилом в руках инспектор творит справедливый суд". Полное название пьесы: "Тронувшая небо и землю обида Доу Э".

Ma Чжи-юань[110]. Осень в Ханьском дворце

Пролог

Входит "чунмо" в роли шаньюя[111], сопровождаемый своими соплеменниками. Говорит нараспев:

По войлочным юртам ветер несет

запах осенних лугов.

На ущербе луна. Тростниковая флейта

слышна в предрассветную рань.

Сто тысяч лучников у меня,

я стою во главе полков.

Бью челом на границе:

примите меня в данники дома Хань.

Я — шаньюй Хуханье. Мое племя издавна живет в пустыне Гоби, безраздельно владеет всем северным краем. Охотой мы добываем себе пропитание, война для нас — привычное дело. Правитель Вэнь-ван, спасаясь от наших набегов, увел свой народ на восток. Сановник Вэй Цзян, устрашившись нас, уговорил своего правителя заключить с нами мир. Сменялись века, и наше племя называли то сюньюями, то сяньюнями, а предводителей величали чаньюями и каганами. Когда шла война между империями Цинь и Хань, земли Центральной равнины были разорены, а наше государство расцвело и окрепло — войско его насчитывало много сотен тысяч воинов. Мой предок, шаньюй Маодунь, семь дней не выпускал ханьского государя Гао-ди[112] из окружения в горах Бодэн. По совету сановника Лоу Цзина между нашими странами был установлен мир, и китайская принцесса стала женой нашего шаньюя. Начиная со времен государя Хуэй-ди и государыни Люй-хоу китайские правители следовали установленному обычаю и выдавали своих дочерей замуж за наших предводителей. При государе Сюань-ди мои братья враждовали между собой из-за власти, и военная мощь нашей державы ослабла. Ныне племя провозгласило шаньюем меня, Хуханье. А я ведь по матери племянник Ханьского дома. Сейчас я привел на юг к Великой стене сотни тысяч воинов, чтобы назвать себя данником Хань. Вчера был отправлен к государю посол — он должен поднести дары и просить мне в жены принцессу. Не знаю, согласится ли ханьский государь на подобный союз. Сегодня небо чистое и ясное, все мои предводители отрядов ускакали в степь на охоту. Что может доставить больше удовольствия!

Вот уж верно говорится:

Мирных, сельских занятий

нет у племен кочевых:

Только лук да верные стрелы —

в жизни опора для них.

Входит "цзин" в роли Мао Янь-шоу. Говорит нараспев:

Я — человек с когтями ястреба,

с сердцем орла.

Сильным — лгу, слабых — крушу,

устраивая дела.

Всегда исправно служили мне

коварство и лесть.

Чрезмерных благ, что добыты мной, —

не перечесть.

Я — Мао Янь-шоу, сановник среднего ранга в Ханьском дворце. Я хитер и коварен, умею угождать лестью, а до нее так падок наш постаревший государь. Поэтому он верит моим словам и всегда следует моим советам. Во дворце, во всей столице нет человека, который не уважал бы меня или не испытывал страха передо мной. Я твердо усвоил следующее правило: не давать государю часто встречаться с учеными людьми, пусть побольше развлекается с красавицами. Только так можно сохранить его расположение и чувствовать себя неуязвимым. Я не успел еще вам обо всем рассказать, а его величество уже следует сюда.

Входит "чжэнмо"[113] в роли ханьского государя Юань-ди, его сопровождают телохранители и придворные красавицы. Говорит нараспев:

Я наследую власть десяти поколений,

я сын династии Хань.

На четыреста округов Поднебесной

простер могучую длань.

На границах союзы я заключил,

настали мирные дни,

И я отныне спокойно могу

возлежать в прохладной тени.

Я — ханьский государь Юань-ди. Мой предок, — государь Гао-цзу, поднялся из простолюдинов. Из родной округи Фынъи, что в уезде Пэйсянь, он повел за собой войска, уничтожил империю Цинь, убил Сян Юя и основал нынешнюю династию. С тех пор сменилось десять поколений. После моего вступления на престол среди четырех морей[114] установились мир и благополучие. Отнюдь не мои достоинства тому причиной, успеха я достиг благодаря своим мудрым сановникам и искусным полководцам. После смерти моего предшественника все придворные наложницы покинули покои. Сейчас во дворце, где некогда жили прекрасные девушки, унылая тишина. Неужели так и будет?

Мао Янь-шоу. Ваше величество, простой земледелец едва получит урожай в десяток ху пшеницы и уже норовит завести новую жену, а вы ведь Сын Неба и владеете всеми землями среди четырех морей. Так почему бы вам не приказать чиновнику объехать Поднебесную и выбрать лучших девушек, невзирая на то, кто их отец: удельный правитель или крестьянин, важный сановник или солдат. Лишь бы девушки были не моложе пятнадцати лет и не старше двадцати да отличались красотой. Их нужно всех привезти в столицу, чтобы не пустовали предназначенные для красавиц дворцы. Разве что-нибудь мешает так поступить?

Император. Твои слова справедливы. Я поручаю тебе выполнить мою волю. Возьми с собой мой указ и отправляйся в дорогу. С каждой отобранной красавицы напиши портрет и передай мне, чтобы я знал, кого из них осчастливить раньше. Когда, успешно выполнив долг, ты возвратишься обратно, будешь вознагражден по заслугам.

(Поет.)

На мотив "Любуюсь цветами" в тональности "сяньлюй"

Покой посреди четырех морей,

не рвутся воины в бой.

Злаки растут, и занят народ

не битвой, а молотьбой.

Из девушек выбрать желаю я

ту, что всех прекрасней собой.

Скачи, гонец, изнуряя коня,

найди на дороге любой

Девушку, что для дворца моего

назначена судьбой.

Уходят.

Действие первое

Мао Янь-шоу входит, говорит нараспев:

Любыми средствами добываю

золотые слитки.

Законы страны преступаю

все подряд.

При жизни — хочу, чтобы все у меня

было в избытке.

Когда умру — пускай обо мне

говорят, что хотят.

Я — Мао Янь-шоу. По высочайшему указу правителя Великой Хань разъезжаю по Поднебесной и выбираю самых прелестных девушек. Уже отыскал девяносто девять красавиц. В каждой семье я требовал подарок, и мне без промедления его вручали. Золота мне удалось заполучить не так уж мало. Вчера я прибыл в уезд Цзы-гуй области Чэнду и встретил необыкновенную девушку. Она дочь деревенского старосты Вана, ее имя Цян, второе имя — Чжао-цзюнь. Природа наделила ее удивительной красотой, которая всех поражает. Она очаровательна, действительно самая прекрасная в Поднебесной. Хотя девушка и из крестьянской семьи, где больших денег не водится, я сказал, что хочу получить сто лянов золота — и ей будет уготована участь первой красавицы при дворе. Но Чжао-цзюнь отвечала, что, во-первых, ее семья бедна, а во-вторых, она и так добьется успеха только благодаря своей красоте. Красавица, решительно отвергла мое предложение. Ну что ж, тогда пусть остается здесь, в деревенской глуши. (Задумывается, говорит.) Нет, поступим лучше с нею по-иному. Нахмурил брови — и в голове уже готов план: просто я на портрете нарисую один глаз кривым. Когда она приедет в столицу, ее непременно отправят в самые отдаленные дворцовые покои, пусть-ка она прострадает всю жизнь. Недаром говорится:

Ненависть — высокое чувство,

достойного мужа удел.

Настоящий мужчина без яду

не свершает великих дел.

(Уходит.)

"Дань" в роли Ван Чжао-цзюнъ входит в сопровождении двух служанок, говорит нараспев:

Мне оказана честь: во дворец Шантъян[115]

была я привезена.

Государя увидеть не довелось

мне за целые десять лет.

Кто в эту ночь навестит меня?

Кругом царит тишина.

Чтоб излить печаль свою, никого

со мной, кроме лютни, нет.

Меня зовут Ван Цян, второе имя — Чжао-цзюнь, родом я из уезда Цзыгуй области Чэнду. Мой отец — староста Ван — всю жизнь занимается крестьянским трудом. Перед моим рождением матушка увидела во сне, будто свет луны проник в ее утробу и упал на землю. И родилась у нее я. Когда мне исполнилось восемнадцать лет, я удостоилась чести стать одной из красавиц, выбранных для императора. Но кто ожидал, что чиновник Мао Янь-шоу потребует в уплату золото. Я отказалась дать ему денег, и тогда он испортил мой портрет. Так и не довелось мне увидеть своего властелина: ныне живу во дворце, далеком от его покоев. Дома я обучалась музыке и умею играть на лютне. В эту ночь мне так одиноко и тоскливо, попробую песней развеять печаль. (Играет на лютне.)

Государь входит. Его сопровождают телохранители с фонарями в руках:

Я — ханьский государь Юань-ди — еще многих из привезенных во дворец красавиц не удостоил своего внимания, и они в тоске ждут меня. Сегодня нашлась минута для отдыха от тысячи важных дел. Хочу обойти дворец, поглядеть, которой из них предопределено судьбой повстречаться со мной.

(Поет.)

На мотив "Алые губы" в тональности "сяньлюй"

Проезжают колеса повозки

по весенней цвели.

Прелестная дева при свете луны

наигрывает на свирели.

Государя увидеть ей не пришлось,

оттого так печальны трели.

От скорби давней у девы прекрасной

волосы поседели.

На мотив "Замутивший воду дракон"

Знаю, дева глядит на дворец Чжаоян[116], —

он так безмерно далек!

Жемчужную занавесь

ей опустить невдомек

Не государь ли? Нет, шелохнулся в безветренной

тьме

бамбуковый росток.

Сквозь тонкую занавесь луч луны

проникает наискосок.

Заслышите музыку — мнится вам:

государь ступил на порог.

Вы подобны Ткачихе — далекой звезде,

что милости ждет от сорок.

Ван Чжао-цзюнъ играет на лютне. Государь продолжает петь:

Кто там играет на лютне,

чьи это руки

Столько чувства влагают

в печальные звуки?

Телохранитель. Я поспешу сказать ей, чтоб она вышла встречать вас, ваше величество.

Государь. Не надо.

(Продолжает петь.)

Вовсе не нужно о воле монаршей

сообщать впопыхах,

Возвещать избраннице мой приход

в торопливых словах.

Боюсь, что внезапная милость монарха

вызовет только страх

И повредит прекрасный росток,

что в глуши едва не зачах.

Боюсь, что воронов вы вспугнете,

спящих на деревах,

Спугнете дремлющих меж ветвей

нежных и робких птах.

(Говорит телохранителю.) Пойди к этой девушке, играющей на лютне, и передай, пусть она выйдет встретить меня. Только не испугай ее.

Телохранитель. Вы и есть та девушка, которая только что играла на лютне? Его величество здесь, поспешите встретить его!

Ван Чжао-цзюнъ спешит навстречу государю.

Государь

(поет)

На мотив "Полевой сверчок"

Не пугайтесь меня — за вами

нет ни малейшей вины.

Просто хочу побеседовать с вами —

среди тишины.

Я не ведал, что ждут меня в этих покоях

от весны до весны.

Впервые сюда пришел и вижу:

вы удивлены,

Но я пришел вас согреть — ваши нежные ноги

от росы совсем холодны…

Платок ваш влажен от слез — отныне

будьте вознаграждены…

Небо сотворило ее,

прекрасней всех в Поднебесной,

Чтобы я осчастливил ее любовью,

воистину, для этого!

Пусть в серебряной башне — приюте бессмертных —

будут свечи возожжены,

И благовестные воска наплывы нам даруют удачу,

пусть радостью дни наши будут полны.

Эй, телохранитель! Последи, чтоб свеча в фонаре горела поярче. Дай мне получше рассмотреть девушку.

(Поет.)

На мотив "Радость Поднебесной"

Пусть ярче сияет праздничный свет

сквозь алый шелк фонаря!

Погибнешь от счастья, взглянув на нее,

но погибнешь не зря!

Ван Чжао-цзюнь. Если бы я, недостойная, знала, что вы, ваше величество, придете сюда, я бы вовремя вышла вам навстречу. Но я опоздала и за мою вину достойна смерти.

Государь

(продолжает петь)

Она назвалась недостойной,

встречая меня.

Величает меня "ваше величество",

при этом скромность храня.

Столь благородная девушка среди грубых людей

не прожила бы и дня.

Как совершенна ее красота! Эта девушка поистине прекрасна.

(Поет.)

На мотив "Пьяному небо…"

Подобные брови в моем дворце

встречаю я в первый раз.

Прекрасен тончайший шелк волос

и щек пурпурный атлас.

У висков изумруды, словно цветы,

блестят и радуют глаз.

От улыбки ее падёт —

крепость в одно мгновение.

Если б на башне Гоу-цзянь[117]

не Си Ши увидел, а вас,

Даже от мысли о ней

отрекся б он наотказ,

И много быстрей для державы его

настал бы гибели час.

Кто же вы, с чьей красотой никто не может сравниться?

Ван Чжао-цзюнь. Моя фамилия Ван, имя Цян, второе имя — Чжао-цзюнь. Родом я из уезда Цзыгуй области Чэнду. И мой дед, и мой отец — староста Ван — занимались земледелием. Мы, деревенские жители, не знакомы с правилами поведения при императорском дворе.

Государь.

(поет)

На мотив "Золотая чаша"

Я вижу, что вы подвели свои брови

столь искусно и столь красиво.

Ваши волосы на висках — как вороново

крыло

смоляного отлива.

Стан ваш изящен и гибок,

как молодая ива,

Алый румянец на ваших ланитах

играет счастливо, —

Во дворце Чжаоян не найдется достойных

покоев для этого дива. —

Вы крестьянского рода — но оттого

не стоит краснеть стыдливо.

Разделите брачное ложе со мной,

милость моя справедлива,

Словно небо, дарящее дождь конопле,

чтоб зеленела нива.

Если б в голосе лютни сегодня я

не услыхал призыва,

Ради вас я многие тысячи ли

прошел бы терпеливо,

Отыскал бы вас среди рек и гор,

и вас берег бы ревниво.

Почему же до сих пор вы, такая прекрасная, не смогли удостоиться моей любви?

Ван Чжао-цзюнь. Когда ваш чиновник Мао Янь-шоу впервые увидел меня, то потребовал уплаты золотом. Наша семья бедна, и денег он не получил. Тогда он испортил мой портрет, поэтому я и была отправлена в самый отдаленный дворец.

Государь (говорит телохранителю). Дай-ка мне посмотреть этот портрет.

Телохранитель подает портрет.

(Поет.)

На мотив "Пьяный, возвращаюсь домой"

Посланец мой лживый ни слова о ней не сказал,

и портретом обманным

Красавицу скрыл он,

прекрасную ликом и станом.

Глаза ее, чистые, словно осенние воды,

стали как яшма с изъяном,

Но пусть даже глаза

была бы она лишена,

Пусть даже была бы слепа — хоть ужасно

помыслить

о горе столь несказанном,

Все восемьсот

красавиц дворца,

Красотой превзойти не смогли бы

ту, чей портрет осквернили изъяном.

(Говорит телохранителю.) Передай начальнику дворцовой стража мой приказ: схватить Мао Янь-шоу и отрубить ему голову.

Ван Чжо-цзюнь. Ваше величество, мои родители остались в Чэнду и обязаны, как и другие крестьяне, платить подати. Прошу вас, ваше величество, явите милость и избавьте их от налогов. Я уповаю на ваше великодушие.

Государь. О, это нетрудно сделать.

(Поет.)

На мотив "Золотая чаша"

Трудом в огороде капустном бывали

натружены ваши персты.

На тыквенных грядках трудились вы

до темноты.

Сажали рис, коноплю поливали

и ткали холсты.

С любовью беру я вас ныне к себе,

ибо равной не знал красоты.

Я нынче указом родителей ваших

возвышу из бедноты,

Налоги сниму и повинности с них,

пусть исполнятся их мечты.

Во дворец Чжаоян вы войдете,

достигнете высоты,

Прославится ваш отец

мудростью и добродетелью,

Станет дом его — словно управа,

никогда кладовые не будут пусты.

О Небо! Сжалься над теми,

чьи зятья — бедны и просты,

Но горе тому, кто в тесте моем не узрит

светоча доброты!

Подойдите ко мне поближе и выслушайте мою волю: я жалую вам имя Мин-фей — любимой наложницы.

Ван Чжао-цзюнь. Могу ли я, ничтожная, быть достойной любви и милостей вашего величества! (Благодарит государя за оказанную честь.)

Государь

(поет)

Заключительная ария

О чувствах, что мною владеют,

не в силах сказать я словами.

Молю вас, молчите! Все завтра скажу я,

когда встречусь с вами

Ван Чжао-цзюнь. Завтра приходите пораньше, ваше величество, я буду вас ожидать с нетерпением.

Государь

(продолжает петь)

Завтрашний день придет,

наступит счастливый час,

И на ложе мое во дворце Чжаоян

вы возляжете в первый раз.

Ван Чжао-цзюнь. Хотя я, ничтожная и презренная, и удостоилась вашего милостивого внимания, смею ли я надеяться разделить с вами, ваше величество, брачное ложе?

Государь

(продолжает петь)

Пусть не будет в сердце у вас

даже тени испуга.

В час, когда я войду в ваш покой

и мы познаем радость в объятьях друг

друга,

Вы поверите в то, что сбылись мечты

и кончились годы недуга.

Я случайно нашел к вам дорогу сегодня,

бесценна судьбы услуга!

Но отныне тропинке в ваш дворец

не страшны ни ветер, ни вьюга.

Завтра ночью у Западного дворца,

когда затихнет округа,

Встречайте меня, своего

государя и супруга.

Я боюсь, что красавицам в прочих дворцах

останется струны на лютнях порвать

в час вынужденного досуга.

(Уходит.)

Ван Чжао-цзюнь. Государь возвратился в свои покои. Слуги уже запирают ворота дворца. Пойду и я, усну ненадолго. (Уходит.)

Действие второе

Шаньюй входит, сопровождаемый соплеменниками:

Я — шаньюй Хуханье. Вчера отправил посла ко двору Хань передать мою просьбу: пожаловать мне в жены принцессу. Ханьский государь под предлогом, что принцесса еще слишком юна, ответил отказом, и в сердце моем родилась обида. Можно ли смириться с тем, что в Ханьском дворце, где красавиц не счесть, для меня не нашлось ни одной?! Посла моего отправили ни с чем. Я хотел тут же повести своих воинов на юг в набег, но все-таки жаль нарушать мир и дружбу, столько лет царившие между нами. Посмотрим, как пойдут дела, и решим, что нам следует предпринять.

Мао Янь-шоу (входит). Я — Мао Янь-шоу. Отбирая для государя лучших девушек, я вымогал у них золото. Портрет красавицы Ван Чжао-цзюнь я нарочно испортил, и ее отправили в самый отдаленный дворец. Кто мог подумать, что государь сам увидит девушку и, узнав, почему она до сих пор оставалась в неизвестности, прикажет предать меня смерти. Мне удалось бежать, но где я найду спасение? Правда, я решил прихватить с собой портрет красавицы, чтобы поднести его шаньюю. Подговорю его потребовать в жены Ван Чжао-цзюнь, и пусть попробует Ханьский двор отказать ему! Прошло уже несколько дней, как я в пути. Вот вижу вдалеке множество людей, скакунов. Пожалуй, это стан сюнну. (Подходит.) Сотник, доложи шаньюю, что прибыл сановник Ханьского двора и просит его принять.

Воин идет с докладом.

Шаньюй. Вели ему войти. (Видит Мао Янь-шоу.) Ты кто такой?

Мао Янь-шоу. Я — сановник Ханьского двора Мао Янь-шоу. В Западном дворце нашего государя живет красавица Ван Чжао-цзюнь, равной которой не сыщешь. Когда недавно посол великого шаньюя приезжал просить вам в жены принцессу, эта Чжао-цзюнь хотела отправиться к вам, но правитель Хань не в силах был с ней расстаться и не позволил ей уехать. Я несколько раз обращался к нему с укором, говоря: "Неужели можно из-за любви к женщине утратить дружбу между двумя государствами?" Мои слова привели лишь к тому, что правитель Хань решил меня казнить. Поэтому я захватил с собой портрет этой красавицы, чтобы поднести его вам, великий шаньюй. Можно вновь отправить посла, который, предъявив портрет, потребует девушку, и вы непременно ее получите. Вот портрет. (Приближается к шаньюю и показывает ему портрет.)

Шаньюй. Могут ли на свете быть такие красавицы! Если бы она стала моей женой, я больше ничего не желал бы. Сегодня же отправлю в сопровождении отряда своего посла. В письме к Сыну Неба потребую: пусть отдаст мне в жены Ван Чжао-цзюнь. Если же не согласится — не теряя и дня, ринусь на юг, и трудно будет ему защитить свои земли. Нужно еще послать воинов, которые, как бы охотясь, проникнут за Великую стену и хорошенько разузнают, что там происходит. Так будет неплохо! (Уходит.)

Ван Чжао-цзюнь (входит в сопровождении служанок). Я — Ван Цян. Незаметно прошел месяц с тех пор, как я была удостоена милости и познала счастье. Мой повелитель очень полюбил меня и совсем перестал встречаться со своими сановниками. А сегодня мне сказали, что он отправился во дворец. Я же тем временем перед туалетным столиком причешусь и подрумянюсь. Хочу быть как можно красивей, чтобы достойно встретить государя.

Будда Сакьямуни. Шелк. XIII–XIV вв.

Пантомима: Ван Чжао-цзюнь перед зеркалом.

Государь (входит). Повстречал у Западного дворца Ван Чжао-цзюнь, и будто разум у меня отняло, словно все время пьян. Давно уже не занимался делами двора. Сегодня наконец во дворце выслушал доклады своих сановников и никак не мог дождаться, когда все разойдутся. Думал только о том, как поскорее увидеть свою возлюбленную в Западном дворце.

(Поет.)

На мотив "Цветущая ветка" в тональности "наньлюйк"

Дождь и росу равномерно дарит

земле небесная вышина.

На десять тысяч ли вокруг

красотой природа полна.

Чиновники служат усердно мне,

и полнится казна.

Я мог бы уснуть без тревог и волнений,

но все же не знаю сна.

Даже дня не могу прожить без той,

что мне Небом дана,

В день подобный мне кажется — плоть моя

недугом поражена.

То тревожусь о доле простого люда,

о том, как живет страна,

То грущу о прекрасных цветах

и мечтаю о чаше вина.

На мотив "Седьмая песня из Лянчжоу"

Я встречаюсь с первым министром

длинный выслушиваю доклад,

Я словно Вэнь-ван, насаждаю добро,

не страшусь никаких преград,

Но лишь уйду от Мин-фэй, тотчас

хочу вернуться назад,

Мне близок ныне Сун Юй[118],

воспевший горечь утрат.

Одежды ее, где вышиты шелком драконы,

небесный струят аромат,

Она пленительно хороша,

вся, с головы до пят.

Любые дела, что вершит она,

достойны похвал и наград.

Она развеет заботы мои,

каждому мигу, что с ней проведен,

я бываю безмерно рад.

Мы праздно бредем под цветущими грушами,

восходим на башню

и слушаем песни цикад.

Играем в "спрячем крючок"[119], покуда алые,

словно лотос,

свечи не догорят,

Ни изъяна в нежном и жарком теле —

В ней все совершенно!

В пять столетий — одна подобная в мире,

дивный источник услад!

Прекрасно лицо ее — тысяча слов

скажет о нем навряд.

Лишь ее одну я любить хочу —

кубок жизни едва почат!

Она как богиня: бессмертьем дарит

ее пленительный взгляд.

Любовь ее в сердце твое войдет —

ты станешь счастлив стократ,

Словно сгинет тоска, отплывут облака,

ливни отговорят.

(Смотрит издали.) Не хочу тревожить ее, полюбуюсь ею украдкой.

(Поет.)

На мотив "Предварительная кода"

Узнали красавицы, что Мин-фэй

мне более всех желанна,

И сказали в обиде, что я вожделею

к дочери мужлана.

В сумерках я слежу, как спадают

одежды с тонкого стана,

В эти мгновенья ее красота

поистине несказанна.

Бессильны слова описать ее

волосы и румяна.

Ее красота легко посрамит

цветок водяного каштана.

(Идет и встает за спиной Ван Чжао-цзюнь.)

Подхожу к вам, встаю за вашей спиной

наподобие истукана.

Вы словно Чан-э, лунная дева,

что к людям спустилась нежданно.

Ван Чжао-цзюнь увидела государя и почтительно его приветствует. Входят "вай" в роли министра и "чоу" в роли его помощника.

Министр

(говорит нараспев)

Долгие годы стою во главе

политики всей страны.

Прочный мир — в моих руках,

нелегок подобный труд.

К сожалению, я живу на одно

жалованье от казны.

И, увы, правителем нашей страны

меня люди не назовут!

Я — министр Улу Чун-цзун, а это мой помощник Ши Сянь. Сегодня, едва государь успел покончить с государственными делами и покинул дворец, как прибыл посол от сюнну. Он требует отдать Ван Цян в жены шаньюю. Делать нечего, придется доложить государю. Вот мы и у Западного дворца, осталось только войти. (Видит государя.) Позвольте, мой властелин, известить вас: сегодня шаньюй Хуханье прислал посла сказать, что Мао Янь-шоу преподнес ему портрет красавицы, и он требует Чжао-цзюнь себе в жены. Тогда прекратятся всякие раздоры. В случае отказа все его огромное войско двинется на юг, и невозможно будет защитить наши земли.

Государь. Я тысячу дней содержу армию, чтобы использовать в нужный час. Оказывается, напрасно у меня при дворе столько чиновников и военных — ни один не может отогнать кочевников! Все боятся мечей и бегут от стрел, никто не смеет выказать свою силу. Почему же вы хотите, чтобы женщина добыла мир?

(Поет.)

На мотив "Застава пастуха"

Вечно царства и падали и возникали

для бытия,

Длились войны, и не ржавело

никогда острие копья.

Всегда кормила вас казна

и милость моя.

Небесами выше людей

поставлен я.

Высоким постом и заслугами,

трусость свою тая,

Кичились вы во времена

мирного житья,

А свалилась беда — от вас ничего

не слышно, кроме нытья.

Клянча награды, пели вы

слаще соловья,

А теперь изгоняете Мин-фэй,

как злодейку, в чужие края.

Кто поможет несчастному государю,

где же его друзья?

Не осмелитесь вы прыгнуть от государя

через перила дворца[120].

Вы к дереву не прикуете себя,

и Небо вам не судья.

Министр. Чужеземец упрекает, что вы, ваше величество, ослеплены любовью к Ван Цян, подорвали устои своей власти и нанесли урон государству. Он грозит, что если ему не отдадут красавицу, его войска двинутся на нас. Я вспоминаю князя Чжоу-вана, который, увлекшись красавицей Дань-цзи, погубил государство и сам лишился жизни. Его судьба — всем урок.

Государь

(поет)

На мотив "Поздравляем жениха"

Не пытался я башню такую воздвигнуть,

чтобы небес достигала,

Так не нужно мне об И Ине твердить,

что Чэн Тану помог немало,

Или о том, как рука У-вана

Чжоу-вана покарала.

Когда к источникам Желтым

направитесь вы устало,

Вы встретите там Лю-хоу,

чье имя в веках звучало, —

Не охватит ли стыд такого, как вы,

предателя и бахвала?

Всегда простиралось на вашем ложе

роскошное покрывало,

Вы вкушали тончайшие яства, вы пили

из дорогого фиала,

Вы носили одежды, сшитые

из драгоценных тканей.

Сытые кони возили вас,

и стража вас охраняла,

Вы любили танцы девушек юных,

звуки лютни и звон кимвала —

А теперь хотите, чтоб в Зеленом Кургане[121]

Мин-фэй во веки веков лежала,

Чтобы в глубинах Черной реки

лютня ее замолчала.

Министр (говорит). Ваше величество, наши солдаты обучены плохо, и нет храбрых генералов, готовых вступить в бой с врагами. Что нам делать, если случится война? Надеюсь, что вы, ваше величество, отдадите свою возлюбленную шаньюю, чтоб спасти страну.

Государь

(поет)

На мотив "Дерущиеся лягушки"

Известны мужеством были герои

в минувшие века.

Один из них сумел погубить

Сян Юя, грозу большака,

И подчинить Лю Бану сумел

горы, леса, облака.

Хань Синь победил у гор Цзюлишань,

как не вспомнить про смельчака, —

За подвиги он удостоен отличий,

слава его велика.

Во всем государстве теперь не найти

толще, чем ваш, кошелька,

И не одна золотая печать

свисает у вас со шнурка.

Красновратные ваши дворцы

смотрят на все свысока,

Каждая девушка ваша танцует

легче мотылька,

Но вы боитесь, что враг придет

и крепко даст вам пинка,

И ваши пятки сверкнут перед ним

вместо клинка.

Вы безмолвны как гусь, что стрелой сражен

посреди тростника,

Молчите, кашлянуть боясь,

и кутаетесь в шелка.

А я в бесконечных раздумьях о той,

что столь нежна и кротка,

Прекрасна, молода и чиста,

словно струя родника.

Спасителя нет для нее среди вас,

бессильна моя тоска.

Вы Чжао-цзюнь ненавидите, словно она

убила родителей ваших!

Вы все во дворце — словно Мао Янь-шоу,

недостойный даже плевка!

Полководцы, чиновники у меня

не служат, а греют бока,

Все четыреста округов для них

не стоят и медяка,

Меж нами и сюнну придется ров

выкопать наверняка.

Мне не трудно в самый короткий срок

собрать большие войска,

Но нет, увы, у меня для них

достойного вожака.

Помощник министра. Посол сюнну ждет у ворот дворца вашего решения.

Государь. Вот как! Пусть посол сюнну предстанет предо мной.

Посол сюнну (входит). Шаньюй Хуханье прислал меня послом к императору Великой Хань. Издавна наше северное государство и ваше южное живут в мире и связаны родственными узами. Недавно мы дважды просили выдать замуж принцессу, но получили отказ. А ныне Мао Янь-шоу преподнес нашему шаньюю портрет красавицы. Шаньюй отправил меня требовать ему в жены Чжао-цзюнь, тогда прекратятся распри между нашими государствами. Если же вы, ваше величество, не согласитесь, то сотни тысяч храбрых воинов без промедления вторгнутся на ваши земли, чтобы победить или погибнуть. Полагаюсь на ваше милостивое решение.

Государь. Отведите посла в покои для гостей, пусть отдохнет.

Посол уходит.

Сейчас я хочу от вас, военные и гражданские чиновники, услышать добрый совет. У кого есть план, как заставить отступить войско сюнну и не выдать шаньюю Чжао-цзюнь, пусть доложит. Вы хотите воспользоваться добротой и слабостью этой девушки. Случись это при императрице Люй-хоу, никто и словом не осмелился бы проявить свою непокорность. Ну что же! Отныне мне больше не нужны чиновники и военные, буду лишь с помощью красивых женщин поддерживать мир и порядок в Поднебесной!

(Поет.)

На мотив "Жалуюсь священному Небу"

Когда вы с докладом шли во дворец,

вам никто не чинил препон,

Не грозили кипящим котлом, и бывал

возвеститель беды прощен.

Думал я, что чиновники мне верны,

что крепок мой трон,

Что полководцами ратный строй

вокруг меня сплочен,

А они в это время ждали чинов

и считали ворон,

"Тысяча лет государю", — неслось

с разных сторон,

Летела пыль оттого, что вы

за поклоном били поклон.

Расшибали лбы, величали меня

тысячью пышных имен,

Теперь к заставе Янгуань[122],

в руки чуждых племен

Отправляете вы мою Чжао-цзюнь,

едва расцветший бутон!

Если б сейчас во дворце Вэйяньгун,

что башнями окружен,

Предстала государыня Люй-хоу

из глубины времен,

Чиновники и полководцы, всем вам,

кто вооружен,

Было бы худо, каждый из вас

стал бы весьма смущен,

Не посмели бы вы отправить ее

под чужой небосклон.

Ныне настал ужасный час,

чреват опасностью он,

В схватке сошлись не на жизнь, а на смерть

тигр и дракон, —

И о том, чтоб наложницы шли воевать,

нужен, как видно, закон.

Ван Чжао-цзюнь. Я, ничтожная, была удостоена вашего милостивого внимания и готова ценой жизни отблагодарить вас, ваше величество. Я поеду к сюнну, чтобы предотвратить войну. Пусть мое имя сохранится в записях историков. Только где найти силы, чтобы отказаться от нежной любви вашего величества!

Государь. Я не хочу расставаться с вами!

Министр. Ваше величество, пренебрегите любовью, подумайте о своей стране, отправьте госпожу поскорей к сюнну.

Государь

(поет)

На мотив "Ворон кричит по ночам"

В жены шаньюю Мин-фэй отдаю,

о, горе, о, тяжкий позор!

Первый министр, дармоед, не смог

варварам дать отпор.

Выходит, одна Мин-фэй способна

предотвратить раздор,

Уехать в край, где желтые облака

не спускаются с синих гор.

Настало время, чтобы меж нами

бескрайний лег простор.

Одинокого гуся, вестника осени,

видит мой грустный взор.

Много горя придется мне пережить,

о, безмерна тоска моя!

Бедной Ван Цян злая судьба

вынесла приговор.

Из перьев зимородка был

ее головной убор.

Благоуханные шелка

носила она до сих пор,

А теперь облачится в соболий халат,

на котором жемчужный узор.

И наденут высокий тюрбан на нее,

душе моей наперекор!

Сегодня сначала отправьте Мин-фэй к послу сюнну в покой для гостей, а завтра я сам провожу ее до моста Балинцяо, чтобы выпить там с ней перед расставанием последнюю чашу вина.

Министр. Боюсь, что этого вам делать не стоит: варвары станут смеяться.

Государь. Я послушался ваших слов, почему же вы не хотите подчиниться моей воле? Хорошо это или плохо — я поеду ее провожать. Какая ненависть к Мао Янь-шоу владеет мною сейчас!

(Поет.)

Третья ария от конца

Ненавижу пса, что кусает хозяина,

нет,

He будет висеть во дворце Линъяньгэ

поганый его портрет!

Сановников властью я наделил,

в государстве настал расцвет.

Разве, решая дела державы,

не звал я вас на совет?

Разве не слушал ваших докладов,

не соблюдал этикет?

Встречи мои с Ван Цян отпылали, —

как летнего солнца свет.

Едва мы увидели первый сон,

уже начался рассвет.

Ей придется смотреть на Северный ковш

на сонмы звезд и планет,

Свиданья ждать, как Пастух и Ткачиха,

будем мы много лет.

Министр. Не нам взбрело в голову принуждать госпожу ехать к чужеземцам. Это посол сюнну назвал ее имя и требует именно ее. К тому же сколько правителей древности из-за красавиц довело свои государства до гибели!

Государь

(поет)

Вторая ария от конца

Никто из минувших красавиц

не стоит с Мин-фэй наравне.

Неужели же я, Сын Неба,

оставлю ее в западне?

Как сможет хрупкая Мин-фэй

скакать на коне?

Здесь, во дворце, носилки ее

слуги несли на спине,

Ей не хватало сил самой

занавеску поднять на окне

Служанки сажали ее в паланкин,

внимательные вдвойне.

Снова, как прежде, в хрустальную реку,

сладко смотреть луне.

Но гневные и печальные мысли

беспредельны во мне.

Ван Чжао-цзюнь. Я, недостойная, уеду и сделаю это для родной страны, но как мне пережить разлуку с вами, ваше величество!

Государь

(поет)

Заключительная ария

Вы есть захотите, но соли не будет

в ястве мясном.

И жажду вы утолите,

слезы теряя в нем.

Печален обычай — ветку ивы сломить

перед горестным днем.

На прощальном обеде вам подадут

последнюю чашу с вином.

У вас перед глазами — дорога,

вы думаете об одном —

Как будет печально вам без меня

возлежать во мраке ночное

Будет боль ваше сердце жечь

неумолимым огнем,

В тоске оглянетесь вы на пыль,

взметенную скакуном,

Исчезнут башни дракона вдали,

расплывшись туманным пятном.

У моста Балинцяо[123] этой ночью

вы забудетесь сном.

Уходят.

Действие третье

Посол сюнну, ведя за собой Ван Чжао-цзюнь, входит, наигрывает мелодию песни сюнну.

Ван Чжао-цзюнь. Я — Ван Чжао-цзюнь, жила в отдаленных покоях после того, как, выбирая лучших девушек, Мао Янь-шоу испортил мой портрет. Совсем недавно я все-таки была замечена императором и удостоилась его любви. Но Мао Янь-шоу преподнес мой портрет Шаньюю. Сегодня прибыли его воины и потребовали выдать меня. Если я не поеду, наши реки и горы попадут в руки врагов. Остается одно — мне, ничтожной, отправиться за Великую стену к сюнну. Поеду, но смогу ли привыкнуть к ветрам и инею варварского края! Еще в древности говорили:

Несчастнее всех обычно та,

что всех прекрасней собой.

Ветру весеннему жалоб не нужно

слать и спорить с судьбой.

Государь (входит в сопровождении гражданских и военных чиновников). Сегодня прибыл к мосту Балинцяо, чтобы здесь после прощального угощения расстаться с Мин-фэй.

(Поет.)

На мотив "Свежая вода" в тональности "шуандяо"

Нынче вы — в шубе собольей, а не в платье

Ханьского двора.

Что мне осталось? Пред вашим портретом

коротать вечера.

Такая любовь — золотая уздечка

до смертного одра.

А свежая боль, словно плеть из яшмы,

горяча и остра.

Мы словно дикий селезнь с уткой,

что вместе были вчера,

Но нынче нам безо всякой надежды

разлучиться пора.

Сотни моих чиновников так и не придумали, как отогнать от границ вражеские полчища и не отдавать Мин-фэн сюнну.

(Поет.)

На мотив "Внимаю, оставив седло"

Говорят сановники: "Чжао-цзюнь

скорее отправить надо,

Ведь посла шаньюя на родине ждет

заслуженная награда.

Прощанье для мужа и для жены —

последняя отрада.

Прощаются даже бедняки,

прощаются малые чада.

От плакучей ивы возле Вэйчэна[124] —

еще сильнее досада.

У моста Балинцяо — горечь множит

речной воды прохлада.

Дела нет вам до Чжао-цзюнь,

до ее прекрасного взгляда.

А мне вспоминаются — лютня, ночь,

печальной песни рулада.

Сходит с коня. Государь и Ван Чжао-цзюнъ со скорбью глядят друг на друга.

Пойте помедленнее, пока мы будем пить прощальную чашу вина.

(Поет.)

На мотив "Изящен каждый шаг"

Пойте прощальную песню —

разлука недалека,

Вот-вот наступит она и будет длиться

месяцы, годы, века.

Пусть медленней чашу к устам

подносит ваша рука.

Я хочу, чтобы длилось прощанье наше,

как длится эта река.

Не бойтесь мелодию песни последней

растянуть, нарушить слегка —

Молю, не спешите, медленней пойте —

доля ваша горька.

Посол сюнну (обращаясь к Ван Чжао-цзюнь). Прошу вас, госпожа, побыстрей отправиться в путь. Время уже позднее.

Государь

(поет)

На мотив "Опавшие цветы сливы"

И без того предстоит

сегодня разлука нам.

А вы все торопите нас и уже

тоскуете по стременам.

Раньше вас долечу я сегодня душой

до башни Ли Лина[125], к чужим

племенам.

Образ Мин-фэй останется лишь

моим одиноким снам —

Не ждите, что я, благородный муж,

забвенью счастье предам.

Ван Чжао-цзюнь (говорит). Я уезжаю — когда-то мне удастся снова вас увидеть, ваше величество? Свой китайский наряд я здесь оставлю.

Сегодня — счастливая девушка

из Ханьского дворца.

Завтра — стану несчастной женщиной

варварской земли.

Я оставлю здесь мой прекрасный наряд

и сотру румяна с лица,

Чтобы о красоте моей

сюнну узнать не могли.

(Оставляет свои наряды.)

Государь

(поет)

На мотив "Веселье перед дворцом"

Зачем вы хотите оставить здесь

ваш прекрасный наряд?

Ведь западный ветер скоро

развеет былой аромат.

Мою колесницу к вашим покоям

кони, как прежде, примчат.

В комнаты ваши я поспешу,

что память о вас хранят.

Вас перед зеркалом в ранний час

с болью припомню я.

О, как прелестен ваш облик был,

как пленителен робкий взгляд.

Горько мне, горько — ведь я до сих пор

не знал подобных утрат.

Мысли о дальнем пути Чжао-цзюнь

душу мою томят.

Когда же вы, подобно Су У[126],

возвратитесь назад?

Посол сюнну (обращаясь к Ван Чжао-цзюнь). Пора нам отправляться в путь. Мы и так уже намного опоздали.

Государь. Вот, Мин-фэй, сейчас вы и уедете. Не сердитесь на меня.

Государь и Ван Чжао-цзюнь прощаются.

Ну, какой я государь Великой Хань!

(Поет.)

На мотив "Дикий гусь"

Я князь из Чу, что расстался с Юй-цзи,

и горя мне не снести.

Нет у нас полководца который мог бы

войско мое повести.

Нет Ли Цзо-чэ, чтоб любви моей

мог бы на помощь прийти.

Нет министра Сяо Хэ,

чтоб ее поддержать в пути.

Министр. Не стоит так убиваться, ваше величество.

Государь

(поет)

На мотив "Одержана победа"

Мин-фэй уезжает ныне,

и помочь не в силах беде.

Напрасно держал на границах

смелых воинов я.

Вы рады, когда о вас

заботится ваша семья.

Легко ли расстаться мне с той, что дороже

всех радостей бытия?

Стоит вам только увидеть меч

и острие копья —

Сразу же сердцем становитесь вы

не храбрей воробья.

Сегодня вы шлете на смерть Мин-фэй,

трусости не тая,

А мужчина должен быть силен и смел

и не должен шипеть, как змея.

Министр. Ваше величество, нам следует возвращаться во дворец.

Государь

(поет)

На мотив "Река колышет весла"

Неужто должны мы от места прощанья

бежать, будто от чумы?

Раньше них от заставы уехать

можем ли мы?

Вы умеете гармонию установить

меж силами света и тьмы,

Все тонкости ведомы вам

дворцовых хитросплетений.

Державой правя, берете дань,

никогда не берете взаймы,

Расширяете наши границы —

всюду наших застав дымы.

Если б я, правитель, что платит вам

жалованье из казны,

Отправил наложницу,

любимую вами,

Прочь от родимых мест, на север,

за снежные холмы,

В страну, где сугробы да иней, в край

долгой зимы,

И если б она не заплакала там,

среди этой снежной тюрьмы,

Я бы чином поставил вас выше, чем все

государственные умы.

Министр. Ваше величество, не нужно так сокрушаться и задерживать ее. Позвольте ей уехать.

Государь

(поет)

На мотив "Семь братьев"

Вы все твердите, что государь

не должен любить Ван Цян.

Но как запретить ей глядеть назад,

уезжая в варварский стан!

Горестен вид уходящих знамен;

ветер, снег и туман.

Слышно только, как вдалеке, у заставы,

скорбно звучит барабан.

На мотив "Вино из цветов сливы"

Я смотрю на равнину — она

безбрежна и холодна.

Блекнет осенней травы

тусклая желтизна.

Заяц бежит. В полях —

иней, как седина.

Вылиняли у собаки

и бока и спина.

Копья грозно колышутся

над тобою — чужая страна.

Надежно вьюки приторочены

к седлу скакуна.

Телеги скрипят — под тяжким грузом

рисового зерна.

Всадники мчат на охоту,

грозно звенят стремена.

Ван Цян! Ван Цян! Ван Цян!

Безмерна моя вина!

Меня покидаешь ты,

болью поражена!

Юань-ди! Юань-ди! Юань-ди!

Горечь испей до дна!

Руки сжав, стою на мосту,

и душа от боли черна.

С отрядом в бескрайней степи

исчезает она.

Моя колесница в Сянъян[127].

вернется еще дотемна.

Она возвратится в Сянъян

еще дотемна.

Вот промелькнет

дворцовая стена.

В краткий миг промелькнет

дворцовая стена.

Вот уже галерея

невдалеке видна.

Вот уже галерея

невдалеке видна.

К женским покоям ведет она,

а там царит тишина.

В женских покоях сегодня

грустная тишина.

Только в высоком окне

тускло светит луна.

Только в высоком окне

тускло светит лупа.

Ночь темна, и безбрежна,

и прохладой полна.

Безбрежна ночь, и темна,

и прохладой полна.

Только в темном саду цикады

плачут, не зная сна.

В саду одни цикады

плачут, не зная сна.

Прозрачна и зелена

тонкая ткань у окна.

Топкая ткань у окна

прозрачна и зелена.

Разлуки тоска беспредельна,

печальна душа и мрачна.

На мотив "Возвращенная Цзяннань"

Беспредельна тоска разлуки,

не забрезжит рассвет.

Не каменное сердце

в груди человека, нет.

Заплакал бы даже каменносердый,

не плакавший много лет,

Ибо камень в груди его горем подобным

был бы отогрет.

Нынешней ночью во дворце Чжаоян

повешу любимой портрет.

Там, в покоях, пустых отныне,

свечей сияющий свет

Осветит только наряд, что был

на плечи ее одет.

Министр. Ваше величество, нужно возвращаться. Ван Чжао-цзюнь уже далеко.

Государь

(поет)

Заключительная ария на мотив "Утки-неразлучницы"

Вельможи меня торопили проститься,

пусть услышат мой горький упрек.

Летописцы, верно, о нашем прощанье

напишут немало строк.

Вот и не вижу я больше вас,

похожую на цветок.

Кто сумеет догнать в степи

несущийся ветерок?

Долго стою и на север смотрю,

безмерно горек мой рок.

Никак не могу решиться уйти,

еще обернусь хоть разок.

Слышу — с севера дикий гусь летит,

печален и одинок.

Грустно, пронзительно он кричит,

и путь его далек.

Кажется, вижу отары овец,

коровьи стада вдоль дорог.

Слышу стук колесницы, везущей ту,

чей жребий так жесток.

Шаньюй (входит, сопровождаемый Ван Чжао-цзюнь и своими соплеменниками). Сегодня Ханьский двор не пренебрег нашим союзом и отдал мне в жены Ван Чжао-цзюнь. Ее имя будет Нинху яньчжи[128], и я поселю ее в своем главном дворце. Как хорошо, что между нашими странами не началась война. Эй, воины, приказываю всем отправляться в дорогу, держа путь на север.

Все едут.

Ван Чжао-цзюнь. Что это за местность?

Шаньюй. Это Черная река, граница между землями сюнну и Хань. К югу — владения Ханьского двора, к северу — край сюнну.

Ван Чжао-цзюнь. Великий шаньюй, позвольте мне поглядеть на южные дали и выпить чашу вина. Я хочу перед дальней дорогой проститься с землями Хань. (Пьет вино.) Государь Хань, сейчас моя жизнь на земле оборвется, я перейду в загробный мир. (Бросается в реку.)

Шаньюй (замирает в страхе и не успевает прийти на помощь. Вздыхает). Ай, как жаль! Как жаль! Чжао-цзюнь не захотела ехать к сюнну и утопилась в реке. Похороните ее на этом берегу, и пусть место называется Зеленым курганом. Я думаю, что и в ее смерти, и в бессмысленной вражде между нами и Хань повинен негодяй Мао Янь-шоу. Батыри, схватите Мао Янь-шоу и отвезите ханьскому государю на справедливый суд. Я же по-прежнему буду жить в мире с Ханьским двором и навсегда останусь им близким родственником. Это будет всего разумнее.

(Говорит нараспев.)

Негодяй исказил портрет Чжао-цзюнь

и бежал из земли родной,

Государя предал, нашел приют

в нашей стране степной.

Чтоб задобрить меня, привез мне портрет красавицы,

что жила за Великой стеной.

Я потребовал, чтобы Чжао-цзюнь

стала моей женой.

Разве думал я, что гибель она

обретет в глубине речной?

На воду речную смотрю — напрасны

думы о ней одной.

Нельзя потерпеть, чтоб остался в живых

такой человек дурной,

Надо голову оттяпать ему,

не стоит он казни иной!

Дому Хань надо выдать его, чтобы он

заплатил достойной ценой.

Чтоб навсегда воцарился мир

между Ханьским двором и мной,

Между моей великой страной

и его великой страной.

(Уходит.)

Действие четвертое

Государь (входит в сопровождении телохранителей). Я — ханьский государь Юань-ди. С тех пор как моя любимая наложница Мин-фэй ради сохранения мира уехала к сюнну, я уже сто дней не даю никому аудиенций. Сегодня ночь так тиха, уныла, тоска овладела мною. Повесил портрет красавицы, чтобы хоть немного рассеять свою печаль.

(Поет.)

На мотив "Белая бабочка" в тональности "чжунлюй"

В покоях дворца прохладно,

закат померк давно.

Девы Шести покоев

спят от меня вдали.

В комнате Чжао-цзюнь

лампа едва мерцает.

Ложе ее, подушки —

всё в тончайшей пыли.

Окину взором покои,

где лучшие дни прошли,

Цветы недолгого счастья

навсегда отцвели.

Она живет от меня

за десять тысяч ли,

У кочевников сюнну,

вдали от родной земли.

Эх, телохранитель! В курильнице догорели благовонные свечи, добавь-ка новых.

(Поет.)

На мотив "Опьянен весенним ветром"

Благовонные свечи

догорели дотла.

Добавьте новых свечей —

нестерпима ночная мгла.

О вас, красавице, мысль

в душу мою сошла,

Словно о Чжулиньсы[129], —

завершились земные заботы.

Только тень, только портрет

мне судьба в утешенье дала.

Покуда смерть не коснулась

моего чела,

Покуда я живу,

и доля моя тяжела,

Только перед портретом Мин-фэй

душа моя светла.

Я очень устал и немного посплю.

(Поет.)

На мотив "Зовущий голос"

Вблизи Гаотана,

на большой вышине,

Не увидеть красавицу

мне во сне.

Только любовь

оставлена мне.

О, побудь со мною

наедине!

Так, как некогда Сян-ван со своею тучкой

соединился во сне.

(Засыпает.)

Ван Чжо-цзюнь (входит). Я — Ван Цян, была отдана сюнну в северные края, а сейчас тайком убежала обратно. Не своего ли повелителя я вижу?! Ваше величество, я, ничтожная, возвратилась.

Воин сюнну (входит). Я притомился и задремал, а Ван Чжао-цзюнь тут же сбежала. Я немедленно бросился в погоню и очутился в Ханьском дворце. А вот и Чжао-цзюнь! (Хватает Ван Чжао-цзюнь и уводит ее.)

Государь (просыпается). Только что мне показалось, что Мин-фэй возвратилась, почему же я не вижу ее?

(Поет.)

На мотив "Поправляю серебряный светильник"

Наверное, возвратить Чжао-цзюнь

отдал Шаньюй приказ.

Словно по имени ее

кто-то окликнул сейчас.

Но она не хочет явиться ко мне,

хоть зову я за разом раз,

Лишь портрет ее на стене висит —

не свожу с него глаз.

Слышу звуки бессмертной лютни,

слышу волшебный глас,

Будто музыки Яо и Шуня[130] напев

не до конца угас.

На мотив "Ползучие травы"

Жду вестей от любимой

целые дни напролет.

Но безрадостно день за днем

рассвет настает.

Только ночью, во сне,

настает свиданья черед.

Кричит дикий гусь.

Слышу, как дикий гусь

исходит жалобным криком.

Дикий гусь — в небесах, а я во дворце,

мы — словно двое сирот!

Кричит дикий гусь.

На мотив "Белый журавль"

О гусь, видно, лета твои

немолоды.

Ты ослаб, но это еще

полбеды —

Воды не хватает тебе —

и еды.

Ты легок и тощ, и крылья твои

худы.

Ты на юг, в Цзяннань воротился, на родные

озера

и пруды, —

Опасаешься сети ты в тростнике

у воды.

Когда же на север летишь, туда, где снега

и льды, —

За Великой стеною боишься

стрелы великой вражды.

На тот же мотив

Печален твой крик — словно Чжао-цзюнь

зовет правителя Хань.

Словно скорбная песня над трупом Тянь Хэна[131]

доносится в глухомань.

Мне тоскливо, как будто песни Чу

я услышал в раннюю рань.

Горько мне, словно слышу прощальную песню

о заставе Янгуань.

Кричит дикий гусь.

От этого крика дикого гуся стала сильнее моя жалость к красавице из Чу.

(Поет.)

Да мотив "Поднимаюсь на башенку"

Давно не зная покоя,

дух мой от горя поник.

О жертве невинной напоминают

тысячи улик.

Вот опять одинокого гуся

крик

То смолк, то опять

возник.

Ночь на исходе,

близок рассвета миг.

Зачем же ты кружишься в небе,

крича, озирая тростник?

Никто не ответит тебе,

горемыка из горемык.

Не сыщешь подруги в осеннюю пору,

когда увял цветник.

На тот же мотив

Может, ты хочешь Су У отыскать

или найти Ли Лина?

Свечи ярко горят. Темна

небесная пучина.

Ты звал подругу, но разбудил меня,

несчастного властелина.

Долго гляжу на портрет Мин-фэй —

безмерна моя кручина!

Мин-фэй на севере, далеко,

горька для нее чужбина.

Ни пернатого вестника ей не увидеть,

ни своего господина.

Кричит дикий гусь.

Крик дикого гуся бессилен — пред ним

заснеженная равнина.

На мотив "Ароматом полон двор"

Дикий гусь, дикий гусь, от криков твоих

я изнемог.

Словно пенье иволги, крик твой

тосклив и глубок.

Леденит этот крик,

словно горный поток.

Вижу горные выси, и воды

лежат у ног.

Боюсь, что ты собьешься с пути

иль попадешь в силок,

Меж реками Сяошуй и Сяншуй

опустившись на песок.

Больно мне — за Великую стену

любимую бросил рок.

Всегда говорят: "Дикий гусь улетел,

но крик его камнем лег".

Красавица ночью грустила, но мой

жребий — безмерно жесток.

Сижу, освещенный светом луны,

печален и одинок.

Телохранитель. Не надо так горевать, ваше величество, пожалейте себя.

Государь. Не будь причины — не стал бы горевать.

(Поет.)

На мотив "Двенадцатая луна"

Не говорите мне,

чтоб я о печали забыл.

На месте моем вы бы тоже

от боли были без сил.

Крик дикого гуся — не ласточек посвист,

что вьются возле стропил,

Не пенье иволги, что расточает

в роще любовный пыл.

Чжао-цзюнь, ты покинула край родной

и того, кто был тебе мил, —

Каково тебе слышать крик дикого гуся,

что так безмерно уныл?

Кричит дикий гусь.

На мотив "Песнь времен Яо"

Дикий гусь, ты кричишь над островком,

что травами оплетен.

Гусь не хочет расстаться с городом, где

двум фениксам снился сон.

Колокольчики-кони звенят

под самой крышей: динь-дон.

Холод ночной на ложе меня

объемлет со всех сторон.

Холод окружает меня,

и все сильнее он.

Листья уныло шуршат,

опадая на склон.

Пламя свечей догорело,

дворец тишиной окружен.

Заключительная ария

Крик дикого гуся над Ханьским дворцом

звучит неизменно.

Крик дикого гуся

скоро достигнет Вэйчэна.

Все больше седых волос у меня,

все ближе дыханье тлена.

Но плакать буду о Мин-фэй

и нощно и денно.

Министр (входит). Сегодня утром из государства сюнну прибыл посол, который привез связанного Мао Янь-шоу и сказал, что именно из-за него был нарушен союз и возникли распри между нашими государствами. Ныне Чжао-цзюнь уже нет в живых, и сюнну хотят восстановить дружбу наших двух государств. С глубоким почтением ожидаем высочайшего повеления.

Государь. В таком случае отрубите Мао Янь-шоу голову, а в честь Мин-фэй устройте жертвоприношение. В храме Гуанлусы приготовьте все для пира, и мы, наградив посла, проводим его обратно.

(Говорит нараспев.)

Пора, когда дикий гусь кричит, —

листопада пора.

О возлюбленной думаю всю ночь,

не могу заснуть до утра.

Пришлось в Зеленый курган

моей возлюбленной лечь —

За это художнику голову снимем с плеч.

Главная сцена пьесы: "Как Мин-фэй утопилась в Черной реке и сокрыл ее горе Зеленый курган".

Полное название пьесы: "Крик одинокого гуся отгоняет сны осенней порою в Ханьском дворце".[132]

Чжэн[133] Тин-юй Знак "Терпение"

Пролог

"Чунмо" в роли Ананды[134] входит и говорит нараспев:

Не нужно цветком вразумлять того,

кто смотрит на мир просветленно,

Не нужно на пальмовом листе

начертанного канона.

Восходит солнце, тает лед —

оказывается, это вода.

Отсияет луна и за горы зайдет —

но не сойдет с небосклона.

Я, бедный монах, — блаженный Ананда. Однажды наш Будда собрал на горе Линшань всех архатов и возвещал им истинный Закон. Но дух созвездия Алчный Волк, он же тринадцатый архат, не стал внимать словам Будды, а предался суетным мечтаниям. За это его полагалось бы отправить мучиться в ад. Но Будда проявил великое милосердие и наказал его лишь тем, что послал на землю, в Бяньлян, дабы он возродился в человеческом облике в доме Лю. Его теперь зовут Лю Цзюнь-цзо. Он может отклониться от праведного пути, поэтому решено отправить будду Милэ в образе Монаха с мешком, чтобы наставлять его. И еще: вероучитель "Усмиривший тигра" в образе Лю Девятого будет послан с тем, чтобы побудить этого Лю раскаяться и уйти в обитель Юэлинь, где почтенный Дин-хуэй посвятит его в учение Большой колесницы. Когда же Лю отрешится от вина, похоти, жадности и гнева, перестанет отделять себя от других[135] людей, правду от лжи, тогда исполнится срок его искуса, а что будет дальше — ведомо лишь мне. Воистину:

Стоило грешным мыслям предаться —

и вот ты в мирской пыли.

Знатности ищешь, копишь монеты,

шелка и мучные кули.

Будда Жулай просветит тебя —

мудрым словам внемли.

Срок искуса пройдет — и прямо в рай

ты попадешь с земли.

(Уходит.)

"Чжэнмо" в роли Лю Цзюнь-цзо входит в сопровождении жены, детей и слуг.

Лю. Я — житель Бяньляна Лю Цзюнь-цзо. Мне идет сороковой год, в семье у меня еще трое — жена из рода Ван, сын и дочь. Мальчонку зовут Фо-лю, "Предназначенный Будде", а девочку — Сэн-ну, "Служанка монахов". В Бяньляне я самый большой богач. Но при всех моих богатствах я всегда стараюсь не истратить ни одной лишней монетки. Отдать же связку монет для меня все равно, что отрезать кусок собственного мяса. Только благодаря своей прижимистости и бережливости я накопил столько добра. Сейчас у нас зима, хлопьями падает снег — залог благополучия страны. Иные богачи теперь сидят в теплых хоромах у раскаленных печек, пьют вино, любуются снегом и предаются радости. Но такое роскошество не по мне. А почему? Да потому, что я боюсь разорить свой дом.

Жена. Юаньвай! Недаром люди говорят, что снегопад — радость для кабатчика. Выпил бы и ты чарку-другую!

Лю. Не послушаться тебя, хозяюшка, вроде бы нехорошо, а послушаться тебя — придется тратиться. Ну, так и быть, выпью немного.

Жена. Вот и хорошо, юаньвай, выпей.

Лю. Эй, меньшие слуги, принесите вина, мы с хозяйкой выпьем по чарочке. Но сначала подойдите поближе, я вам что-то скажу: принесите не слишком много, хватит и двух наперстков.

Слуги. Слушаемся. (Приносят вино.)

Жена. Юаньвай, выпей первым.

Лю (пьет). Дайте еще вина! Хозяйка, выпей и ты.

Жена (пьет). Налейте еще!

Слуги. Больше нет.

Жена. Как это нет? Ведь налили всего две чарки. Давайте еще!

Лю. Хватит! Старые люди говорят: меньше пей вина, лучше пойдут дела. Посижу-ка я в своей закладной лавке, посмотрю, не придет ли кто-нибудь.

"Вай" в роли Лю Цзюнь-ю входит и говорит нараспев:

Нутром своим до конца я постиг

Весь мир, который столь велик.

Но по воле судьбы я — в Поднебесной

Несчастнейший из горемык.

Я родом из Лояна, зовут меня Лю Цзюнь-ю. Немного приобщившись к книжной премудрости, я в поисках знаний забрел в эти места. Кошелек мой совсем опустел. Тут как раз зима, повалил снег, а мне нечем прикрыть тело, и в животе пусто. Вот передо мной дом богача, попрошу-ка я чаю и рису. Ворота закрыты — придется запеть песню нищих "Опадают цветы лотоса": "В этом году весна прошла — вновь придет через год…" Ох, небо и земля закружились — сейчас упаду! (Падает на землю.)

Лю. Хозяйка, мы тут пьянствуем, а у наших ворот лежит замерзающий человек. Ребята! Принесите в дом этого господина, нагрейте на углях вина и дайте ему выпить горяченького! Странное дело, скажу я про себя. Ведь я обычно не жалостливый. Что там один — десятеро будут замерзать, а я не замечу. Но этот человек чем-то влечет меня к себе. Расспрошу-ка его. Господин! Ну как, вам полегчало?

Лю Цзюнь-ю. Кажется, прихожу в себя.

Лю. Откуда вы, господин? Как вас зовут и отчего вы упали у моих ворот?

Лю Цзюнь-ю. Уважаемый! Я — Лю Цзюнь-ю из Лояна, забрел сюда в поисках знаний. Кошелек мой опустел, нет ни одежды, ни еды. Увидев, что вы, уважаемый, пьете вино, я хотел попросить подаяния, но вдруг свалился от холода у ваших ворот. Если бы не вы, не быть мне живым.

Лю. Еще одно странное дело. Спросил я, кто он и откуда, — а он говорит, что из Лояна и зовут его Лю Цзюнь-ю. Но ведь говорят, что на одном дереве не растут разные цветы. Значит, лет пятьсот назад[136] наши предки составляли одну семью, и он мне не безразличен. Лю Цзюнь-ю! Как ты посмотришь, если мы сделаемся побратимами?

Лю Цзюнь-ю. Юаньвай, не шутите над бедным студентом.

Лю. Я не шучу.

Лю Цзюнь-ю. Коли так, я готов быть не только младшим братом, но и прислуживать в вашем доме на конюшне.

Лю. Я буду тебе вместо старшего брата, а она — вместо родной невестки.

Лю Цзюнь-ю (кланяется). Невестка, примите мои низкие поклоны!

Жена. Братец, не утруждайте себя.

Лю. Дети, подойдите сюда. Поклонитесь вашему дяде!

Дети кланяются.

Лю Цзюнь-ю. Не заслужил такой чести!

Жена. Юаньвай, ты поговори здесь с братом, а я пойду в задние покои, распоряжусь насчет чаю и рису. (Уходит.)

Лю. Коль скоро мы породнились, я хочу кое-что сказать тебе, брат.

Лю Цзюнь-ю. Говорите, брат.

Лю. Вот я спас тебя от неминуемой смерти, да еще предложил побрататься, и ты наверняка подумал, что этот юаньвай всегда такой благородный, готов последним поделиться. Так нет же! Твой брат с большим трудом накопил свое добро — рано вставал, поздно ложился, сколько горечи испытал! Вот послушай!

Лю Цзюнь-ю. Расскажите мне, брат!

Лю

(поет)

На мотив "Любуюсь цветами"

Нынче ценят одежды на человеке,

а его не ценят никак.

Что поделаешь, с каждым днем все дороже

становится каждый медяк.

Холодный ветер, колючий снег,

мучителен каждый шаг.

Прямо на главной улице ты

замерзнешь среди зевак.

Брат, подумай сам, я, такой богач, побратался с таким бедняком, как ты.

Ведь я так богат и знатен,

а ты бедняк.

Лю Цзюнь-ю. Брат, на мне одни лохмотья — не будут ли над вами смеяться?

Лю

(поет)

Ты всеми оставлен, беден,

ты хуже бездомных бродяг.

У меня — серебро, и злато, и жемчуг,

и не счесть житейских благ.

Брат, много добра — много забот!

Лю Цзюнь-ю. Я понимаю.

Лю

(поет)

Вот закладная лавка —

отныне твой дом и очаг.

Вот я по доброте души побратался с тобой, а другие богачи станут говорить: смотрите, Лю Цзюнь-цзо, всегда такой прижимистый, лишней монетки не потратит, и вдруг побратался с каким-то бездельником.

(Поет.)

Пусть говорят обо мне,

что попал я впросак.

Пускай смеются!

Итак,

Сегодня я — против правила — дам

тебе приют, чужак.

Оба уходят.

Действие первое

Лю Цзюнь-ю (входит в сопровождении слуг). С тех пор как Лю Цзюнь-цзо побратался со мной, прошло уже полгода. Мой названый брат — человек скупой, прижимистый, лишней монетки не потратит. Давать деньги в рост, собирать долги — все это лежит на мне. Сегодня у брата день рождения. Обычно он его не справляет, а на этот раз я велел зарезать барана, приготовить вина и фруктов. Но придется сказать, что все это принесли родные, друзья и соседи. Ведь если он узнает, что все это приготовлено мною, он, чего доброго, с горя помрет. Меньшие слуги! Готово угощение?

Слуги. Все готово.

Лю Цзюнь-ю. Тогда просите брата и невестку пожаловать сюда.

Входит Лю с женой и детьми.

Лю. С тех пор как я побратался с Лю Цзюнь-ю, прошло полгода. Брат мой оказался работящим, заботливым — рано встает, поздно засыпает, отдает в рост деньги, собирает долги… Я на него не нарадуюсь! Хозяюшка! Сегодня мой день рождения, но ты же знаешь — мы его сроду не праздновали. Так что не говори ничего брату, а то он узнает и закатит такой пир, что вконец нас разорит.

Жена. Твой братец зачем-то зовет нас сегодня. Ты бы сходил, узнал.

Лю (встречается с братом). Ты звал меня с женой? Что случилось?

Лю Цзюнь-ю. Садитесь, брат. Сегодня ваш день рождения, и я приготовил кое-какое угощение, чтобы выразить свое почтение к старшему брату.

Лю. Ну, что я говорил хозяйке? Стоило ему узнать, как началось сущее разорение! Ох, умру с расстройства!

Лю Цзюнь-ю. Братец, вы еще не знаете: это все не куплено за деньги, а подарено родными, друзьями да соседями. Я их поблагодарил и проводил из дому, а приношения разложил на столах. Братец и невестка, выпейте чарочку-другую!

Лю. Что же ты сразу не сказал! Ну, коли так получилось, давайте выпьем по чарке.

Жена. До чего же ты скуп, юаньвай! На самого себя боишься потратиться.

Лю Цзюнь-ю. Вина сюда! Примите чарку, брат! Желаю, чтобы ваше долголетие и счастье были подобны вечнозеленым сосне и кипарису!

Лю. Благодарствую, братец!

(Поет.)

На мотив "Алые губы" в тональности "сяньлюй"

Спасибо друзьям,

что затратили столько труда

И рано, в пятую стражу[137],

пришли сюда.

Ты говоришь, что отмечена счастьем

дней моих череда,

Что возраста сосен и кипарисов

достигли мои года?

На мотив "Замутивший реку дракон"

Перепутались кубки и фишки,

а я все пью до дна.

От ветра восточного пляшут завесы

из тонкого полотна.

Музыка барабанов

даже Небу слышна,

Свирель и флейта звучат в ушах

от доброй чаши вина.

Лю Цзюнь-ю. Осушите чарку, брат!

Лю. Хорошее винцо.

(Продолжает петь.)

Нефритовая чаша

весенним вином полна.

Над курильницами с "ароматом жизни"

дыма тонкая пелена.

Лю Цзюнь-ю. Эй, слуги, отгоните "отпускающего на волю живых тварей"[138], чтобы не досаждал нам!

Лю.

(поет)

Пусть он спокойно себя ведет,

уймите же крикуна!

Пускай не смеет он шуметь

у моего окна!

Братец, знаешь, почему я сумел накопить столько добра?

Я деньги берег, экономил на всем,

оттого и толста мошна.

Я богатства достиг, и жизнь моя

роскошью окружена.

"Вай" в роли Монаха с мешком входит, сопровождаемый ребятишками.

Монах. Будда, Будда, Намо Эмитофо! (Смеется, произносит гатху.)

Я хожу — мешок со мной.

Я сижу — мешок со мной.

Вот сниму с себя мешок

И возрадуюсь душой!

Люди, следуйте за мной, бегите мирской суеты! Я каждого из вас сделаю Буддой, любому помогу стать патриархом. Я, бедный инок — глава обители Юэлипь в области Фэнсян. Сюда я пришел потому, что здесь обитает некий Лю Цзюнь-цзо, первейший богач. К несчастью, сей человек корыстолюбив и скуп, дрожит над каждой монеткой. Мне предстоит обратить его в истинную веру. Бот и ворота его дома. Эй, Лю Цзюнь-цзо, раб своего богатства! (Хохочет.)

Лю Цзюнь-ю. Брат, кто это глумит у наших ворот? Пойду взгляну. (Видит монаха.) Ну и толст же этот монах!

Монах (хохоча). Нищий мерзляк, где раб своего богатства?

Лю Цзюнь-ю (в сторону). Откуда монах знает, что я замерзал у ворот названого брата? Пойду скажу ему. (Видит брата, хохочет.) Ох, брат, умру со смеха!

Лю. Отчего ты так хохочешь?

Лю Цзюнь-ю. Отчего хохочу? А вот выйдите за ворота, сами смеяться будете.

Лю. Пойду посмотрю. (Видит монаха.)

Монах. Лю Цзюнь-цзо, раб своего богатства!

Лю (хохоча). Ого, какой толстый монах! Можно со смеху умереть!

Монах. Ты над кем смеешься?

Лю. Над тобой!

Монах. Лю Цзюнь-цзо!

(Произносит гатху.)

Ты смеешься над бедняками,

Я смеюсь над твоими шелками,

Ибо смертный час мы оба

С пустыми встретим руками.

Лю. Братец, умираю со смеху! Чем кормили этого монаха, что он так разжирел?

(Поет.)

На мотив "Полевой сверчок"

Я посмотрел на него

и решил, что это сон.

Чуть не свалился под стол от смеха,

столь этот монах смешон!

Монах. Мальчишки и девчонки, не отходите от меня!

Лю

(поет)

За ним, смеясь, детвора бежит,

он насмешками окружен.

Монах. Накорми меня!

Лю

(поет)

Не тонкостями ль монастырской кухни

бедный монах огорчен?

(Говорит.) Я думаю,

Он сыт подношеньями добрых людей,

подаяньем откормлен он.

Поясница его на бочку похожа —

как, несчастный, он истощен!

Его живот толщиною в три чи

воистину непревзойден!

Появись тут верблюд, лев, или барс,

или даже огромный слон —

Даже им под тяжестью туши подобной

был бы смертный час предрешен!

Монах. Он издевается над бедным иноком!

Лю

(поет)

На мотив "Радость Поднебесной"

Тысяча фунтов мяса растет

на этом изящном стане.

Любопытно бы знать, что он ест?

Любопытно бы знать, сколько еды

помещается в этом болване?

С кем бы тебя сравнить, толстяк,

при твоем монашеском сане?

Ты напомнил мне о Трижды Веселом[139]

бритолобом Мин-хуане.

Эй, монах! Своей толщиной ты напоминаешь двух древних мужей.

Монах. Это кого же?

Лю

(поет)

Жира в тебе не меньше, чем было

в танском Ань Лу-шане[140].

Как не вспомнить еще и о Дун Чжо,

о коварном ханьском пузане?

Вот ты стоишь перед моей закладной лавкой. Если кто не знает, что ты просто-напросто — толстый монах, то может подумать —

(продолжает петь)

Что бог богатства пришел ко мне,

подумают поселяне.

Монах. Лю Цзюнь-цзо, глупые твои глаза! Не видишь, кто перед тобой, — ведь я будда Сакьямуни!

Лю. Это ты — будда Сакьямуни?

Монах. Да, я!

Лю. Ну, до Сакьямуни тебе далековато!

(Поет.)

На мотив "Песнь Ночжи"

Так толст и огромен

твой живот,

Как же избавишь птицу ты

от голода и невзгод?

Чтоб увидеть твою поясницу, нужно

долго идти в обход —

Как же пройдешь по тростинке ты

над пучинами вод?

Ты лыс, монах, на твоей голове

ни волоска не растет,

Как же в твоих волосах воробей

себе гнездо совьет?

Монах. Огорчает меня, что ты, погрязший в мирской суете, не хочешь внимать учению будды Жулай.

Лю

(продолжает петь)

Говоришь, мы не слушаем будды Жулай

среди наших мирских забот,

Мы едим, но сало у нас не растет —

скорее наоборот.

Монах. Лю Цзюнь-цзо, я не простой монах, я монах школы Чань[141]. Я могу от восхода до заката пройти триста ли.

Лю

(поет)

На мотив "Сорока на ветке"

Трудно поверить, что можешь ты,

обойти даже малый храм.

Разве можешь ты поклоняться святым

и молиться по утрам?

Наверняка

Из монастырских дверей

твоим необъятным жирам

Тяжко небось на Небо

восходить по синим горам?

Монах. Лю Цзюнь-цзо, накорми меня!

Лю

(поет)

Сколько же нужно, чтоб насытить тебя,

копиться людским дарам?

Но в твоей толщине есть кое-что хорошее.

(Поет.)

Ведь ты наверняка легкосерд,

благодушен и неупрям.

Монах. Лю Цзюнь-цзо, я творю чудеса, власть моя велика. Я — живой Будда!

Лю

(поет)

На мотив "Худая трава"

Вот как?

Что за слова?

Ты говоришь — велика

мощь твоего волшебства?

Жаль, что живот у тебя маловат,

подрастил бы его сперва.

Слушай, монах!

(Продолжает петь.)

Я не думал, что ты — больной Вэймо[142],

ушедший в суть естества,

И о том, что ты — худой Ананда,

тоже молчит молва.

Выходит, что ты — Шэнь Дун-ян,

императрица-вдова?

Монах, ты причиняешь мне страдания и беспокойство!

Я боюсь, что за Южным морем ты

не сдвинешь сосуда с ветками ивы, —

ведь плоть твоя чуть жива.

Я боюсь, что за Западным небом ты

бутоны лотоса повредишь,

к ним прикоснувшись едва.

Монах. Лю Цзюнь-цзо, если ты накормишь меня, я передам тебе учение Большой колесницы.

Лю. А что это за учение?

Монах. Дай мне бумагу, тушь и кисть, и я научу тебя.

Лю. У меня нет бумаги.

Лю Цзюнь-ю. Брат, у нас есть бумага, могу принести.

Лю. Братец, каждый лист бумаги стоит денег. Ты меня разорить хочешь?

Монах. Коли нет бумаги — давай кисть и тушечницу, я объясню учение Большой колесницы на твоей ладони.

Лю Цзюнь-ю растирает тушь.

Лю

(поет)

На мотив "Пьяному небо…"

"Рог черного дракона" — тушь он растер

в тушечнице резной,

Кисть "Багряный иней" в нее омакнул,

не постоял за ценой.

Монах. Дай мне руку, я научу тебя.

Лю. Вот моя рука.

Монах пишет на его ладони.

Монах. Вот это и есть учение Большой колесницы.

Лю (рассматривая написанное). Ну, не смешно ли!

(Продолжает петь.)

Под "лезвием" "сердце" рисует он,

получается знак двойной.

Монах. Этот знак "терпение"[143] будет твоим талисманом.

Лю

(продолжает петь)

И болтает: мол, этот знак — драгоценность,

что пребудет вечно со мной!

Испачкал мне руку, теперь опять придется тратиться.

Монах. А теперь на что?

Лю

(продолжает петь)

Чтоб смыть его — мыло потребно, вода,

придется тряхнуть мошной.

Чем плести словеса — лучше прямо сказать

и не ходить стороной:

Спасибо, Дамо, за посвященье

пред лавкою закладной!

Монах. Лю Цзюнь-цзо, покорми бедного инока!

Лю Цзюнь-ю. Брат, у нас столько добра! Что нам стоит покормить его разок?

Лю. Братец, взгляни на его брюхо. Его же двумя данями риса не ублажишь.

Лю Цзюнь-ю. У нас нет постной пищи.

Монах. А я не разбираюсь — скоромная или постная. Я и от мяса с вином не откажусь.

Лю. Как же так — ушел от мира, а пробавляется мясом и вином? Брат, поднеси ему чашу!

Лю Цзюнь-ю наливает вино.

Да не так полно, лей поменьше.

Монах. Давай сюда вино! (Совершает возлияние.) Намо Эмитофо.

Лю. Какая жалость — лить такое вино! Ведь на каждую каплю уходит больше ста зерен риса.

Монах. Лю Цзюнь-цзо, угости еще чаркой!

Лю. Вина больше нет.

Лю Цзюнь-ю. Брат, дадим ему еще!

Лю. Вот как ты меня разоряешь.

Лю Цзюнь-ю наливает.

Ну вот, пей, пей, пей!

Монах. Я не буду пить, это для послушника.

Лю (оглядываясь). Какого послушника?

Монах. Вон того! (Исчезает.)

Лю. Так ведь там никого нет! Монах, где ты?

Лю Цзюнь-ю. Монах куда-то исчез!

Лю. Странно, очень странно!

(Поет.)

На мотив "Цветы на заднем дворике"

Он отвернуться меня

заставил обманом,

Сам же ни шагу не сделал,

стоял истуканом.

Я щедро полнил ямшовый кубок,

чтоб напоить его пьяным,

Он превратился в солнечный луч,

исчез за туманом!

Как это удивительно!

(Поет.)

Сдается мне, прикрываясь

монашеским саном,

Посетил нас волшебник из южных краев,

что привык скитаться по разным

странам,

Чтобы людей смущать

своим поведением странным!

Ну вот, только я хотел попить вина, пришел толстый монах и испортил пирушку.

Лю Цзюнь-ю. Брат, стоит ли вспоминать про безумного монаха! Пойдемте в дом, выпьем вина!

Лю. Раз толстый монах исчез, зачем мне этот знак "терпение"? Надо смыть его.

Лю Цзюнь-ю. Слуги, принесите брату воды для мытья рук.

Лю (моет руки). Никак не смывается. Дайте мыла!

Лю Цзюнь-ю. Вот мыло.

Лю (трет руки). Что такое? Чем больше тру, тем отчетливее виден знак. Дайте полотенце! Брат, смотри: теперь и на полотенце знак "терпение"!

Лю Цзюнь-ю. Тут что-то не так!

Лю. Удивительно!

(Поет.)

На мотив "Золотая чаша"

Не замешана эта тушь на клею

из рыбьего пузыря,

Эти знаки не выколоты иглой.

Короче говоря,

Почему не смываются они,

на старание несмотря?

Нарочно этот толстый прохвост

из монастыря

Ставит подобные метки на нас,

издеваясь и дуря.

Если вдруг на главной улице с ним

столкнусь я у фонаря

Или в глухом переулке даже,

у брошенного пустыря, —

Я велю молодцам отвести к судье

этого богатыря,

Пусть палками спину сломают ему,

чтоб людей не дурил зазря!

Лю Цзюнь-ю. Стоит ли об этом думать, брат?

Лю. Нет, все-таки это удивительно. Ладно, пойдем посидим в закладной лавке.

"Цзин" в роли Лю Девятого входит.

Лю Девятый. Приятели, подождите меня здесь; я получу с этого шлюхиного сына Лю Цзюнь-цзо связку денег и вернусь. Эй, Лю Цзюнь-цзо, скупердяй! Задолжал мне связку монет и никак не отдаешь!

Лю Цзюнь-ю. Кто там расшумелся? Пойду, посмотрю. (Выходит к Лю Девятому.)

Лю Девятый. А, Лю Цзюнь-ю, попрошайка! Твой братец, скупердяй, задолжал мне связку монет и не отдает.

Лю Цзюнь-ю. Нищий ублюдок! Просишь денег, так проси, нечего всех подряд ругать. Брат услышит, разгневается. Пойду скажу ему. (Приходит к Лю Цзюнь-цзо.) Брат, там у ворот стоит попрошайка Лю Девятый и говорит, будто вы должны ему связку монет.

Лю. Хорошо, братец. Я выйду к нему. (Выходит к Лю Девятому.) Почему ты так шумишь у моих ворот?

Лю Девятый. Скупердяй, отдавай мои деньги!

Лю. Вот не везет мне сегодня! Сначала толстый монах не давал покоя, а теперь явился этот сын нищей шлюхи. Эй, Лю Девятый! Ты что хочешь сказать: я, миллионный богач, занял у тебя, шлюхиного сына, связку монет?

Лю Девятый. Деньги-то у тебя есть, а вот жить в свое удовольствие, как я, не умеешь. А ну, посмей выйти из своей лавки!

Лю. А ну, посмей войти в мой дом!

Лю Девятый. Вот и посмею! Что ты сделаешь?

Лю. Думаешь, побоюсь ударить? (Бьет Лю Девятого, тот падает.) Сын нищей шлюхи уверяет, будто я ему задолжал, а теперь притворяется, чтобы выманить денежки! Можно лопнуть от злости!

Лю Цзюнь-ю. Брат, не нужно пререкаться с этим попрошайкой. Пойдите отдохните. А ты подымайся, нечего на людей лаяться, коли деньги нужны. (Выказывает испуг.) Брат, а ведь он дух испустил!

Лю. Что-то не верится! Стоило раз толкнуть этого грубияна, и он уже умер? Пойду взгляну. Наверняка он притворяется. (Кричит.) Эй, Лю Девятый! Деньги нужны, так попроси, а ты меня ругаешь. Даже если я тебе что-то должен, надо об этом сказать по-хорошему. Поднимайся, поднимайся! (Подносит руку ко рту Лю Девятого.) Братец, он и вправду умер!

(Поет.)

На мотив "Цветы на заднем дворике"

Стоило только его

толкнуть чуть-чуть

Он повалился на мостовую,

не успев и моргнуть.

Неужели же в самом деле

кончен твой путь?

Ни охнуть, увы,

ни вздохнуть!

Чуть не до смерти душу мою

пробрала жуть.

Видно, как в пене хрипит он, глаза

застилает муть.

Хлынула кровь из семи отверстий,

жизни ему не вернуть,

Оледенели руки и ноги,

застыла грудь.

Братец, из-за связки монет я убил человека. Теперь мне придется расплачиваться за отнятую жизнь. Братец, пожалей, спаси меня!

Лю Цзюнь-ю. Успокойтесь, братец. Я возьму это дело на себя. Смотрите, у него еще около сердца тепло, он не умер! (Вглядывается.) Брат, у него на груди отпечатан знак "терпение"!

Лю. Не может быть! (Смотрит.) Да на нем и вправду знак "терпение"!

(Поет.)

На мотив "Вспоминая знатных юношей"

Линии знака "терпение"

правильны и чисты.

Как же знак на груди у него оказался,

не знаешь ли ты?

К тому же тут совпадают

все до единой черты.

Тот же размер, и линии все

так же просты.

Когда придем к судье и начнется допрос,

(поет)

Мне придется сознаться в убийстве,

мне, грозе бедноты!

Лю Цзюнь-ю. Брат, успокойтесь, я возьму вину на себя.

Лю. Ты не должен страдать из-за меня.

(Поет.)

Видишь, — рука свидетель моей

неправоты!

Братец, я передаю тебе свой дом и имущество, нежную жену и детей. Хорошенько смотри за ними. А мне надо убегать.

Монах (врывается). Лю Цзюнь-цзо, ты убил человека и хочешь убежать?

Лю. Наставник, спаси своего ученика!

(Поет.)

На мотив "Золотая чаша"

Очи мои отличать начнут

от черноты белизну.

Сердце узнает — что низко, что славно,

и обретет тишину.

Ничего мне отныне не нужно, я

Три Сокровища[144] чтить начну.

Монах. Я велел тебе терпеть, почему же ты убил человека?

Лю

(поет)

Стоило знак начертать тебе,

доброму колдуну,

Как я уже вижу плоды поступков

и сознаю вину.

Монах. Лю Цзюнь-цзо, я велел тебе терпеть, а ты не стерпел и убил человека.

(Произносит гатху.)

Терпение — плата за все труды,

Терпение принесет плоды.

А если тебе не хватит терпенья,

Горшей себе дождешься беды.

Если я оживлю убитого, ты пойдешь за мной в монастырь?

Лю. Если оживишь, пойду за тобой, наставник.

(Продолжает петь.)

Больше не буду я тратить сил

на то, чтоб набить мошну,

Страсти мирские угаснут во мне,

тебя я не обману.

Прятать в рукав только ветер чистый

учиться начну,

Как ты, наставник, на кончике посоха

буду носить луну.

Монах. Но ты должен решить твердо, чтобы после не раскаиваться! (Произносит заклинание над Лю Девятым.)

Тот поднимается, оглядывает присутствующих.

Лю Девятый. Хорошо же я поспал!

Монах читает буддийскую молитву.

Лю Цзюнь-цзо, отдай мои деньги!

Лю. Братец, отдай поскорее ему связку монет.

Лю Цзюнь-ю дает Лю Девятому деньги.

Лю Девятый. Он и вправду отдал мне связку монет! Эй, друзья, у меня завелись деньги, пошли выпьем! (Уходит.)

Лю. Братец, он ушел. Сколько ты ему дал?

Лю Цзюнь-ю. Связку монет.

Лю. Эх, братец. Коли он ожил, дал бы ему половину связки — пятьсот медяков.

Монах. Лю Цзюнь-цзо, иди за мной в монастырь!

Лю. Смилуйся надо мной, наставник! Как же я расстанусь с домом и имуществом, нежной женой и малыми детьми? Лучше твой ученик поставит себе хижину в саду за домом и будет там жить, как монах, — трижды в день есть постное и читать молитвы.

Монах. Значит, ты еще не готов уйти от мира. Но что бы ни случилось, ты должен проявлять терпение и повторять имя Будды.

Лю. Я понял, наставник! Братец, я передаю тебе все домашние дела и все имущество. Как следует смотри за моими детьми!

Лю Цзюнь-ю. Не сомневайтесь, брат, я все беру на себя!

Лю

(поет)

Заключительная ария

Сто и десять еще семей

мне задолжали.

Тридцать других заложили мне вещи,

предо мной от страха дрожали.

Эти деньги

(поет)

Ночью и днем

душу мою истязали.

Отныне террасы и павильоны

мне понадобятся едва ли.

Чтобы сутры[145] читать и постичь добродетель,

я шалаш поставлю подале,

Не буду бояться воров, что всегда

на богачей нападали,

По поводу паводков и пожаров

я знать не буду печали.

Подумай сам, Лю Цзюнь-ю!

(Поет.)

До старости — сгинет богатство, иссохнет,

словно вино в бокале.

(Смотрит на знак "терпение".)

Смотрю я на знак "терпение",

что вы мне нарисовали,

И благодарю вас за наставление

в благочестивой морали!

Монах. Но ты должен терпеть!

Лю. Я буду терпеть, наставник, буду терпеть!

(Поет.)

Нож убийцы был спрятан в сердце того,

кто погряз в житейском начале!

Монах. Вот видите — стоило показать Лю Цзюнь-цзо это маленькое чудо, и он уже согласился жить в своей семье по-монашески. Когда он отринет от себя все суетные помыслы, я вновь приду просветить его.

(Произносит гатху.)

Добродетель постичь — с коромыслом на гору

взойти, как путь ни далек,

Не размышляя о том, как вернешься,

и о том, как ты одинок.

Но в конце концов с коромысла груз

чуждой ношею упадет,

И ты станешь свободен меж Землею и Небом,

когда исполнится срок.

(Уходит.)

Лю Цзюнь-ю. Наставник ушел. Мой брат стал жить в своей семье по-монашески, а все имущество и домашние дела передал мне. Поеду за город собирать долги. (Уходит.)

Действие второе

Лю (входит). Восприняв благие поучения наставника, я, Лю Цзюнь-цзо, поставил за домом в саду хижину для себя, трижды в день ем постное, читаю молитвы. Как быстро летят дни и месяцы!

(Поет.)

На мотив "Цветущая ветка" в тональности "наньлюй"

Ласточка с иволгой защебетали

над цветами возле ручья —

И вот уже лебеди, утки кричат,

по глади пруда снуя.

Над хризантемами дикий гусь

пролетел в родные края —

Ворона закаркала в диких сливах,

закрылась в реке полынья.

За сменой времен в раздумье слежу,

нежность в груди затая,

Щелкнешь пальцами — черную пашню сменяет

желтое море жнивья.

Кажется, сердцу не нужно ни славы,

ни шелкового шитья,

Я с усильем рву нефритовую цепь,

золотую цепь бытия.

Скакуна желаний, обезьяну страстей

навеки стреножил я.

На мотив "Седьмая песня из Лянчжоу"

Каждый день я Будде молюсь и вдыхаю

благовонные струи дымка,

Это лучше, чем рис и дрова покупать

и семью одевать в шелка.

Если бы не наставник, что стало бы со мною, с Лю Цзюнь-цзо!

(Поет.)

Бодхисаттвы и махасаттвы[146],

вам, чей приют — облака,

Спасибо вам и, наставник, тебе,

кто избавил меня от мешка,

Кто приблизил меня к себе,

недостойного ученика,

Теперь надо мною не властна

строгих законов рука,

Не подвержен я наказанью,

не завишу от пустяка.

Пустые надежды терзали меня,

снедала меня тоска,

Но от участи горькой, ждавшей меня,

ушел я наверняка.

Бесконечно учителю я благодарен,

чья мудрость столь высока.

Это он поведал мне слово Будды,

изреченное на века,

Чтобы стал я монахом, лишенным тревог,

в тиши своего уголка,

Если ж огонь страстей во мне

затлеет исподтишка,

Успокою себя, станет мысль моя

от желаний земных далека.

Буду четки перебирать

и слушать шум родника,

Буду молча сидеть, не шевеля

даже кончиком языка.

Буду вздыхать я над опавшими

лепестками цветка,

Буду в вечернем тумане бродить

под легкий шум ветерка.

Намо Эмитофо! Пора мне предаться созерцанию.

Сын (входит). Я — сын Лю Цзюнь-цзо. С тех пор как отец стал жить по-монашески, мой дядя каждый день пьет вино и милуется с матерью. Надо сказать об этом отцу. Откройте, откройте!

Лю. Кто это там просит открыть ворота?

(Поет.)

На мотив "Браню милого"

Вот и завесы я опустил

из легкого бамбука,

У меня спокойно — ни суеты,

ни шума, ни малого стука.

Даже скрип одностворчатой двери здесь —

невыносимая мука.

Ничто не смущает меня,

с миром у нас разлука.

Смотреть ни на что не хочу,

пред собой гляжу близоруко,

Не хочу ничего больше слышать

и не слышу ни звука.

Сын. Откройте!

Лю

(поет)

На мотив "Тронут монаршей милостью"

Это, наверно, моя жена

сетует в миру,

Что под полог к ней я не вхожу,

забравшись в свою нору.

В курильнице жгу

благовонную палочку.

Одежду оправлю — кто там стучится,

к злу или к добру?

В руки четки

поспешно беру.

Может быть, свежей воды

принесли ко мне в конуру?

Может быть, свежий чай

мне принесли поутру?

Быстро иду по ступеням,

но, прежде чем отопру,

Гляну в окно через занавес,

что колышется на ветру.

Сын. Откройте!

Лю. Да кто там?

(Поет.)

На мотив "Песнь сборщиц чая"

От солнца в глазах зарябило —

кто это там?

Уж не будда ль, не бодхисаттва ли

явился к моим вратам?

Сын. Откройте мне!

Лю (открывает ворота, видит сына, продолжает петь)

Ах, это мой мальчишка,

избалованный не по летам?

Должно быть, в доме опять

нашлась работа кнутам?

И жаловаться ко мне

ныне явился сам.

Зачем ты пришел, сынок?

Сын. Без дела ваш сын не пришел бы! Отец, с тех пор как вы начали благочестивую жизнь, моя мать каждый день пьет вино и милуется с дядей. Об этом я и хотел сказать вам.

Лю. Это правда? Пьет вино и милуется с дядей?

Сын. Сущая правда, я не лгу!

Лю (гневаясь). Хорош же этот мерзляк, сын нищей шлюхи! Полумертвым валялся на снегу, я его спас, сделал своим названым братом. Вижу, что он человек рачительный, доверяю ему все свое миллионное состояние, а он… Вот доберутся до него мои руки! (Видит знак "терпение".) Ладно, сынок, иди поиграй.

Сын. Папа, ты бы вернулся домой.

Лю

(поет)

На мотив "Застава пастуха"

Ты огорчил меня,

в сердце моем досада.

Не подвела ли тебя

юная зоркость взгляда?

Сын. Не подвела, я ясно видел!

Лю

(поет)

А может, наша соседка —

сердцу его отрада?

Сын. Да нет же, дядя пил вино с моей мамой.

Лю

(поет)

Правдивы ли слова твои,

мое чадо?

Не обманны ли речи твои,

нет ли в них яда?

Сын. Как я посмел бы обмануть?

Лю. Ну, коли не обманываешь, я так этого не потерплю!

(Поет.)

Не нужны мне ивовые канги,

и железной цепи не надо,

И к судье не пойду я по поводу этого

семейного разлада.

Знай — ты умрешь от моей руки,

и минует тебя пощада!

Оба уходят.

Лю Цзюнь-ю (входит вместе со своей невесткой). С той поры, как мой брат ушел в сад за домом и зажил, как монах, мне доверено все его добро и домочадцы. Теперь можно пожить в свое удовольствие!

Жена. Верно говоришь, деверь! Вино и кушанья давно на столе, пойдем выпьем чарку-другую, повеселимся!

Лю Цзюнь-ю. Я и сам собирался выпить. Дай только затворю дверь спальной. (Пьют.)

Лю (входит). У меня с собой не было ничего острого, пришлось взять нож на кухне. Подойду к дверям, прислушаюсь.

Жена. Деверь, все заботы о доме теперь лежат на тебе, с утра до вечера ты в хлопотах. Пей до дна!

Лю Цзюнь-ю. Твое расположение, невестушка, я до самой смерти не забуду. Пригубь и ты!

Лю. Значит, они и в самом деле завели шашни. Как я могу вынести такое!

(Поет.)

На мотив "Жалуюсь священному Небу"

Окна закрыты,

в сердце возникла дрожь.

Вышибу дверь ногою,

если ты, братец, не отопрешь!

Гнев из груди поднимается,

ничем его не уймешь.

Я сжимаю в руке

наточенный нож.

(Заглядывает в дом.)

Они безмятежно сидят на постели с видом святош…

Откройте!

Лю Цзюнь-ю. Кто-то пришел!

(Удаляется.)

Незаметно входит монах. Жена открывает дверь.

Жена. Юаньвай, ты вернулся домой?

Лю

(поет)

О блудодей, от этих дверей

не уйдешь,

Я расправлюсь с тем, кто с чужой женой

устроил кутеж!

Жена. Ты хочешь уличить меня в блуде? А где же любовник? Соседи! Лю Цзюнь-цзо хочет убить меня!

Лю

(поет)

Что это ты

орешь,

Будто вот-вот

умрешь?

(Хватает жену, та вновь кричит.)

А ну, иди сюда, потаскушка,

мерзкая вошь,

С глазу на глаз мне расскажешь

про подлость свою и ложь!

(Видит на ноже знак "терпение".)

Эх, не вовремя знак "терпение" вижу —

душе моей невтерпеж!

На мотив "Ворон кричит по ночам"

Черный оттиск на ручке ножа

отпечатался кое-как.

О Небо! Руки мне связал

этот противный знак!

Жена. Хорош аскет — истинный разбойник! Помогите, Лю Цзюнь-цзо хочет меня убить!

Лю

(поет)

Перестань вопить и метаться,

раз уж попала впросак!

Не станем спорить о законах страны,

о смысле имперских бумаг,

Поговорим о законах,

что диктует домашний очаг!

Жена. Лю Цзюнь-цзо, ты же ушел от мира, тебе полагается читать сутры и славить Будду, а ты убивать задумал!

Лю

(поет)

Разве цветная ряса на мне

и подрясник черный, как мрак? —

Разве стрижен я золотым ножом,

разве расторгнут наш брак?

Оставь свои увертки,

не думай, что я дурак.

Перестань молоть чепуху

и не тверди лжеприсяг.

Я твой супруг, ты моя жена, —

разве не так?!

Я не буду убивать тебя. Скажи, где любовник?

Жена. Сам ищи! (Уходит.)

Монах за пологом чихает.

Лю. Вот он, оказывается, где прячется! Ну, держись!

(Поет.)

На мотив "Красная гортензия"

Ухвачу-ка его за пояс,

осилю одной рукой!

Не думай прятаться и соседей

воплями не беспокой!

Монах. Лю Цзюнь-цзо, терпи!

Лю

(видит монаха, продолжает петь)

Предо мною монах, отлучивший меня

от суеты мирской!

В испуге руки мои дрожат,

душу пронзило тоской.

Все же надо бы лезвие в сердце вонзить

жене за грех такой!

Монах. Лю Цзюнь-цзо, какой получится знак, если над "сердцем" поместить "лезвие"?

Лю (задумывается). Над "сердцем" поместить "лезвие"?

(Продолжает петь.)

Опять заладил, снова бубнит

про символ свой колдовской!

Я едва не схватил сластолюбца,

смутившего мой покой,

Но исчез он за краем неба,

пропал за далью морской!

Вот чудеса! Я думал схватить прелюбодея, а там оказался наставник.

(Поет.)

На мотив "Лянчжоуская песнь о бодхисаттве"

Два носа на одном лице,

совсем различную стать

В одном и том же человеке

мне довелось увидать.

Спешу, поклон отбив перед ним,

почтенье ему воздать.

Бодхисаттва-спаситель, ты вновь явил

мне свою благодать,

Ибо мне до совершенья убийства

оставалась едва ли пядь!

Мне нужно подумать, как сбросить с плеч

свою мирскую кладь,

Решить, как узы чувства и долга

навсегда разорвать,

Связующие ныне меня с женой,

будто с лезвием — рукоять.

Дозволь, учитель, все это мне

подробно обмозговать!

Монах. Лю Цзюнь-цзо, оставь жену, брось детей, иди за мной в монахи!

Лю. Он велит мне оставить жену и детей…

(Продолжает петь.)

Все равно отговорку какую-нибудь

выдумаю опять!

Монах. Лю Цзюнь-цзо, я велел тебе терпеть, а ты не захотел терпеть, на человека с ножом набросился. Жить монахом в своем доме ты не сумел, иди же, не медля, со мной в монастырь!

Лю. Наставник! Я всей душой рад бы пойти в монастырь, да некому смотреть за моим добром, нежной женой и малыми детьми. Когда такой человек отыщется, я пойду за вами, учитель.

Монах. Значит, мы договорились: как только отыщется человек, чтобы смотреть за твоим имуществом, ты уйдешь со мной в монастырь.

Лю Цзюнь-ю (входит). Брат, я ездил собирать долги и только что вернулся.

Лю. Лучше бы ты вернулся позднее!

Монах. Лю Цзюнь-цзо, вот и человек, который может смотреть за твоим добром. Пойдем в монастырь!

Лю. Братец, как дела с долгами?

Лю Цзюнь-ю. Я собрал все сполна.

Лю. Молодец, недаром тебя зовут рачительным работником. А можно мне, братец, спросить тебя кое о чем?

Монах. Лю Цзюнь-цзо, терпи и повторяй имя Будды.

Лю. Конечно, конечно. Намо Эмитофо!..

(Поет.)

На мотив "Застава пастуха"

Сколько денег сумел ты собрать,

полноценен ли вес монет?

Лю Цзюнь-ю. Разный: кто отдал десять лянов, кто полляна.

Лю

(продолжает петь)

Ну, а золото и серебро —

настоящие или нет?

Лю Цэюнь-ю. Сплошь червонное золото и белое серебро.

Лю

(продолжает петь)

Все ли долг возвращали по доброй воле,

дай ответ!

Лю Цзюнь-ю. Все отдали по доброй воле. А кто не хотел отдавать, у тех я забирал все добро, даже котел для риса.

Лю. Верно говорят, что добряк не бывает ростовщиком. Намо Эмитофо! Братец, дай-ка мне взглянуть!

Лю Цзюнь-ю (передавая слитки). Братец, вы только посмотрите, как блестит серебро — будто снег!

Лю (берет серебро и с испугом замечает на нем знак "терпение").

(Продолжает петь.)

Только монет коснулся я,

белых, как солнечный свет,

Немедля на них появился знак,

словно немой запрет.

Не было здесь печатной доски:

и ни от кого не секрет,

Что тушью никто на монетах этих

не ставил подобных мет!

Монах. Этот знак призывает к терпению!

Лю

(продолжает петь)

Снова и снова терпеть —

наставник дает совет!

Лю Цзюнь-ю. Вот еще хорошая монета.

Лю

(продолжает петь)

Убери ее! Я и взял бы, конечно,

да не смею нарушить обет!

Монах. Лю Цзюнь-цзо, управляющий твоим имуществом нашелся, иди за мной в монастырь! Слушай гатху:

Не стоит любить полновесное

золото и серебро,

Ни к чему ублажать и холить

собственное нутро,

Даже если Северный ковш[147]

деньгами наполнишь ты,

Заявится смерть — и другим отдашь

накопленное добро.

Лучше оставь свое добро, следуй за бедным иноком по стезе аскетов! Ты был жаден и корыстолюбив, Лю Цзюнь-цзо, а в монашеской келье ты станешь выше правды и лжи.

Лю. Довольно, довольно! Когда я побратался с Лю Цзюнь-ю, на сердце стало так радостно! А потом я из-за связки монет убил человека, другого чуть не убил, заподозрив в блуде. А ведь это было всего лишь видение… Брат, я вручаю тебе свой дом и все свое добро, нежную жену и малых детей… Хорошенько приглядывай за сыном и дочерью! Я же вслед за наставником пойду в монастырь. Довольно, довольно!

(Поет.)

Заключительная ария

О прошлых рожденьях, о будущих

буду я говорить,

о жизни, подобной сну.

Семь чашек чая выпив, "под мышками

почувствую весну".

Я полагаю, что вовсе

не прихвастну,

Если скажу — я богач, какие

были лишь в старину.

И вот с бедняком я пить готов

и хвалу возносить вину,

Выпить с бездельником чашку чая

тоже не премину.

Смеюсь над скупцом я — у собственных прибылей

он в плену,

Он склонен нарушить закон, но не склонен

свою осознать вину.

Спасибо, учитель, ты мне открыл

учения глубину.

Свое имущество я раздам

и спокойно вздохну.

Поручаю брату своих детей,

а равно — и жену.

Спасибо брату, спасибо ему,

доброму опекуну.

Отныне не буду я без конца

перетряхать мошну,

В дальних горах успокою сердце,

стану вкушать тишину

И сквозь окошко монашеской кельи

чистую зрить луну.

Монах. Повторяй имя Будды!

Лю. Повинуюсь, наставник! Каждый день буду повторять: Намо Эмитофо!

(Продолжает петь.)

Я стану выше истин и лжи,

я радоваться начну!

(Уходит.)

Монах. Итак, Лю Цзюнь-цзо было явлено новое чудо, и вот он решился бросить все свое имущество и пойти за мной в обитель Юэлинь. Там я открою ему учение Большой колесницы. (Уходит.)

Действие третье

"Вай" в роли настоятеля входит, декламирует:

Счастье, даримое Небом,

множат мои слова.

Светоч Будды в себе ношу,

благой закон божества,

С тех пор как ряса — одежда моя,

как смиренным монахом стал,

Но связь между мной и миром земным

и поныне жива.

Я — бедный инок Дин-хуай, настоятель бяньлянской обители Юэлинь. Как говорит нам учение Будды, некогда единая субстанция разделилась и дала начало трем мирам[148]. Затем возникли четыре вида живых тварей, а в них — исток всего великого множества превращений. Бесконечной чередой шли годы, но, не умея познать свою истинную природу, все существа жили и умирали бессмысленно — будто муравьи, крутящиеся на жернове, будто попавшие в клетку птицы. Женщины превращались после смерти в мужчин, мужчины опять в женщин, люди в овец, овцы снова в людей — меняли обличье, как одежду. Умные создания должны стараться вырваться из этой сети. Но не просто снова переродиться в человека, трудно обрести учение Будды… Скорее же вставайте на стезю благочестия, остерегайтесь путей зла. Двадцать восемь патриархов[149] несли с Запада слово Будды. Первым после них стал патриархом учитель До-мо, вторым — Хуай-кэ, третьим — Сэн-цань, четвертым — Дао-синь, пятым — Хун-жэнь, шестым — Хуай-нэн. Всего у нас тридцать шесть патриархов, пять сект и пять школ… Какие это пять сект? Линьцзи, Юньмэнь, Цаоси, Фаянь, Вэйшань. Какие пять школ? Наньшань, Цыэнь, Тяньтай, Сюаньшоу и Бими. Таковы правильные названия пяти сект и пяти школ.

(Произносит гатху.)

Подвизаться в учении —

все равно, что крепость стеречь.

Днем — "шесть разбойников" нас гнетут,

да и ночью — не вздумай лечь.

Но вот полководец

отдает разумный приказ —

И нерушимого мира годы наступят,

отдохнет и копье и меч.

Наш Будда явил мне свою волю. Здесь обретается некий Лю Цзюнь-цзо, человек, от природы корыстолюбивый, любивший богатство и знатность и не хотевший идти по стезе благочестия. Но Будда просветил его, научил читать сутры и молитвы, погружаться в созерцание. Что-то его все не видно. Лю Цзюнь-цзо, ты забыл о своем уроке!

Лю (входит). Намо Эмитофо! Я, Лю Цзюнь-цзо, последовав за наставником в монастырь, каждый день читаю сутры и молитвы. Наставник велел старшему из своих учеников следить за моим благочестием. Как только он видит, что меня посетили суетные мысли, он бьет меня. Пора мне идти к нему. (Является к настоятелю.)

Настоятель. Лю Цзюнь-цзо, по велению наставника я помогаю тебе очистить сердце и избавиться от желаний, соблюдать заповеди и поститься, не подпускать к себе суетные мысли. Если же они придут, ты получишь пятьдесят ударов бамбуком. Ты должен все стерпеть. Слышишь — терпение превыше всего.

(Произносит гатху.)

Знак "терпе[150]ние" у тебя на руке —

ты постиг ли, что он такое?

Если будешь терпеть весь век —

пребудешь в чистоте и покое,

Почаще о знаке "терпение",

говорю тебе, вспоминай —

Бессмертье и молодость обретешь,

отвергнувши все мирское.

Повторяй имя Будды! Терпи! (Засыпает.)

Лю. Да, я терплю. Намо Эмитофо! Он заснул. Эх, Лю Цзюнь-цзо, ты загорелся, последовал за наставником в эту обитель, твердишь имя Будды. Да только рот твердит имя Будды, а сердце думает о миллионном богатстве, тобой оставленном, — как-то оно там?

Настоятель (гневно). Тьфу, какие миллионные богатства могут быть в месте благочестивых размышлений? Верно говорят: ничего нельзя постоянно носить с собой, кроме своей кармы. Наставник велел тебе сидеть, погрузившись в созерцание, взбодрить свой дух, разобраться во всем до конца, отгоняя вздорные мечтания. Нужно собрать свои мысли воедино, стать похожим на больного, не замечающего вкуса пищи, которую ест, и чая, который пьет. Нужно уподобиться безумному и пьяному, не различать, где восток и запад, не знать, где север и юг. Сумеешь достичь этого — расцветет цветок твоего сердца, откроется твоя истинная природа и ты незаметно достигнешь скрещения путей жизни и смерти. Жизнь и смерть для каждого — самое важное, а конец быстро приближается. Пусть десятеро взбираются на гору, все равно каждый должен сам напрягать силы.

(Произносит гатху.)

Все люди видят сны,

монахи ли, миряне.

Изменчивых тысячи обликов

возникают, тонут в тумане.

А проснешься и поразмыслишь

над тем, что приснилось тебе, —

Поймешь — это сердце твое блуждает

в неведенье, в незнанье.

Погрузись в созерцанье, забудь о своей

сердечной ране,

И покоем проникнешься ты

у нас в глухомани.

Прими обет благочестия,

и, поверь мне, тогда

Истинною стезей

придешь ты прямо к нирване.

Читай молитвы, будь терпелив! (Засыпает.)

Лю. Намо Эмитофо! Он опять заснул. Что я оставил богатство, это полбеды, по моя жена, подобная цветку…

Настоятель. Тьфу, Лю Цзюнь-цзо! Какая может быть жена в обители благих помыслов? Наставник велел тебе совершенствоваться в добродетели, посадить на цепь обезьяну желаний, спутать ноги лошади страстей. Глупец!

(Произносит гатху.)

Заботься сам о себе, заботься,

забывши свой дом и двор.

Если не сам ты, то кто же сумеет

держать над тобой надзор?

Денно и нощно неси

ношу свою, но бойся

Споткнуться и демонам в руки попасть,

обету наперекор.

В любомудрии скрыт зародыш несчастья,

с предсказующего позор.

Совершишь недоброе — будешь вовеки

совести чуять укор.

Я смеюсь над мирянами — все они

предаются пустым заботам

И о том, что мое, что твое,

никак не могут окончить спор.

Ищут сотни путей, чтобы выгод достичь,

чтоб в соседях посеять раздор.

И железное сердце от этого может

разбиться, словно фарфор.

Если в землю ты смотришь — злое нажало

все глубже врастает в тебя,

Все труднее адских печей избежать,

все тяжелее взор.

Старик Яньло не знает жалости,

суров его приговор,

У него поймешь, что заботы мирские —

суета и бесплодный вздор.

Лю Цзюнь-цзо, молись, будь терпелив! (Засыпает.)

Лю. Намо Эмитофо! Он опять уснул. Без похожей на цветок жены можно обойтись, по мои дети, подобные игрушечным статуэткам, где они?

Настоятель. Тьфу, Лю Цзюнь-цзо, какие дети могут быть в обители благих помыслов? Наставник ждет от тебя сосредоточенности и мудрости, неотделимых друг от друга; они подобны свету и лампе. Лампа — основа света, свет — порождение лампы. Так же и сосредоточенность — основа мудрости, мудрость же — порождение сосредоточенности. Молись и терпи!

Лю (бросая четки). Учитель, я не могу терпеть!

(Поет.)

На мотив "Свежая вода" в тональности "шуандяо"

Я бежал из краев, где правда и ложь

не живут наравне.

Учитель, я думаю, что моя жена

(продолжает петь)

С тех пор, как мы расстались,

жива и здорова вполне.

Я постиг этот мир — красную пыль,

приют муравьиной возне,

Прошлое пронеслось,

промчалось, будто во сне.

Но все былые волненья

и желанья ныне вдвойне,

Учитель мой, ударили

в голову мне.

Настоятель. Слушай, Лю Цзюнь-цзо: когда твоя истинная природа станет подобна великой пустоте и многокрасочное тело исчезнет, как сон, — ты увидишь, что в пустоте не бывает цветов, и уйдешь навсегда за границы жизни и смерти. Легко поддаться житейским страстям, трудно завершить дело благочестия. Не давай внешним соблазнам свести на нет духовные приобретения, не давай огню желаний погубить семя просветления. Когда твои собственные стремления будут совпадать с требованиями учения Будды, оно всегда будет пребывать в тебе. Делай для других то же самое, что и для себя, и ты освободишься от забот и страданий.

(Произносит гатху.)

"Намо Эмитофо" тверди —

и станешь сильней сплачей,

Исчезнут "гора ножей"[151] —

и "дерево мечей".

За то, что содеешь, — не минет

расплата тебя!

И ничего не поправишь ни мощью деяний,

ни многословьем речей.

Молись и терпи!

Лю. Намо Эмитофо! (Засыпает.)

Настоятель. Лю Цзюнь-цзо заснул. Сейчас ему будет чудесное явление. Сюда, демон-искуситель этого человека!

Жена (входит вместе с детьми). Я, жена Лю Цзюнь-цзо, пришла проведать юаньвая. (Видит его.) Юаньвай!

Лю. Хозяйка, как ты здесь очутилась?

Жена. Я с детьми пришла навестить тебя.

Лю. Как я тоскую по тебе, хозяйка!

(Поет.)

На мотив "Дикий гусь"

Я не могу не страдать

и не плакать в силах едва ли,

Не в силах я укротить

растущей в сердце печали.

Ведь мы же были такой

прекрасной парой вначале,

Откуда же взялся монах-мужлан,

погрязший в собственном сале?

Жена. А почему ты его боишься?

Лю. Как объяснить это тебе…

(Поет.)

На мотив "Одержана победа"

Он хочет, чтоб от палки его

неразлучницы-утки взлетели.

Разве, чтоб фениксов соединить,

он станет играть на свирели?

Жена. Как мне больно слушать тебя, юаньвай!

Лю

(продолжает петь)

Ты говоришь о тоске своей,

что боль твоя бесконечна,

А я что ни день

нежность твою вспоминаю!

(Берет руку жены, на ней отпечатывается знак "терпение".)

Жена. Смотри, у меня на ладони знак "терпение"!

Лю

(продолжает петь)

Когда помыслю о том,

что случилось со мной доселе,

Словно лезвие входит в сердце мое,

и на сердце все тяжелее.

Как ни стараюсь придумать,

хоть что-нибудь, в самом деле.

Остается лишь нашу любовь оборвать,

не мечтать об ином уделе.

Жена. Наши дети пришли посмотреть на тебя!

Лю. Дети, как часто я думаю о вас! (Касается лиц детей, и на них появляются знаки "терпение".)

(Поет.)

На мотив "Нарцисс"

Я едва коснулся бровей,

едва лишь коснулся глаз —

Вот он, знак, в коем горя — больше,

чем радости, в тысячи раз!

Сумей я даже в пустую тыкву

спрятать луну и солнце,

На твою ладонь, хозяйка, смотреть

отказался б я наотказ!

(Видит на ладони жены знак "терпение".)

Лань Ин (XVI–XVII вв.). В осеннем пейзаже ищет стихи.

На Лю Чэня, разлученного с феей Тяньтай,

стал я похож сейчас.

У мальчика — этот знак на бровях

выставлен напоказ.

У девочки — светится тот же знак

в уголках прищуренных глаз.

Терпенье, ты рвешь нить отцовской любви

ты разлучаешь нас!

Настоятель. Исчезните!

Жена и дети уходят.

Монах проходит в сопровождении двух женщин и двух детей и удаляется.

Лю. Наставник, кто это проходил? Наш почтенный учитель?

Настоятель. Да, наш учитель.

Лю. А что за женщины были с ним?

Настоятель. Это его первая и вторая жены.

Лю. А те двое ребятишек?

Настоятель. Это сын и дочь нашего учителя.

Лю (гневно). Хорош монах! А еще заставлял меня бросить жену, покинуть детей, расстаться с несметным богатством и идти за ним в монастырь! Можно лопнуть от злости. Не обижайся на меня, учитель. Я больше не буду монахом, я возвращаюсь домой.

(Поет.)

На мотив "Река колышет весла"

Выходит, монах еще сумасброднее,

чем показался сначала!

Как он ловко меня заманил в западню!

В чем же сила его, пахала?

Были рисовые поля у меня,

было прудов немало,

Озера с рыбой и камышом,

ясные, как зерцало.

Маслобойни, харчевни — не одного

моего квартала.

В винных лавках — вина, в чайных лавках — чая

всегда хватало.

Как парча, изукрашены были в дому

галерея любая и зала,

В местах моих богаче меня

богача не живало!

Когда я, недостойный, день рождения свой

справлял, бывало,

О великих удачах моих

все застолье болтало!

Мы пили вино, вдруг брат говорит: смотри, какой толстый монах стоит у ворот.

(Поет.)

На мотив "Семь братьев"

Я вышел из лавки закладной,

трудами утомлен,

Тут-то мне, увы,

и повстречался он,

Монах, дожравшийся до того,

что толстым стал, как слон!

На край огненной ямы меня заманил

сей пустозвон!

Настоятель. Лю Цзюнь-цзо, надо терпеть!

Лю. Тут не то, что я…

(Продолжает петь.)

Сам Сакьямуни покинул бы в гневе

свой лотосовый трон!

На мотив "Вино из цветов сливы"

Он дом заставил меня покинуть,

уйти из моих палат,

Отречься от любимой жены,

отрады, из отрад.

Бросить моих неразумных

малых чад,

У самого же — две жены

и куча ребят.

Вот какой печальный итог,

ему я и сам не рад.

И вам, наставник, я причинил

столько душевных затрат!

Настоятель. Лю Цзюнь-цзо, потерпи, не сердись!

Лю

(продолжает петь)

Вы можете не сердиться,

но я сердит стократ!

Настоятель. Лю Цзюнь-цзо, потерпи, не спеши!

Лю

(продолжает петь)

Вы можете не спешить,

но я спешу стократ!

Когда это я возжигал куренья

и вдыхал дорогой аромат?

А он велел мне средь бела дня

совершать за обрядом обряд.

Всю свою жизнь я любил торговлю,

ценил только звон деньжат,

Но в келью монашью меня он загнал

на много дней подряд.

Я изменил свое сердце,

стал добродетелен, свят,

А он оказался таким негодяем,

что место ему — ад!

Вы, учитель, должны понять меня,

я хочу вернуться назад!

Учитель, как же это: монах, а имеет жен и детей?

(Продолжает петь.)

На мотив "Радуюсь Цзяннани"

О Небо! Я лишился родных и богатства!

С чем я вернусь домой?

Кто поверит, что Сакьямуни жене

подводит брови[152] сурьмой?

Жена, с которой мы некогда бедность делили,

ждет у врат, окутана тьмой.

Сегодня же путь к ней

направлю мой,

Пока шпильку златую не стерла она,

считая зиму за зимой.

Настоятель. Лю Цзюнь-цзо, ты оставляешь путь благочестия? Куда же ты пойдешь?

Лю. Не обижайтесь, наставник, я больше не буду монахом и сегодня же возвращаюсь в свой Бяньлян.

Настоятель. Ну, если ты хочешь вернуться в родные края, лучше сегодня же трогаться в путь.

Лю

(поет)

На мотив "Утки-неразлучницы"

Если бы знал я, что за пологом скрыты

его жена, сыновья, —

Разве бросил бы я свой корабль,

полный золота и серебра?

Его окружала здесь

счастливая семья,

В то время как там в нищете и горе

пребывает семья моя.

И вот покидаю я монастырь,

стыд в душе затая,

И в Бяньлян возвращаюсь после стольких

дней

монашеского житья.

Закатным солнцем озарена

тропинка в траве пожухлой.

Вдаль в бесплодной тоске

ныне взираю я.

С полной смущенья душой

возвращаюсь в родные края.

Созерцанье и проповеди для меня

отныне — галиматья.

Настоятель. Вот видите, Лю Цзюнь-цзо были явлены чудеса, и он решил вернуться в свой Бяньлян — туда, где есть пьянство и похоть, корыстолюбие и гнев, различие между собой и другими, между правдой и ложью, жадность и злоба, глупость и порок. Когда наш учитель просветит его, он окончательно приобщится к учению.

(Произносит гатху.)

Всемогущий Будда выделил

пять священных школ.

Созерцая, следует разобраться,

как он их возвел.

Когда завершится срок

твоего земного искуса,

Ты предстанешь пред буддой Жулай,

свободен от мук и зол.

(Уходит.)

Действие четвертое

"Цзин" в роли старика входит в сопровождении ребятишек.

Старик. Я — житель Бяньляна по имени Лю Жун-цзу, мне идет восьмидесятый год. У меня много детей и внуков, обширны мои поля, велики мои достатки. В Бяньляне я первый богач. Мой отец рассказывал, что моего деда Лю Цзюнь-цзо какой-то толстый монах увел за собой в монастырь. У дедушки была особая примета — знак "терпение" на ладони. В нашей семье по сей день хранится полотенце со знаками "терпение", и мы все от мала до велика почитаем его, как самого дедушку. Сегодня как раз праздник великого равноденствия, вот я и иду с этим полотенцем на могилы предков, чтобы сжечь там номинальные деньги. (Уходит.)

Лю (входит). Я — Лю Цзюнь-цзо, обманутый одним лысым негодяем. Теперь я решил вернуться в свою семью.

(Поет.)

На мотив "Белая бабочка" в тональности "чжунлюй"

Что мне сказать? Для злости моей

нет подходящих мерил.

Мошенник-монах меня обманул,

исчадие адских сил.

Понапрасну я бросил все,

что так долго копил.

Жена и дети решили, что мне

домашний очаг не мил,

Что я — на лотосовом престоле,

среди цветов и светил.

Испытанье послано мне за то,

что многих я погубил,

Что слишком жадность во мне велика

и корыстолюбивый пыл.

На мотив "Опьянен весенним ветром"

Я ненавижу монаха

из обители, скрытой в горах,

В сердце моем огонь сильней,

чем в пограничных кострах.

Этот толстяк, этот безумец

и вертопрах

Сумел надуть меня,

до смерти напугать!

Не пример мне — Пань Юнь[153], что корабль

с богатством

обратил во прах,

Ни цзиньский Сунь Дэн, что на кряже Сумэнь

пел о высших мирах,

Разве я Се Ань-ши, что спокойно

возлежал в Восточных горах?

Вот уже несколько дней, как я расстался с обителью, где-то здесь должны быть могилы моих предков. Но почему все выглядит как-то необычно? Поищу получше. Ага, вот они, могилы предков. Чуть было не прошел мимо. Подойду к ним поближе.

(Поет.)

На мотив "Встреча бессмертных"

Вплотную к кладбищу я подошел

с благочестивым приветом.

Почему здесь такое запустение? И таких высоких деревьев, когда я уходил, не было!

(Продолжает петь.)

Повсюду зеленые иглы —

над моей головой.

Были сосны и кедры ростом с меня,

когда я уходил отсюда.

И вот они уже так густы у

и так высоки!

Должно быть, выпало много дождей,

это ясно по всем приметам.

Иначе зачем бы им так тянуться

ввысь, за солнечным светом?

Ведь всего три месяца, как я ушел,

связан монашьим обетом.

Что ж, я осмотрел могильник, теперь можно и посидеть — ведь я шагал почти весь день.

Старик (входит). Вот я, Лю Жун-цзу, пришел на кладбище. Там сидит какой-то молодой парень. Придется окликнуть его. Эй, парень, зачем ты пришел на наше кладбище?

Лю. Это мое родовое кладбище, почему я не могу сидеть здесь?

Старик. Шлюхин сын, расселся на нашем кладбище, да еще говорит, что оно принадлежит его роду!

Лю. Старый невежа! Мешает мне посидеть на моем кладбище!

Старик. Да откуда оно твое? Ну, говори!

Лю

(поет)

На мотив "Поднимаюсь на башенку"

Давай, деревенщина, разберемся,

ссориться нам ни к чему,

He то я в суд на тебя подам

и быстро тебя уйму!

Кто позволил тебе на кладбище нашем,

словно в своем дому,

Располагаться и сеять хлеба —

и кто и почему?

Старик. Если это твое кладбище, скажи, сколько земли оно занимает?

Лю

(продолжает петь)

Порядочный кусок земли —

целых пять му.

Не то ты смельчак, не то дурак —

никак не пойму,

Раз ты посмел вспахать тут землю,

не боясь угодить в тюрьму.

Старик. Это могилы нашей семьи!

Лю. Нет, нашей.

Старик. Ну, если вашей, расскажи, как они расположены.

Лю

(поет на прежний мотив)

Могилы дедов моих — там,

могилы прадедов — тут.

Почему я должен их отдавать,

во имя каких причуд?

Можешь идти, если хочешь

в суд,

Можешь кричать и вопить,

плут,

Ничего у тебя не выйдет,

все на тебя наплюют!

Старик. Шлюхин сын, ты собираешься бить меня?

Лю. Вот и побью, подумаешь, какая важность!

(Продолжает петь.)

Я больше но в силах терпеть

и буду с тобою крут.

Ах, отлупить его не сочту

за великий труд!

Но нельзя! "Терпения" знак на нем

увидит почтенный люд.

Раз ты говоришь, что это твое родовое кладбище, назови свое имя.

Старик. Я из семьи Лю.

Лю. Из какой семьи Лю?

Старик. Из семьи Лю Цзюнь-цзо, того самого, которого толстый монах увел с собой в монастырь.

Лю (в сторону). Это обо мне! (К старику.) А кем тебе приходится тот Лю Цзюнь-цзо?

Старик. Он мне дедушка.

Лю. Как располагаются твои могилы?

Старик. Вот здесь пустая могила дедушки Лю Цзюнь-цзо.

Лю. А это чья?

Старик. А это — дедушкина брата Лю Цзюнь-ю.

Лю. Того самого, что чуть не замерз в большой снегопад?

Старик. Не смей говорить о нем так непочтительно!

Лю. А это чья?

Старик. Это — моего отца.

Лю. Значит, это могила Фо-лю?

Старик. Откуда он знает детское имя моего отца?

Лю. А это чья?

Старик. Это могила моей тетки.

Лю. Неужели этой девчонки Сэн-ну?

Старик. Ты, видно, хранишь волосы новорожденных[154] всей нашей семьи!

Лю. Ты видел своего дедушку Лю Цзюнь-цзо?

Старик. Нет, не видел.

Лю. Так раскрой глаза: я и есть твой дедушка.

Старик. Да ведь я тебе в прадеды гожусь! Как ты можешь быть моим дедушкой?

Лю. Если я сейчас скажу правду, признай меня своим дедушкой. Скажу неправду, можешь не признавать.

Старик. Говори, я слушаю.

Лю. Когда я праздновал свой день рождения, толстый монах написал на моей ладони знак "терпение", который нельзя было ни смыть, ни стереть. Я ушел за монахом в монастырь, а дома оставил полотенце, на котором отпечатался знак "терпение". Есть оно у вас?

Старик. Полотенце-то есть, да то ли самое?

Лю. Давай его сюда. Смотри, коли не веришь: знак "терпение" на моей ладони точно такой же, как на полотенце.

Старик. Это и вправду мой дедушка! Дети, бегите сюда, поклонитесь дедушке!

Дети (падают ниц). Дедушка, откуда вы пришли?

Лю. Поднимитесь, дети!

(Поет.)

На мотив "Ароматом полон двор"

Вот вы пришли поклониться мне,

и вот я не одинок.

Между нами, родичи, веселье и радость,

нет ни забот, ни тревог.

Но кто из вас почтенней всех,

признаться, мне невдомек.

Старик. Я самый старый.

Лю

(продолжает петь)

Да, его волосы белее,

чем белого шелка клубок!

Старик. Вот это — моя племянница.

Лю

(продолжает петь)

Она же годится мне в матери,

я перед ней — сосунок!

Старик. А это — ваш правнук.

Лю

(продолжает петь)

Это скорей мой старший брат,

а не правнук и не внучок!

Теперь открыта мне истина,

что прежде учитель изрек.

Сколько же длится

человеческой жизни срок?

Столько же, сколько сон о Нанькэ[155],

что на сердце печаль навлек.

Старик. Дедушка, как случилось, что ты не постарел?

Лю. И ты не будешь больше стареть, если вслед за мной станешь молиться Будде.

Старик. А как нужно молиться Будде?

Лю. Просто повторяй за мной: Намо Эмитофо! Эх, Лю Цзюнь-цзо, а ведь твой учитель — вовсе не обманщик! Я пробыл с ним три месяца, а в суетном мире прошло сто с лишним лет! Как же мне теперь быть? Учитель, почему ты не приходишь просветить своего послушника?

(Поет.)

На мотив "Двенадцатая луна"

Учитель, приди и спаси меня,

я понял, все в мире — тщета!

Не оставь меня, пусть вовеки

не иссякнет твоя доброта!

Когда я помыслю, что время — вода,

убегающая из-под моста,

Что светила небесные снуют,

как челнок на основе холста,

Мне целыми днями тогда

открывать не хочется рта,

Только во славу Будды

я отверзаю уста.

На мотив "Песнь времен Яо"

Нет, он не Будда-пустослов,

чьи поступки смешны,

Это я — как Чжуан-цзы, что по горшку

лупил после смерти жены.

Учитель, неужто ты на Небо ушел?

Глаза мои слез полны.

Довольно, довольно! Зачем мне эта жизнь?

(Продолжает петь.)

Только мне и осталось, что голову

разбить о ствол сосны.

Монах (входит). Лю Цзюнь-цзо, теперь ты все понял?

Лю. Учитель, ваш послушник все понял.

Монах. Послушник, сегодня истинное просветление достигнуто, ты действительно уверовал.

Лю

(продолжает петь)

Неужели все это правда

и нет на мне вины?

Виной всему знаки "терпенье",

что были мне всюду видны!

Если бы вы, учитель, дольше не приходили,

(продолжает петь)

Еще бы десятка три

отпечаталось тут, у стены.

Монах. Внимай же, Лю Цзюнь-цзо! Ты не простой человек, а святой Пиндола[156], Тринадцатый архат с вышних небес. Твоя жена тоже не простая женщина, а воплощение богини горы Лишань. Ваши дети — это Золотой отрок и Яшмовая дева. За грешные помыслы ты был низвергнут на землю, чтобы самому видеть, к чему ведут вино, похоть, корыстолюбие, гнев, различение между собой и другими, правдой и ложью. Теперь срок твоего искуса исполнился, ты можешь обрести свой первоначальный облик, вернуться на путь Будды и навсегда стать архатом. А ты знаешь, кто перед тобой?

Лю. Нет, не знаю. Кто вы, учитель?

Монах

(произносит гатху)

Не вероучитель Дамо

тебя примирил с судьбой,

Не танский Сань-цзан тебя отучил

соваться в ссору и в бой —

Я не просто Монах с мешком,

которого ты угощал, —

Узнай же: будда Милэ

ныне перед тобой!

Лю (падает ниц). Намо Эмитофо!

(Поет.)

На мотив "Заключительная ария"

Хотел вернуться, я к жизни мирской,

не дано было сбыться чуду,

Ничего подобного не ожидая,

вдруг обратился в Будду.

Я ушел в монастырь, от страданий бежав,

что царят повсюду, —

Но высшего просветленья достиг

и прославлен отныне буду!

Главная сцена пьесы: "Просящий милостыню обращает в веру скупца".

Полное название пьесы: "Монах с мешком пишет знак "терпение"".

Конец.[157]

Неизвестный автор. Убить собаку, чтобы образумить мужа

Пролог

Входит "чунмо" в роли Суня и "дань" в роли его жены Ян Мэй-сян.

Сунь. Моя фамилия Сунь, а имени два: Жуй и Сяо-сянь. Род мой из Нанкина. Наш дом стоит как раз за Земляной улицей. Жена из семейства Ян. Есть еще младший брат, подросток. Его зовут Сунь Чун-эр. Но, скажу вам, хоть он мне и родной, — плоть от плоти, кровь от крови, — глаза бы мои на него не глядели! Сегодня у меня день рождения. Ты, супруга моя, приготовила добрый праздничный стол, и барана зарезали и поросенка. Да вот беда: гостей нет как нет! Зато Лю Лун-цин и Ху Цзы-чжуань, два моих задушевных друга, — уже, наверно, пришли. Жена, встреть их да пригласи в дом выпить по чарке вина долголетия. Поди, поди к воротам: они уж наверняка здесь и ждут приглашения…

Ян Мэй-сян. Эх, юаньвай! Младшего братца своего Сунь Чун-эра ты презираешь, а к этим прохвостам так и льнешь душою… Прогнал из дома мальчишку, родного, из твоей же семьи!

Появляются два "цзина" в ролях Лю Лун-цина и Ху Цзы-чжуаня.

Лю Лун-цин

(говорит нараспев)

Хозяйствовать я вовсе не привык,

Зато в трудах вседневных мой язык:

То здесь, то там болтает без умолку,

Доверчивых людей сбивает с толку.

Право же, нет для меня другого такого золотого человека, как этот пьяница Сунь. Меня-то самого зовут Лю Лун-цином, а вот его, названого моего братца, — Ху Цзы-чжуанем. Сегодня день рождения юаньвая, а денег у нас, у горемычных, ну ни гроша. Идем мы в винную лавку, пьем полбутылки в долг — мало! Как быть?! Налили в бутылку воды. Сейчас придем отдавать поклон юаньваю и как бы нечаянно уроним бутылку. Тут он, конечно, вытащит деньги и попросит нас сходить за вином. Мы, само собой, исполним его просьбу, а в итоге юаньвай расплатится за прошлую выпивку и даст денег на предстоящую!

Ху Цзы-чжуань. Ваша правда, братец. Могу только следовать вашим намерениям.

Лю Лун-цин (заметив появившуюся Ян Мэй-сян). Почтенная хозяйка! Дома ли наш старший брат, юаньвай? Два его младшие братца принесли бутылочку вина, дабы пожелать ему сегодня долголетия…

Ян Мэй-сян. Ну вот и дождались! Принимай, юаньвай, подношения — мясо и вино!

Сунь. Что ты говоришь, жена? Оба мои братца люди бедные, безденежные. Где им взять мяса и вина?! Почтительно позови их в дом, да пусть присаживаются к столу.

Лю и Ху. Смиренно поздравляем старшего брата с днем рождения! Сожалеем, что нет у нас достойного подарка. Можем лишь преподнести вам ничтожную бутылку слабого, молодого вина и пожелать долголетия! Уж вы не посетуйте на нас, старший брат!

Сунь. Братцы мои! Даже капля воды, подаренная вами от чистого сердца, для меня драгоценна. Вот вы преподнесли мне вино, но ведь если бы вы пришли и без него, а лишь с выражением своих братских чувств, — и то было бы довольно! А теперь прошу со мной к столу!

Лю Лун-цин, отдавая низкий поклон, роняет бутылку.

Лю Лун-цин. Ай-ай-ай! Единственная несчастная бутылка — и ту опрокинул! Ах, горе, ах, несчастье!

Xу Цзы-чжуань. Придется нам, видно, снова пройтись в винную лавку…

Сунь. Нет, нет. Ни в коем случае. Или у меня в доме не найдется доброго вина? Жена! Приноси нам вина!

Лю Лун-цин. О добрый Сунь! А вот мы, жалкие, такого скромного подношения не сумели донести в целости.

Ян Мэй-сян приносит вино.

Ян Мэй-сян. Эти двое заявились, а младшего брата мужа моего Суня все еще нет…

Входит "чжэнмо" в роли Сунь Чун-эра.

Сунь Чун-эр. Меня зовут Сунь Хуа, а дома называли Чун-эром. Отец и мать умерли, когда я был малолетком, и жил я у своего старшего брата и у сестрицы, его жены… Сестрица моя добродетельна и мудра, а вот брат Сунь Старший поверил наветам двух сплетников и лишил меня своего крова, и теперь я поселился в южном предместье, в заброшенной гончарной… Боюсь брату на глаза показаться — тут же начинает меня бранить, а то и прибьет. Сегодня у него день рождения. Мне, бедняку, нечего принести ему в подарок. Все, что я могу, — это не забыть о своем родственном долге отдать низкие поклоны брату и сестрице… Поэтому я и пришел к воротам дома. (Замечает Ян Мэй-сян.) Это я, почтенная сестрица!

Ян Мэй-сян. Наконец-то пожаловал, младший брат! Известные тебе проходимцы уже давным-давно пожаловали, а тебя все нет!

Сунь Чун-эр входит в дом.

Лю и Ху. А! Сунь Младший тоже пришел! Принимайте его приношения!

Сунь. Ну, Сунь Младший, коли уж ты пришел ко мне в день моего рождения, значит, принес подарки? Где твои мясо и вино?

Сунь Чун-эр. Ты же знаешь, что твой младший брат в бедности и холоде влачит свои дни. Где я достану мясо и вино?! Могу лишь низко поклониться старшему брату да старшей моей сестрице…

Сунь. А мне-то что с того, что ты низко поклонишься нам? Разве от твоих поклонов я буду сыт? Разве я от них буду пьян? Ах, как я поражен твоим благородством! А дело-то простое! Ты явился сюда для того только, чтобы вывести меня из терпенья! (Бьет Сунь Чун-эра.)

Сунь Чун-эр. Я никогда не говорил тебе дерзостей… За что же ты меня бьешь?

Сунь. А за то, что ты приблудный! За то, что ты шалопай, забывший о своем жизненном долге!

Сунь Чун-эр. Старший брат! Ты бьешь своего младшего брата! Но знай, Небо все видит!

(Поет.)

На мотив "Любуюсь цветами" в тональности "сяньлюй"

Бесчестного ль, бездельника ль,

Спесивца иль упрямца,

Кто воду баламутит,

Кто ветер поднимает —

Всех Небо различает…

Их не одни соседи,

Их вся округа знает!

Сунь. Ты чванишься своими высокими мыслями и презираешь родню, хоть и называешь себя младшим моим братом. Да ты, баламут, только того и стоишь, чтобы я тебя колотил.

Сунь Чун-эр

(поет)

На тот же мотив

Опомнись, старший брат!

В ком видишь баламута?

И поступать со мной

Зачем тебе столь круто?

На мотив "Одинокий"

От посторонних тут и там

не трудно услыхать,

Как домом нашим и добром

ты завладел один.

Но звал ты матерью, отцом

моих отца и мать.

И пусть ты первенец у них,

я, младший, — тоже сын!

Однажды я слышал, как люди на улице толковали, что Старший Сунь и я так похожи, словно были оттиснуты одной и той же печатью.

Лю и Xу. Вот еще! Как можно равнять одной печатью тебя, ничтожного, и нашего старшего брата, юаньвая!

Сунь Чун-эр

(поет)

На тот же мотив

Равняться с братом не могу.

Он так со мной жесток.

Нет, защититься от него

Ничем бы я не мог!

(Уходит.)

Сунь. Не обижайтесь, братцы мои…

Лю и Ху пьют вино.

Лю и Ху. Мы, наверно, уже прискучили нашему старшему брату. Мы уходим. Всенепременно и вскоре отблагодарим вас за все!

(Уходят.)

Ян Мэй-сян. Юаньвай! Завтра день поминовения предков. Я соберу жертвенную утварь, приглашу младшего братца, и мы все вместе отправимся к могилам…

Ян Мэй-сян и Сунь уходят.

Действие первое

На сцене Лю Лун-цин и Ху Цзы-чжуань.

Лю и Xу

(говорят нараспев)

Вчера мы день рожденья отмечали,

К могилам предков нынче нас позвали.

Как тени, мы, два названые братца,

Не будем с юаньваем расставаться.

Сегодня Сунь пригласил нас на могилы своих предков. Надо бы пойти и встретить его.

Лю и Ху встречаются с Сунем.

Сунь. Наконец-то пришли мои братцы! (Расставляет жертвенную утварь.)

Лю и Xу. Пусть отныне ваши предки будут и нашими предками. Давайте же все вместе и отдадим им поклоны! (Кланяются.)

Сунь. А теперь, когда мы совершили обряд поминовения предков, прошу вас, братцы, осушить чарки…

Пьют вино.

Ян Мэй-сян. У моего юньвая словно помутился разум! Он вынудил родного младшего брата жить отдельно от семьи, терпеть голод и холод. А сегодня, когда собрались на могилы предков, не захотел подождать его подольше. Думаю, усопшие родители под землей обеспокоены, видя, руками каких двух пройдох был совершен ритуал их поминовения. А ведь этим прощелыгам только и нужно, что напиться!.. Все глаза проглядела: что же не приходит Сунь Младший?

На сцене появляется Сунь Чун-эр.

Сунь Чун-эр. Я — Сунь Чун-эр. Пришел сюда, к могилам, с жертвенными деньгами и бутылочкой вина. Сегодня сто пятидесятый день поминовения предков — Праздник Чистоты и Света[158]… Остановлюсь здесь, около могилы родителей… (Ставит вино на землю.) А теперь в дар усопшим сожгу эти жертвенные бумажные деньги. Чтобы они жили там у себя спокойно и беззаботно! Древние люди говорили: совершай обряд при жизни родителей, совершай обряд при погребении их в могилу и впредь совершай обряд, поминая их… Я, Сунь Чун-эр, беден и несчастен, поэтому не в силах был подготовить достойных приношений. Со мной всего лишь вот эта бутылка вина. О, не корите, не упрекайте вашего сына, Сунь Чун-эра!

(Поет.)

На мотив "Алые губы" в тональности "сяньлюй"

С тех пор как лишился матери

и не стало отца,

Заботы о пропитании

гнетут меня без конца.

Не о богатстве думаю,

мне заиметь бы грош…

Шаришь вокруг да около

и — ничего не найдешь.

На мотив "Замутивший реку дракон"

Нельзя назвать семейство Сунь

безденежным иль бедным,

Но серебро течет в карман

двум жуликам зловредным.

Я жил в родительском дому, —

но злою волей брата

Ищу ночлег на стороне

и все бегу куда-то.

В гончарню старую прогнал

меня мой брат суровый.

Там голод, холод я познал —

и нищеты оковы.

А люди говорят: провел

старшой меньшого ловко,

Сам крышу прочную обрел,

а младший брат — циновку…

Однако, братством дорожа, —

родства не забывая,

Из-за такого дележа

вражду не раздуваю.

В единокровье рождены,

как день и ночь мы вроде:

Сияет солнце — нет луны

в тот час на небосводе.

Ян Мэй-сян. Младший братец, наконец-то и ты пришел к могиле!

Сунь Чун-эр. Не гневайтесь, сестрица, — винюсь, что пришел позже вас…

Ян Мэй-сян. Старший брат ждал тебя и, не дождавшись, совершил обряд. Ну, что же ты задержался?

Сунь Чун-эр. Сестрица! Старший брат ни за что ни про что побил меня в день своего рождения, и теперь я боюсь встречаться с ним. Как бы снова не поколотил.

Ян Мэй-сян. Не обижайся и не бойся, братец мой! Подойди ко мне да выпей винца. Ты же совсем продрог в своей бедной одежонке.

Сунь. А! Этот деревенщина тоже явился! Вот бродяга несносный!

Сунь Чун-эр

(поет)

На мотив "Полевой сверчок"

Бранится старший брат,

зовет меня бродягой.

Я сам бродить не рад:

в скитаниях ли благо!

Искать бы я не стал

на стороне приюта,

Когда б не поступал

со мною брат столь круто.

Я сам теперь истец,

сам пред собой в ответе.

О, если б жил отец

и мать жила на свете!

Почтенная Мэй-сян,

к чему мне жить изгоем

И вечно слушать брань

да счет вести побоям!

Сунь. Ты пришел сюда, чтобы встретиться со мной. Но какое родство может быть между нами?

Сунь Чун-эр

(продолжает петь)

На тот же мотив

Коли ты брата посчитал

всего лишь за бродягу,

Зачем же у могилы ждал

Ты все-таки беднягу?

Сунь. Только затем и ждал, чтобы наподдать тебе как следует!

Сунь Чун-эр

(поет)

На мотив "Радость Поднебесной"

Зачем человеком,

который по крови всех ближе,

Я так бессердечно

обруган, отвергнут, унижен?

Сестрица! Я не могу приблизиться к вам, — боюсь, старший брат опять с кулаками на меня полезет…

(Продолжает петь.)

На тот же мотив

Повинны во всем

безобразные два выпивохи

У брата всегда

под рукою шакалы-пройдохи.

Не нужно мне золота,

и серебра мне не надо,

А брата порадовать —

лучшая сердцу награда.

Сунь. Зачем ты пришел на могилу?

Сунь Чун-эр. Я пришел сюда, потому что я — твой младший брат.

Сунь. Надо же! У могилы моей семьи появляется какой-то простолюдин-деревенщина! Да какое же родство может быть между мною и этим дрянным человечком! Как он посмел прийти к могилам?

Сунь Чун-эр

(поет)

На мотив "Песнь Ночжи[159]"

За брата меня не желая признать,

Твердит он, что мы — не родные.

Но оба мы — Суни!

Не хочет он внять,

Заладил одно: не родные.

А предки, которых мы чтили сейчас,

В конце-то концов не одни ли у нас?

Опять он свое: не родные!..

Где доводы взять мне иные?

Я — Сунь по рожденью — ему не родня,

Так кто я? Зачем же он гонит меня?!

Как жить мне, бедняге, на свете,

И кто ему пьяницы эти?

Сунь. Как ты смеешь равняться с моими дорогими братцами! До самой смерти наши узы не перервутся!

Сунь Чун-эр

(продолжает петь)

На тот же мотив

Ты важной персоной себя почитаешь,

И вот не себя ты — других осуждаешь.

Богатым — любовь и почтенье,

А к бедным ты полон презренья.

Сунь. А ты и за десять тысяч лет не продвинешься вперед ни на шаг!

Лю и Ху. Вы совершенно правы, наш старший брат. Этому низкому человеку никогда не продвинуться вперед. Что ему нужно? Найти местечко потеплее да посытнее и бездельничать — вот и все. Эх, гоните-ка вы его прочь!

Сунь. О, проклятие! Убирайся отсюда, проходимец несчастный! А вы, братцы мои названые, поднимите чарки да выпейте еще вина.

Сунь Чун-эр. Поглядите только! Эти разбойники пьют вино с моим старшим братом! Ну и веселье у них!

(Поет.)

На мотив "Сорока на ветке"

Льется в глотки двух молодчиков вино,

Уж пьяным-пьяны, а хлещут все равно!

Сунь. Хорошее вино, братцы!

Лю и Xу. Мы уже опьянели совсем…

Сунь Чун-эр

(поет)

На тот же мотив

Покосился с пьяных глаз у них восток,

Да и запад с места сдвинулся чуток.

Перепутали, где лбы, а где затылки —

Вот уж, право, генералы от бутылки.

Лю и Ху (пьяными голосами). Эй, Сунь Чун-эр! Ах ты, бессовестный, ах ты, шлюхино отродье! Мы что — твое пьем? Не-ет! Мы ныне пришли к могиле предков по приглашению нашего дорогого юаньвая. И, не успели мы расположиться, ты тут как тут и мешаешься не в свое дело!

Сунь Чун-эр. Но ведь вы и вправду здесь, будто у себя дома, распоряжаетесь…

(Поет.)

На тот же мотив

Оскверняют здесь священные могилы

Безобразные пропойцы и кутилы!

Так-растак вас…

Не родней ли уж какой

Вы приходитесь нашедшим здесь покой?

Лю и Ху. Небывалое оскорбление! Старший брат! Вы только послушайте! Этот ничтожный маленький Сунь позавидовал, что мы вкушаем здесь вместе с вами вино! Он гнусно бранит нас! Мало того, он последними словами поносит ваших предков и родичей!

Сунь. Кто посмел так опорочить меня?

Лю и Xу. Кто ж иной, как не Сунь Младший!

Сунь (в порыве ярости). Хорош, нечего сказать! Посмел назвать моих предков своими, мерзавец!

Сунь бьет Сунь Чун-эра.

Сунь Чун-эр. Не верь этой лжи! Как же мог я, твой младший брат, порочить тебя, старшего?

(Поет.)

На мотив "Худая трава"

Я уповаю, старший брат, на твой рассудок.

Законнорожденный ведь я, а не ублюдок.

Одна утроба нас двоих на свет явила,

Одним и тем же молоком нас мать вскормила.

Немного схожи мы с тобой лицом и статью,

И люди говорят про нас: родные братья.

Вот ты выходишь из ворот, степенный, сытый,

И гости следом за тобой толпятся свитой.

А после пьянки, где вино текло рекою,

Вернешься в дом — жена ведет тебя в покои.

Но младший брат твой не имел подобной чести:

В гончарне старой он живет, в глухом предместье.

Его и холод леденит, и голод гложет,

И одиночества тоска в ночи тревожит…

Земля, и слуги у тебя, и дом богатый,

Очаг остывший, нищета — в лачуге брата.

Сунь. Ох! Я совсем опьянел. Проводите меня, братцы, до дому… А ты, нищий побродяжка, запомни: коли снова осмелишься оскорблять меня, да еще здесь, у могилы моих предков, — ребра тебе переломаю. А придешь ко мне домой — получишь двести палок!

Лю и Ху. Так тебе и надо! Не станешь в другой раз являться туда, где тебе не место.

Сунь Чун-эр

(поет)

На мотив "Золотая чаша"

К могилам предков я пришел —

злонравье у могил царит,

А возвращенье в отчий дом

побои братние сулит.

Ведь никогда еще мой брат

свой грубый нрав не укрощал:

Коль на глаза ему явлюсь,

мне двести палок обещал.

Грущу поодаль от могил —

мне избиение грозит,

А в дом родительский войду —

так непременно буду бит.

Куда деваться? Всюду зло!

О, дайте, небеса, ответ.

Ни у могил и ни в дому —

ни тут, ни там мне места нет!

Старший брат не признает меня, а верит двум проходимцам и опять меня бьет. Я не смею подняться на могильный холм, чтобы добавить к нему земли, и могу лишь в стороне от могилы поклониться усопшим родителям. Не гневайтесь на меня, предки: ваш Сунь Чун-эр не виноват. Вот бумажные жертвенные деньги, вот бутылочка поминального вина — все мое приношение!

(Отдавая поклоны, поет.)

На мотив "Цветы во внутреннем дворике"

Держу в руках всего полчаши

простого кислого вина,

Есть для сожжения немного

рисованных бумажных денег.

Не раздражит усопших предков

моя сыновняя вина,

Они поймут, что очень беден

их сын, почтительный смиренник.

Сунь. Пейте, пейте, братцы мои, — пейте чарку за чаркой! Да ешьте, ешьте… закусывайте вино седлом барашка…

Лю и Xу. Ну-ка хватай баранину, разрывай ее на куски — нечего мешкать!..

Сунь Чун-эр

(продолжает петь)

На тот же мотив

А рядом пьют за чашей чашу,

уже и речь у них мутна.

Я в стороне сжимаю зубы,

печали одинокий пленник.

Там раздается хохот пьяный,

брань непристойная слышна,

А здесь вздыхаю я и плачу,

не нужный никому смиренник.

На мотив "Зеленый братец"

Отчего это, Небо, к иным

снисходительно ты, благосклонно?

И за что я тобой не любим,

обойденный судьбой, обделенный?

Брату шляпу послало ты

с красной кистью[160], коня и платье,

Но в глазах его доброты

никогда не могу прочитать я.

Почему-то случилось так,

что он счел меня чужеродным,

Бить готов за каждый пустяк,

а бранится как только угодно.

Младший Сунь, я всех прав лишен

я брожу, не имея крова;

Прихожу — выгоняют вон.

Плачу… Участь моя сурова.

На мотив "Листья ивы"

Ужели вправду брату старшему

так я противен, так далек?!

Траву колышет над могилами

внезапный свежий ветерок.

Он то ленивый, то порывистый,

то вдруг подует, то замрет.

Зачем судьба богатство — старшему,

а младшему — беду несет?

Когда могли бы вы, родители,

восстать живыми из могил,

Всю б добродетель суд ваш поровну

меж мной и братом поделил.

Сунь. Посмотрите-ка, что там, за могилой, делает Сунь Младший?

Лю и Ху. Хорошо, старший брат. Мы пойдем и посмотрим. (Смотрят вниз.) Старший брат! Он сделал из бумаги семь человечков и теперь закапывает их в землю. Видно, мечтает о том, чтобы вы поскорее умерли, а он завладеет всем вашим богатством.

Сунь (разражаясь гневом). Ах ты, бесстыжий наглец! (Бьет брата.) О! Я, кажется, до того напился, что от вина рукава рубашки мокры[161] и от цветов края шляпы обвисли. Ладно, делай что хочешь, только к дому моему ни ногой!

Ян Мэй-сян. Юаньвай совсем пьян!

Лю и Ху уводят Суня.

Сунь Чун-эр. Брата увели, пойду на могилу, попрощаюсь с родителями, а затем поплетусь к себе в старую гончарню. По злобному навету двух проходимцев брат избил меня, но я не питаю к нему злобы.

Заключительная ария

Обруган я тобой тысячекратно,

Тобой побит раз тридцать, вероятно;

Пусть лязгают клыки у горла волчьи,

Терплю беду с достоинством и молча.

При матери с отцом все было б честно:

Владели б мы имуществом совместно.

Пусть старшему в семье дается право

Являть и щедрость и причуды нрава,

Иметь друзей, бесчисленных знакомых

И приглашать и днем и ночью в дом их.

Но рассуди, на что это похоже,

Коль брат родной не ближе, чем прохожий?

Ты золотом владеешь, серебром, Я

— обделен родительским добром…

В гончарне я средь битой черепицы

Вновь буду при луне всю ночь томиться.

Действие второе

Входят Сунь, Лю Лун-цин и Ху Цзы-чжуань.

Сунь. Вчера на могиле осушил я невесть сколько чарок, так что до сих пор в себя не приду. Однако вместе с моими верными братцами направляюсь в заведение дома Се, чтобы снова устроить выпивку.

Входят в кабак.

Лю и Ху. Старший брат! Давайте мы заключим братский союз, как в свое время Лю, Гуань и Чжан. Станем жить вместе, пока живется, а коль умирать, так и умирать вместе. У младших братьев несчастье — старший спасет; у старшего горе — младшие помогут; так и запишем в нашей клятве: стоять друг за друга не на жизнь, а на смерть!

Сунь. Совершенно согласен с вами, милые братцы!

Пьют вино и, захмелевшие, выходят из кабака; Лю и Ху волокут пьяного Суня, но тот падает и засыпает.

Лю и Ху. Послушайте, брат! Это же вам не постель, а улица! Нашли место, где спать! Разве не слышите, что уже ударили в колокол[162], возвещающий ночь и запрет ходить по улицам? Пора возвращаться домой!

Сунь не просыпается.

Экий увалень! Крепко заснул. Буди не буди — не проснется. А погода внезапно испортилась, поднимается пурга, мы оба промерзли… Тащить его домой слишком долго, к тому же в эту пору нас могут застать стражи. Ему-то ничего, он богатый, откупится, а мы? Мы ведь бедняки, и если нас схватят — так уж не пощадят: прощай жизнь! Лучше всего махнуть на него рукой, — пусть валяется, а самим поспешить по домам… (Ощупывают Суня.) Ого! Да у брата в голенище пять серебряных слитков! Как говорится, увидел да не взял — хуже, чем потерял! Видно, само Небо дарит вам такое богатство: мы не возьмем — другие возьмут!.. (Забирают деньги.) Если же он замерзнет, — мы ни при чем! (Удаляются.)

Появляется Сунь Чун-эр.

Сунь Чун-эр. Какая пурга! Я, Сунь Чун-эр, ходил по улицам, чтобы заработать хоть несколько грошей перепиской бумаг. Теперь стемнело, и я возвращаюсь к себе в старую гончарню.

(Поет.)

На мотив "Осмотрительность" в тональности "чжэнгун"

В черном-черном, кромешном небе

тучи стылые все мрачнее;

В пустоте, в безлюдье пустынном

резкий ветер все холоднее;

Вихрь снежинок шестиконечных

все плотней, все чаще и гуще,

С ног сбивает жестокий ветер,

леденящий и вездесущий.

От колючего ветра и снега

мне, бедняге, некуда деться,

От промозглого холода-стужи

мне, бродяге, негде согреться.

На мотив "Катится вышитый мяч"

О снегопаде у богатых мненье —

дурные, мол, уносит испаренья;

Мол, снег — благое предзнаменованье,

мол, будет урожай и процветанье.

А вот бедняк, что наг и обездолен,

и рассуждал бы так, да нет, не волен!

Я вижу, обложили небо тучи,

И представляю каждое мгновенье,

Что с высоты летят, летят каменья,

Как ядра смертоносные, гремучи.

И голову я низко опускаю,

И, зябко ежась, поднимаю плечи,

Замерзшими ногами, как увечный,

Едва-едва в снегу переступаю…

Услышу ли я о весне известье?

Чтобы сугроб не стал моей постелью,

Брести придется мне, борясь с метелью,

Опять в гончарню старую, в предместье.

Увы! Это удел богатых — веселиться, когда идет большой снег. А такому бедняку, как я, большой снег лишь усугубляет горькую участь…

(Поет.)

На мотив "Бестолковый сюцай"

Я слыхал от господ немалых,

От людей высокого званья,

Что приятно в такую пору,

Снег собрать с дорожек, натаять,

Заварить душистого чаю

И в хранилище сесть за книгу.

Говорят еще, что недурно,

За расшитым пологом сидя,

Коротать ненастное время.

Предаваясь вину хмельному.

Но ведь все это, впрочем, доступно

Либо книжникам многоученым,

Подражателям древнего Тао[163],

Либо самым сановным лицам,

Составляющим цвет государства.

Ну а старый рыбак, который

Знает только мороз и голод

И, в плаще дрожа тростниковом,

По замерзшей реке стремится

Очутиться скорей под крышей, —

Что рыбак нам на это скажет?

О! Какой густой снег, какая пурга! Невольно вспоминается, что издревле бедные ученики и последователи Конфуция испытывали множество тягот…

(Поет.)

На мотив "Катится вышитый мяч"

За хворостом ходить во время вьюги, —

как ни гони, а не желают слуги.

В такой вот снег при всем своем желанье

Хань Синь не собирал бы подаянье.

Судейский — арестанта не повел бы,

Сунь Кан — строки единой не прочел бы.

Во время вот такого снегопада

Конь Хань Туй-чжи вперед бы не стремился;

Мэн Хао-жань с ослом бы не решился

Моста Балин преодолеть преграду.

Во время вот такого снегопада

Не знал Су Цинь[164], куда ему податься.

Не стал бы в гости к Даю собираться

И Ван Цзы-ю, как ни брала досада!..

Спал Юань Ань во время снегопада,

Иных забот себе не представляя;

И люди знали: дверь его сарая,

Покуда спит он, отворять не надо.

Встарь Люй Мэн-чжен во время бури снежной

С жаровнею остывшей ночь возился…

А мне, что крова отчего лишился,

Мне погибать придется неизбежно.

…А вьюга-то все сильней и сильней! Иду-бреду по улице один-одинешенек! Ветер такой злющий, а снег бьет в лицо, так больно!.. А какая на мне одежда? Одно название! Легко ли мне, бедному, передвигать ноги! Зайду-ка за угол, в переулок, отдохну немного от ветра и снега… (Повертывается и спотыкается.) Однако что это тут такое?.. Обо что я споткнулся? Мешок — не мешок? Ах! Да это пьяный человек! Ай-ай-ай! Бедняга! Поменьше надо выпивать! Не буду бояться, помогу ему… Это я, видно, об его ноту споткнулся. Да кто же он такой? Наклонюсь да посмотрю как следует. (Наклоняется и в ужасе отшатывается.) Ай-я! Да ведь этот пьяница — мой старший брат! Понятно! Ты валяешься здесь потому, что напился с теми двумя мерзавцами! Они, конечно, удрали, а тебя бросили. Вот так закадычные друзья!

(Декламирует.)

Совершенный человек

Не корысти ради дружит;

Низкий просится в друзья

Неспроста: ищи подвох.

Брат мой, бросили тебя

Замерзать в метель и стужу…

Ныне ль подлость не поймешь

Двух приятелей-пройдох?!

(Поет.)

На мотив "Тупое оружие"

Мой братец с дружками напился вина,

В глухом переулке свалился спьяна.

Где бросили, там и обрел он ночлег,

Не чует, что сильный посыпался снег.

Боюсь только, колокол скоро пробьет

И двинутся стражи ночные в обход.

Сюда, в переулок-то, вряд ли свернут,

Надеюсь, что мы в безопасности тут.

Прохожих не видно, шагов не слыхать…

Ты что же, собрался в снегу подыхать?

Не чуешь, что весь обморожен, хмельной,

Что грязь на повязке твоей головной?

Совсем потеряли совесть эти негодяи! Ведь и одеты и накормлены они братом моим. И вот — удрали! Бросили его на произвол судьбы… Лежи тут по воле своих замечательных дружков! А не твои ли это слова.

(Продолжает петь.)

На тот же мотив.

"…Цветы потоптал я… Такое стряслось,

Что шляпа сползает с затылка на нос…"

А ныне, промерзший, лежишь ты в снегу.

И чем же теперь я тебе помогу?

Брат мой! Старший брат! Сказал бы хоть что-нибудь!..

(Продолжает петь.)

На тот же мотив

Скажи, не вчера ль признавался ты днем:

"Рубаха насквозь пропиталась вином"?

Вот ведь как: он их одел, напоил, накормил, а они напакостили ему! Пусть мой брат напился сегодня; гораздо хуже то, что вы, два негодяя, — бросили человека! Эх, вы! Тоже мне, младшие братья!..

(Поет.)

На мотив "Бестолковый сюцай"

С давних пор образцом являлась

Дружба крепкая Лэя и Чэна[165],

Не похожа она на сговор,

Что с прохвостами заключил ты.

Братской дружбы Фаня и Чжана[166]

Неразрывными были узы —

Болтовню ли твою напомнят

с Лю Лун-цином и Ху Цзы-чжуанем!

Если б не было, проходимцы,

Рядом с вами старшего брата,

Почернели бы с голодухи

Непотребные ваши лица.

Вы, поклонники винопийства,

Все вы высосали из брата.

И не стыдно вам было ночью

Пьяным бросить его на дороге!

Бессовестные люди! Разве достойно человека совращать пьянство моего старшего брата! И притом каждый день!..

(Поет.)

На мотив "Катится вышитый мяч"

Вы выглядите очень благородно,

но вам чужое только и угодно.

Винище пили, пищу пожирали,

где угощали вас, там вы и крали.

Узнай мой брат обычай ваш и норов,

не заключал бы братских договоров…

Не разглядел он ваше лицемерье,

Не оценил разбойничьей сноровки:

Вы применили хитрые уловки,

Он оказал вам полное доверье.

Для вас пускался на любые траты…

Те, что вчера могилы посетили,

Свидетелями этим тратам были.

А как же вы благодарите брата?

Он замерзал в снегу вдали от дома…

Вот так и в старой песне распевают:

Высоко в небо лебеди взмывают,

Когда вода ушла из водоема.

Если я на спине дотащу брата до дому, все равно он потом на ней же и отыграется. Но гораздо хуже будет, если он замерзнет, брошенный… Была не была! Понесу! (Подходит к дому Суня.) Вот и добрались наконец до дому… (Стучит в дверь.)

Везут плоды личжи. Гравюра в 'Изборнике юаньских драм'. 1617 г.

Появляется Ян Мэй-сян.

Ян Мэй-сян. Братец! Да вы, я вижу, помирились со старшим братом! (Замечает, что Сунь спит, свесив голову через плечо Сунь Чун-эра.) Что случилось? Почему это ты несешь его на спине?

Сунь Чун-эр. Дело было так, сестра Мэй-сян. Я возвращался к себе в старую гончарню, проходил переулок за Земляной улицей, остановился передохнуть… И вдруг вижу, на дороге кто-то валяется. Оказалось, что это старший брат. Он спал, занесенный снегом. Два негодяя бросили его. Я же, Сунь Младший, подумал: ведь мы единокровные братья, и мой братский долг — не допустить, чтобы он замерз на улице. Вот я поднатужился и донес его до дому. Он спит, сестрица, — вы его уложите, а я пойду…

Ян Мэй-сян. Погоди, братец. Одежонка на тебе ветхая, ты же совсем замерз… Выпей немного вина, поешь, — потом и пойдешь.

Сунь Чун-эр. А вдруг брат проснется? Тогда мне несдобровать!

Ян Мэй-сян. Не беспокойся. Уж коль проснется — тебя защищу.

Сунь Чун-эр. У брата крутой нрав. Что вы можете поделать, когда он начнет меня бить?

Ян Мэй-сян. Что-нибудь придумаю. Бояться нечего. (Слуге.) Принеси-ка моему брату лапши.

Сунь Чун-эр ест лапшу.

Сунь Чун-эр

(поет)

На мотив "Разносчик товаров"

Покуда, пьяный, спит он крепким сном,

Лапши поем я и согреюсь чаем…

Опомнится, пожалуй, завтра днем,

Но вдруг сейчас проснется невзначай он?

Сунь просыпается.

Сунь. Хорошо поспал!

Сунь Чун-эр

(продолжает петь)

На тот же мотив

Никак, мой братец вертит головой?

Вот с боку на бок он перевернулся…

Ведь только что лежал, как неживой,

Но, кажется, совсем теперь очнулся.

Сестрица! Он уже не спит!

Ян Мэй-сян. А ты не бойся, не бойся…

Сунь Чун-эр

(поет)

На мотив "Снимаю рубашку"

Сижу, напуган,

Сижу, изруган,

Забит совсем…

Сунь (приподнимается с постели). Кто это там ест мою лапшу?

Сунь Чун-эр

(продолжает петь)

На тот же мотив

В ногах дрожанье,

Таю дыханье,

От страха нем.

Он смотрит злобно,

Звероподобно,

И трезв и пьян:

И трезвый крут он,

И пьяный лют он,

Глаза — капкан.

На мотив "Великое спокойствие"

Еду и питье принимаю спокойно

От щедрой и добросердечной сестрицы.

Ее угощенье и вправду достойно

Самой Люй-тайхоу[167], императрицы.

Сестра Мэй-сян, брат проснулся! Заступитесь же за меня!

Ян Мэй-сян. Постой, посмотрим, что он будет делать…

Сунь Чун-эр

(продолжает петь)

На тот же мотив

Смотрите, мой старший брат пробудился,

Теперь умоляю вас о защите;

Я сам бы перечить ему не решился,

Уж вы за робость с меня не взыщите.

Руки дрожат, неловки движенья,

Словно дожил я до смертного часа;

И не поддастся изображенью

Лица испуганного гримаса.

Застряла в горле щепотка риса,

От страха ее проглотить не смею…

Хоть тысячеустым пред ним явись я,

И то от боязни тотчас онемею.

Сунь. Однако это кто же ест мою лапшу?

Ян Мэй-сян. Да это наш братец — Сунь Младший. На улице мороз, а ты свалился посреди дороги. Два негодяя бросили тебя и сбежали. Не случись тут проходить нашему брату, — не жить бы тебе, юаньвай!

Сунь. Помнится, в голенище у меня оставалось пять слитков серебра. Ну-ка, посмотрю… Гм… Где же они? Все ясно! Ты, Сунь Младший, нес меня и, видя, что я пьян, стащил деньги!

Сунь Чун-эр. Ты спал, старший брат. Я испугался, что ты можешь замерзнуть на морозе, дотащил тебя до дому. Ни о каких деньгах я и ведать не ведаю. И мог ли я своровать?

Ян Мэй-сян. А я так не сомневаюсь, что их у тебя вытащили два проходимца!

Сунь. Жена! Ты говоришь глупости! Мои названые братцы знают, что такое добродетель и справедливость. Не могли они забрать чужое и уйти. Лишь этот побродяжка Сунь Младший способен на такую низость!

Сунь Чун-эр

(поет)

На мотив "За чтением книг"

Запорошивший весь белый свет

Снег смел с дорог человечий след.

Белым-бело и темным-темно.

Земля и небо слились в одно.

Продрогший, холодный, как этот снег,

К себе в гончарню я брел на ночлег,

И слезы капали мне на грудь,

И так хотелось чуть-чуть отдохнуть!

Но кто это, вижу сквозь снежный туман,

Лежит на дороге, мертвецки пьян?

Присел и — такое увидел вдруг,

Что до сих пор не унять испуг.

На мотив "Смеющийся монах"

Я,

как приговоренный к плахе,

Глядел и трясся молча в страхе.

И в мыслях не было такого,

Что встречу брата там родного.

В снегу его я не оставил,

А на спине домой доставил.

Уж он и не дышал как будто,

А пробудился — смотрит люто.

Не видит правых, виноватых,

Забыл он, что грешно, что свято…

Сунь. Пусть этот бродяга сдохнет на моих глазах! (Бьет Сунь Чун-эра.) Эй, гоните Суня Младшего за дверь, пусть стоит там на коленях в снегу.

Ян Мэй-сян тщетно пытается удержать Сунь Чун-эра в доме.

Сунь Чун-эр. Я тебя от мороза спас, а ты меня на мороз?!

(Поет.)

На мотив "Докучливая песенка"

Пронизывающий насквозь,

холодный дует ветер,

Мне нет спасенья от него

нигде, нигде на свете.

И этот колющийся снег,

что все быстрей кружится:

Во мрак он погрузил меня,

и от него не скрыться.

Рубашка тонкая моя —

увы, одни лохмотья.

А как хватил по ней мороз —

и тех не соберете.

Какие же разведал брат

за мною прегрешенья,

Что выгоняет на мороз

и ставит на колени?

Чем я покорней, чем смирней,

тем больше слышу брани,

Но до жестокости такой

Не доходил он ране!

Ян Мэй-сян. Эх, братец, братец! Слишком уж ты послушен! Юаньвай только пригрозил тебе, а ты тут же встал на колени! Разве могу я допустить, чтобы ты замерз на морозе?

Сунь Чун-эр. Спасите меня, сестрица…

Ян Мэй-сян (слуге). Принеси скорее чарку горячего вина! Братец совсем продрог!

Сунь Чун-эр (выпивает вино). Ох! Когда б не это горячее вино, — наверное, окоченел бы навек.

(Поет.)

На мотив "Шаловливое дитя"

Есть закон, не дающий нам совершать

"Десять зол" и "Пять преступлений"[168].

Не осмелюсь, сестрица, я нарушать

Брата старшего строгих велений.

Отношенья в семье и дела семьи

Предоставлены вашим заботам.

Устанавливать правила — каждый свои

Никуда не годится… Да что там!

Не позволю себе болтать языком,

Брат и старше меня и сильнее —

Утверждает он право свое кулаком,

И перечить ему я не смею.

Говорят же, однако: обидчик людей

Небеса-то обидеть не сможет,

День придет — и познает всю боль лиходей,

Боль, что так меня бедного гложет.

Я унижен, отвержен — поистине так!

К Небесам обращаюсь я с дрожью.

А для брата слова мои — сущий пустяк,

Называет их блажью и ложью.

Шестая ария от конца

Я скорблю о превратностях тяжких судьбы,

но дойдут ли до Неба мольбы?

Бедняков ли ему свысока замечать

и на просьбы ли их отвечать?!

Вот, бия себя в грудь, на коленях стою,

слезы лью, но напрасно их лью!

День за днем я все клянчу гроши на еду,

а иначе совсем пропаду!

Две монетки иль три — в день доход невелик,

вечный голод терпеть я привык,

Но ни разу на просьбу решиться не мог, —

чтобы братец мне старший помог.

Он, как встретит меня, засучит рукава, —

пропадай ты, моя голова!

Пятая ария от конца

Оскорбленья твои и гоненья твои —

мой удел.

Но прохвостов зато, пьяниц злостных зато

ты согрел!

Были б в дружбе верны… Но с тобой не дружны, —

сплошь обман!

Нужно клад обрести — могут и потрясти

твой карман.

Чтобы кашу сварить, где мне рису добыть? —

Не найдешь!

Чем наполню суму, где сегодня займу

жалкий грош?

Зол мой жребий и лих, об обидах моих

я кричу

От утра дотемна, даже ночи без сна

прихвачу.

Лишь притворство во мне, непокорство во мне

ты узрел,

А в страданьях помочь да не гнать меня прочь —

не хотел.

Четвертая ария от конца

Ты — не я, мы с тобой совсем непохожи.

Ты врага отличить не способен от друга.

Ты — не я… И меня постоянно тревожит

То, что старший мой братец — завзятый пьянчуга.

Разум свой пропивать — никуда не годится,

А прохвосты с тебя и рубаху-то стащат.

Ты обрек на печаль дорогую сестрицу,

Огорчаешь ты всех, человек ты пропащий!

Коченел ты под снегом, почти бездыханный.

Если б стража ночная на тело наткнулась,

Увидав, что лежишь ты бездомный и пьяный, —

Как не петлей бы дело твое обернулось!

Почему ж негодяев, что пили с тобою

И тебя подвели, не призвал ты к ответу?

Отчего же ты брата встречаешь хулою,

Не воздашь за добро мне добром и приветом?

Третья ария от конца

Невинного меня ты выгнал вон,

А сам ненастной ночью был спасен.

Тебя тащил я к дому на спине

И думал: благодарен будешь мне!

Не разглядев, где запад, где восток,

Ты добротой моею пренебрег,

Услугу, как проснулся, позабыл —

И даже в краже брата обвинил.

Да ты всего меня перетряхнешь,

А больше цзяо не найдешь на грош,

Прощупай платье десять раз подряд —

А что в нем, кроме дырок и заплат!

Вторая ария от конца

Ты снял с меня последнюю рубаху,

Лишил куска, из дома выгнал вон,

Бранить сплеча и бить готов с размаху…

За что же я любви твоей лишен?

Я вашего вина отпил полчаши, —

Не пьяным быть — согреться я хотел;

А если съел лапши немного вашей —

Поверь, я от нее не разжирел.

Ян Мэй-сян. Сунь Чун-эр! Не кори так своего старшего брата. Ведь он сам не ведает, что творит. Бери пример с меня! Я спокойна.

Сунь Чун-эр

(продолжает петь)

На мотив второй арии от конца

Дает совет сестрица — не сердиться.

Нет, я не раб, меня не сторговать!

Но если младшим выпало родиться,

Свою обиду должен я сдержать.

Сестрица! Прошу прощения. Ваш Сунь Чун-эр уходит…

Заключительная ария

Он обижал меня и мучил,

рвал без стесненья узы братства,

И брань его я молча слушал,

Терпел без слов рукоприкладство.

В мороз у собственного дома

меня поставил на колени.

А я-то нес его средь ночи,

покинутого в опьяненье.

(Уходит.)

Появляются Лю Лун-цин и Ху Цзы-чжуань.

Лю и Ху. Вчера мы бросили на улице юаньвая Суня. Стащили у него пять серебряных слитков. Сейчас идем навестить его. Будем начеку: станет он говорить то-то, ответим так-то, а скажет так-то, ответим то-то. Вот и его дом. (Стучатся.)

Дверь открывает Ян Мэй-сян.

Госпожа, дома ли наш брат?

Ян Мэй-сян. Вчера вы все напились и двое бросили одного в снегу. Если бы Сунь Младший не принес его, наверняка замерз бы!

Лю и Xу. Ах, госпожа, да разве могли мы бросить нашего старшего брата? Мы благородные, порядочные люди. Мы собаку в беде — и ту не оставим. Старший брат наш и вправду много выпил. Но мы, на собственных спинах, доставили его к дому. Тут нам и встретился Младший Сунь. Все это истинная правда, госпожа! Вот мы и поручили брата Суню Младшему, чтобы тот бережно донес его до постели. Мы ведь тоже были пьяны и совсем выбились из сил, — путь-то был длинный. Впрочем, что это мы?! Вы все сами знаете от Суня Младшего. Он ведь шел от вас сейчас по улице?

Сунь. А я что говорю?! Мои братцы — люди достойнейшие! Пойдем сегодня в кабачок "Семейство Ли" и снова выпьем.

Лю и Ху. Вот увидите, тетушка: если наш брат снова напьется, мы его обязательно принесем, сил своих не пожалеем! (Уходят.)

Ян Мэй-сян. Мой юаньвай слепо верит двум мерзким прохвостам. А младшего брата то и знай бьет или бранит. И никак его не образумить — слушать не хочет! Но сегодня я, кажется, нашла выход и образумлю юаньвая во что бы то ни стало!

(Декламирует.)

Только единым живительным соком напившись,

Могут две ветки на дереве жить без печали.

Мудрость нужна и смекалка, чтоб тяготы жизни

Люди, стремясь к благоденствию, одолевали.

Жены издревле, являя в супружестве верность,

В доме делами семейными так управляли,

Чтоб посторонние сплетней досужей и глупой

Да пересудами дом и семью не пятнали.

Действие третье

На сцене появляется Ян Мэй-сян.

Ян Мэй-сян. Сегодня мой юаньвай опять пошел пьянствовать. Соседка, бабушка Ван, обещала мне продать собаку. (У двери соседки.) Бабушка Ван дома?

Бабушка Ван (за дверью). Кто там стучится? (Открывает.) А! Это госпожа, Сунь! Столь драгоценная гостья — и в моем ничтожном жилище! Какое дело привело вас ко мне?

Ян Мэй-сян. Бабушка, я не потревожила бы тебя без дела. Ты обещала продать мне собаку. Я как раз пришла за ней.

Бабушка Ван. Это можно, госпожа. Бери на здоровье!

Ян Мэй-сян

(говорит нараспев)

Проделка хитрая

В моем уме созрела.

Возьмусь решительно

Сегодня же за дело.

Бабушка Ван

(говорит нараспев)

Богатым соседям

Собака во двор — благодать.

Когда бы не бедность,

Не стали б и мы продавать.

(Отдает собаку Ян Мэй-сян.)

Ян Мэй-сян возвращается домой.

Ян Мэй-сян. Отрублю собаке голову и хвост, натяну на нее одежду, нахлобучу шляпу и брошу около задних ворот. Передние же закрою на замок. Юаньвай наверняка пойдет через задние ворота. Посмотрим, что он будет говорить, когда увидит это чучело! Не поздоровится в этот вечер юаньваю от моего замысла!

Сунь в сопровождении Лю Лун-цина и Ху Цзы-чжуаня возвращается домой.

Лю и Ху. Сегодня наш брат снова напился. Мы, два его верных спутника, проводили юаньвая до дому.

Сунь. Дальше меня не провожайте, дорогие братцы. Я не так уж сильно пьян. Сам войду в дом. Спасибо вам за все, а завтра приходите пораньше.

Лю и Xу. В таком случае, брат, уж мы дальше не пойдем. (Уходят.)

Сунь. Ушли мои братцы. Жена закрыла сегодня передние ворота. Придется войти в дом через задние. (Спотыкается и падает.) Обо что это я споткнулся? Ну-ка, погляжу… (Вглядывается.) Ай-ай-ай! Человек! Это, вероятно, наш приемыш. Видать, выпил не в меру и завалился тут спать. (Толкает.) Эй, вставай! А он и не двигается! (Ощупывает тело.) Его, наверно, вырвало, и я обе руки измарал. Пойду-ка на свет и при луне посмотрю, в чем я измазался… (Смотрит и вскрикивает от испуга.) Что такое? На руках — кровь! Убийство! А кто убил? (Стучит в дверь.) Жена, отвори скорее!

Ян Мэй-сян открывает, в дом входит перепуганный Сунь.

Ян Мэй-сян. Почему так встревожен юаньвай?

Сунь. Жена! Я выпил вина и возвратился домой. Подошел к задпим воротам. И — кто бы мог подумать? У ворот убитый лежит! Жена! Я — сын хороших родителей, а завтра соседи поволокут меня в суд. Разве я выдержу пытки? Уж лучше сразу удавлюсь!

Ян Мэй-сян. Не надо так волноваться, юаньвай! Мы с тобой знаем, что у тебя есть два верных братца. Ты их и кормил и одевал. Они же перед Небом клялись, что будут тебе друзьями до смертного мига. Ты еще повторял их слова: братцам будет худо — старший брат выручит; старший брат попадет в беду — братцы выручат. Так ведь? Сейчас ты в беде. Значит, им нужно доказать верность клятве. Сходи-ка к ним потихоньку да попроси унести труп подальше от ворот нашего дома. Пусть они закопают его где-нибудь. Разве не правильно я говорю?

Сунь. Все правильно, жена. Пойду к ним. (Подходит к дому Лю Лун-цина.) Вот и дом Лю Лун-цина. (Стучится в ворота.) Братец дома?

Лю Лун-цин. Кто это в неурочный час стучится ко мне?

Сунь. Твой старший брат Сунь.

Лю Лун-цин. Ах, это вы, старший брат! Сейчас открою ворота. (Открывает.) Проходите, пожалуйста, в дом, старший брат! Жена приготовила бобы с чесноком, может быть, отведаете вместе со мной?

Сунь. Ничего, не беспокойся. У меня срочное дело. Один человек жестоко обидел меня.

Лю Лун-цин. Я, ваш младший брат, своей горячей кровью поклялся быть верным другом! Кто посмел обидеть моего старшего брата?

Сунь. В том-то и беда, что не ведаю. А пришел я попросить тебя об одной услуге. Только не перебивай меня. Я знаю, что ты меня не выдашь.

Лю Лун-цин. Конечно же, я ваш младший брат, человек надежный!

Сунь. Сегодня, когда мы разошлись после выпивки, вы с братцем Ху Цзы-чжуанем пошли по домам, а я направился к задним воротам своего дома. Подошел — и наткнулся на труп. Кто-то у моих ворот убил человека! Вот я и хочу попросить тебя отнести труп подальше и закопать его.

Лю Лун-цин (в сторону). Этого еще не хватало! Сам убил человека, а я тащи его куда-то? Подумают, что я и убийца! (Обращается к Суню.) Будьте спокойны, старший брат! Услышав ваш взволнованный голос, я выскочил в одном исподнем. Вы подождите меня здесь, у ворот, а я пойду и оденусь.

Сунь. И потом вернешься?

Лю Лун-цин. Тотчас вернусь! (Скрывается за воротами.) Закрою-ка я ворота на засов, а вы, мой старший брат, послушайте стихи, которые я прочту нарочно для вас:

Не скрою, старший брат хитер,

Но ведь и я же не дурак;

Пусть душегуб ты, пусть ты вор —

Не попаду с тобой впросак.

Кому-то ты вспорол живот

И думаешь, что братец глуп:

Оттащит от твоих ворот

И сам зароет ночью труп.

Сунь. Лю Лун-цин отказался помочь мне. Пойду к Ху Цзы-чжуаню. (Стучит в дверь.)

Появляется Ху Цзы-чжуань.

Ху Цзы-чжуань. Это кто стучится?

Сунь. Это твой старший брат Сунь.

Ху Цзы-чжуань. О, старший брат! А я могу прочитать вам одно стихотворение, а потом открою дверь. Или сначала открыть, а потом прочитать?

Сунь. У меня к тебе срочное дело. Нет времени слушать стихи. Открывай дверь.

Ху Цзы-чжуань. Раз такое дело, буду открывать дверь и одновременно читать. Слушайте!

На ночь глядя что за срочные дела,

Что за спешка гостя в дом мой привела?

Для визитов время позднее теперь,

Но стучится юаньвай упрямо в дверь.

Я давно у братца старшего в долгу,

В чем могу, ему, конечно, помогу,

Все исполню — я сговорчив и не скуп,

Разве только не возьмусь припрятать труп!..

(Открывает дверь.) Старший брат, проходите и присаживайтесь. Вы знаете, что я беден, а сейчас глубокая ночь. И не только вина — даже чаю сейчас не достанешь!

Сунь. Не до угощений мне сейчас, братец! Я пришел попросить тебя об одной услуге. Только не бери примера со своего брата Лю Лун-цина.

Ху Цзы-чжуань. А мы с ним вовсе не от одного отца и матери: он сам по себе, я — сам по себе. Что же за дело? Я всегда к вашим услугам — могу в воду, могу в огонь.

Сунь. Вот видишь ли, около задних ворот моего дома кто-то убил человека. Прошу тебя, братец, отнеси труп куда-нибудь подальше и закопай.

Ху Цзы-чжуань (в сторону). Он говорит, что убил одного, — вполне возможно, что и десятерых: теперь ему не хватает серебра, чтобы откупиться! Хочет, чтобы всю вину я взял на себя. (Суню.) А что в ответ на вашу просьбу сказал Лю Лун-цин?

Сунь. Он отказался. Поэтому я и обратился к тебе.

Ху Цзы-чжуань. Ах, так? Будьте спокойны, старший брат! Я — не Лю Лун-цин! Тот пройдоха нарушил слово верности! Сегодня старший брат в беде. Если младший брат не выручит, значит, он вовсе и не брат!

Сунь. Ты прав, братец. Только давай поторопимся.

Ху Цзы-чжуань. Не тревожьтесь! Подумаешь, всего один труп. Было бы десять — я бы и десять унес! У меня в доме есть холстяной мешок. Пойду его возьму, а если спросят, зачем беру, скажу, что надо отнести сено юаньваю Суню, хорошо?

Сунь. Согласен! Выноси скорее мешок! (Выходит.)

Ху Цзы-чжуань (закрывает за ним дверь на запор). Ты убил человека, а меня подговариваешь относить да закапывать!

(Декламирует.)

Как же Старший Сунь свершить такое мог?

Да ведь это преступление, браток!

То-то в доме у него теперь хлопот:

Труп неприбранный откуда у ворот?!

Хлопочи — не хлопочи, а все равно

Правосудия избегнуть мудрено.

Ночь пройдет, и не твоя уж будет власть,

Оставаться ли в живых или пропасть.

Сунь. Оба мои братца отказались помочь мне! Ой-ой-ой! Остается только умереть!

Появляется Ян Мэй-сян.

Ян Мэй-сян. Не убивайся, юаньвай! Не хотят эти два негодяя убрать труп — без них обойдемся! У тебя же есть родной брат — Сунь Младший! Обратись к нему за помощью.

Сунь. Между мною и братом — пропасть, мы — как солнце и луна. И бил я его и ругал. И никогда не сказал ему сердечного слова! Теперь я попал в беду, и если попрошу его помочь, он, конечно, не захочет оказать мне услугу… Да мне и стыдно обращаться-то к нему…

Ян Мэй-сян. Не убивайся так, юаньвай! Мы вместе попросим его о помощи. (Уходят.)

На сцене — Сунь Чун-эр.

Сунь Чун-эр. Недавно я, Сунь Чун-эр, движимый самым добрым чувством, принес пьяного брата домой. А брат ни за что ни про что ударил меня. Брат мой! Ну, как ты не поймешь, что мы с тобой — одной плоти, одной крови!

(Декламирует.)

Видано ль где, чтобы кровные братья

Размежевались, как небо с землей?

Братские узы порушить — нарушить

Матери нашей могильный покой.

Ты не отказывал двум проходимцам

В ласке, в одежде, в еде и в вине,

Только о брате ты вовсе не думал,

Ты не заботился лишь обо мне.

(Поет.)

На мотив "Цветущая ветка" в тональности "наньлюй"

Солома в окнах и дверях —

вот какова моя лачуга!..

Здесь не нарушит тишины

ни смех, ни даже голос друга.

Хруст глины жженой под ногой

да треск обломков черепицы…

Нет, вешним солнечным лучом

жилье мое не озарится.

Пусть хор свирелей зазвучит —

увы, им отклика не будет.

Но ветерок донес в ночи

звук, что меня внезапно будит;

Соломой старой зашуршал,

и в то же самое мгновенье

Дрожит в светильнике огонь,

колеблется от дуновенья.

(Прислушивается.)

Нет!.. Я все так же одинок.

Луна сияет ночью звездной.

А ветер западный жесток —

промозглый, ледяной, морозный.

На мотив "Седьмая песня из Лянчжоу"

Я — новоявленный Фань Дань[169]:

без денег жить куда как скверно!

Сравниться с Чэнь-Туанем мне —

и то бы нелегко, наверно…

Все безысходнее печаль,

я болен от забот и горя.

Вокруг меня совсем темно,

и рябь какая-то во взоре…

А в животе моем гремят

от голода раскаты грома —

Мне, Сунь Чун-эру, с давних пор

жизнь впроголодь, увы, знакома.

Пусть славен будет старший брат

на десять тысяч поколений,

Но младшему зачем терпеть

поток обид и оскорблений?!

Отец и мать — одни у нас,

я человек, а не букашка,

Однако каждый день и час

то плачу, то вздыхаю тяжко.

Входят Ян Мэй-сян и Сунь.

Сунь. Жена, уж постучи в дверь ты, а то мне стыдно перед младшим братом.

Ян Мэй-сян. Хорошо. Коли ты не решаешься, постучу сама. (Стучит.) Сунь Младший, открой дверь!

Сунь Чун-эр

(продолжает петь)

На тот же мотив

Чей голос слышится в ночи,

кто в поздний час ко мне стучится?

Ян Мэй-сян. Скорее же!

Сунь Чун-эр

(продолжает петь)

На тот же мотив

И не мужчина… Как могла

под дверью женщина явиться?

Ян Мэй-сян. Сунь Младший, открой дверь! Это я, твоя сестра…

Сунь Чун-эр

(продолжает петь)

На тот же мотив

Никак, сестрица там стоит?

Замужняя! Одна!! Средь ночи!!!

Что привело ее сюда?

Она ж сама себя порочит!

Сестрица, время за полночь! Годится ли мужней жене приходить в чужой дом об эту пору?

Ян Мэй-сян. Открой, Сунь Младший. Ведь я же твоя родственница, твоя сестрица Мэй-сян. Не бойся!

Сунь Чун-эр. Я, Сунь Чун-эр…

(Поет.)

На мотив "Гэ вэй"

Я ощущаю сил прилив подчас,

а то вдруг вялость в теле, расслабленье.

Казалось мне, что свет в душе погас,

внезапно наступило просветленье.

Надо бы открыть дверь и впустить ее, да ведь это нарушение приличий, и когда брат узнает, что я впустил в дом женщину, он наверняка меня изобьет.

Ян Мэй-сян. Открывай, Сунь Младший, да поскорее! Я пришла по просьбе твоего старшего брата, у меня важное дело.

Сунь Чун-эр

(поет)

На тот же мотив

Сегодня брат прислал вас по делам,

а завтра придираться станет шибко…

Сестрица! Ночью вы к моим дверям

пришли, быть может, просто но ошибке?

Ян Мей-сян. Нет, не по ошибке!

Сунь Чун-эр

(продолжает петь)

На тот же мотив

Согреться я не мог — я мерз всегда,

с тех пор, как был поставлен на колени.

Знакомы мне и горе и беда,

Судьба плачевна, бесконечны пени.

Ян Мэй-сян. Я же пришла не одна. Твой старший брат тоже здесь.

Сунь Чун-эр. Почему же вы сразу не сказали? (Открывает дверь, падает на колени.) Не бей меня, брат!

Сунь. Встань, встань, младший брат!

Сунь Чун-эр. Что за дело привело вас ко мне позднею ночью?

Ян Мэй-сян. Чун-эр, около наших задних ворот убитый человек. Мы просим тебя отнести его куда-нибудь подальше от дома и зарыть.

Сунь Чун-эр. Ох, что вы говорите, сестрица. Виданое ли это дело! Почему же старший брат молчит?!

Ян Мэй-сян (к Суню). Юаньвай, скажи младшему брату. Видишь, бояться нечего.

Сунь. Скажи я ему хоть слово, он, пожалуй, тотчас от меня отвернется.

Ян Мэй-сян. Не таков твой младший брат, чтобы отвернуться от братниной беды.

Сунь. Послушай, братец… Твой старший брат с вечера опять пил вино, вернулся поздно, пришлось входить в дом через задние ворота. Вдруг — вижу, убитый лежит. Просил я этих двух негодяев, Лю Лун-цина и Ху Цзы-чжуаня, отнести труп, так они не пожелали. Нас же с тобой роднят братские чувства — мы вспоены молоком одной матери… Ты меня не выручишь — кто же тогда выручит?

Сунь Чун-ур. Да, такая уж у тебя судьба. Но ведь ты же из порядочной семьи. Как можно допустить, чтобы тебя подвергли допросу в суде по уголовным делам! А твои приятели-предатели хороши, нечего сказать, но ты сам виноват! Ты их кормил и одевал, а они не захотели выручить тебя в трудный час. И вот ты просишь, чтобы труп убитого отнес я. Что ж, мы вместе пойдем в присутствие…

Ян Мэй-сян. Пожалей хоть меня Чун-эр! Не сердись.

Сунь. Да, Чун-эр, виноват во всем я. Не гневись на меня, братец!

Сунь Чун-эр

(поет)

На мотив "Браню милого"

К власти, к богатству ты, брат мой, привык,

Ох, как нелегок твой нрав!

Ты человека, должно быть, убил,

Гнева, увы, не сдержав.

Если к ответу тебя привлекут,

Казни жестокой потребует суд.

Сунь. Да разве могу я загубить человека! Какая жестокая обида!

Сунь Чун-эр

(поет)

На мотив "Тронут монаршей милостью"

Ты возмущен, ты громко сетуешь:

ах, невиновен, ах, обижен!

Иголкой в сердце, ячменем в глазу

считал меня — и сам унижен!

Как временами слезы жгучие

всю душу мне огнем сжигали!

Но, пьянствуя с двумя прохвостами,

об этом думал ты едва ли.

Ты посетил мое убежище,

чтоб я, несчастный и гонимый,

Помог тебе теперь избавиться

от пагубы неотвратимой.

Тебе скрутить бы руки за спину,

без церемоний взять за ворот

Да отвести тебя, преступника,

в судебную палату, в город!..

Ян Мэй-сян. Братец, прости юаньвая, не будь таким сердитым…

Сунь Чун-эр

(поет)

На мотив "Песнь сборщиц чая"

Как не испытывать родственных чувств

К вам, дорогая сестрица!

Но наказания не избежать, —

Видимо, старшему брату.

Брат и сестрица! Ну, чего вы боитесь?

Сунь. Как же тут не бояться?

Сунь Чун-эр. Ты хочешь, чтобы я простил тебя?

Сунь. Да! да!

Сунь Чун-эр. Тогда не волнуйся более и ничего не бойся! Я все возьму на себя!

(Продолжает петь.)

На тот же мотив

Из Бяньлянчэна я вынесу труп,

Вас же прошу не страшиться,

Даже когда поведут меня в суд,

В страшную эту палату.

Пусть хоть пытают — я, брата любя,

Дело всецело приму на себя!

Все подходят к дому Суня Старшего.

Ян Мэй-сян. Вот здесь он лежит.

Сунь Чун-эр

(поет)

На мотив "Застава пастуха"

Кто мне скажет, что случилось у ворот?

Может, пьяная затеялась тут драка?

Кто их знает… А итог, однако, тот,

Что лежит мертвец, как дохлая собака.

Уже светает, сестрица. Давайте я понесу.

(Продолжает петь.)

На прежний мотив

Что за пса несу в мешке я на спине?

Руки это или лапы — думай всяко…

Тут вот рот иль чья-то пасть — неясно мне.

То ли это человек, то ли собака?

Почему собачьей шерстью труп оброс?

Человек — а пахнет псиною, однако.

Псовьи мухи налетели… Вот вопрос:

Что он делал тут, негодная собака?

А удар смертельный этот кто нанес?

Топором или ножом? Решай двояко…

Фу, зловоние какое!.. Вот вопрос:

А за что пропал он все же, как собака?

Совсем посветлело. Надо скорее отнести эту падаль.

На прежний мотив

Люди, псы ли были братья у него?

Дети блуда, от законного ли брака?

Молод, стар ли он — не знаю ничего.

Человек он иль паршивая собака?

Как он вел себя, собакочеловек?

Был тихоня он? А может забияка?

На хозяина ль трудился целый век?

Был он подлым или верным, как собака?

Но кого же скроет мерзлая земля —

Догадаешься ль под пеленою мрака?

Мир лишился суки или кобеля?

И достоин ли он памяти, собака?

Был он, видимо, разбойником лихим,

Хоть и нет к тому особенного знака.

Мерзкий пес! Доколе мне возиться с ним?

Нет сомненья, что разбойник он, собака.

Вот я и добрался до дамбы на реке Бяньхэ[170]. Зарою труп в безлюдном месте. И запомню это место.

Когда нужно будет доказать невиновность, припомню его. А теперь пойду домой…

В доме Суня.

Ян Мэй-сян. Устал, братец, утомился… Надень-ка эту куртку.

Сунь (сердито). Какую ты ему даешь куртку?

Ян Мэй-сян. Как какую? Старую, конечно…

Сунь. Дай моему младшему брату новую куртку!

Сунь Чун-эр. Боюсь, стоит опять заявиться этим двум негодяям, и брат снова проникнется к ним верой.

(Поет.)

Заключительная ария

Мерзавцы! Словно в два гнилых колодца,

В них то вино, то чай без меры льется.

Их уподоблю я бездонной яме:

Что в ней пропало — все мы знаем сами,

Ты братьями считал их? — Заблужденье!

Затменье по причине самомненья.

Рассеялось, однако, наважденье,

Пришло к тебе иное озаренье:

Ты тратился — прохвостам на потребу;

Одаривал — поклоны били Небу;

Имея власть, добро б творить кому-то,

Но ловко ею пользовались плуты;

Ты пировал — и видел только лица,

За счет чужой готовых поживиться;

Ты пьян бывал, а проходимцы рады.

От пьяного щедрей идут награды;

Шатался ты, бывало, по притонам —

И тут была пожива пустозвонам.

Сунь. Отныне я никогда больше не стану якшаться с этими прохвостами!

Ян Мэй-сян. А я вспомнила вот какие стихи.

(Декламирует.)

Зачахнувший было среди плевел — о, чудо! —

раскрылся прекрасный цветок наконец.

Напев безмятежный я слышу откуда?

О, это созвучие братских сердец!

Сунь Чун-эр

Окончание заключительной арии

Когда б все было так, как говорится

В стихах, что прочитали вы, сестрица,

О госпоже, что дерево взрастила[171],

Которое детей ее стыдило!..

Семь поколений предков встань из гроба,

Но ты, мой брат, не слушал никого бы! Действие четвертое

Действие четвертое

Сунь Чун-эр. Сегодня старший брат поручил мне присмотреть за закладной лавкой. Посижу-ка.

Появляются Лю Лун-цин и Ху Цзы-чжуань.

Лю и Ху. Вот уже два дня юаньвай Сунь не выходит из дома. Не уважает нас. Наверно, потому, что той ночью мы не согласились унести труп от его ворот. Он убил человека, а хотел свалить вину на нас. Надо его отыскать сегодня. (Стучатся в дверь.) Юаньвай Сунь! Вы почему не выходите за ворота?

Сунь. Я боюсь вас. Не решаюсь выходить из дома.

Лю и Xу. Вы убили человека. Куда вы спрятали труп? Мы должны вместе с вами отправиться к судье.

Сунь. Не надо шуметь, власти могут услыхать. И вообще, что это на вас нашло?

Сунь Чун-эр. Вы, бездельники и негодяи, потеряли стыд и совесть! Да если бы я не выручил брата, кто бы его тогда выручил?

Лю и Ху тянут Суня в суд.

Сунь. Я вам вынесу денег, только пощадите меня…

Сунь Чун-эр. Ни в коем случае не делай этого, брат! Будем считать, что человека убил я, и судиться с этими двумя разбойниками буду тоже я!

Лю и Xу. Все понятно! Убийство — это дело рук их обоих!

Сунь Чун-эр

(поет)

На мотив "Белая бабочка" в тональности "чжунлюй".

Вымогатели,

В грехах нас уличая,

обвиненья предъявляют

Очень грозно.

Ты ж за это время,

Идет на чашку чая,

Дважды, трижды

Попросил пощады слезно.

Не мужчина ты, скажу тебе,

А просто…

Презирай

Все эти подлые уловки,

Пусть потешатся немного

Два прохвоста,

Пусть звучат в суде

Нелепые издевки.

Пусть подумают:

"Сунь Старший побоится!"

Преступленье небывалое

Навяжут… Ложь ли даст

Неправой силе укрепиться?

Нет, лжецов она

Как следует накажет!

На мотив "Опьянен весенним ветром"

Не обращай вниманья никакого

На посторонних, брат. Гони их прочь!

Твой младший брат, тебе даю я слово

Во всем, коли доверишься, помочь.

Ответчик — я, и мужества мне хватит

Пойти прямой дорогою в Юньян[172].

За брата брат и животом заплатит,

Навет разоблачая и обман.

За доброту, что ты являешь брату,

В ответ одну лишь преданность найдешь,

Бегом, "истцы", в судебную палату!

Покажет суд, где правда, а где ложь.

Лю Лун-цин. Человеческая судьба зависит от воли Неба, от него зависит и то, чьей голове лететь. Пойдем с тобой в присутствие по уголовным делам. Представим суду обвинение.

Ху Цзы-чжуань. Брат Лун-цин! А ведь если бы юаньвай вынес три тысячи лянов серебра, мы бы его, пожалуй, простили…

Уходят. Входит "вай" в роли Ван Ю-жаня.

Ван Ю-жань

(говорит нараспев)

Муж, и правдивый и прямой,

не ищущий казны богатой,

Лишь он и должен управлять

судебной, цензорской палатой.

Чист, как вода, я, и мои

решения неоспоримы.

Я всех виновных осужу

и накажу неотвратимо.

Моя фамилия Ван, имя Ю-жань. Я — начальник судебной палаты южного ямыня при управе города Кайфэна. Ныне на троне утвердился государь великой Сунской династии Жэнь-цзун. Я недавно возвратился из пограничных войск и вот сегодня буду разбирать судебные дела. Служители, объявите о начале присутствия.

Входят истцы и ответчики, становятся на колени.

Истцы, встаньте по правую сторону, ответчики — по левую. Какие распри возникли между вами? Не поделили вы тутовые деревья или спорите насчет земельных участков? Может быть, допущена несправедливость при разделе имущества? Говорите медленно, но торопясь, — я слушаю вас.

Лю Лун-цин. Ваша милость, я — истец, а вот он — ответчик. Это юаньвай Сунь, очень богатый господин. С нами, двоими бедняками, он заключил союз о братстве. Однажды, после крупной попойки, он возвращался домой и в винном угаре убил человека. Он просил, "чтобы я вместо него отнес от ворот его дома труп. Но как же, как же я мог нарушить закон и унести труп?! Таково дело.

Ван Ю-жань. Беззаконное дело! Мыслимо ли совершать убийства в нашем совершенном и спокойном мире!

Сунь. Я не виноват в убийстве! И действительно, я возвращался домой пьяный. И увидел около задних ворот своего дома убитого человека.

Ван Ю-жань. Вот ты сам и признался в преступлении! Если ты не убивал, как же труп убитого оказался около задних ворот твоего дома?

Сунь Чун-эр. Ваша милость! Не верьте этому негодяю Лю Лун-цину.

(Поет.)

На мотив "Туфли с красным узором"

Так дело повернул истец

и факты так он изложил,

Что ясно: все его слова

основаны на явной лжи.

Сужденья древних мудрецов

истцу, конечно, не пример;

К тому же этот человек —

бездельник, вор и лицемер!

Наносит в спину он удар

невинному из-за угла.

Необходимо, чтобы ложь

судом развенчана была!

Лю и Xу. Это говорит младший брат юаньвая Суня. Они оба и совершили убийство.

Ван Ю-жань. Почему ты вместе со старшим братом пошел на убийство? Лучше признай свою вину!

Сунь Чун-эр. Ваша милость, выслушайте меня, ничтожного!

(Поет.)

На мотив "Цветы граната"

Присягну, в Бяньлянчэне они проживают,

Тунеядствуют оба. Их жизнь такова,

Что в друзья не годятся они юаньваю,

Не имеют они с юаньваем родства.

Но, прикинувшись "братьями" и "добряками",

Залезали они к юаньваю в карман,

В кабаках и веселых кварталах с дружками

Юаньвай сплошь да рядом не в меру был пьян.

Струны циня звенели, им вторила флейта…

Так семью разорял, веселился мой брат;

Приходили и пили с ним плуты с рассвета,

А теперь — в преступлении тяжком винят.

Лю Лун-цин. Оба мы ученые сюцаи. Нелепо утверждать, что мы зарились на его имущество. Можете спросить о нас у кого угодно в Бяньлянчэне и в округе!

Ху Цзы-чжуань. У меня тоже не было причины ссориться с юаньваем. До тех пор, пока я не узнал, какое преступление он совершил, подняв руку на человека и сделавшись убийцей.

Ван Ю-жань. Так, значит, твой брат действительно совершил убийство?

Сунь Чун-эр. Нет, брат не виновен в этом преступлении. Все это преднамеренная клевета двух прохвостов. А цель у них одна — выманить деньги.

(Поет.)

На мотив "Дерутся перепелки"

Плуты, любители легкой поживы,

Вы прихлебательством только и живы.

Можете влезть человеку в доверье,

Что вы ни скажете — сплошь лицемерье.

Книги ли Песен[173] прочтете вы строки?

Вам ли усваивать Мэн-цзы уроки?

Если глядите вы — злобно и косо.

Если вы пишете — только доносы!

Уши стыдятся речей сумасбродных.

Изображаете вы благородных.

Тщетно! Ведь суд все равно разберет,

Вы просвещенные люди иль сброд.

Оба они обманом вытягивали у старшего брата деньги. Когда же настал этому предел, они озлились и составили ложный донос!

(Поет.)

На мотив "Поднимаюсь на башенку"

Слово Правды — его не продашь,

Слово Чести — его не убьешь,

А у вас что ни слово — то блажь,

А у вас что ни слово — то ложь!

Сколько б вы ни болтали зазря,

Что вступаетесь, мол, за мораль,

К добронравью стремленьем горя, —

Вам притворство поможет едва ль…

Кулаками стучите вы в грудь,

Всем морочите головы… Но

Вам попранием Правды отнюдь

Свой навет доказать не дано!

Доведется отведать вам палок —

Будет вид ваш плачевен и жалок.

Теперь вам остается только одно:

(Продолжает петь.)

На прежний мотив

Вечно служит вам бойкий язык

Утверждению сплетни и лжи.

Не скрывайте ж ваш истинный лик:

Мы ученые, дескать, мужи!

Вань Ю-жань. Значит, Сунь не сознается! Слуги, принесите большую палку и задайте ему как следует.

Суня бьют палкой, Сунь Чун-эр загораживает брата.

Сунь Чун-эр. Брат не виновен! Я желаю держать ответ за него.

(Поет.)

На мотив "Одинокий"

Родные братья, вместе мы

Ответ держать должны.

Как нити шелковые, с ним

Мы вместе сплетены.

Из корня одного взросли,

Как волосы в хвосте.

Пусть судит справедливый суд

О нашей правоте.

Ван Ю-жань. В таком деле без палок признания не добьешься. Слуга! Продолжай бить большой палкой, да как следует!

Сунь. Я уважаю закон. Мог ли я быть убийцей?

Сунь Чун-эр. Старший брат невиновен, судите меня!

Ван Ю-жань. Если и младший брат в том же деле замешан, принеси, слуга, малую палку.

Ян Мэй-сян (вбегает в помещение суда). Ваша милость! Умерьте пыл, погасите гнев! Позабудьте злобу, порожденную шакалом и тигром. В этом деле не повинны ни Сунь, ни его брат Сунь Чун-эр. Все это сделала я, низкая женщина.

Ван Ю-жань. Так! Выходит, что жена замешана в преступлении мужа. Это усугубляет его вину. Если б он один все совершил, еще могла бы идти речь о смягчении наказания. Теперь смертный приговор неминуем.

Ян Мэй-сян. Ваша милость! Издревле человеческие судьбы подвластны воле Неба и Земли! А я спрашиваю, почему же нет родственников убитого человека, а вместо них выступают здесь два отъявленных прощелыги? Вот что я хочу сказать суду. Семья Суней живет в городе Бяньцзине. Глава семьи Сунь Старший. Зовут его также Сунь Жун. У него есть брат Сунь Младший, которого зовут также Сунь Хуа. Они кровные братья. Родители у них давно умерли. Из-за наветов двух мерзких сплетников Сунь очерствел сердцем и изгнал брата из дому, и тот ютится теперь в заброшенной гончарне, что в южном предместье. Эти прохвосты отрывали Суня Старшего от дела, тянули его к беспутной жизни. Хозяйство зашаталось. Когда юаньвай встречался с младшим братом, он то и знай бранил его безвинно, а нередко и избивал. Я пыталась увещевать — напрасно. Тогда я решила во что бы то ни стало помирить братьев. Десять лет кряду ежевечерне зажигала я благовонные свечи, и вот однажды, когда я их зажгла, мимо курильницы прошла собака. Я узнала ее — собака принадлежала соседке, бабушке Ван. Я пошла к бабушке Ван и за пятьсот монет купила у нее собаку. Дома я отрубила ей голову и хвост, обрядила в платье, нахлобучила шляпу и бросила около задних ворот. В этот вечер юаньвай возвращался домой с очередной попойки и увидел там, как ему показалось, труп убитого человека. он очень испугался, и я посоветовала ему попросить Лю Лун-цина и Ху Цзы-чжуаня унести от дома труп. Оба наотрез отказались. Тогда мы пошли к Суню. Младшему и уговорили его унести этот труп. Он выполнил пашу просьбу и закопал его подле дамбы на берегу Бяньхэ. Если ваша милость сомневается в правдивости этих слов, то подтвердить мои показания может старуха Ван.

(Говорит нараспев.)

С юаньваем сущая беда

Жаль, повернулся он спиной к родным

Лицом к чужим.

Брат брата ни за что из дома гнал,

Бранил, ругал,

Порою избивая.

И слушать не желал он никого. —

В доверье были у него

Два прихвостня — два негодяя.

И то дружки к нему,

То он к дружкам,

И днем и ночью — все по кабакам!..

…Дом разорял,

На ветер шли достатки,

Хозяйство наше уж давно в упадке.

И мне,

Его жене,

В конце концов

С концами не свести концов.

Будь дальше так —

И ждать-то станет нечем…

Молилась я

— И зажигала свечи…

Потом пришла на ум одна затея. —

Худого ничего не разумея,

Хотелось мне

Вернуть супругу разом

И сердце доброе, —

И разум,

Ну, а семье былое положенье.

Коль ваше есть на то соизволенье,

Для целей

Справедливого дознанья

Соседка Ван

Дала бы показанья.

И стало б ясно всем к тому же:

На суд явилась верная жена.

А в чем ее вина?

Она,

Убив собаку, укротила мужа!

Ван Ю-жань. Но этого доказательства еще мало, чтобы судить…

Ян Мэй-сян. Раз ваша милость все еще сомневаетесь, пошлите кого-нибудь на берег Бяньхэ.

Сунь Чун-эр. Когда я относил труп, мне показалось странным, почему от него так и разит псиной…

(Поет.)

На мотив "Двенадцать месяцев"

Был труден дела этого разбор:

Здесь правда выставлялась на позор.

Задумался судья… Однако зло

Торжествовать над правдой не смогло.

Сестрица, брата старшего жена!

Прекрасна, словно ветвь в цвету, она:

Взяла на плечи хрупкие свои

И честь и благоденствие семьи.

И здесь конец истории о том,

Как в наше время борются со злом,

Что на семью обрушится порой, —

И кто наказан здесь, и кто — герой!

Ван Ю-жань. Однако, хотя дело обстоит и так, пусть слуга отправится к дамбе реки Бяньхэ и принесет в суд зарытый там труп убитой собаки.

Сунь Чун-эр

(поет)

На мотив "Песни времен Во"

В зал, где ныне свершается суд,

Труп собаки сейчас принесут,

И пускай наконец прояснится

Тайный умысел умной сестрицы.

Не вздыхай же, о старший мой брат,

Повинись там, где ты виноват;

Ну, а где не вина, а обман —

Есть свидетельство бабушки Ван.

О почтенный судья! Ваша честь!

Милость вашу спешу превознесть,

Но с решеньем, прошу, не спешите,

Не узнав подоплеки событий!

Слуга (входит в помещение суда). Докладываю господину судье. Вот собака, которую вы приказали принести.

Ван Ю-жань. Итак, два негодяя преступили закон. Каждый приговаривается к девяноста ударам палкой. После чего предписываю принудить их к полезному для народа труду. Сунь Жун был нерадивым хозяином дома, вынудил родного брата жить отдельно, и его следовало бы приговорить к сорока ударам. Но жена его, урожденная Ян, добродетельная женщина, и потому он наказанию не подлежит. На воротах города сделать надпись, прославляющую ее имя. Сунь Хуа утвердить в должности уездного чиновника степени сянь-лин.

(Декламирует.)

Наш закон — для праведников благо,

Наш закон — о мудрецах забота;

В Баньлянчэне отыскались двое,

Что достойны славы и почета!

Всем воздал по истинным заслугам

Ван Ю-жань, рассматривая дело.

Обратите очи к государю,

Милость чья не ведает предела!

Сунь Чун-эр

(поет)

Заключительная ария

Выну я из собаки

Все кости и жилы,

Отделю ее шкуру

От мяса и жира,

И на улице

Чучело это повешу,

Чтоб всем низким оно

Устрашением было.

Главная сцена пьесы: "Сунь Чун-эр смело берет на себя вину".

Полное название пьесы: "Госпожа Ян убивает собаку, чтобы образумить мужа".[174]

Тан Сянь-цзу. Пионовая беседка Фрагменты

Вступление[175]

Есть ли в Поднебесной среди влюбленных девушек равная Ду Ли-нян? Она как-то увидела во сне юношу — и заболела. Когда же недуг ее усилился до крайности, она собственной рукой нарисовала свой портрет, добавила надпись — и умерла. На ее счастье, через три года после смерти отыскался в безбрежном мире тот, кто ей спился, — и она воскресла.

Только таких, как Ли-нян, и можно назвать истинно любящими: у таких, как она, чувство возникает неведомо откуда и становится все глубже. Живой от него умирает, мертвый — воскресает. Если же живой не может от любви умереть, а мертвый — воскреснуть, то все это еще недостойно называться любовью.

Любовь, возникшая во сне, — разве она не может быть настоящей? Неужели для Поднебесной такая редкость впервые увидеть человека во сне? А когда говорят, что свадьбы совершаются только на циновке и подушке, что близкими становятся, лишь "повесив шапку" в доме невесты, — все это рассуждения только о внешней форме.

Поведавший мне повесть о наместнике Ду сравнивал ее с историей дочери Ли Чжун-вэня[176], правителя Уду, и сына Фэн Сяо-цзяна, правителя Гуанчжоу, во времена династии Цзинь. Я же, слегка видоизменив этот рассказ, изложил его здесь. А испытание, которому правитель уезда Ду подвергает здесь студента Лю, в свою очередь, похоже на проверку, которую хуэйянский ван учинил студенту Таню[177] при династии Хань.

Увы! Все, что происходит с человеком в течение его жизни, не может быть постигнуто за жизнь человека. И человек, не постигший даже себя, тщится разобраться в законах жизни! А потом еще берется толковать о том, для чего законов быть не может. Так откуда же ему знать, на что бывает способна любовь!

В год Вань-ли под циклическими знаками моу-сюй осенью даос Цин-юань написал.

У наместника в области Наньян Ду Бао есть единственная дочь по имени Ли-нян. А в отдаленной части страны живет молодой студент Лю Мэн-мэй, который собирается ехать в столицу сдавать экзамены. Успешная их сдача сулит ему почетную должность на императорской службе.

Ду Бао, по традициям благородных семей, решает дать своей дочери классическое образование. Для этого он приглашает престарелого начетчика Чэнь Цзуй-ляна. Вместе с Ли-нян должна обучаться ее служанка Чунь-сян. Для начала отец и учитель договариваются взять древнюю "Книгу песен", каждое слово которой давно уже нуждается в пояснениях.

Сцена седьмая. Школа для девицы

Учитель Чэнь

(входит)

Прочту до конца и подправлю чуть-чуть

стихи о весне промелькнувшей.

Покончив с обедом, мечтаю испить

полдневного чаю глоток.

На письменный столик заполз муравей,

бежит возле лужицы туши.

Сквозь дырку в окне залетела пчела

и к вазе спешит на цветок.

Перед вами Чэнь Цзуй-лян. Я, как говорится, раскинул свой шатер у начальника уездного управления Ду и обучаю барышню Ду "Книге песен". Старая госпожа удостоила меня приглашением, и сегодня я уже позавтракал. Дай-ка повторю хоть разок комментарии Мао.

(Читает.)

Гуань-гуань цзюй-цзю[178],

Цзай хэ чжи чжоу.

Яо-тяо шу нюй,

Цзюнь-цзы хао цю.

"Хао" значит "хороший", "славный". "Цю" — "пара", "жена". (Смотрит.) Времени уже немало, но не видно, чтобы моя ученица вышла в классную комнату. Верно, избалована донельзя. Дай-ка ударю три раза в юньбань[179]. (Бьет в юньбань.) Чунь-сян! Пригласи барышню на занятия!

Ли-нян

(входит вместе с Чунь-сян, поет.)

На мотив "Объезжаю всю землю"

Наспех я кончила свой туалету.

Медленным шагом

лениво схожу в кабинет.

Очи мои ослепляет

в окна ворвавшийся солнечный свет.

Чунь-сян

Книга "Премудрое древнее слово"

Так надоела, что хоть помирай.

Только и думаешь: скоро ль

"Чай принесли", — закричит попугай.

Видят учителя.

Ли-нян. Долгое счастье вам, господин учитель.

Чунь-сян. Поменьше злитесь, господин учитель.

Чэнь. Что должна делать девушка? Едва пропоют петухи, она должна помыться, прополоскать рот, причесаться, заколоть шпильки, пожелать доброго утра родителям, а когда взойдет солнце, приниматься за свои дела. Поскольку ныне дело моей ученицы — ученье, она должна вставать пораньше.

Ли-нян. Я больше не буду…

Чунь-сян. Все понятно! В следующую ночь мы спать не будем и просим господина учителя прийти к нам в третью стражу.

Чэнь. Вы выучили то, что вам было задано вчера из "Книги песен"?

Ли-нян. Выучили. Теперь просим ваших разъяснений.

Чэнь. Читай!

Ли-нян

(читает по книге)

Гуань-гуань цзюй-цзю,

Цзай хэ чжи чжоу.

Яо-тяо шу нюй,

Цзюнь-цзы хао цю.

Чэнь. Слушайте разъяснение. "Гуань-гуань цзюй-цзю". — "Цзюй-цзю" — это название птицы. "Гуань-гуань" — это ее крик.

Чунь-сян. А как она кричит?

Чэнь изображает крякающую утку. Чунь-сян передразнивает его.

Чэнь. Птица эта по натуре своей любит уединенные места. "Цзай хэ чжи чжоу". — "Цзай" значит "где-нибудь, у кого-нибудь". "Хэ чжи чжоу…"

Чунь-сян. А, все понятно. Не помню когда: то ли вчера, то ли позавчера, то ли в этом году, то ли в прошлом наши чиновники завели утку, а барышня ее выпустила, и она залетела прямо в дом Хэ Чжи-чжоу, начальника уезда.

Чэнь. Что за чепуха! Ведь это зачин!

Чунь-сян. Чего же они тут зачинают?

Чэнь. Зачин значит начало. После начала сказано: "Яо-тяо шу нюй", — это значит "одиноко живущая девушка". И вот один князь ее все время ищет…

Чунь-сян. А зачем он ее все время ищет?

Чэнь. Много болтаешь!

Ли-нян. Господин наставник, ваша ученица сама может понять, что написано в комментарии. Я бы хотела, чтобы вы объяснили мне общий смысл "Книги песен".

Чэнь

(поет)

На мотив "Качаются рога"

Классических книг ровно шесть,

Но всех прихотливей узор "Книги песен".

О женских покоях она

содержит немало рассказов прелестных.

В одном Цзян Юань[180], например,

Рождает ребенка, зачав непорочно.

Жена не ревнует в другом,

И мудрость ее — назидание прочим.

Еще там поют петухи

И ласточки перья роняют,

Грустят, что река широка,

У берега Цзяна[181] рыдают.

О нравах есть мудрые там поученья,

Полезные женам замужним речевья.

Ли-нян. Много ли в этой книге песен?

Чэнь. Там триста песен, и в каждом слове сокровенный смысл.

Любая из песен ее

Скрывает два слова: "Отвергни порок".

Дает она детям полезный урок.

Вот в чем содержание этой книги. Чунь-сян, подай "четыре сокровища дома литератора", будем учиться писать.

Чунь-сян (подает). Вот, все здесь: бумага, тушь, кисть и тушечница.

Чэнь. Это разве тушь?

Ли-нян. Глупая девчонка все перепутала, принесла краску из сока улитки, брови подводить.

Чэнь. А это что за кисть?

Ли-нян (смеется). Это же тонкая кисточка для бровей.

Чэнь. В жизни такой не видел! Прочь ее, прочь! Что за странная бумага?

Ли-нян. Это "бумага для писем Сюэ Тао".

Чэнь. Уберите ее, уберите! Приносите только "бумагу Цай Луня". А это — тушечница? Здесь одна или две?

Ли-нян. Эта тушечница изображает уток-неразлучниц.

Чэнь. Почему на ней так много глазков?

Ли-нян. Это глазки-слезки.

Чэнь. О чем нам плакать? Немедленно замените ее.

Чунь-сян (в сторону). Вот старый болван! — Сейчас заменю. (Заменяет тушечницу). Эта хороша?

Чэнь. Эта сойдет.

Ли-нян. Ваша ученица давно уже научилась писать. А вот Чунь-сян с трудом держит кисть.

Чэнь. Покажи, что ты умеешь.

(Ли-нян пишет).

Чэнь (смотрит, пораженно). Никогда в жизни не видал такого великолепного почерка! Что это за стиль?

Ли-нян. Это каллиграфический стиль. За тонкий узор линий его называют "Красавица, приколовшая цветок", родоначальница его — госпожа Вэй.

Чунь-сян. А я напишу в стиле "Рабыня подражает госпоже".

Ли-нян. Еще рановато для тебя.

Чунь-сян. Господин учитель, разрешите выйти. Мне надо… — хи-хи! — поклониться табличкам предков[182]. (Уходит.)

Ли-нян. Разрешите спросить, сколько лет вашей почтенной супруге?

Чэнь. Вот-вот исполнится шестьдесят.

Ли-нян. Ко дню достижения долголетия я вышью ей в подарок туфли. Дайте мне, пожалуйста, ее мерку.

Чэнь. Могу ли я так тебя затруднять! У Мэн-цзы сказано: "Если кто-нибудь делает туфли, не видев ноги…"

Ли-нян. Что же Чунь-сян не идет так долго?

Чэнь. Позвать ее? (Трижды зовет.)

Чунь-сян (входит). Лихорадка тебе в бок!

Ли-нян (рассердилась). Ты где была, негодная девчонка?

Чунь-сян (хихикает). Писать ходила. А ведь тут, за дверью присутствия, большой цветущий сад. Цветы яркие, ивы зеленые — просто удовольствие!

Чэнь. Ай-я-яй! Книги забросила, отправилась в сад! Вот я возьму прут!

Чунь-сян. Зачем же вам прут?

(Поет.)

На тот же мотив

Да разве же девичье дело

Сидеть по ямьшям, дела разбирая?

Достаточно будет, когда

кой-как иероглифы я намараю.

(Встает.)

Чэнь. В древности люди, когда учились, то, чтобы видеть ночью, собирали в мешок светляков, читали при отраженном свете луны…

Чунь-сян

Луны отраженного света

Для глаз только жабы одной и хватало

В мешок светляков собирая,

Козявок несчастных раздавишь немало.

Чэнь…чтобы не спать, привязывали себе волосы к балке, кололи иглой колено…

Чунь-сян

Что? Волосы к балке? А кто же

Мне после прическу уложит?

Как это — колени колоть?

Ведь ноги короста покроет! —

Чем только прославились эти герои!

За сценой слышен голос продавца цветов.

Послушай, сестрица!

"Цветы покупайте!" — послышался крик,

А мы все бубним изреченья из книг!

Чэнь. Так ты еще и барышню отвлекать! Я тебя и вправду вздую! (Бьет ее.)

Чунь-сян

(увертывается)

Не бей!

Меня пожалей!

Ай! Ай! Ну на что эта школа похожа!

От страха скончаться преступница может!

(Вырывает у Чэня прут и бросает его на пол.)

Ли-нян. Скверная девчонка! Как ты смеешь грубить учителю? На колени!

Чунь-сян становится на колени.

Господин наставник, снизойдите к ее первой провинности, освободите ее на этот раз от наказания.

(Поет.)

На тот же мотив

Пусть руки твои позабудут,

что можно лететь на качелях, как птица.

Пусть ноги твои позабудут,

что можно в саду по дорожкам носиться.

Чунь-сян. Да ты взгляни, что он со мной сделал!

Ли-нян. Придержи язык!

Я эти болтливые губы

Печатью велю залепить восковою.

Я эти бесстыжие очи

За дерзости выколю острой иглою.

Чунь-сян. Ну, я ослепну, а какой кому от этого будет толк?

Ли-нян. Я требую:

Достань-ка бумагу и тушь,

Садись-ка за письменный столик.

Слова затверди "Книги песен",

Учи, что Учитель ответил[183],

В ответах не смей ошибаться нисколько.

Чунь-сян. А вдруг чуточку ошибусь?

Ли-нян. Тогда я спрошу (хватает ее за волосы):

Не много ли выдрать придется волос?

Не много ли розга оставит полос?

Посмей только ошибиться!

Побойся хотя бы чуть-чуть

Хозяйку, за домом следящую строго,

О правилах наших подумай немного.

Чунь-сян. Я больше не буду!

Ли-нян. Да можно ли тебе верить?

Чэнь. Ну ладно, прощаю тебе на этот раз, вставай.

Чунь-сян встает с колен.

Заключительная ария

Конечно, не будет вовеки

на службе искать себе славы девица,

Но в школе с мальчишками вровень

обязана книги учить ученица.

На сегодня урок окончен. Теперь можете вернуться к себе, а я пойду побеседую с хозяином дома.

Все вместе. До чего же обидно здесь сидеть!

Светло за окошком, и солнечный свет

на шелк темно-красный струится.

(Чэнь уходит.)

Чунь-сян (тычет пальцем в сторону Чэня, бранит его). Деревенский бык! Полоумный пес! Надоел до смерти!

Ли-нян (останавливает ее). Скверная девчонка! Ты же знаешь: "Кто один день был твоим наставником, до конца дней будет тебе отцом". Разве не стоило тебя наказать? — Я хочу спросить, где этот сад, о котором ты говорила?

(Чунь-сян не отвечает. Ли-нян, улыбаясь, повторяет вопрос.)

Чунь-сян. Вон он, вон там.

Ли-нян. А есть там красивые уголки?

Чунь-сян. Красивые уголки? Ну, несколько беседок, павильонов, есть и качели. Вьется речка, по которой можно пустить кубок с вином; на ней причудливые камни. Дивные цветы и необыкновенные травы воистину полны прелести.

Ли-нян. Так, значит, тут и вправду есть такой сад! Ну, пойдем домой.

За домом семейства Се во дворе

летают пушинки весной.

(Стих Ли Шань-фу)[184]

Чунь-сян

Вот-вот расцветет на западе сад,

но бабочки нет ни одной.

(Стих Чжан Би)

Ли-нян

Весенняя грусть не знает границ,

кого спросить — почему?

(Стих Чжао Гу)

Вместе

Найдем же минутку, пойдем побродить

в зеленой прохладе лесной.

(Стих Чжан Ху)

Стихи из "Книги песен", неосторожно растолкованные учителем Чэнь Цзуй-ляном, пробуждают в душе девушки неясную ей самой тоску. Воспользовавшись отъездом Ду Бао, — он уезжает для того, чтобы "подбодрить земледельцев", начавших весенние полевые работы, — Ли-нян и Чунь-сян отправляются гулять по саду.

Сцена десятая. Удивительный сон

Ли-нян

(входит, поет)

На мотив "Объезжаю всю землю"

Иволга свищет — лишилась я сна.

В ярком сиянии

разбушевалась весна.

В дворике тихом

я в глубине притаилась одна.

Чунь-сян

Вот и курения все догорели.

Вовсе оставили мы рукоделье —

Мило нам в этом году

так же, как прошлой весною, безделье.

Ли-нян

Стихи на размер "Ворон кричит по ночам"

Я вдаль на заставу смотрю Мэйгуань[185],

приходит рассвет,

Сменяю ночной туалет.

Чунь-сян

А лучше бы ты из бумаги

подвески к весне для себя смастерила

И стала, склонясь на перила.

Ли-нян

Мне ножницы не разомкнуть,

Смятеньем наполнена грудь,

Печаль не могу одолеть.

Чунь-сян

Велела я иволгам — возле цветов

за нас на весну поглядеть.

Ли-нян. Скажи мне, Чунь-сян, а велела ли ты подмести дорожки среди цветов?

Чунь-сян. Да, я приказала.

Ли-нян. Подай мне зеркало и платье.

Чунь-сян

(приносит зеркало и одежду)

Хотя уложена туча-прическа,

от зеркала не отойти;

Хочу я тонкое платье сменить,

одежду свою надушить.

Ну вот, зеркало и одежда уже здесь.

Ли-нян

(поет)

На мотив "Изящен каждый шаг"

Во дворик безлюдный занес ветерок

под солнцем блестящие нити —

Весны этой трепет

могу с паутиной сравнить я.

Я долго стою неподвижно,

Подвески — как будто в порядке…

И в раме зеркальной меж лилий резных

Ловлю я свое отраженье украдкой.

Из тучи-прически

нечаянно выбилась прядь.

(Идет.)

Нет, бродя по своим душистым покоям,

едва ли смогу я

свою красоту показать.

Чунь-сян. Как хорошо ты сегодня нарядилась!

Ли-нян

(поет)

На мотив "Пьяный возвращаюсь домой"

Пусть бы ты даже мне сказала:

"Тонкая алая кофта и юбка

прелести тела не скроют,

Шпильки в прическе украшены щедро

ярких каменьев игрою", —

И даже если бы было так:

Очарование это навек

мне небесами дано, —

Но любоваться расцветом весны

некому здесь все равно.

Что же остается? Чтобы, пораженные моей красотой,

Рыбы уплыли, гусь с неба упал,

птицы в саду закричали?

И бояться могу я только одного:

Месяц померкнет, цветы устыдятся,

дрогнут в ревнивой печали.

Чунь-сян. Так пойдем же, а то уже время чай пить.

Идут.

Стихи

Ты взгляни!

Половила одна галереи резной

золотою мерцает пыльцой.

Весь окутался мхом павильон над прудом,

словно темно-зеленой фатой.

Проходи по траве — не запачкает грязь

твоих новых чулок кружевных.

Для любимых цветов раздается в саду

бубенцов перезвон золотой[186].

Ли-нян. Не выйди мы в сад, разве мы увидали бы, как прелестна весна!

(Поет.)

На мотив "Пестрый шелковый халат"

Пурпурная свежесть и алая юность

раскрылись весною.

А как хороши они рядом

со старым колодцем и ветхой стеною.

Столь дивного утра пленительный вид

когда еще видела я?

Отрадные мысли и радостный труд

семья обретет ли моя?

Какой чудесный вид! А ведь батюшка и матушка о таких вещах даже и не заговаривают!

Вместе

Рассвет разгорелся, багрянец бледнеет,

Окно зеленеет, а тучки алеют.

Дождя шелковинки и ветра лобзанье,

Узорная лодка на волнах в тумане.

Росли мы за ширмой — и вот пленены

весенней красы увяданьем.

Чунь-сян. Все цветы уже распустились, только для пиона пора еще не пришла.

Ли-нян

(поет)

На мотив "Милая сестрица"

По горам темно-синим кукушкины слезки

зацвели алым цветом.

Эти чайные розы клубами тумана

словно пряжей одеты.

Ах, Чунь-сян!

Пусть пионы прекрасней цветов остальных,

До ухода весны

красота не раскроется их.

Чунь-сян. Иволги и ласточки все летают попарно.

Вместе

Вдаль глядит зачарованный взгляд.

Щебетание ласточек слышится там,

четко ножницы-крылья звенят.

Свою песенку иволги громко свистят,

облетая кругом этот сад.

Ли-нян. Идем же!

Чунь-сян. От этого сада невозможно отвести взгляд.

Ли-нян. Зачем об этом говорить.

(Идут.)

На мотив "Предварительная кода"

Нельзя отвести зачарованных глаз, —

плененных цветением сада,

Но, может быть, видом террас и беседок

совсем любоваться не надо,

А лучше скорей возвратиться домой

и дни проводить без отрады.

Возвращаются домой.

Чунь-сян

Стихи

Отвори для меня

в павильоне на западе двери,

Приготовь для меня

в павильоне восточном постель.

В мою вазу поставь

с горных склонов кукушкины слезки

И в курильню добавь

благовоний из дальних земель.

Ты, барышня, отдохни здесь немного, а я пойду взгляну, как там хозяйка. (Уходит.)

Ли-нян

(вздыхает)

В глубоком молчанье

гуляю весной без конца.

Хочу обрести я

весеннюю свежесть лица.

Ах, весна!

Зачем я навеки

с тобой расстаться не в силах:

Весна пробегает —

и все мне на свете не мило.

Увы! Такая дивная погода, а мне все равно тяжко. Куда же девалась Чунь-сян? (Смотрит вокруг, потом, опустив голову, тяжело вздыхает.) О, Небо! Могла ли я поверить, что красота весны лишает людей покоя? В стихах и песнях мы много читаем о том, как девушки в древние времена весной не находили себе места, а осенью тосковали, — теперь я тоже поняла, что так оно и есть. В этом году мне исполнилось дважды по восемь, но я еще не встретила того, кто, как говорится, "сломил бы для меня ветку". И вот я завидую тем, кто обрел весенние чувства, — не пора ли мне стать гостьей в Лунном дворце[187]? В старые дни госпожа Хань встретилась с юношей Юем[188], а студент Чжан нашел барышню Цуй[189]. Про них написаны две повести: "Записи на красных листьях" и "История Цуй Хуэй". Герои книг — прекрасные девушки и талантливые юноши — сначала тайно уговаривались о встречах наедине, а потом заключали союз, как Цинь и Цзинь. (Продолжительно вздыхает.) Я родилась в доме сановника, росла в прославленной семье. По годам мне пора уже заказывать шпильки в прическу, но я доныне не вступила в брак. Вот уж правда, что зеленая весна проходит понапрасну и что ее свет и тени убегают, словно вода сквозь трещину. (Плачет.) Как жаль! Неужто суждено, чтобы мое лицо, подобное цветку, увяло без пользы, как осенний лист.

(Поет.)

На мотив "Коза на горном склоне"

Исполнено сердце смятеньем,

весенние чувства развеять не в силах, —

И вот я без всякой причины,

других вспоминая, сама загрустила.

Я в доле завидной была рождена,

прелестною и благонравной,

Росла я в одном из домов знаменитых,

Святым в добродетели равных.

Но лучше бы было судьбою

Дано мне вовек

встречаться с зеленой весною. —

Кому еще вещи подобные снятся?

Не знаю, куда от стыда мне деваться!

К кому я всегда попадаю во сне?

Лечу я вослед этой яркой весне.

И боязно мне,

Но в душу навеки запали

те речи, что были во сне.

Горю, как в бреду,

Мне более жизни не надо,

Ответа от Неба не жду.

Что-то я очень устала, подремлю-ка за этим столиком. (Засыпает, ей во сне является Лю Мэн-мэй.)

Лю Мэн-мэй

(входит с ивовой веткой в руке)

Иволги теплое солнце встречают —

песня чудесная льется.

Люди на встречу с любимой приходят —

радостный смех раздается.

Цепь лепестков от опавших цветов

вдоль по реке уплывает,

Нынешним утром пришел Жуань Чжао

к роще заветной Тяньтая.

Я пришел сюда по той дорожке, где оставила следы барышня Ду. Почему же я не вижу ее? (Смотрит вокруг.) Эй, барышня, барышня!

Ли-нян испуганно поднимается, они видят друг друга.

Лю. Я искал вон там, куда ушла барышня, — а она, оказывается, вот где!

Ли-нян искоса посматривает на него и молчит.

Здесь, в саду, я очень кстати сломил ветку плакучей ивы. И если ты хорошо знаешь древние книги, не напишешь ли ты стихи в ее честь?

Ли-нян (испугалась и обрадовалась, хочет что-то сказать, но не решается, говорит в сторону). Этого студента я даже не встречала никогда, что ему здесь надо?

Лю (смеется). Я тебя до смерти люблю, барышня!

(Поет.)

На мотив "Краснеет горный персик"

Годы, бегущие вслед за водою,

Я за цветущей твоей красотою,

Сил не жалея,

рыскал по белому свету.

Чистая девица, жду я ответа!

Давай вон там поговорим с тобою, барышня.

Ли-нян, сдерживая улыбку, не двигается с места. Лю тянет ее за одежду.

Ли-нян (тихим голосом). Куда же мы пойдем?

Лю

Мимо перил, где пионы растут.

Там, за камнями, отыщем приют.

Лин-нян (тихим голосом). Что же мы будем делать, сюцай?

Лю

(тихим голосом)

Пояс распустим пошире,

Платье твое расстегнем.

Стиснешь рукав ты зубами, —

не совладав со стыдом.

Я приласкаю тебя — и задремлем,

сладким объятые сном.

Ли-нян застыдилась. Лю обнимает ее, она не дается.

Вместе

Где-то и раньше

наши встречались пути,

Так же очей не могли отвести, —

Можем ли мы в этом дивном саду —

нужных речей не найти.

Лю обнимает Ли-нян и насильно уводит.

Дух — покровитель цветов

(входит; волосы связаны в пучок; в шапке, в красной одежде, украшенной цветами)

Стихи

Я, как чиновник — цветов покровитель,

рад, когда сад расцветет.

Список весенних работ проверяю,

нужных на будущий год.

Гости в душе загрустили, облиты

алым дождем лепестков, —

Пусть же на них опускаются грезы

возле цветных облаков.

Я не кто иной, как дух цветов, ведающий внутренним садом при управлении области Наньань. Ду Ли-нян, дочери правителя области, суждено в будущем сочетаться браком с сюцаем Лю Мэн-мэем. Поэтому я велел сюцаю Лю явиться во сне к барышне Ду, когда она потеряла покой, гуляя весной по саду. Я, дух цветов, дал ему, как говорится, насладиться яшмой и вдохнуть благоухание, а теперь пришел охранять его, чтобы он испытал все радости "тучки и дождя".

Поет.)

На мотив "Песня о старике"

Затмевающий свет, поднимается пар.

Словно черви в листве, копошатся они,

раздувая любовный пожар.

Вся застыла красавица, брови сошлись,

только трепет душевный не тише.

Это ей предназначено свыше:

В том, что ею владеют мечты,

Вижу я повеление рока,

Но нельзя осквернять мой цветочный чертог

похотливою грязью порока.

Сейчас я подберу лепестки опавших цветов и разбужу ее. (Бросает лепестки за кулисы.)

Сам собой от нее в пору буйной весны

не уйдет этот сладостный сон,

Но мгновенно рассеет его

лепестки уронивший пион.

Этот сон, сюцай, дошел только до середины. Так проводи же барышню Ду в ее душистые покои, пока сон не кончился. А я, дух цветов, удаляюсь. (Уходит.)

Лю Мэн-мэй

(входит, ведя за руку Ду Ли-нян, поет)

На мотив "Краснеет горный персик"

Небо сегодня сочувствует нам,

Ложе трава постелила цветам.

Хорошо ли тебе, барышня?

Ли-нян наклоняет голову.

Тучу-прическу

ты наклонила согласно,

Черные пряди осыпаны красным.

Не забывай же, барышня, что едва я увидел тебя,

Крепко тебя полюбил,

Сразу обнять захотел.

Жалко, что сделать нельзя

вечным слияние тел,

Чтобы под солнцем, дождем орошенный

ярче румянец алел.

Ли-нян. О сюцай! Ты хочешь меня покинуть!

Вместе

Где-то и раньше

наши встречались пути,

Так же очей не могли отвести, —

Можем ли мы в этом дивном саду

нужных речей не найти?

Лю. Ты утомилась, сестрица. Отдохни же немного. (Провожает Ли-нян на то место, где она уснула, легонько баюкает ее.) Теперь, сестрица, я ухожу. (Уходя, оглядывается.) Так ты отдохни хорошенько, сестрица, а я потом еще приду взглянуть на тебя.

Во время прогулки весенней порой

ее оросило дождем;

Во сне улетела к Ушаньским горам,

как легкая тучка, она.

(Уходит.)

Ли-нян (просыпается, негромко зовет). Сюцай! Сюцай! Куда же ты ушел? (Снова засыпает беспокойным сном.)

Госпожа Чжэнь

(входит)

Стихи

Почтенный отец

в покои свои удалится,

А дочка его

стоит у окна и дивится,

Что вышиты кем-то

на платье и юбке ее

Попарно — цветы,

попарно — летящие птицы.

Дочка! Дочка! Ты зачем здесь спишь?

Ли-нян (спросонок зовет сюцая). Иди сюда!

Госпожа Чжэнь. Что с тобой, доченька?

Ли-нян (встает). Ой, здесь мама!

Госпожа Чжэнь. Дитя мое, почему ты не вышиваешь? И не читаешь книг? Что это ты себе такую волю дала? И почему ты здесь спишь, да еще днем?

Ли-нян. Ваша дочь хотела поиграть в саду. Весна так взбудоражила ее, что она направилась обратно в дом. Но рассеяться никак не могла и так устала, что решила отдохнуть. Я, конечно, провинилась, но надеюсь, что матушка простит мне мой проступок.

Госпожа Чжэнь. Дочь моя, в саду прохладно, ты здесь поменьше гуляй.

Ли-нян. Я последую вашему приказу, матушка.

Госпожа Чжэнь. Иди в кабинет, читай там книги.

Ли-нян. Но ведь учителя нет, он давно уже отдыхает.

Госпожа Чжэнь (вздыхает). Стала дочка взрослой — и столько с ней теперь хлопот, что просто рукой махнешь. Воистину:

И эдак и так

подладиться хочется к дочке;

Все бремя хлопот

ложится на старую мать.

(Уходит.)

Ли-нян (продолжительно вздыхает, глядя вслед уходящей матери). О, Небо! Сегодня Ду Ли-нян немножко посчастливилось. Попала я в цветущий сад, когда раскрылись все цветы. Это ранило мне душу. Я никуда не ушла, а заснула днем в душистой беседке. И вот предо мною предстал студент в тех летах, когда надевают шапку, красивый и изящный. В саду он сломил ветку ивы и с улыбкой сказал мне: "Если ты, сестрица, хорошо знаешь древние книги, почему бы тебе не воспеть в стихах веточку ивы?" Я хотела было ему ответить, но вдруг вспомнила, что я совсем с ним не знакома, даже имени его не знаю, — можно ли так просто вступить с ним в разговор. А пока я так раздумывала, студент этот успел подойти ко мне и сказал несколько слов, отозвавшихся в моей душе, потом обнял меня, увлек к пионовой беседке, к ограде, где растут пионы, и мы узнали радости "дождя и тучки". Чувства наши отвечали друг другу, и была у нас любовь на тысячу ладов, десятки тысяч ласк. А когда кончились наши радости, он проводил меня туда, где я спала, и все приговаривал: "Отдохни!" Едва этот студент вышел из ворот, как появилась матушка. Я вся покрылась холодным потом — а ведь это был, как говорится, "Сон о Южной ветке". Я поспешно поклонилась матушке, а та стала приставать ко мне со всякими ненужными словами. Мои уста ни слова не произнесли ей в ответ. В уме у меня были думы о том, что случилось во сне, — тут уж я дала себе волю! И теперь не могу ни ходить, ни сидеть спокойно — словно бы что-то потеряла. Ах, мама, ты велела мне идти в классы, книги читать, — знать бы, какой книгой он разгоняет свою тоску! (Вытирает слезы.)

(Поет.)

На мотив "Повисли пушинки на хлопке"

Про легкую тучку, про дождь благовонный

Как только увидела сон я,

Мгновенно ту "встречу в горах Гаотана"

Прогнал от меня неожиданный зов

за шелком узорным оконным.

Проснулась в холодном поту я,

потом меня вяжущим жаром обдало,

В смятенье душа, заплетаются ноги,

Запутались мысли, прическа упала.

Едва сохраняю последние силы,

Хожу ли, сижу ли — не знаю покоя,

И сон раздружился со мною…

Чунь-сян

(входит)

Готовясь ко сну,

последнюю пудру стираю;

Встречая весну,

остатков духов не жалею.

Барышня! Одеяло твое я надушила, иди спать!

Ли-нян

(поет)

Заключительная ария

Печальной весною

усталое сердце узнало веселье,

И так ли уж нужно для этого спать

в душистой узорной постели!

О, Небо!

Хотелось бы, чтобы чудесные сны

не так далеко улетели.

Весной выхожу из покоев узорных —

глаза устремляются в дали.

(Стих Чжан Юэ)[190]

Стеною стоящие ивы и сливы

цветов аромат не прогнали.

(Стих Ло Иня)

Откуда мне знать, где любимых своих

увидели Лю и Жуань?

(Стих Сюй Хуня)

Назад обернусь я, к восточному ветру, —

исполнено сердце печали.

(Стих Вэй Чжуана)

Ли-нян не может забыть чудесный сон и мечтает вновь увидеть прекрасного юношу, явившегося ей в ее грезах. От тоски она заболевает и чахнет. Непонятную хворь не могут излечить ни заклинания даосской монахини Ши, ни рецепты, извлеченные учителем Чэнь Цзуй-ляном из медицинских книг. Ли-нян пишет свой портрет и умирает.

Ду Бао, отец девушки, получает назначение на новую должность в северный пограничный город Хуайян. Перед отъездом он воздвигает возле могилы дочери даосскую молельню и велит даоске Ши и учителю Чэню следить за погребением. Через три года в молельне появляется студент Лю Мэн-мэй, являвшийся Ли-нян во сне, которому не хватило средств добраться до столицы. Учитель Чэнь дает ему приют. Лю Мэн-мэй обнаруживает портрет, написанный девушкой перед кончиной, и не может оторвать от него глаз. Ночью ему является душа Ду Ли-нян, которая сообщает студенту свою историю. Лю Мэн-мэй вместе с даоской Ши вскрывает могилу. Ли-нян оживает, и все трое отправляются на север, в столицу. Чэнь Цзуй-лян, обнаружив вскрытую могилу, спешит в Хуайян, чтобы доложить Ду Бао о случившемся. С севера в пределы страны вторгаются войска чжурчжэ-ней во главе с Ли Цюанем. Ду Бао осажден в стенах Хуайяна. Однако ему удается договориться с противником.

Тем временем Лю Мэн-мэй с женой и даоской добирается до столицы, где добивается первого места на государственных экзаменах. Ли-нян, узнав, что ее отец осажден в Хуайяне, посылает к нему мужа. Но война кончена, и Ду Бао, выслушавший доклад Чэнь Цзуй-ляна о вскрытии могилы дочери — преступлении, каравшемся смертью, — заключает самозванного, по его мнению, зятя в тюрьму и отправляется испросить правосудия у императора. Между тем уже объявлено, что Лю Мэн-мэй прошел первым на экзамене, его ожидает пир в императорских садах, но первого кандидата нигде не могут найти. Неожиданно посланцы государя узнают его в привезенном в столицу и изрядно побитом преступнике. Хотя Лю Мэн-мэй предъявляет Ду Бао его дочь, отец сначала принимает ее за оборотня. Но потом все разъясняется, тесть примиряется с зятем, и все кончается благополучно.

Хун Шэн[191]. Дворец вечной жизни Фрагменты

Сцена пятнадцатая. Доставляют плоды в столицу

Первый гонец

(с корзиной личжи[192] на бамбуковом шесте мчится, нахлестывает коня плеткой, поет)

На мотив "Лючуаньюй"

Тысячи ли ты в походном седле,

скачи, гонец, не тужи,

Перенеси все мученья дороги,

но в столицу доставь личжи.

Не своею волей, но государя

мчись вдоль дорожной межи.

Хоть и думаешь ты — чем гнаться за славой,

лучше в праздности пребывать.

Но все же плоды довези в Чанъань,

одолей рубежи,

Их хотя бы на миг

коснется взор госпожи.

Я — посланец из Сичжоу. Госпожа Ян — гуй-фэй любит свежие личжи. По императорскому приказу их каждый год из Фуч-жоу везут в столицу. Путь далекий, жара страшная, вот и приходится, не жалея сил, мчаться на быстром коне. (Погоняет коня и, повторяя арию со слов: "Но все же плоды довези…" — удаляется.)

Второй гонец

(с корзиной личжи мчится, нахлестывает коня плеткой, поет)

На мотив "Пошатнул гору"

Плод личжи с острова Хайнань —

сладок и благоухай.

Такие особенно любит

госпожа Ян.

В листья лотоса их заворачивают,

словно в плотный сафьян,

Кладут в бамбуковые корзинки,

чтоб спасти от ушибов и ран.

Доставляя их, нужно скакать весь день,

мимо гор, лесов и полян,

Боюсь замешкаться в пути, —

строгий приказ мне дан.

От одной почтовой станции до другой

мчусь я, рвением обуян.

Я — посланец с острова Хайнань. Госпожа Ян-гуйфэй любит свежие личжи. По императорскому приказу их каждый год из Фуч-жоу и Хайнаня поставляют двору. У нас плоды лучше, чем фуч-жоуские, только путь до столицы еще дальше, а через семь дней личжи теряют свой вкус и аромат. Вот и приходится мчаться во весь опор. (Погоняет коня и, повторяя арию со слов: "Боюсь замешкаться…" — удаляется.)

Старый крестьянин

(входит и поет)

На мотив "Десять палочек и барабан"

В трудах великих крестьяне,

тяжела их судьба.

То бездождье, то ливень не вовремя дарят

небесные желоба.

Целый год мы живем на то, что дает

жалкая молотьба.

Да еще половину отдать изволь

в дворцовые погреба.

На прокорм нам, увы остается

зерен малая горсточка.

Каждый день с надеждою мы следим,

как зреют наши хлеба.

К богам и духам ежечасно

возносится наша мольба.

Я — крестьянин из восточного округа уезда Цзиньчэн. Семья у меня большая, а живем лишь на то, что дают нам эти несколько му[193] тощей землицы. Сегодня утром услышал, что гонцы везут в столицу личжи. Чтобы сократить путь, мчатся, не разбирая дороги. Сколько истоптали они крестьянских посевов! Вот я и пришел постеречь свое поле. (Оглядывается вокруг.) Никак, там два прорицателя.

Слепой прорицатель (с бамбуковой трещоткой в руках)и его слепая жена (с саньсянем)[194]

(входят и поют)

На мотив "Красивый юноша"

Мы живем в Баочэне,

а идем в столицу.

Предсказываем любому судьбу

по его звезде:

Когда счастью случиться,

когда случиться беде.

Этим прославились мы,

хоть живем в немалой нужде.

Слепые очень искусны

в прорицанье и предсказанье

И со святыми посостязаться

могли бы всегда и везде.

Подходите — мы все вам предскажем,

что ждет вас, когда и где.

Прорицательница. Батюшка, мы так много прошли, что ноги заболели. Сил нет идти дальше. Где уж тут предсказывать судьбу другим, как бы самим не упасть замертво.

Прорицатель. Матушка, тут кто-то есть. Подожди, я спрошу. (Кричит.) Позвольте узнать, где это мы?

Крестьянин. В восточном округе уезда Цзиньчэн, как раз на границе с западным округом Вэйчэн.

Прорицатель (кланяется). Очень вам, господин, благодарен.

За сценой слышится звон колокольчиков.

Крестьянин (всматривается в даль). Показались всадники. (Кричит.) Господин начальник, поезжайте по большой дороге, не топчите наши посевы!

Прорицатель (обращается к жене). Ну, матушка, радуйся — столица недалеко. Нечего нам здесь задерживаться — наймем осла и на нем доберемся.

Повторяя арию со слов: "Слепые очень искусны…" — идут. Первый гонец, размахивает плеткой, поет арию со слов: "Надеюсь, что, когда привезу плоды в Чанъанъ…" — мчится на коне, сбивает с ног прорицателя и его жену, удаляется. Второй гонец, размахивает плеткой, поет арию со слов: "Боюсь замешкаться в пути…" — мчится на коне, который топчет прорицателя, удаляется.

Крестьянин (спотыкаясь, бежит к краю сцены, плачет). О, Небо! Все посевы загублены этими негодяями! Как мы проживем с семьей? А ведь еще надо платить налоги, сборщики все равно потребуют их. Что же делать? О, горе!

Прорицательница (ползает по земле). Затоптали! Батюшка, где ты? (Натыкается на прорицателя.) Ах, вот ты! Что ты молчишь? Тебе худо? (Дотрагивается до головы лежащего.) Голова разбита! Его убили! (Плачет.) О, Небо! Господин сельский староста, защитите!

Крестьянин (поворачивается к ней). Вот оно что! Прорицателя затоптали насмерть!

Прорицательница (встает, почтительно кланяется). Господин начальник! Об одном прошу: пусть местные власти заставят этих всадников заплатить мне деньги в возмещение убитого мужа.

Крестьянин. Те всадники доставляют личжи для госпожи Ян. Сколько они на своем пути затопчут людей! И никто никогда не смеет потребовать возмещения. А ты, слепая, чего ты можешь добиться!

Прорицательница. Но что же мне делать? (Плачет.) Оказывается, я правильно предсказала тебе судьбу — упасть здесь замертво. Но как же мне похоронить его?

Крестьянин. Нечего уж тебе обращаться к местным властям, давай вместе отнесем его и похороним.

Прорицательница. О, очень вам благодарна! Если бы я могла остаться у вас! Как бы это было хорошо!

Крестьянин и прорицательница уносят труп.

Конюх с почтовой станции

(входит и поет)

На мотив "Маленькое введение"

Удрал смотритель почтовой станции,

как на грех!

Удрал смотритель почтовой станции,

как на грех!

Передохли лошади — только кляча

осталась, тощее всех!

Я один тут — ни тебе денег,

ни еды, ни вина, ни утех,

Бьют меня и ругают

за любой огрех.

Один отдуваюсь я

за всех

Отдуваюсь один

за всех.

Я служу на Вэйчэнской почтовой станции. Госпожа Ян любит свежие личжи, а первого числа шестого месяца день ее рождения. К этому дню из Фучжоу и с острова Хайнань везут в столицу плоды. Гонцы мчатся во весь опор. Не миновать им и нашу станцию, а у нас нет ни корма, нет ни денег, ни коней, осталась одна тощая кляча. Смотритель станции, боясь, что побьют, удрал неизвестно куда, и я теперь тут за главного. Однако что мне делать, когда появятся гонцы? Ну, будь что будет!

Первый гонец

(мчится на коне, поет)

На мотив "Поспешность"

Закатное солнце закрыла

дорожная пыль.

Спеши, мой конь,

копытами землю чекань.

Скорее, скорее, скорее —

близко Чанъань.

(Слезает с коня.)

Конюх, скорее дай коня!

Конюх берет его коня за уздечку; гонец ставит корзину с личжи на землю, приводит в порядок одежду.

Второй гонец

(мчится на коне, поет)

Пот с меня градом льет

не вижу дороги.

Деревенеют

руки и ноги.

Скорее, скорее туда —

императорские чертоги.

(Слезает с коня.)

Конюх, скорее дай коня!

Конюх берет его коня за уздечку.

(Ставит на землю корзину с личжи, видит первого гонца.) Приветствую вас! Вы тоже, начальник, везете личжи?

Первый гонец. Да.

Второй гонец (обращается к конюху). Эй, а где наши вино и еда?

Конюх. Ничего нет.

Второй гонец. Ладно, есть все равно некогда. Давай скорей коня!

Конюх. Вас, господа, двое, а конь на станции остался один, так что вы сами, господа, решайте, кто из вас поедет на нем.

Второй гонец. Как! На такой большой станции, как Вэйчэнская, и один только конь? Сейчас же позови своего начальника, пусть он, собака, даст ответ, куда девались станционные кони.

Конюх. Коней-то всех загнали гонцы. Ведь из года в год везут они в столицу личжи. Начальнику ничего не оставалось, как убежать.

Второй гонец. Раз смотритель удрал, с тебя потребуем.

Конюх. Но ведь в стойле есть конь.

Первый гонец. Конюх, я первым приехал, первым и уеду.

Второй гонец. А мне пришлось ехать дальше, и первым поеду я.

Первый гонец

(направляется к стойлу, поет)

На мотив "Думы о рябом парне"

Спорить с тобой не стану,

Сам возьму рысака.

Второй гонец

(удерживает его, поет)

А ну-ка не самовольничай,

не расходись пока.

Не то узнаешь силу

моего кулака.

Первый гонец

(поднимает корзину с плодами, поет)

Только посмей уронить корзину —

она хрупка!

Второй гонец

(тоже берет свою корзину и, обращаясь к первому гонцу, поет)

Только посмей уронить корзину —

она ломка!

Конюх

(уговаривая их, поет)

Прошу вас, перестаньте

ссориться из-за пустяка.

Лучше все же один кусок,

чем ни одного куска.

Лучше садитесь вдвоем

на этого конька,

Он до столицы домчит вас

в два скачка!

Второй гонец (ставит на землю корзину и набрасываемся с кулаками на конюха). Глупости болтаешь!

(Поет на тот же мотив.)

Остается только избить тебя,

поганого мужика!

Первый гонец

(ставит корзину и тоже бьет конюха, поет)

Я тоже побью тебя,

разбойника и дурака!

Второй гонец

(поет)

Слишком уж речь твоя

долга и сладка,

Попросту ты не хочешь

дать мне рысака!

Первый гонец

(поет)

Задерживаешь тех,

кто мчится издалека,

Против воли государевой прешь,

разыгрываешь простака!

Оба гонца

(бьют конюха и поют)

Отстегаем плетью тебя,

дадим хорошего тумака,

За синяком не будет

видно синяка,

Тогда и конь у тебя

появится наверняка!

Конюх

(низко кланяется, поет)

На тот же мотив

Низко гнется пред вами

спина бедняка.

Господа начальники, смилуйтесь,

пожалейте мои бока —

Поймите, что доля моя

и без того горька!

Оба гонца. Если хочешь, чтобы мы пощадили тебя, сейчас же давай нам коней!

Конюх

(поет)

На станции один конь,

да и тот без чепрака.

Гонцы. Найди еще одного!

Конюх

(поет)

Нету второго, хоть все обыщите

от пола до потолка!

Гонцы. Нету, так опять будем тебя колотить!

Конюх

(поет)

Подождите драться! У вас

от битья устанет рука!

Послушайте! Нет у меня

ни единого медяка,

Но куртку мою заберите — купите вина

у хозяина кабака!

(Снимает куртку.)

Первый гонец. Кому нужна твоя куртка?

Второй гонец (смотрит на куртку, накидывает ее на плечи). Ладно, надо торопиться. Поеду пока на своем коне, а на следующей станции поменяю. (Берет корзину, садится на коня, поет арию со слов: "Боюсь замешкаться в пути…" — удаляется.)

Первый гонец. Скорей давай мне коня!

Конюх. Вот, пожалуйте.

Первый гонец берет корзину, садится на коня, поет арию со слов: "Но все же плоды довези…" — удаляется.

О госпожа Ян, госпожа Ян! И все это из-за ваших личжи!

Заключительные стихи[195]

Засовы златые, щеколды железные

пали, хоть и были тверды.

(Цуй И)

Мчатся гонцы императора,

и награды ждут за труды.

(Юань Чжэнь)

От станции, вихря быстрей, до станции

летят удары плетей.

(Ли Ин)

И не знает никто, что уже в столице

желанные плоды.

(Ду My)

Сцена двадцать вторая. Тайная клятва

Ткачиха

(в сопровождении двух фей входит и поет)

На мотив "Волны на отмели"

Снует в облаках высоко

мой яшмовый челнок.

Нити шелка сплетаю — нитку вдоль,

нить поперек.

Здесь, во Дворце небесном,

я не тревожат мысли меня

о том, что любимый далек.

Но нынче седьмая ночь седьмой луны —

встречи нашей срок.

И вспомнилось мне о том,

что разлучил нас рок.

(Читает нараспев стихи.)

Быстро снует мой челнок

на облачном полотне.

Падающие звезды

возвещают мне,

Что к Небесной реке

осень пришла в тишине.

При яшмовой росе и ветре златом[196]

раз в год мы наедине.

Но это лучше, чем множество встреч

у смертных, в земной стране.

Проносятся мысли о любимом,

как песок в речной быстрине.

Время встречи кажется мне

грезой во сне.

Мне мерещится мост, наведенный

сороками в вышине.

Если вечна любовь,

то для чего жене

Встречаться с супругом каждый день,

при солнце и при луне?

Я, Ткачиха, удостоилась яшмового приказа Небесного владыки соединить свою судьбу с судьбою Пастуха и стала его женой. Каждый год в седьмую ночь седьмой луны мы переходим через Небесную реку и встречаемся. Ныне на земле десятый год под девизом Тяньбао, седьмое число седьмой луны. Посмотрите, река спокойна, и сороки собираются наводить мост. Оставляю свою работу, отложу свою пряжу и приготовлюсь к встрече.

За сценой тихо звучит музыка. Появляются сороки.

Они облетают сцену вокруг. Впереди на сцене возводится мост.

Сороки собираются на обоих его концах.

Две феи. Мост уже наведен, просим госпожу перейти Небесную реку.

Ткачиха (делает несколько шагов, поет)

На мотив "Тигр спускается с горы"

Оставила я узоры,

сотканные витиевато,

Сажусь в колесницу,

полную аромата.

(Поет вместе с феями.)

В небесах синева густеет,

ни облачка нет.

Легким ветром наполнена ночь

и прохладой объята.

(Вступают на мост, поют.)

Вступили на мост — его тень

неровна и угловата.

Сияет Звездная река

ясно и холодновато.

На мотив "Алеет горный персик"

Отраден месяц трехдневный,

сверкающий, словно злато,

Роса под его лучом

блистает богато.

Сороки летают внизу, —

по краешку небоската.

На мотив "Тигр спускается с горы"

Почуяло ныне сердце,

пришла счастливая дата.

Прекрасна Река Небес

осенней порой заката.

Две феи. Госпожа, мы уже перешли Млечный Путь.

Ткачиха. Внизу под Звездной рекой в неясной дали, вижу, курятся ароматические свечи; дымок вьется и тянется ввысь. Что там происходит?

Две феи. Это любимая наложница танского императора Ян Юй-хуань во дворце "просит уменья".[197]

Ткачиха. Видно, что делает она это от всего сердца, надо нам с Пастухом побывать там и посмотреть.

(Поет вместе с феями.)

Берега Небесной

реки

Единожды в год

близки.

А все же забавно смотреть

отсюда, свысока,

Что в мире людей любовь

так коротка!

(Удаляется.)

Государь Сюань-цзун

(в сопровождении евнухов, несущих фонари, входит и поет)

На мотив "Дух Эрлан"

Безмолвие кругом,

осенняя тишина.

Темно-синее небо

сгустило мрак дочерна,

Кончился дождь, и холодом веет

высоких платанов стена.

Небесная река вращается,

медленна и длинна.

Две звезды осеняет легкая

облачная пелена.

За сценой слышен смех.

(Прислушивается, поет.)

Там, где древесная тень

темна,

Вместе с ветром доносится смех,

в нем радость слышна.

Слуги, а где это так смеются и разговаривают?

Евнухи (обращаясь за сцену). Его величество спрашивает, где это так смеются и разговаривают?

За сценой отвечают: "Это госпожа Ян идет во Дворец вечной жизни[198] "просить уменья".

(Обращаясь к государю.) Госпожа Ян идет во Дворец вечной жизни "просить уменья", поэтому там смех и разговоры.

Государь. Не надо докладывать о моем приходе, я один незаметно пройду туда.

(Поет.)

Уберите пунцовые

фонари.

Сердце шепнуло: подойди потихоньку к ступеням

и посмотри,

Что там творится

внутри.

Все удаляются.

Ян-гуйфэй

(в сопровождении прислужниц Юн-синь и Нянь-ну, вместе с двумя служанками, которые несут коробки с ароматическими палочками, шелковые веера, вазы с цветами, золотой таз[199], входит и поет на тот же мотив)

Дворик дворцовый,

кругом темно.

Над курильницами дымки,

все кругом аромата полно,

Одинокий светильник мерцает

со звездами заодно.

В коробке паучок величиною

с рисовое зерно.

Бобы на блюде златом проросли —

как ярко сверкает оно!

Цветы колышутся в вазах серебряных, —

я здесь не была давно.

Юн-синь и Нянь-ну. Мы уже пришли во Дворец вечной жизни, для исполнения праздничного обряда все готово; госпожа, возьмите ароматические палочки. (Расставляют на столе вазы с цветами, чашу с ростками и подносят Ян-гуйфэй коробку с ароматическими палочками.)

Ян-гуйфэй (берет палочки). Я, Ян Юй-хуань, с великим почтением возжигаю ароматы и с мольбою обращаюсь к двум звездам; будьте милостивы к моей просьбе и помогите.

(Поет.)

Драгоценная шпилька

и ларчик резной

Навеки связуют нашу любовь,

наши счастливые взгляды.

Пусть веера участь минет меня,

позабытого в пору осенней прохлады.

Государь

(незаметно входит, смотрит и поет)

На красавицу я гляжу,

затаясь незаметно.

На ступенях дворцовых колени она

преклонила

возле ограды,

Тихо-тихо мольбу шепча,

покуда горят лампады.

Юн-синь и Нянь-ну (замечают государя). О, его величество здесь!

Ян-гуйфэй стремительно поворачивается, кланяется.

Государь (помогает ей встать). Фэйцзы[200], чем это вы тут занимаетесь?

Ян-гуйфэй. Ведь сегодня праздник седьмого дня седьмой луны, вот и приготовилась "просить уменья" у Ткачихи.

Государь (смеется). Фэйцзы, вы и так прекрасно владеете этим небесным искусством, зачем вам просить уменья?

Ян-гуйфэй. Вы смущаете меня, государь!

Государь и Ян-гуйфэй садятся; Юн-синь и Нянь-ну со служанками незаметно удаляются.

Государь. Фэйцзы, я подумал об этих двух звездах: Ткачихе и Пастухе, которые разделены Небесной рекой и встречаются лишь один раз в год. Наверно, нелегко им приходится в разлуке друг с другом!

(Поет.)

На мотив "Собрались мудрые гости"

На синем небе яркие звезды,

ночь безмерно тиха.

Только что встретились колесницы

Ткачихи и Пастуха.

Но до чего же их доля

и тяжела и плоха:

Небо дарует им

краткую встречу,

И скоро уже доносится

крик петуха.

В облаках холодных,

в росе ледяной.

Им предстоит разлучиться и ждать,

как невеста ждет жениха.

Ян-гуйфэй. Ваше величество, вы очень огорчили меня, сказав, что этим двум звездам предстоит горькое прощание. Как жаль, что мы, люди, не знаем о делах небесных.

(Поет.)

Если разузнать хорошенько,

то, конечно, печальны их дни.

Как тоскуют в разлуке

друг с другом они!

(Плачет.)

Государь. Ну, фэйцзы, зачем же плакать?

Ян-гуйфэй. Я думаю, что хотя Пастух и Ткачиха встречаются лишь раз в год, но эти встречи вечны, как Небо и Земля. И боюсь, что вы, государь, в своих чувствах ко мне не будете так постоянны.

Государь. О фэйцзы, что вы говорите!

(Поет.)

На мотив "Желтая иволга"

Пусть бессмертные вечно живут,

пусть годы их не страшат,

Но разве сравнится его судьба

с нашей, полной услад?

За нашу жизнь любовных утех

мы познаем больше стократ,

Ведь прекрасно, что наши встречи

никаких не знают преград,

Умножает нашу любовь

каждая встреча и взгляд.

Я удивлен оттого,

что в вашей душе разлад.

Спросите Ткачиху и Пастуха,

что с неба на нас глядят,

Не завидуют ли они,

тем, кто вместе все дни подряд?

Ян-гуйфэй. Я удостоилась такой вашей любви и сегодня хочу сказать вам… (Замолкает.)

Государь. Фэйцзы, что же вы? Говорите.

Ян-гуйфэй (всхлипывает). Я удостоилась такой вашей любви, как никто из обитательниц всех ваших шести дворцов. Но боюсь, что пройдет время, и любовь ваша угаснет, и не избежать мне тогда "тоски седой женщины"[201].

(Поет.)

На мотив "Иволги в золотом силке"

Сказала об этом, и сердце заныло,

и в горле стоит комок.

Мне кажется — я всего лишь служанка,

попавшая в царский чертог,

Удостоилась чести сопровождать вас

в колеснице средь ваших дорог,

В нарядных одеяниях переступать

ваших покоев порог.

На мотив "Дворцовая роща"

Но я боюсь, что настанет осень

и увянет цветок.

Ничего не останется от весеннего дня,

что в сердце огонь зажег.

На мотив "Письмо"

Вам стану нужна не только я —

в обратном мне даст зарок?

(Тянет императора за халат, плачет, поет.)

На мотив "Золотая заколка в виде феникса"

Если знать бы,

что в свой черед

Любовь

никогда не умрет,

Она облегчила бы мне страданья,

когда смерти наступит срок.

Если бы не скудела любовь,

словно глубокий поток,

То с радостью умер бы каждый,

зная, что не одинок.

На мотив "Халат из черного шелка"

Я плачу о судьбе красавиц,

чей жребий был жесток,

О той, что, в Пинъяне танцуя, порхала[202],

как мотылек,

О той, что во дворце Чанмэнь рыдала,

оплакивая рок.

Государь (рукавом халата вытирает ей слезы). Не печальтесь, фэйцзы. Разве была у кого-нибудь еще такая любовь, как у нас!

(Поет.)

На мотив "Дворцовая роща"

Успокойтесь, не надо плакать,

к чему этот горький упрек?

Даже если бы много столетий прошло,

я бы вас разлюбить не смог.

(Берет Ян-гуйфэй за руку.)

Мы будем вместе слиты всегда,

словно мед и творог,

Мы не расстанемся с вами

ни на единый денек.

(Поет вместе с Ян-гуйфэй.)

Говорим, не переставая, о том,

что на сердце каждый берег,

Цветы заснули, и месяц потух,

посветлеет скоро восток.

Мы вместе, как тень и тело,

как зерно и росток.

Ян-гуйфэй. Если уж вы, государь, почтили меня такой глубокой любовью, то прошу вас, под этими звездами дадим друг другу клятву и будем ей всегда верны.

Государь. Пойдемте, фэйцзы, зажжем ароматические свечи и клятву дадим.

Император и Ян-гуйфэй

(идут, держась за руки, и поют)

На мотив "Янтарная подвеска в виде котенка"

К плечу ароматному прижавшись,

в руке рука,

Вниз по ступеням дорога

приятна нам и легка,

Над дворцом нависает

Небесная река.

Ян-гуйфэй

(поет)

Совсем не греют меня

легкие шелка,

Проницает меня прохлада

осеннего ветерка.

Император

(поет)

Настало время нам с вами тихо,

от людей взаперти,

Твердую клятву в любви

друг другу принести.

(Зажигает ароматические свечи и вместе с Ян-гуйфэй, обращаясь с поклоном к Ткачихе и Пастуху.) О звезды небесные! Мы — Ли Лун-цзи[203] и Ян Юй-хуань (говорит вместе с Ян-гуйфэй), глубоко любя друг друга, хотим во всех перевоплощениях оставаться мужем и женой и никогда не разлучаться. И если один из нас нарушит клятву, звезды, вы будете свидетелями.

Император

(снова кланяется и поет)

В небе хотим быть птицами, что вместе парят,

каждая об одном крыле.

Ян-гуйфэй

(кланяется и поет)

Раздвоенной ветвью ствола одного

быть мы хотим на земле.

Вместе

(поют)

Земля и Небо

существуют очень давно,

Но всему наступает конец,

все будет погребено, —

Одно лишь нашей клятве

вовеки пребыть суждено!

Ян-гуйфэй (кланяется государю). Очень признательна вам, государь, за вашу глубокую любовь. А я, жива ли, умру ли — всегда буду верна клятве, которую дали сегодня ночью.

Государь

(берет Ян-гуйфэй за руку, поет заключительную арию)

Во Дворце вечной жизни дали мы клятву,

вернейшую на земле.

Ян-гуйфэй

(поет)

Смотрел ли кто-нибудь на нас

с улыбкою на челе?

Государь

(указывая на небо, поет)

Две звезды, Пастух и Ткачиха,

видели нас во мгле.

Удаляются.

Пастух (в головной повязке в виде облака и в одеянии бессмертного)и Ткачиха (в сопровождении фей)

(входят и поют)

На мотив "Алеет горный персик"

Только что поклялись они

тайно у цветника,

В завереньях своих они были

искренни наверняка, —

Оба — в чувствах едины,

и клятва их высока.

Слова их — словно один у них,

а не два языка.

Пастух. Дорогая Ткачиха! Посмотри, разве тайский император не любит Ян Юй-хуань?

(Поет.)

Молча друг к другу прильнули они,

шелестят шелка.

Плечо прижато к плечу,

в руке лежит рука.

Мы связаны с тобою союзом любви на Небо, мы бессмертные духи, ведающие любовью людей. К тому же именно нас призвали они в свидетели клятвы, и мы должны быть им поручителями.

(Поет.)

Мы — свидетельствуем, что их

любовь велика.

Знаем, что в разлуке

их убьет тоска.

Хотят быть птицами, парящими рядом,

расти из одного ростка.

Хотят, чтобы любовь

вовеки была крепка.

Так будем же править "любовным

ведомством",

во все века!

Ткачиха. Только скоро ждет их беда, смерть разлучит их. Если при этом не изменят они сегодняшней клятве, то мы соединим их вновь.

Пастух. Дорогая Ткачиха, так мы и сделаем! Но смотри — ночь уже на исходе, пора возвращаться в наши чертоги. (Берет Ткачиху за руку.)

Ткачиха и Пастух

(идут вместе, поют)

Берега Небесной

реки

Единожды в год

близки.

А все же забавно смотреть

отсюда, свысока,

Что в мире людей любовь

столь коротка!

Заключительные стихи

Зачем же в мире смертных

так торопятся сроки!

(Ло Е)

Над Небесной рекой перекинув мост,

улетели сороки.

(Ли Шан-инь)

Не говори, что на Небе

столь редки и кратки встречи

(Ли Ин)

Оказывается, и там

чувства нежны и глубоки.

(Ло Инь)

Сцена двадцать четвертая. Неожиданное известие о мятеже

Гао Ли-ши

(входит и говорит нараспев)

В чертогах Яшмовых песни звучат,

играют на шэнах актеры,

С ветром доносится женский смех,

веселые разговоры.

Роняют по капле часы водяные,

лунным светом полны коридоры.

Едва поднимаешь прозрачные,

легкие шторы —

Увидишь Небесную реку, увидишь

ночного неба просторы.

Я, Гао Ли-ши, получил приказ его величества приготовить в императорском саду все необходимое для маленького пира. Государь должен прийти сюда вместе с госпожой гуйфэй — погулять и развлечься, вот я и жду их здесь.

Государь вместе с Ян-гуйфэй едут в экипаже, за ними следуют Юн-синь, Нянь-ну и два евнуха.

Император

(идет и поет)

По блеклому небу

вдоль облачной гряды

Дикие гуси вытянулись

в длинные ряды.

Осенними красками пестрят

императорские сады.

Все заметней на ивах

окраски желтой следы.

Уже не так блистают

изумрудной ряской пруды,

Красные лотосовые лепестки летят

в голубизну воды.

Коричное дерево цветет у ограды, где птицы

поют на все лады.

Все приближаются к Гао Ли-ши.

Гао Ли-ши. Прошу вас, ваше величество, и вас, госпожа, выйти из экипажа.

Государь и Ян-гуйфэй выходят из экипажа. Гао Ли-ши и евнухи незаметно удаляются.

Государь. Прогуляемся по саду.

Ян-гуйфэй. С великой радостью, государь.

Государь берет ее за руку.

Ян-гуйфэй

(поет)

На мотив "Оборачиваюсь в слезах"

Мы за руки взялись среди цветов

императорского сада.

Снова о сокровенных чувствах

нам друг другу поведать надо.

Беседку нашу

овевает прохлада.

В пруду отражаются листья лотосов,

мерцание звездопада.

Тихо платаны шелестят,

стоя, словно ограда,

Галереей стоят они в блеске

темно-лазурного наряда.

Ласточки, не в силах с людьми расстаться,

лепятся у фасада,

Неразлучницы-утки в пруду —

очарованье для взгляда.

Император. Гао Ли-ши, подай вина, мы немножко выпьем с госпожой.

Гао Ли-ши. Все уже приготовлено, прошу вас, ваше величество, и вас, госпожа, пожаловать в беседку.

Ян-гуйфэй собирается взять кубок.

Государь (удерживает ее). Сядьте, дорогая.

(Поет.)

На мотив "Цветы граната"

Пусть ваши тонкие пальчики

оставят подобный труд.

Не поднимайте до самых бровей

с вином драгоценный сосуд.

Мне хочется выпить вина,

ваши очи меня влекут.

Нальем немного, тихо споем,

поглядим на небо, на пруд.

Несколько кубков вина

радость нам принесут.

Так время мы проведем, не спеша,

не следя за бегом минут.

Дорогая, хотя пир у нас маленький, но все очень изысканное.

(Поет.)

Мы не будем сидеть за столом,

где высятся горы блюд,

Пусть актеры нам не мешают,

не играют и не поют,

Мы с вами свежих плодов вкусим,

в беседке найдя приют.

В трапезе скромной мы найдем

изысканность и уют,

Простота вам идет, хоть вы, не скрою,

созданы для причуд.

Дорогая, мне уже надоело слушать во время наших прогулок и пиров все эти старые мелодии Грушевого сада[204]. Но вот, помните, как-то в Беседке густых ароматов мы любовались пионами и попросили ханьлиня Ли Бо написать три строчки "Чистой ровной мелодии", а потом приказали Ли Гуй-няню написать к ним ноты, и получилось прекрасно. Не знаю, дорогая, помните ли вы еще эту мелодию?

Ян-гуйфэй. Я помню, государь.

Государь. Дорогая, хорошо бы, вы для меня спели эти строфы, а я буду аккомпанировать вам на своей флейте.

Ян-гуйфэй. Слушаюсь, ваше величество.

Юн-синь подает государю флейту, государь начинает играть.

Ян-гуйфэй (берет пайбань, отбивает такт и поет)

На мотив "Оборачиваясь в слезах"

Изобилье цветов,

в молчании сад застыл.

Вспомню ваше лицо,

едва на цветы взгляну,

Взгляну на облака — и тотчас

ваш наряд вспомяну.

Кто равен красавице, которой

император любовь подарил?

Только танец Летящей Ласточки[205]

был столь же легкокрыл, —

Цветок знаменитый, чьей улыбки

чистый любовный пыл

Приковывал государя

прочнее небесных сил.

Обратись к весеннему ветру,

что над нею парил,

Едва не взлетела она из беседки,

прочь от резных перил.

Государь. Ум цветистый Ли Бо и ваши узорчатые уста совершенно превосходны в своем сочетании, ничто с ними не сравнится. Юн-синь, Нянь-ну, подайте большой кубок, мы выпьем с госпожой.

Юн-синь и Нянь-ну подают вино.

(Поет.) На мотив "Дерущиеся перепелки"

Как весело ей свое пенье прервать

и присесть на узоры ковра.

Как радостно кубок мне передать ей

нынче, — как и вчера.

Дорогая, выпейте еще. (Смотрит, как она пьет.)

Нам не нужны "слова и вещи",

томит нас эта игра,

Музыка нам не нужна и претит

суета дворца и двора.

(Опять заставляя ее пить.) Дорогая, еще кубок!

Ян-гуйфэй. Я уже больше не могу пить!

Государь. Юн-синь, Нянь-ну, встаньте на колени и умоляйте госпожу!

Юн-синь и Нянь-ну. Слушаемся, ваше величество! (Становятся перед Ян-гуйфэй на колени.) Госпожа, просим вас выпить этот кубок вина.

Ян-гуйфэй пьет через силу, Юн-синь и Нянь-ну подбадривают ее.

Государь

(поет)

Молча, с кубком в руках, любуюсь,

слышу милого голоса трели,

Давно уже на ее щеках

два нежных цветка заалели.

Ян-гуйфэй (опьянев). Я и в самом деле совсем пьяна!

Государь

(поет)

Вмиг склонилась она, как плакучая ива,

как цветок среди горных ущелий,

Усталая ласточка, слабая иволга,

шепчет она еле-еле.

Госпожа опьянела. (Обращаясь к прислужницам.) Юн-синь, Нянь-ну, усадите ее в экипаж и отвезите во дворец.

Юн-синь, Нянь-ну. Слушаемся, ваше величество!

Ян-гуйфэй (опьянев, кричит). Ваше величество!

Юн-синь и Нянь-ну ведут ее.

(Опьяневшая, поет.)

На мотив "Мотылек бьется о лампу"

Как будто на облачке легком парю,

над зеленью полян.

Руки и ноги совсем ослабели,

перед глазами туман.

Как будто груды лепестков,

блестящий, словно сафьян,

Вместо воды источает

дворцовый фонтан.

Как трудно выпрямить мне

мой тонкий стан.

Руки мои — как ветви,

что изломал буран,

Как будто мои "золотые лотосы"[206]

угодили в нежный капкан,

В беспорядке свисает прическа на плечи,

над розами румян,

Со сладостью жажду войти в чертог,

что чист и благоухан,

За полог скрыться, который из шелка

и из золота ткан.

Юн-синь и Нянь-ну уводят Ян-гуйфэй. Незаметно в сопровождении евнухов появляется Гао Ли-ши; издали доносится барабанный бой.

Государь (в изумлении). Откуда вдруг эти звуки барабанов.

Ян Го-чжун

(быстро входит, говорит нараспев)

Удары барабанов из Юйяна

нам разомкнули вежды,

Оборвали мелодию "Платье из перьев,

радужные одежды".

(Обращаясь к Гао Ли-ши.) Где его величество?

Гао Ли-ши. Его величество в саду.

Ян Го-чжун. Положение весьма серьезное, я пройду без доклада. (Входит, видит императора.) Ваше величество, беда! Ань Лу-шань поднял мятеж, прямо без задержки прошел со своими солдатами через Тунгуань и не сегодня-завтра будет в столице.

Государь (в большом изумлении). А где же генерал Гэ Шу-хань, которому поручена охрана крепости?

Ян Го-чжун. Гэ Шу-хань потерпел поражение и сдался мятежникам.

Император

(поет)

На мотив "Восхожу на башенку"

Гэ Шу-хань потерпел поражение,

говоришь ты мне" скороход!

Ань Лу-шань за оружие взялся

и войною на нас идет.

Он внезапно покинул Юйян

и, в свой черед,

Покорил Лоян и восточной столице

навязал свой жестокий гнет!

Сквозь Тунгуань прорвался он,

сквозь горный проход!

Ты испугал меня так,

что я весь трепещу, и вот —

Ты испугал меня так, что я весь трепещу,

и вот —

Я в страшной тревоге, душа не на месте,

на лбу выступает пот,

Ни свежесть цветов, ни лунный свет

отрады мне не несет.

Какой же у вас план действий? Можем ли мы дать отпор мятежникам, заставить их отступить?

Ян Го-чжун. Я уже не раз предостерегал ваше величество, что Ань Лу-шань непременно поднимет мятеж, но вы и слушать меня не хотели. А теперь случилось так, как я и предсказывал. Однако произошло это все-таки неожиданно быстро, и не знаю, как мы можем противостоять разбойникам. Лучше вам, ваше величество, пока отправиться в Шу[207], а мы соберем войско для защиты вашего трона.

Государь. Ну, хорошо. Сейчас же передайте принцам и сановникам, чтобы они были готовы следовать за мной в Шу.

Ян Го-чжун. Будет исполнено, ваше величество. (Быстро удаляется.)

Государь. Гао Ли-ши, приготовь коней, прикажи начальнику моей охраны Чэнь Юань-ли отрядить три тысячи солдат, взять их под свою команду и сопровождать нас в пути.

Гао Ли-ши. Будет исполнено, государь.

Евнухи. Ваше величество, просим вас вернуться во дворец.

Государь (поворачивается и идет, говорит со вздохом). О, как было радостно и хорошо, и вдруг этот мятеж! Как же это так!

(Поет.)

На мотив "Мотылек бьется о лампу"

Спокойно мы во дворце пировали,

и не знали утрат.

Тревога! Тревога! Нынче мой край

мятежом объят.

Дун-дун-дун! — боевые

барабаны гремят.

Ввысь от сигнальных костров

поднимается душный чад.

Разбежались подданные врассыпную,

наугад,

Все черным-черно, поменялись местами

земля и небоскат.

Печаль, о, печаль, в моем государстве

ныне разор и разлад.

Если западный ветер нам тьму принес —

в этом кто виноват?

Холод окутал Чанъань, и солнце

навеки ушло на закат.

(Обращаясь за сцену.) Сегодня не тревожьте ее. А завтра на рассвете с пятой стражей отправимся в путь. (Плачет.) О, Небо, как я несчастлив! Приходится бежать от войск мятежников! Как утомительно будет для красавицы бесподобной, с яшмовым обликом и с лицом цветка, перенести трудности долгой дороги. Разве не горько думать об этом?

(Поет.)

Заключительная ария

В покоях дворцовых она привыкла

жить среди вечных услад,

Как вынесет горные тропы она,

как вынесет зимний хлад,

О дорогая моя,

любимая мною стократ!

Жаль мне тебя, нежнейший цветок,

источающий аромат!

В тяжкий путь суждено пуститься тебе

из дворцовых палат.

Заключительные стихи

Очертания смутные дворца

еще различить могу.

(Лу Лунь)

Огни сигнальных костров

освещают заставу Ханьгу.

(У Юн)

Оборвалась музыка, под облаками

ветер скорби летит.

(Ху Цэн)

За тучей пыли осталась Чанъань, подобно

покинутому очагу.

(У Юань-хэн)[208]

Кун Шан-жэнь. Веер с персиковыми цветами

Фрагменты[209]

Действие пьесы происходит в последние годы правления Ми-нов (XVII в.).

Молодой ученый Хоу Фан-юй, плененный красотой и голосом юной Ли Сян-цзюнь, "приемной дочери" хозяйки дома веселья Ли Чжэнь-ли, решает связать с ней свою судьбу. Но он беден, и у него нет денег ни на свадебные подарки, ни на угощение. Художник Ян Вэнь-цун предлагает взять на себя, все свадебные расходы, умалчивая о том, что делает это по поручению Жуань Да-чэна, который дает Ян Вэнь-цуну деньги. Жуань преследует при этом определенную цель: в свое время он примыкал к ныне разгромленной клике придворных евнухов и оказался не у дел. Теперь он ищет возможности с помощью Хоу Фан-юя установить связи с членами патриотического общества "Возрождение" и тем самым повысить свой престиж. Сцена "Отказ от подарка" следует за описанием свадебного пира.

Сцена седьмая. Отказ от подарка

Утро 16-го дня 3-го месяца 16-го года

правления Чунчжэня (1643)

Слуга в доме веселья входит, держа в руках урыльник, говорит нараспев.

Слуга

Черепашья моча,

черепашья моча,

Из нее черепашки выходят,

по земле коготками стуча.

Черепашья кровь,

словно моча, горяча,

Из нее черепашки выходят,

бесчисленные, как саранча.

Где кровь черепашья, где моча

для бедняка, для богача

Различить невозможно: схожи они, и

как два плеча.

Где черепашья кровь,

где черепашья моча —

Вовеки к этой загадке

не подберешь ключа.

Друг на друга похожи они,

как два плеча,

Родного батюшки не отличишь

от чужого хрыча.

К этой загадке вовек

не подберешь ключа.

Где племянник, где дядюшка — не поймешь

ни с толмачом, ни без толмача.

(Смеется.) Безобразие! Безобразие! Вчера барышня Сян в первый раз приняла гостя, шумели до глубокой ночи. Пришлось сегодня встать рано — опять надо чистить урыльник, выносить горшки. Со всеми делами не справиться. А эти девицы и их постоянные гости неизвестно еще до какого часа проваляются в объятиях. (Чистит урыльник.)

Ян Вэнь-цун

(входит, поет)

На мотив "Ночью плыву в лодке"

Квартал Пинкан на улице Ив[210]

в утренний сон погружен.

Но тревожит его молодой человек,

в ворота стучится он.

Закрыты двери юных красавиц,

что смотрят последний сон.

Крючки зазвенели, и занавески

приподнялись с разных сторон.

Лишь несколько тонких пологов —

преграда тому, кто влюблен.

Я, Ян Вэнь-цун, пришел пораньше, чтобы принести свои поздравления господину Хоу. Посмотрите: ворота наглухо закрыты, не слышно голосов служанок; наверно, спят себе безмятежно и еще не вставали. (Кричит.) Бао-эр, подойди-ка к окнам молодой парочки и скажи, что я поспешил пораньше прийти поздравить их.

Слуга. Вчера они поздно легли, может быть, сегодня и не встанут. Прошу вас, господин, возвращайтесь домой, а завтра приходите.

Ян Вэнь-цун (смеется). Чепуха! Скорей иди да справься.

Ли Чжэнь-ли (за сценой). Бао-эр, кто там пришел?

Слуга. Это господин Ян пришел с поздравлениями.

Ли Чжэнь-ли

(поспешно входит, говорит нараспев)

Только голову склонишь к подушке —

весенняя ночь пролетела.

Утром в ворота услышишь стук —

жди хорошего дела.

(Видит Ян Вэнь-цуна.) Очень благодарна вам, господин, вы устроили счастье моей девочки на всю жизнь.

Ян Вэнь-цун. Не стоит, не стоит. А что, молодые уже встали?

Ли Чжэнь-ли. Вчера поздно легли, еще не встали. (Приглашает Ян Вэнь-цуна сесть.) Прошу вас, господин, садитесь, а я пойду потороплю их.

Ян Вэнь-цун. Не беспокойтесь, не беспокойтесь.

Ли Чжэнь-ли уходит.

(Поет.)

На мотив "Изящен каждый шаг"

Любовь между юношей и девушкой

во многом подобна вину,

Настоянному на цветах

и слитому в чашу одну.

Мыслей иных не зная, они

встречают свою весну,

Оба в сладостном мире грез

отдаются блаженному сну.

А ведь это я помог им.

Блестит нефрит, драгоценный жемчуг

излучает голубизну,

Узорное платье шелестит,

нарушая тишину.

Драгоценности делают женщину краше,

что приятно опекуну.

Образец изящества, она

красотой затмевает луну.

Ли Чжэнь-ли (входит). Смешно! Смешно! Возятся там со своими застежками, смотрятся в зеркало. Только что причесались и умылись, еще не кончили одеваться. Прошу вас, господин, пойдемте во внутренние покои, позовем их. Сейчас, в это утреннее время, самое подходящее выпить бодрящего вина.

Ян Вэнь-цун. Прервал их прекрасный сон. Виноват, виноват!

Вместе уходят.

Хоу Фан-юй, Ли Сян-цзюнь входят в роскошных нарядах.

Хоу Фан-юй

(поет)

На мотив "Опьянен весенним ветром"

О миг, когда встретится туча с дождем

память о нем жива!

Мы только что встретили его,

миг сладостного торжества.

Кто тревожит уток-неразлучниц,

задремавших едва-едва?

По красному одеялу

словно бы волны прошли!

Душа полна ликованья, в устах

радостные слова.

Хоу Фан-юй, Ли Сян-цзюнь

(поют)

Подушки хранят аромат

полночного волшебства,

И тот же аромат хранят

повязка и рукава.

Только что мы познали вкус

любовного колдовства —

От которого растворяется душа

и кружится голова!

Ян Вэнь-цун и Ли Чжэнь-ли входят.

Ян Вэнь-цун. В самом деле уже встали. Поздравляю, поздравляю! (Кланяется, садится.) Ну как — пришлись ли вам по душе стихи, которые я вчера подарил невесте?

Хоу Фан-юй (кланяется). Мы очень благодарны вам. (Смеется.) Хороши, очень хороши! Только вот одно…

Ян Вэнь-цун. Что же?

Хоу Фан-юй. Сян-цзюнь хоть и мала, но все равно спрятать-то ее надо в золотые хоромы[211]. (Смотрит на свои рукава.) А сюда разве поместится?

Все смеются.

Ян Вэнь-цун. Вчера вы, конечно, в "залог любви" подарили невесте настоящий шедевр.

Хоу Фан-юй. Кое-как наспех набросал, даже не смею показать вам.

Ян Вэнь-цун. Где стихи?

Ли Сян-цзюнь. Стихи на веере. (Из рукава достает веер.) Ян Вэнь-цун (берет у нее веер, рассматривает). Белый шелковый веер. (Нюхает.) И аромат удивительный. (Читает стихи.) Прекрасно! Прекрасно! Только Сян-цзюнь достойна таких стихов. (Отдает ей веер.) Спрячь-ка лучше его.

Сян-цзюнь прячет веер в рукав.

(Поет.)

На мотив "Хорошо в садах и лесах"

Воистину — здесь и персика запах,

и сливы, и вешних трав

Запечатлели вы, эти стихи,

на веере записав.

Но боюсь, они так легки, что ветер,

дующий с дальних застав,

Развеет их — и потому скорее

спрячьте веер в рукав.

Советую — поскорее

спрячьте веер в рукав!

(Смотрит на Ли Сян-цзюнь.) Взгляните, после сегодняшней ночи Сян-цзюнь еще похорошела. (Обращаясь к Хоу Фан-юю.) Вам, господин, посчастливилось, завладели такой необыкновенной красавицей.

Хоу Фан-юй. Сян-цзюнь очаровательна своей естественной красотой. Сегодня воткнула в прическу несколько украшений, надела платье из узорного шелка, и к ее совершенной красе еще добавилось немного прелести. В самом деле, очень мила.

Ли Чжэнь-ли. И это все благодаря господину Яну.

(Поет.)

На мотив "Речная вода"

Он подарил парчу

для повязки головной.

Полный драгоценностей

ларец резной,

Полог с висячими украшениями

и бахромой цветной.

Горели шелковые фонарики

в темноте ночной,

Из чарок златых друг друга

угощали влагой хмельной,

Вместе пировали

и пели под луной.

И сегодня пораньше поспешил навестить.

Совсем, как собственной дочери —

отец родной,

Приданое дал,

не постоял за ценой,

И опять рано утром пришел,

чтобы порадовать мужа с женой.

Сян-цзюнь. Я вот думаю: господин Ян хоть и очень близкий родственник губернатора Ма[212], но живет на чужбине и сам испытывает нужду, с чего это он так легко бросается деньгами, чтобы облагодетельствовать бедную певичку? С моей стороны, принять это от вас — стыдно, а вам дары эти славы не прибавят. Я хотела бы выяснить, в чем тут дело, чтобы знать, как поступить.

Хоу Фан-юй. Сян-цзюнь права. Познакомились мы с вами, господин Ян, совсем недавно, а вы вчера проявили к нам такую щедрость и доброту, что мне тоже как-то не по себе.

Ян Вэнь-цун. Раз вы спрашиваете, то мне остается лишь сказать вам правду. Приданое и угощение обошлись в двести с лишним золотых, и дал их хуайнинец.

Хоу Фан-юй. Какой хуайнинец?

Ян Вэнь-цун. Жуань Юань-хай, который был ведающим императорской трапезой.

Хоу Фан-юй. Это тот самый Жуань Да-чэн, что из провинции Аньхуэй?

Ян Вэнь-цун. Да.

Хоу Фан-юй. А чем объяснить такое его внимание к нам?

Ян Вэнь-цун. Только желанием завязать с вами дружбу.

(Поет.)

На мотив "Пятикратное подношение"

Его восхищает ваш облик, имя

и знание этикета,

Талант ваш, сравнимый с талантом Цзо Сы[213],

исполненный силы,

Ваш, достойный Западной Хань,

дар прозаика и поэта

И то, что вас повсюду встречают

слова привета,

Как Пань Юэ, на которого все стремились

взглянуть

в годы его расцвета,

В этом месте прекрасном, у реки Циньхуай,

что влюбленными воспета,

Вы взяли в подруги себе красавицу,

самый нежный цветок из букета.

Вам понадобилось одеяло

с уточками-неразлучницами

И наряд для невесты — чтоб подчеркнуть

изящество силуэта.

Старший Жуань, сделав из этого

что-то вроде секрета, —

Взял на себя заботы о свадьбе,

и ждет ответа.

Хоу Фан-юй. Оказывается, это Жуань, который держал государственные экзамены вместе с моим отцом! Я презираю его и давно порвал с ним всякие отношения. Мне совсем не понятно, почему он теперь, без всякого на то основания, проявляет к нам такие чувства.

Ян Вэнь-цун. У почтенного Жуаня большое горе, он хотел бы повидаться с вами и все объяснить.

Хоу Фан-юй. А в чем же дело, позвольте спросить?

Ян Вэнь-цун. Почтенный Жуань в свое время, так же как и я, был учеником Чжао Мэн-бая[214]. Потом сблизился с кликой Вэя, правда, только ради того, чтобы оказать помощь дунлиньцам. Он никак не предполагал, что дунлиньцы, когда клика евнухов потерпит поражение, отнесутся к нему непримиримо. В последнее же время участники "Возрождения" начали настоящую кампанию — вовсю ругают и позорят его. Разве это не значит, что "братья идут против брата"? И хотя у почтенного Жуаня немало старых друзей, но из-за его сомнительного поведения никто не желает вступиться за него. Каждый день, обратись к Небу, он рыдает и говорит: "Свои нападают на своего же, как это прискорбно, и некому поддержать меня, кроме господина Хоу из Хэнани". Поэтому он сейчас, так настоятельно ищет с вами дружбы.

Хоу Фан-юй. Вот как, оказывается. По-моему, у Жуань-хая причина для печали весьма веская, мне и то стало жалко его! Пусть даже он действительно входил в клику Вэя, а потом, раскаявшись, пришел к нам, и то не следует так решительно отвергать его, а уж тем более у него есть оправдание. Дин-шэн и Цы-вэй — самые мои близкие друзья, завтра я их увижу, и мы все обсудим.

Ян Вэнь-цун. Если так, то все мы будем счастливы.

Сян-цзюнь (сердится, обращается к Хоу Фан-юю). Что вы такое говорите? Жуань Да-чэн изо всех сил выслуживался перед негодяем временщиком, потерял всякий стыд и совесть. Даже женщины и девицы оплевывают, поносят его. Все его ругают, а вы берете под свою защиту, сами-то вы с кем?

(Поет.)

На мотив "На реке плеснуло весло"

У легкомыслия

на поводу,

Вы словами бросаетесь и готовы

заплатить любую мзду.

Желаете вы отвести

от него беду,

Но берегитесь подвергнуться сами

людскому суду.

Или вы считаете, что из-за дорогих подарков, им поднесенных, надо закрыть глаза на все остальное, думая лишь о своей выгоде? Так знайте же, что эти браслеты, булавки, юбки да платья не смогут ослепить мои, Сян-цзюнь, глаза! (Вытаскивает из волос булавки, снимает платье, поет.)

Сниму наряды, булавки,

все прочее тоже сниму,

Ничего, что бедна я,

я стерплю нужду.

У человека холщовое платье

и денег нет на еду,

Но главное — доброе имя, с которым

я по жизни иду.

Ян Вэнь-цун. Ай-ай-ай! Очень уж горячий характер у Сян-цзюнь.

Ли Чжэнь-ли. Такие прекрасные вещи — и бросить на пол! Жалко, жалко! (Подбирает.)

Хоу Фан-юй. Я, конечно, далеко не так хорошо во всем разбираюсь, как ты; поистине, ты — настоящий, прямой друг. (Обращаясь к Ян Вэнь-цуну.) Господин, не сердитесь. Я очень признателен вам за то, что вы мне сказали, но боюсь, что эта девица поднимет меня на смех.

(Поет.)

На тот же мотив

В переулках Пинкана,

этого грязного квартала,

Она о порядочности и чистоте

рассуждала,

А мы, которых пестовали

школа и дворцовая зала, —

Это мы-то, которых воспитывали

школа и дворцовая зала! —

Оказывается, не отличаем

благородного от нахала,

Перепутали черное с белым

и о чести не знаем нимало.

Мои друзья-единомышленники ценят меня именно за готовность вступиться за обиженного, но если я буду доверяться бесчестным вероломным, то восстановлю друзей против себя, тогда и самому некогда будет спасаться, где уж думать о другом.

Никогда еще так

не бывало, —

Чтобы порядочность

на виду лежала.

Достоин человек

почета или скандала —

Надобно хорошенько

подумать сначала.

Ян Вэнь-цун. У почтенного Жуаля намерения были самые хорошие, нельзя все-таки так жестоко относиться к нему.

Хоу Фан-юй. Будь я последний глупец, и то не соглашусь лезть за другим в колодец.

Ян Вэнь-цун. В таком случае мне остается лишь попрощаться и уйти.

Хоу Фан-юй. Все эти ларцы и коробки, как оказалось, принадлежат господину Жуаню. Сян-цзюнь они не нужны, так что нет смысла оставлять их здесь. Пожалуйста, заберите это с собой.

Ян Вэнь-цун

(поет)

Добрые чувства хотел проявить,

завязал разговор,

Неожиданно натолкнулся

на жестокий отпор.

С хорошим настроеньем

входил я в этот двор —

Теперь возвращаюсь домой, ничему

не радуется взор.

(Уходит.)

Сян-цзюнь в гневе.

Хоу Фан-юй (смотрит на нее). Сян-цзюнь очаровательна своей естественной красотой, — сорвала с себя украшения, сняла платье из узорного шелка, и к ее совершенной красоте добавилось столько же, еще милее стала.

Ли Чжэнь-ли. Так-то так, а все-таки жаль, что отказалась от такого множества подарков.

(Поет.)

Заключительная ария

И жемчуг и золото, что украшают

женскую стать,

Выпустила из рук,

отказалась принять.

Не надо было девчонку глупую

так баловать!

Нет никакой благодарности в ней,

видать,

К той, что ей заменить старалась

родную мать.

Хоу Фан-юй. Эти вещи совсем не стоят того, чтобы о них печалиться. А все расходы я, как и полагается, возьму на себя.

Ли Чжэнь-ли. Ну, тогда ладно.

Заключительные стихи

Ли Чжэнь-ли

Придется вести разговор о расходах,

спорить по пустякам.

Ли Сян-цзюнь

Та, что в юбке холщовой, не хуже тех,

что привыкли к шелкам.

Хоу Фан-юй

Только Сян-цзюнь способна была бы

отказаться от этих подвесок.[215]

Ли Сян-цзюнь

Подражать я не стану красоткам нынешним,

накрашенным их щекам.

В 1643 году крестьянское войско под руководством Ли Цзы-чэна захватило столицу Минской династии — Пекин; император покончил с собой, а придворная знать бежала на юг. В 1644 году один из минских принцев — Фу-ван — в Нанкине провозгласил себя императором. Однако неспособность Фу-вана к управлению, нежелание организовать отпор наступавшим с севера маньчжурским завоевателям, а также разложение и предательство сановников послужили причиной быстрого падения (в 1645 г.) его правительства.

Зловещую роль при дворе Фу-вана играли Ма Ши-ин и Жуань Да-чэн. Занимая высокие посты, они преследовали только личные цели и с помощью интриг расправлялись со своими противниками. Оклеветанный ими Хоу Фан-юй был вынужден бежать из Нанкина, а после возвращения вместе со своими единомышленниками из общества "Возрождение" оказался в тюрьме. Ли Сян-цзюнь, отвергшую подарки Жуань Да-чэна, принуждают выйти замуж за сановника Тянь Яна. Когда за ней являются, чтобы вести в его дом, Ли Сян-цзюнь отчаянно сопротивляется. Она падает, а кровь с ее разбитого лица попадает на белый веер — подарок Хоу Фан-юя. Художник Ян Вэнь-цун дорисовывает на веере ветки и листья персикового дерева (отсюда и название драмы). Позже в числе других певичек Ли Сян-цзюнь попадает во дворец Фу-вана, где остается до того момента, как император тайно покидает столицу. Вместе с учителем пения Су Кунь-шэном и художником Лань Тянь-шу уходит из Нанкина и сама Ли Сян-цзюнь. Су Кунь-шэн только что вернулся из далекого путешествия в лагерь полководца Цзо Лян-юя, который мог подтвердить невиновность оклеветанного Хоу Фан-юя. Однако Су Кунь-шэн опоздал: полководец, сам оказавшийся жертвой интриг Ма Ши-ина и Жуань Да-чэна, покончил с собой. Вернувшись, Су Кунь-шэн узнает, что двери тюрем открыты, все узники, в том числе и Хоу Фан-юй, бежали. Ли Сян-цзюнь не теряет надежды найти своего любимого. Через три года после разлуки в горах Цися происходит встреча героев. Они по-прежнему любят друг друга, но обстоятельства вынуждают их расстаться.

Сцена тридцать шестая. Бегство

10-й день 5-го месяца 18-го года

правления Чунчжэня (1645).

Император Хунгуан[216]

(в простом одеянии, верхом на коне появляется в сопровождении двух евнухов и двух фрейлин с фонариками, поет)

На мотив "Девушка, что ароматная ива"

Услышали — третью стражу бьют —

и загремели засовами.

Услышали — третью стражу бьют —

и загремели засовами.

Кони, быстры и легки,

стучат подковами.

Дует ветер за воротами

дворцовыми.

Свечи в фонарях

плачут слезами пунцовыми.

Я — император Хунгуан. Когда Цзо Лян-юй со своими солдатами неожиданно двинулся на восток[217], я перебросил свои войска, чтобы преградить им все пути для наступления. Кто бы мог подумать, что солдаты с севера воспользуются этим и переправятся через Хуайхэ. В настоящее время они держат в осаде Яычжоу, и Ши Кэ-фа какую уж ночь подряд просит срочной помощи. Все в смятении, ни у кого нет желания обороняться. А эти Ма Ши-ин и Жуань Да-чэн скрылись неизвестно куда. По всему видно, что не усидеть мне на возрожденном минском престоле. Перебрал множество планов и решил, что наилучший выход из создавшегося положения — бежать. Только что сел на коня и покинул дворец. Тут же послал солдат с мандатом, которые должны проложить путь и, обманув стражу, открыть городские ворота. Мне бы только выехать из Нанкина, а там у меня есть место, где спрятаться.

(Поет.)

Воспользуемся тем, что на улице Тяньцзе

тишина.

Воспользуемся тем, что на улице Тяньцзе

тишина.

Спустимся к башне Фениксов —

ночь темна.

Не смог забыть о супружеском долге

и придержал скакуна.

(Кричит.)

Жены мои и наложницы, поторапливайтесь, да держитесь все вместе.

(Поет.)

Они совсем как Мин-фэй,

что варварам отдана,

Совсем, совсем как Мин-фэй,

что варварам отдана,

С лютней в руках,

печалью поражена,

Жемчужные слезы на землю

роняла она.

(Быстро удаляется.)

Актеры старого китайского театра. Ксилография, цветная печать, подкраска от руки. Государственный Эрмитаж.

Ма Ши-ин

(быстро скачет на коне, поет)

На тот же мотив

Сломлены замки на Янцзы,

враги получили вход,

Прорвана линия обороны,

враги получили вход.

Каменные стены Нанкина

падут вот-вот,

Я высший чиновник, — по дешевке

продамся,

но покупатель нейдет.

Я — Ма Ши-ин, в третью стражу отправился во дворец и только тут узнал, что император скрылся. Мне, его министру, лишь оставалось тоже потихоньку бежать.

(Поет.)

Поскорее переоделся,

все рассчитал наперед,

Оделся в чужое платье,

все рассчитал наперед,

Покинул свой дом на улице Цзиэ

до того, как пришел восход,

Но боюсь, что мне помешают враги,

возьмут меня в оборот.

(Оборачиваясь назад, указывает.) Вот те красавицы, десяток повозок с тюками — одеждой и украшениями, мои скромные накопления, которые я сделал, пребывая на служебном посту. Нельзя, чтобы они попали в руки врагов. (Кричит.) Поторапливайтесь!

Две наложницы (появляются верхом)и несколько слуг (с тачками). Здесь мы, здесь!

Ма Ши-ин. Хорошо! Хорошо!

(Поет.)

Умный человек

в дорогу с собой возьмет

И похоронные принадлежности,

и добро, и деньги, и скот,

И жен своих, и наложниц

непременно возьмет в поход.

(Обходит кругом сцену.)

Несколько горожан (с дубинками, входят, кричат). Ты — предатель Ма Ши-ин. Это из-за тебя народ обнищал, а государственные богатства страны растрачены. Сейчас посадил своих жен на коней, нагрузил добром повозки — куда это ты собрался? Держите его скорей! (Сбрасывают Ма Ши-ина с коня, сдирают с него одежду и, забрав женщин и все имущество, уходят.)

Жуань Да-чэн (появляется верхом на коне, поет)

На тот же мотив

Что за лестное назначение:

было доверено мне

Оборонные укрепления на Янцзы

проверить по всей их длине.

Какое прекрасное назначение, —

говорю серьезно вполне, —

Объехать с ревизией Янцзы

было поручено мне.

Кто заменит меня, коль убьют

меня, с другими наравне?

Лучше брошу я в воду свиток свой,

пускай лежит на дне.

Сегодня мне, однако, приходится бежать. Только не знаю, министр-гуйянец[218] удрал или сдался врагам?

Конь Жуань Да-чэна спотыкается о лежащего на земле Ма Ши-ина.

О, почтенный министр из Гуйяна! Как это вы тут оказались?

Ма Ши-ин (стонет). Теперь мне уж не убежать. Семью и все имущество забрали бунтовщики, а меня сбросили на землю.

Жуань Да-чэн. Вот как! Мои домочадцы и дорожные вещи там, позади. Нельзя, чтобы их у меня отняли.

(Поет.)

Вы насмехались надо мной

и злословили наверняка,

Вы всегда смеялись надо мной

и злословили наверняка,

За то, что я прикопил добра, —

золото, деньги, шелка, —

И взял наложницу не одну,

чей стан стройней тростника.

Поверну-ка я назад да поеду встречу их.

Толпа горожан (с дубинками в руках, окружив женщин и волоча мешки с вещами, входят). Это все собственность Жуань Да-чэна, только что забрали, давайте скорей делить!

Жуань Да-чэн (кричит). Трусливые рабы, как посмели захватить то, что принадлежит мне, Жуань Да-чэну?

Горожане. А, ты как раз и есть сам Жуань Да-чэн? Очень хорошо! (Сбивают его с коня дубинкой, сдирают с него одежду.) Оставим ему его собачью жизнь, а сами пойдем на улицы Цзиэ и Куцзыдан, спалим его дома.

(Уходят.)

Ма Ши-ин. Повредили поясницу, теперь мне уже не встать.

Жуань Да-чэн. Перебили мне руки, и я тут оказался с вами.

(Вместе поют.)

Печально, что мы попали

в такую беду.

Как печально, ужасно, что мы попали

в такую беду.

Оба от кулаков деревенщины

натерпелись, к большому стыду,

Обоих нас покалечили

у всех на виду.

Ян Вэнь-цун (в парадной чиновничьей одежде, верхом на коне, появляется в сопровождении слуги, несущего дорожные вещи). Я — Ян Вэнь-цун, вновь назначенный губернатор областей Сучжоу и Сунцзян. Сегодня, десятого числа пятого месяца, благоприятный день для того, чтобы отправиться к месту службы. Собрал вещи и пустился в дорогу, а все свои книги, картины, редкие безделушки пока оставил в "Тереме красавиц[219]", поручил их Лань Тянь-шу, он потом привезет их. А я поеду налегке — вот только с этим узлом.

Слуга. Господин, прошу вас поторопиться.

Ян Вэнь-цун. А в чем дело?

Слуга. На улицах только и говорят, что с севера пришло тревожное сообщение, а государь и первый министр этой ночью бежали.

Ян Вэнь-цун. Вот как! Скорей, скорей из города! (Быстро едет; внезапно конь его шарахается и останавливается.) Странно! С чего это лошадь испугалась и не идет дальше? (Кричит.) Эй, посмотри-ка!

Слуга (смотрит). На земле два мертвеца.

Ma Ши-ин, Жуань Да-чэн (стонут). Ой! Ой! Спасите, спасите!

Ян Вэнь-цун. Живы еще. Посмотри, что за люди?

Слуга (всматривается). Похоже, это господа Ма и Жуань.

Ян Вэнь-цун (кричит). Чепуха! Как это может быть? (Сдерживая коня, смотрит с изумлением.) О! Все-таки это они. (Слезает с коня, дотрагивается до них.) Этого еще не хватало! Как это вы оказались в таком положении?

Ма Ши-ин. Смутьяны отняли все дочиста, только жизнь оставили.

Жуань Да-чэн. А я поспешил на выручку, да сам попал в такую же беду.

Ян Вэнь-цун. А где слуги, которые были с вами?

Ма Ши-ин. Наверно, тоже воспользовались случаем, чтобы поживиться хозяйским добром, и разбежались кто куда.

Ян Вэнь-цун (кричит слуге). Эй, скорей помоги этим двум господам подняться, достань из узла платье и дай им одеться.

Слуга помогает Ма Ши-ину и Жуань Да-чэну одеться.

К счастью, у меня есть лишний конь. Садитесь на него вдвоем да поскорей покиньте город.

Слуга (помогает Ма Ши-ину и Жуань Да-чэну сесть на коня, идет, поддерживая их в седле). Ну вот,

Истый учитель, истый друг -

вместе мерзнут они.

Если дать им коня — на него

вместе сядут они.

Ма Ши-ин и Жуань Да-чэн удаляются.

Господин, держитесь от них подальше, а то, пожалуй, наткнутся на своих врагов, тогда и нам заодно попадет.

Ян Вэнь-цун. Да, да. (Смотрит вдаль). Смотри-ка, там какие-то бунтовщики, прямо сюда направляются, скроемся поскорей. (Съезжает на обочину.)

Певички Коу Бай-мэнь, Чжэн То-нян

(с растрепанными прическами, входят, поют)

На тот же мотив

Звуки песен наших дворец наполняли.

и неслись в небеса.

Звонкие песни дворец наполняли,

и неслись в небеса.

Юбки наши, как лотосы на воде, раскрывались,

блистали шелковые пояса.

К третьей страже еще продолжали звучать наши чистые голоса.

(Видят Ян Вэнь-цуна.) Господин Ян, а вы почему здесь?

Ян Вэнь-цун (узнает их). О, это Коу Бай-мэнь и Чжэн То-нян! А вы-то, сестрицы, как оказались на улице?

Коу Бай-мэнь. Как раз когда мы пели и танцевали во дворце, вдруг вино кончилось, светильники погасли, все евнухи и фрейлины разбежались, чего же нам еще оставалось ждать? Вот мы и вышли на улицу.

Ян Вэнь-цун. А почему нет Ли Сян-цзюнь?

Чжэн То-нян. Вышли мы все вместе, но она на своих маленьких ножках идти не может, наняла паланкин и уже там, впереди.

Ян Вэнь-цун. А правда, что государь оставил дворец?

Коу Бай-мэнь. Сзади идут Шэнь Гун-сянь и Чжан Янь-чжу, они знают все, как есть.

Вбегают Шэнь Гун-сянь в наброшенной одежде, с барабаном в руках и Чжан Янь-чжу, бородатый, с непокрытой головой, шелковую шляпу несет в руке.

(поют)

Наш государь точь-в-точь

чэньский Хоу-чжу,

Что во дворцах Линчунь и Цзецзи[220] предавался

веселому кутежу,

Совсем как Цинь-ху, что, заслышав коней врага,

приближающихся к рубежу,

Поджидал их, раскладывал сяни и лютни,

присев на межу.

(Видят Ян Вэнь-цуна.) Давно не видели вас, господин Ян.

Ян Вэнь-цун. А почему у вас такой растерянный вид?

Шэнь Гун-сянь. А вы, господин, ничего еще не знаете? Солдаты с севера перешли через Янцзы, государь ночью потихоньку уехал.

Ян Вэнь-цун. А вы куда направляетесь?

Чжан Янь-чжу. Сейчас по своим домам, посмотрим, как там дела, а утром уйдем из города.

Чжэн То-нян. А мы не боимся; вернемся в наш "Терем" и подготовимся к приему гостей.

Ян Вэнь-цун. В такое-то время и думаете о том, чтобы принимать гостей!

Чжэн То-нян. А вы, господин, разве не знаете, что только в казармах и можно хорошо заработать?

(Поет.)

Мы продадим свои танцы и песни,

уйдя отсюда подале,

Мы продадим свои танцы и песни,

уйдя отсюда подале.

Раз уж угасли светильники

в богато украшенной зале,

Коль скоро в суйском дворце

ивы поникли в печали,

Коль скоро в суйском дворце

с горя цветы увяли.

Шэнь Гун-сян, Чжан Янь-гу, Чжэн То-нян и Коу Бай-мэнь уходят.

Ян Вэнь-цун. Они своими глазами видели, как государь покинул дворец. Да, дела совсем плохи. Поеду поскорей в "Терем красавиц", соберу вещи да поскорее отправлюсь в свои родные места.

(Поет.)

На тот же мотив

Вижу — улицы

беженцами забиты.

Вижу — все улицы

беженцами забиты.

Мы остались без государя,

без министров, совсем без защиты.

В суматохе трудно уйти за Цзянгуань[221]

даже людям государевой свиты.

(Подъезжает к "Терему красавиц".) Вот и ворота дома Ли. (Слезает с коня, торопливо стучит.) Откройте! Откройте!

Лань Тянь-шу (поспешно входит). Опять кто-то стучит. (Открывает ворота, видит Ян Вэнь-цуна.) Господин Ян, вы почему вернулись?

Ян Вэнь-цун. С севера пришла спешная весть, государь и министры убежали, так что ничего у меня с губернаторством не получится.

(Поет.)

Книги свои и лютню, чьи звуки

возникают, как по волшебству,

В платок заверну и поверх него

перетяну бечеву.

Любимые книги и лютню, чьи звуки

возникают, как по волшебству,

В платок заверну и поверх него

перетяну бечеву.

Переоденусь в одежду тех,

кто привык копаться в хлеву,

В лодку сяду

и поплыву.

Лань Тянь-шу. Вот как, оказывается, вышло. Только что вернулась Сян-цзюнь, она тоже говорит, что государь тайно уехал. (Кричит.) Сян-цзюнь, иди сюда скорей.

Сян-цзюнь (входит, видит Ян Вэнь-цуна). Всякого счастья вам, господин Ян.

Ян Вэнь-цун. Давно мы с тобой не виделись. Расскажи мне быстрее, как дела, и тут же простимся.

Сян-цзюнь. А куда вы хотите отправиться?

Ян Вэнь-цун. Вернусь к себе в Гуйян.

Сян-цзюнь (еле сдерживая слезы). Господин Хоу все еще в тюрьме, вы уезжаете на родину, оставляете меня здесь одну, кто же обо мне позаботится?

Ян Вэнь-цун. В такое смутное время даже отец и сыновья не думают друг о друге.

(Поет.)

Вот в таком положенье,

когда всем тяжело,

Вот в таком положенье,

когда торжествует зло,

Каждый решает сам за себя,

куда повернуть весло,

Не надейся в такое время к кому-то

сунуть голову под крыло.

Су Кунь-шэн

(быстро входит, говорит нараспев)

Военачальник доблестен был,

но не смог одолеть преград,

Государь лишился престола,

и не счесть утрат.

Я — Су Кунь-шэн, вернулся в столицу из Хугуана[222]. Кто бы подумал, что случится такое несчастье! Пойду пока к певичкам, разузнаю, что слышно о господине Хоу, и обсудим, что делать дальше.

(Поет.)

На тот же мотив

Я поспешил

назад.

Где верный друг мой

и брат?

Военные флаги и знамена

перед глазами стоят,

Все изменилось, земли и неба

не узнает мой взгляд.

Вот я и пришел, надо войти. (Видит Ян Вэнь-цуна, Лань Тянь-шу, Ли Сян-цзюнь.) Здравствуйте! Господин Ян здесь, и Сян-цзюнь вышла из своих покоев, а почему не видно господина Хоу?

Ян Вэнь-цун. Господин Хоу еще в тюрьме.

Сян-цзюнь. Учитель, откуда вы?

Су Кунь-шэн. Чтобы выручить господина Хоу, я совершил далекий путь в Учан, но случилось так, что Ниннаньский хоу неожиданно умер. Несколько ночей подряд шел я обратно в столицу; услышав о том, что начались беспорядки, сразу помчался к воротам тюрьмы и увидел, что все замки открыты.

(Поет.)

Заключенные бросились врассыпную,

как стая ворон.

Заключенные бросились врассыпную,

как стая ворон.

Сети открыты полностью,

с трех сторон.

Кто же бедному сюцаю

мог нанести урон?

Сян-цзюнь (плача). Учитель, скорей, скорей найдите его мне.

Ян Вэнь-цун (указывая на улицу, поет)

Видите, дым и пыль

застили небосклон.

Видите, дым и пыль

застили небосклон.

Сейчас бросают детей,

бросают жен,

Трудно снова встретиться тем,

кто разлучен.

(Обращается к Сян-цзюнь.) Прекрасно! Прекрасно! Раз учитель остается с тобой тут, то я покидаю столицу. (Кричит.) Почтенный Лань, собери-ка вещи, и отправимся вместе.

Лань Тянь-шу. Я ведь из Ханчжоу, как могу идти с вами в такой дальний путь?

Ян Вэнь-цун. Раз так, то я сейчас надену дорожное платье, и расстанемся. (Переодевается и прощается.)

(Говорит нараспев.)

Как бесприютная душа,

возвращаюсь за десять тысяч ли.

Словно во сне совершил прогулку —

так эти три года прошли.

(Садится на коня.) Слуга берет дорожные вещи; оба удаляются.

Сян-цзюнь (плачет). Вот и господин Ян ушел, теперь только вы, учитель, понимаете, какое у меня горе. Вам пришлось проделать длинный и полный опасностей путь — "пройти через тысячи гор и десятки тысяч рек" в поисках господина Хоу. Вот уж не думала, что я окажусь во дворце, а господин Хоу в тюрьме и не суждено нам будет увидеться. Сейчас я покинула дворец, а господин — тюрьму, и опять нам не встретиться. Прошу вас, учитель, пожалейте меня и возьмите с собой, будем вместе искать его повсюду.

Су Кунь-шэн. Если господин не пришел сюда, то, конечно, его уже нет в городе. Где же его искать?

Сян-цзюнь. Обязательно надо найти.

(Поет.)

На тот же мотив

Пусть даже до края небес

нам дойти суждено,

Пусть даже до края небес

нам дойти суждено,

Пусть на десяти островах побывать[223]

придется нам заодно,

Пусть за пределами мира земного

придется искать — все равно,

Увидим весь мир, железные ботинки истопчем[224],

износим грубое полотно.

Я остановлюсь лишь тогда, когда найду господина Хоу.

Лань Тянь-шу. На северо-западе все забито войсками. Там, пожалуй, он не мог переправиться через Янцзы. Если уж искать, то на юго-востоке, на горных дорогах.

Сян-цзюнь. Так пойдемте туда, что нам мешает?

(Поет.)

Вижу горы вдали, на дорогах там

пусто и темно,

Вижу горы вдали, на дорогах там

пусто и темно.

Эта местность на гору Тяньтай похожа,

и чувствую я, что давно,

Еще в прежней жизни, было нам это

предопределено.

Су Кунь-шэн. Раз уж твое единственное желание найти господина Хоу, а я, старик, хочу укрыться от беспорядков, то лучше всего тебе идти со мной. Только не знаю, куда же нам направиться.

Лань Тянь-шу (показывает рукой). Там, на востоке от Нанкина, в горах Цися, редко встретишь людей. Там господин Чжан Яо-син, бывший начальник императорской гвардии, должность свою оставив, старается уподобиться святым. Я как раз собираюсь навестить его, своего учителя. Почему бы вам не пойти вместе со мной? Кто знает, может быть, и посчастливится встретиться со своим суженым.

Су Кунь-шэн. Прекрасно! Прекрасно! Свяжем свои вещи и оставим город.

Каждый взваливает узел на спину, идут,

Сян-цзюнь

(поет)

Покинула "старый лагерь" —

и путь мой далек.

Покинула "старый лагерь" —

и путь мой далек.

Корень чувства, нашей любви

нежный росток —

Неужели исчезнут они, как исчез

родного дома дымок?

Су Кунь-шэн. Впереди городские ворота. Боюсь, начнут допытываться, кто мы и откуда.

Лань Тянь-шу. Давайте скорей пролезем через эту пробоину в стене.

Сян-цзюнь. Как болят ноги, сказать невозможно!

Заключительные стихи

Сян-цзюнь

Трудно идти, не удержишь слез,

что бегут по щеке.

Су Кунь-шэн

Как перекати-поле, гонимое ветром,

двинулись мы налегке.

Лань Тянь-шу

В гроте горы Таоюань[225]

нет походов и войн,

Сян-цзюнь

Зато два лотосовых цветка

там цветут на одном черенке.

Ян Чао-гуань Отмененный пир[226]

"Лаодань" в роли старой Лю входит, опираясь на посох.

Лю

(поет)

На мотив "Белая береза" в тональности "бэй чжунлюй"

В темной юбке служанки, с седой головою,

У вельможи в довольстве живу и покое.

Ясно помню те дни, когда бедным он был сиротой…

А теперь он богатый такой,

Знаменитый такой!

Шлет ему повеленья свои государь:

Пламенеют печати[227], бумага желта, как янтарь!

Жалко только — давно опочила господина нашего мать,

Мне ж нежданное выпало счастье —

в сытой праздности век доживать…

(Говорит нараспев.)

Снегом засыпало дикую сливу,

скрылись под ним цветы.

Кто это выдумал, будто донесся

к нам аромат весны?

Ласточка носится средь деревьев,

мимо узорчатых стен —

Та, что когда-то жила под крышей

знатного дома Се.

Я — старая Лю, служанка во дворце сановника Коу Чжуня. Наш господин имеет самое высокое звание, и жалованье у него огромное. Только что он был первым министром, и вот уже назначен правителем области Сянчжоу. То он командует армией, то приближен ко двору, почетом окружены его супруга и наследники. Но все видят его нынешнюю знатность и богатство, и мало кто помнит, что юность он провел в сиротстве и бедности. Госпожа, его матушка, рано овдовела; храня верность долгу, она жила в одиночестве и нужде, но сумела воспитать его так, что он быстро приобрел славу. И вот сегодня он живет в роскоши, а матушка давно распрощалась с этим миром. Из всех служанок в доме лишь одна я прислуживала покойной госпоже. Памятуя об этом, господин держит меня в своем дворце, удостаивает особых милостей, так что живется мне — лучше некуда. Только я, видать, родилась под знаком Винной звезды, больше всего прочего люблю приложиться к чарочке. Так что во дворце только мое тело, а мысли гуляют в Пьяном краю. Целый день я хожу, как в чаду, ни людей, ни вещей не различаю. Поэтому во дворце все меня зовут Лю Лином в юбке. Но хватит об этом. Завтра наш господин справляет день своего рождения, все чиновники, военные и гражданские, явятся пожелать ему долголетия. Я слышала, что в этом году застолье, песни и пляски будут еще великолепнее, чем раньше. Да, можно сказать, что нам посчастливилось, — опять увидим, как толпы юношей песнями и музыкой ублажают сытых и пьяных гостей, как всеми цветами переливаются шелка на служанках и наложницах!

На мотив "Поднимаюсь на башенку"

Безмятежной чредою проходят мои года.

На висках поредели пряди,

но сама-то еще хоть куда!

Как завижу господских детей —

Словно запах почую корицы и орхидей.

День-деньской я у винного чана брожу,

На него в нетерпенье гляжу:

Что ж не льется вино?

В горле сухо давно!

Надо мною смеются: "Лю Лин ты, хоть в юбке!

Ты в своем ли, старуха, рассудке?"

Вбегает "фуцзин" в роли дворецкого.

Дворецкий. В доме министра даже у прислуги есть звания и чины, да я за чинами не гонюсь — мне бы не лишиться головы. Наш министр — человек проницательный и крутой, чувствую — запахло для меня немалой бедой.

Лю. Чего ты так переполошился?

Дворецкий. Ты, старая, ничего не слыхала. Как не переполошиться, когда дела мои — хуже не бывало! Задумал наш господин в день рождения роскошью всех гостей удивить, всю обстановку в доме переменить, вот и отправил меня в Су и Ян[228] разных вещей накупить. Велел привезти всяких редкостей из далеких земель и морей, искусных собрать музыкантов, чтоб стояли рядами от самых дверей. Пояса у плясуний, сказал он, пускай жемчугами сверкают, а у отроков-певчих халаты пусть золотом отливают. Ты сама посуди: как нам, слугам, не поживиться, если сам господин захотел своей щедростью отличиться! Дали мне десять тысяч серебряных звонких монет, я присел сыграть в кости — глядь, половины уж нет… Может, дело мое никогда б и не всплыло, да подручный обиделся, — мол, ему-то ни крошки не привалило. Он возьми и отправь донос самому господину, тот вспылил, — знать, придется мне подставлять свою спину. Хорошо еще, коли мне угрожает только темница, а не то, чего доброго, можно и жизни лишиться. Нянюшка, ты ведь в спальни хозяйские вхожа; попроси за меня госпожу — вдруг поможет! Если мне подсобишь хоть чуточек, в благодарность получишь узорный платочек.

Лю. Чего ты там бормочешь? Я уже выпивши, ничего не разбираю. Вот подожди, протрезвлюсь — тогда и расскажешь.

Дворецкий. Ну да! Ты когда еще протрезвишься, а у меня дело не ждет. (Уходит.)

Лю. И чего этот дворецкий так торопится? А я вот о чем думаю: богатств у нашего господина — до самого неба, роскошь такая, что не опишешь словами, почему же ему все кажется мало? Конечно, у знатного человека и нужды большие, но нельзя же забывать обо всем остальном! Пройдусь-ка я по этой галерее, посмотрю, что там делается. Иду и вижу: в просторных залах узорчатые столбы подпирают потолки, перед жемчужными занавесками горят лампы — везде светло, как днем. На соседнем дворике вдруг послышались звуки свирелей, все ступени усыпали служанки в разноцветных нарядах, — знать, это наш господин вернулся с ристалища. (Падает.) Ох, что это я который раз подряд надаю?

(Поет.)

На прежний мотив

Длинный посох нетвердой рукою держу,

Что ни шаг, то скольжу,

Старым телом не дорожу.

Здесь плясали и пели немало ночей,

Пол закапан слезами бессчетных свечей.

Вот опять поскользнулась, падаю…

Будто рухнула в пропасть гора.

Поднимаюсь, бреду еле-еле —

Говорить с господином о деле.

Слыхать, министр сейчас вместе с госпожой в задних покоях; значит, самое время с ними повидаться. Только правду люди говорят: если с другом пируешь — тысячи чарок мало, когда ж в речах нет согласья — каждое слово во вред. (Уходит.)

Входит "вай" в роли Коу Чжуня, одетый в доспехи и сопровождаемый свитой.

Коу Чжунь

(говорит нараспев)

Голой рукой подпираю небо,

разом достиг вершин.

Доблесть являю и мужеством славен

с юности до седин.

Правлю я в Сяне и под Таньчжоу

недругов поборол…

Вот уж под шапкой средь черных прядей

выступило серебро.

Я — Коу Чжунь. Мой титул-"владетель Лайго", а сейчас я управляю областью Сянчжоу. Сегодня я был на ристалище, вместе со всеми солдатами упражнялся в воинском искусстве. Покончил с делами, вернулся домой — оказывается, уже пора зажигать огни. (К сопровождающим.) Можете идти!

Свита удаляется.

(Снимает доспехи.) Из десяти дел восемь непременно идут не так, как было задумано. Подошел мой день рождения; военные и гражданские чины явятся с поздравлениями, их надлежит достойно отблагодарить, устроить пышный пир. По этому случаю я велел сменить в доме всю обстановку. Кто мог ожидать, что слуга, которому были поручены закупки, не выполнит свой долг и я не смогу как следует Припять гостей! Раздосадовавшись, я приказал связать этого негодяя, выволочь за ворота дворца и казнить, не мешкая. Попросите госпожу войти в зал!

Входит "дань" в роли госпожи Коу.

Госпожа Коу

(говорит нараспев)

Покоряет меч супруга

царство вслед за царством,

А жена — родного дома

стережет покой.

Люди думают, что трудно —

править государством,

А не знают, что не легче

управлять семьей.

Господин мой! Ты отмечаешь день своего долголетия, ты не обделен счастьем, сейчас самое время пировать и радоваться, забыв о заботах, а ты почему-то расстроен. Если домашний раб нарушил правила, его надо наказать. Только прошу но делать этого сегодня, не надо омрачать торжественный для семьи день.

Коу Чжунь. Тебе не все известно, госпожа. Когда я в столице, я участвую в делах правления, когда я в походе, я командую войском; каждый мой приказ выполняется неукоснительно, всякий человек подчиняется мне беспрекословно. А тут какой-то презренный раб распустился сверх всякой меры. Как же я смогу управлять государством, если не умею навести порядок в собственном доме?

За сценой слышен плач старой Лю.

Госпожа Коу. Слышишь, там кто-то плачет! Пусть войдет сюда!

Входит старая Лю.

А, опять эта безумная старуха! Ты чего так разревелась? С ума сошла или перепилась?

Лю. Стара я стала, никуда не гожусь. Шла по галерее, а там натек воск от свечей, я поскользнулась и упала раз, а потом другой… Раньше-то мне так падать не случалось, вот я и забыла про осторожность.

Госпожа Коу. Что, очень больно ушиблась?

Лю. Нет, не очень больно, но, когда я упала, мне вдруг вспомнилась покойная госпожа, и я расплакалась так, что потревожила вас, господин с супругой. Я достойна лютой смерти!

Коу Чжунь. А почему ты вдруг вспомнила покойную матушку?

Лю. Вы, господин, конечно, запамятовали, а я, старуха, хорошо помню то время, когда скончался государь, ваш батюшка. Не оставил ни полей он, ни огородов. Сколько мук претерпела ваша матушка, пока не взрастила вас, пока вы не отправились добывать славу. Вы сидели у холодного окна и при свете лампы читали свои книги — а ведь масло для той лампы покойная госпожа добывала своими десятью пальцами! Сейчас у вас имя и слава, богатство и знатность. По ночам ваш дворец залит светом, на всех стенах горят алые свечи, на полу везде потеки воска. Разве нынешнюю жизнь сравнишь с прежней! Какая жалость, что покойная госпожа, проведя весь свой век в трудах и заботах, ни единого дня не успела пожить в довольстве!

На мотив "Ароматом полон двор"

Помню доныне — в заботах вседневных

отрока пестовала она.

С книгой сидел он порою осенней

у холодеющего окна,

И отражала лучи заката

прямо на книгу стена.

Масло для лампы добыли сыну

пальцы искусные штопкой одежды;

Пальцы сжимали иглу, и катились,

словно жемчужины, слезы надежды.

Ныне у вас — серебро и злато,

ярко пылают огни…

Жаль лишь — лица госпожи престарелой

не озарят они.

Вспомнив обо всем этом, ваша служанка не смогла сдержать старческих слез, уж вы не обессудьте!

(Поет.)

На мотив "Трое веселых"

Я служу вам с самых юных лет,

И надежнее у вас служанки нет.

Вот и ныне, уж совсем седая,

Возле вас по-прежнему всегда я.

Потому-то от воспоминаний

На душе становится больней,

И забыть о тяжести страданий

Не заставит роскошь этих дней.

Коу Чжунь отворачивается и вытирает слезы.

Госпожа Коу. Никто не сердится, что ты плачешь о покойной матушке. Но у господина сегодня день радости, не надо расстраивать его такими речами. Шла бы ты к себе в задний флигель!

Коу Чжунь. Подожди, госпожа! Мне говорили, что стоит услышать подробную повесть обо всем сладком и горьком, что было пережито когда-то, как печаль и скорбь вмиг рассеются. Эй, слуги! Верните того негодяя, пусть он, связанный, ожидает моего нового решения. Слуги за сценой выражают повиновение. Рассказывай же старуха, все, как было, готов слушать тебя.

Лю. Много дней и лет пронеслось с той поры, когда ваша вдовая матушка в трудах и заботах растила своего сироту. Я и сама понемногу забывать стала. Помню только, как покойная госпожа…

(Поет.)

На мотив "Обращаюсь к Сыну Неба"

По заветам отцов сироту блюла,

Слова жалобы не проронив.

Чтоб учителя взять, относила в заклад

Гребешки и заколки свои.

У ворот стояла, смотрела вдаль,

И в глазах был надежды свет —

Что недаром сын просидел у окна

Над канонами десять лет.

Ото всех скрывала, что в миске ее

Чаще отруби были, чем рис, —

Лишь бы сын устремлений своих полет

Мог направить в самую высь.

Госпожа Коу. Но в тот год, когда пришло писанное золотом послание с радостной вестью, покойная госпожа повеселела?

Лю. Да, госпожа стала улыбаться. Но силы ее уже были а исходе, она все чаще болела… Столько старалась ради сына, а увидеть его знатным и богатым не успела.

(Поет.)

На мотив "Повсюду спокойно"

Да, так вот было когда-то…

В желтую землю ушла она раньше нас всех.

Вы же с супругой ныне прославлены и богаты,

В жизни вашей — без счета радостей и утех.

Чаши у вас из яшмы, кубки у вас из нефрита,

Сразу три вида мяса вашим гостям несут.

Но самые малые капли вина, что у вас разлито,

Вниз, до подземных ручьев[229] никогда не дойдут.

Если ваша старая служанка своими бессвязными речами оскорбила слух высоких господ, умоляю простить мое прегрешение.

Коу Чжунь. Полно, что ты говоришь!

Лю. Ваша старая служанка вспомнила вот еще о чем: покойная госпожа когда-то оставила мне памятный подарок, я его храню до сих пор.

Коу Чжунь. Пойди принеси поскорее!

Старая Лю уходит. Входят "мо" и "шэн" в ролях первого и второго слуг.

Первый слуга. Позвольте доложить, господин! Придворные вельможи, князья и министры, правители областей и их помощники прислали вам подарки с пожеланием долгих, как у гор, лет жизни и бескрайнего, как море, богатства. Вот списки подарков.

Второй слуга. Позвольте доложить, господин! Все подчиненные вам военные и гражданские сановники вместе с офицерами, писарями и почтенными старцами из народа, облачившись в лучшие одежды, уже поднимают заздравные кубки, желая вам долгоденствия. Завтра утром они соберутся у ворот дворца, чтобы лично выразить почтение.

Коу Чжунь. Я как раз хотел объявить через секретаря, что завтрашний пир отменяется. О тех, кто явится с поздравлениями, прошу мне не докладывать. Не нужно ни праздничной музыки, ни яств.

Слуги выражают повиновение и уходят. Старая Лю входит со свитком в руках.

Госпожа Коу. Что это у тебя — картина?

Лю. Сейчас я повешу свиток. Видите — на картине нарисованы мать с сыном и около них лампа. Вы еще не узнали, кто это? Конечно же, покойная госпожа, ну прямо как живая! Когда вы в столице одержали победу на экзаменах, старая госпожа уже болела и не вставала с постели. Помню, когда ей стало совсем плохо, она подозвала меня к себе…

Коу Чжунь (смахивая слезы). И что она тебе сказала?

Лю. Сначала она ничего не говорила, только передала мне этот свиток, а зачем — я не поняла. Тогда она и говорит: "Твоего молодого господина наверняка ждет блестящая карьера. Только он рос без отца, с детства привык своевольничать, а я его плохо воспитывала. Боюсь, когда он достигнет славы…" Тут она несколько раз всхлипнула, слезы потекли по лицу. Она отвернулась и больше ничего не сказала. Бедная моя госпожа, как тебе было тяжело!

(Поет.)

На мотив "Резвится дитя"

Проглядела все глаза, ожидая сына.

Умирая, не открыла, что в душе таилось…

У меня ж перед глазами — давняя картина,

И забытые тревоги вновь зашевелились.

Господин, послушай!

С детства ты был неуемен, что искал — обрел!

Мне ль, ощипанной вороне, поучать тебя, орел!

(Указывает на свиток.)

Но взгляни на этот лик — как печальна мать!

Сможешь ли хотя б на миг взор свой оторвать?

Коу Чжунь, рыдая, падает наземь, все кидаются к нему на помощь.

Коу Чжунь. Добрые наставления моей матушки ожили в моей душе, и я никогда не забуду того, что изображено на картине.

Госпожа Коу. Хорошо бы повесить эту картину в главном зале, чтобы я и супруг могли всегда оказывать ей должное почтение.

Коу Чжунь. Верно, так и надо сделать. Как ни горько, но надо признать: предавшись своим страстям, я забыл о матери, и вот старой Лю пришлось как следует вразумить меня. Поделом мне досталось!

Лю. Ну, что вы, разве бы я посмела…

(Поет.)

Пятая ария от конца

Отплатить нетрудно верной службой

государю за его даянья.

Но когда родители скончались,

как воздать им за благодеянья?

Влезть на кипарис и горько плакать?

Все равно останутся страданья.

Сын мечтал их одарить по-царски,

но не знал превратностей судьбы,

А не то остался бы в деревне

подавать им воду и бобы.

Ни к чему теперь воспоминанья,

просто киньте взгляд:

Во дворце у вас вино и мясо,

там (указывает на свиток) — лишь отруби

лежат.

Госпожа Коу. Покойная свекровь была такой доброй и работящей, и за что ей выпала столь горькая доля!

Коу Чжунь. "Дерево хотело бы побыть в покое[230], да ветер не утихает, сын хотел бы ухаживать за родителями, да они не дождались". Такое бывало с древними, так случилось и со мной…

Лю. Господин мой, с вашим богатством и знатностью только бы жить в свое удовольствие. А вы отменили пир — значит, в вас с госпожой жива почтительность к родителям.

(Поет.)

Четвертая ария от конца

Господин, вы славны делами,

Вы любого пира достойны.

Но подумайте, сударь, сами:

Все ль в том празднестве было б пристойно?

Кости матери — там, средь бурьяна,

На заброшенном сельском погосте,

А у сына — пением пьяным

Услаждаются пьяные гости…

Вы, как Лай-цзы, матушку вашу

Веселить не умели при жизни.

Много ль проку — полные чаши

Поднимать на ненужной тризне!

Коу Чжунь. Твои слова заставляют меня спрятать от стыда голову. Поистине, мне, ничтожному, недостает чувства преданности и сыновней почтительности.

Лю. Раз уж мы заговорили об этом, господин, тебе, конечно, больно. Но ведь ты приобрел имя и прославил родню, а это уже немало.

(Поет.)

Третья ария от конца

Наконец осуществились нежной матери желанья:

Сын ее обрел в избытке и богатство и признанье.

Шлют ему с печатью алой государевы посланья!

Ты в тоске сжимаешь пальцы, нет конца твоим

стенаньям…

Знай же, что ушла с улыбкой

мать к Ручьям, забыв страданья,

Веря в то, что, в свой черед,

Ты прославишь весь твой род.

Это будет воздаяньем

За ее благодеянья!

Коу Чжунь. При жизни не умеем как следует позаботиться, а после смерти прославляем, ставим пышные памятники… Подумаешь об этом — еще горше на душе!

Госпожа Коу. Мы без того помнили о безвременно покинувшей нас свекрови, а сегодня старая Лю заговорила о былом — вот господина и одолела печаль, и я тоже совсем расстроилась. Да только какой прок в наших вздохах, когда ничего уже поправить нельзя. По моему глупому разумению, раз завтрашний пир по случаю дня рождения отменен, нужно пригласить побольше монахов и отслужить поминальный молебен. Так мы и сыновнюю почтительность проявим, и ей в загробном мире поможем. Как думаешь, супруг?

Коу Чжунь. Дельный совет. Пусть кто-нибудь возьмет портрет покойной матушки и повесит над алтарем, где завтра состоится молебен.

Картину уносят.

Госпожа Коу. Пусть завтра у таблички с именем покойной свекрови старая Лю совершит возлияния и воскурит ароматные палочки.

Лю. Будет исполнено.

(Поет.)

Вторая ария от конца

С чистой водою сосуды

Стоят перед ликом Будды,

Траурные полотнища свисают в обеих сторон.

Капли с веточек ивы[231]

Стекают неторопливо.

Всяк, госпожу вспоминая, в тихую скорбь погружен.

Кончились все напасти,

Ее не волнуют страсти,

Разве что донесется к ней колокольный звон…

Поверх погребального ложа

Роскошное платье положат[232],

Многие сотни монахов милостыней одарят;

Я ж в бессильной печали

Буду вершить запоздалый

Траурный этот обряд.

Госпожа, раз завтра будут совершать молебен и раздавать милостыню, всем во дворце придется не пить вина и не есть скоромного. Только ваша старая служанка без вина не может прожить и дня, о чем заранее вам докладывает.

Госпожа Коу. Безумная старуха, делай, что хочешь, — тебя нельзя равнять с другими.

Коу Чжунь. Много ли у нас осталось таких старых слуг? Пусть все будет так, как она пожелает.

Лю. Бесконечно благодарна!

(Поет.)

Первая ария от конца

Не сравнюсь я с юными в сноровке,

И движения мои неловки,

И легко теряю разум от вина…

Думала я: госпожа забыла

Обо мне, как будто обронила

Вещь, которая ей больше не нужна.

Но теперь, окружена заботой,

Вижу, что господские щедроты

Нескончаемы, как в погребах вино.

Не забыты прежние страданья,

И посмертные благодеянья

Шлет хозяйка мне — так Небом суждено.

Коу Чжунь и его супруга плачут.

Господин и госпожа, прошу вас, успокойтесь. После наших молений Будде покойная матушка наверняка обретет новую жизнь на небесах. А ваша старая служанка так долго болтала, что в горле пересохло. Пойду на кухню, попрошу две-три чарки вина.

(Поет.)

Заключительная ария

Судьбой своей довольна, живет во дворе наседка,

Птенец же орла стремится в неудержимый полет.

О матери вспоминает каждый из нас, но нередко

Сверх всякой меры

Сын занят карьерой,

После ж кончины родимой его раскаянье ждет.

Уходит.

Коу Чжунь то и дело вытирает слезы.

Госпожа Коу. Слова старой служанки опечалили нас всех. Но ведь годы жизни родителей имеют предел, сыновняя же почтительность безгранична. Предаваясь такой чрезмерной скорби, вы, сударь, идете против заветов наших предков[233].

Коу Чжунь. Ох, как мне перенести все это! Супруга моя, кости матушки, страдавшей в одиночестве, давно охладели; к чему теперь весь мой почет и богатство!

Госпожа Коу. Я, сударь, не решалась часто напоминать вам о покойной матушке как раз потому, что боялась вызвать у вас такую скорбь и слезы.

Полное название пьесы: "Вспомнив о матери, Коу Чжунь отменяет пир".

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги