Ключ дома твоего

А Зия очень уютно чувствовал себя вдали от постоянных, внимательно следящих за каждым его шагом глаз бабушки. С самого утра он бежал к пастухам, на попечении которых оставался молодняк; сотни маленьких ягнят, каждый вечер с нетерпением ждавших возвращения отары и со всего разбега бросавшихся к мягкому, теплому от набухшего молока вымени матери, которую они безошибочно, по только им самим присущим законам мгновенно отыскивали среди тысячи блеющих, толкающихся и натыкающихся друг на друга, возвращающихся с выпаса овец. Зия, хотя и был еще совсем ребенком, любил ухаживать за овечками, любил погонять их, размахивая маленьким хлыстиком и весело покрикивая:

- Ну, пошевеливайтесь! А ты куда?

И все пастухи не могли без улыбки наблюдать за его действиями.

В последнее время Зия стал оставаться у пастухов на ночь, и хотя Хумар всячески противилась этому, жалуясь мужу, что не может спокойно спать, если сына нет в палатке, Садияр только посмеивался над тревогами жены.

- Успокойся Хумар, что с ним случится? Ему там, рядом с ягнятами, быть интересней. Я его понимаю, помню сам, когда был маленьким, целыми днями играл с ними. Ничего, время придет, все образуется. Всему свое время.

Но Хумар не могла успокоиться, и каждый вечер бедная Сакина бегала к дальним кострам в поисках Зии, но, даже найдя его, привести его к матери было очень не легко.

...

В ночь, когда случилось несчастье, Садияра в лагере не было. С вечера он с русскими друзьями по учебе в Петербурге, ныне работающих в Тифлисе на разных должностях и приехавшими в Дилиджан по приглашению Садияра, сидели в шашлычной Османа, известного во всей округе своими бастурма и люля - кебабами, которые, раз попробовав, забыть было невозможно. Легенды об этом заведении рассказывали по всем селам и городам Закавказья. Знали об этой шашлычной и в Тифлисе, и в Эриване, и даже в далеком Баку, часто упоминали о ней, когда хотели похвастаться в кругу друзей, а часто и врагов, хорошим, изысканным вкусом. Именно сюда прискакал Айдын, молодой пастух, один из людей Садияра, оставшийся присматривать за молодняком. По тому, как рывком, отстранив преградившего дорогу человека, что прислуживал посетителям, он вошел в комнату, где за обильно накрытым столом сидели гости, Садияр понял, что случилось несчастье.

- Кто? - спросил он, и свет стал меркнуть в его глазах.

Айдын ничего не ответил. Рыдания душили его, и он только повторял без конца:

- Ага, ага, несчастье.

Медленно встал Садияр на ноги, сразу отяжелело его тело, но трезвой стала голова, как будто и не пил он все это время со всеми, вспоминая студенческие годы. И все его друзья вышли вместе с ним, молча, без криков и ненужных слов. Горе объединило их, сплотило еще сильней. И покатили их коляски в сторону, куда уже ускакал Садияр.

Как всякий человек, в чей дом пришло несчастье, Садияр спешил. В этой спешке человек как бы оправдывается перед самим собой, ложно успокаивая себя, что если он быстро дойдет до места, все уляжется, и многое, что могло бы случиться, не случится. Но это лишь иллюзия, ведь все, чего он боится, от чего хотел бы укрыться, потеряться в лесу, уплыть вдаль, лишь бы не слышать ничего, не видеть никого, кто может напомнить ему об этом, уже произошло. Эта наша спешка - лишь жалкое оправдание перед собой, своей слабостью, признание своего бессилия перед лицом произошедшей катастрофы. И все же, даже зная это, зная, что удары судьбы неумолимы, мы все равно спешим. Спешим навстречу своему несчастью.

Глава пятнадцатая.

Уже несколько дней в доме Левона Саркисяна шло приготовление к набегу. Все было расписано по минутам. Подобраны люди, обеспечено алиби. Уже знали, куда отогнать молодняк, где спрятаться самим, пока все не уляжется. Люди подобраны были приезжие, в основном, из турецких армян, недавно поселившихся в окрестностях Дилиджана. С их приездом в отношениях двух народов, что веками жили здесь бок о бок, образовался холодок. Всегда готовые помочь друг другу, люди стали подозрительно всматриваться в лицо соседа, настороженно прислушиваться к каждому слову. Но и среди местных были люди, не питавшие особо теплых чувств к соседям. Особенно выделялся Хаста Ашот, худой, небольшого роста, вечно кашляющий, болезненного вида немолодой армянин. Его блестящие, воспаленные глаза, казалось, постоянно были налиты кровью, когда он, особенно после обильного приема темно-красного, густого, словно застывшая на воздухе кровь, вина, смотрел на мусульманина. Ненависть, которую он испытывал, им не скрывалась, Ашот всегда искал малейший повод, чтоб подчеркнуть это, затеять драку. Уже не раз соседи делали ему по этому поводу замечания, но он не слушал их, и наконец, все, вначале за спиной, а затем уже и в лицо, стали называть его сумасшедшим, больным - Хаста. Он хорошо знал Садияр- агу, знал и ненавидел, как ненавидел всякого, кто был не только мусульманином, но к тому же умным, удачливым, богатым и счастливым. Когда Левон предложил Ашоту напасть на семьи мусульман, что расположились лагерем чуть выше озера Гейча, недалеко от Дилиджана, и пока мужчины в горах, увезти весь молодняк скота, который оставался под присмотром женщин и детей, да двух-трех старых чабанов, он согласился, не раздумывая. Он и подобрал остальных членов шайки из числа новоприбывших армян. Ненависть сплачивает, и они легко нашли общий язык. Да и Левон оказался не жадным, он согласился всего на двадцать процентов от прибыли, все остальное он отдавал Ашоту и его людям, при условии, что ни одна душа не узнает о нем и о его участии в этом деле.

...

Бешено неслись кони. Только топот копыт и тяжелый храп их раздавались в ночи. Молчали, пригнувшись к их гривам, люди, в кровь искусали они губы свои, пытаясь унять нервную дрожь, боясь нарушить окружающую их тишину. И в молчании их было что-то страшное, зловещее. Черной была ночь, но еще черней были помыслы их. Зло витало над ними, жгло, калечило их души, ослепляло ненавистью. Казалось, камень зла сорвавшись с вершины и став причиной лавины несчастий, мчался теперь по извилистым тропам горных перевалов и вырывшись на просторы альпийских лугов, топтал уснувшие маки и гнезда полевых птиц с еще не вылупившимися птенцами. В страхе отлетали в разные стороны из-под копыт встревоженные птицы. Только одна из них не сдвинулась с места, не оставила своих еще слепых птенцов и, прикрывая их своими слабыми крыльями, была раздавлена бешено мчавшейся лошадью. И когда вдали показались первые костры, что горели всю ночь, чтоб отгонять волков и шакалов, от шатров дома Садияр-аги, охотничий азарт охватил их. Тишина ночи раскололась от криков и разбойничьих возгласов нападающих. Страх сковал сердца женщин, прижимавших к себе своих детей, оберегая их от надвигающейся беды. Подняли свои посохи старые чабаны, криками подбадривая себя и собак, в надежде, что пронесется мимо это несчастье. Но тщетной была эта надежда, темной тучей надвигалось зло на лагерь.

...

Зия быстро вскинул голову, когда раздались крики снаружи. Он узнал голос старого Алимирзы, главного чабана отца.

- Эй люди, вставайте, скорей, - кричал он, причитая - вахсей, кто это такие? Аллах, помоги нам!

Когда Зия выбежал из палатки, конь, мчавшийся впереди остальных, хотя сколько их было, в этой темноте никто не мог увидеть, только крики слышались отовсюду, ворвался в расположение мирно спавшего лагеря и, храпя от усталости и страха, крушил все на своем пути, разрывая толстые веревки, привязанные между шестами, на которых были развешаны на просушку густо просоленные овечьи шкуры.

В сердце у ребенка не было страха, он еще не знал его. Он схватил горящий сук из костра и бросился вперед к лошади, мчавшейся прямо на него. "После меня ты старший в доме. Тебе защищать мать"- стучали в его мозгу слова отца, когда он ткнул горящий сук в морду лошади. И в ту же секунду раздался выстрел. Зия упал после того, как перед ним взвилась на дыбы кобыла Хаста Ашота, да так высоко и так прямо, что на миг зависла в воздухе. Затем, потеряв равновесие, она стала заваливаться назад и, качнувшись, со всего размаха упала на спину, подмяв под себя незадачливого седока. Только и успел охнуть Хаста Ашот, когда огромная туша падающего животного подмяла его под себя, разламывая кости на груди и ногах. Последнее, что мог слышать Ашот в этой жизни, был свист воздуха, вырывавшегося из его легких, пробитых насквозь поломанными ребрами. Он хотел что-то сказать, но опять лишь услышал свист, а затем кровь, хлынувшая из горла, навсегда заставила его умолкнуть. Только глаза его, полные ужаса и боли, так и остались открытыми, устремленными в беззвездное, темное, как и вся его жизнь, небо.

Зия падал долго, очень долго. Целую вечность. Выстрела он не слышал, просто что-то больно кольнуло в груди и тут же отпустило. Зия даже испугаться не успел, но, увидев, как упал его враг, улыбнулся.

- Зи-я-я-я! - слышал он, как кричал кто-то издали. Наверное, мама, подумал он.

Хумар бежала к костру, не видя никого. От ее душераздирающего крика раненой львицы остановились даже кони нападавших, отшатнулись все в страхе. Но еще раньше ее доскакал до места трагедии Левон. Одного взгляда ему было достаточно, чтобы убедиться, что Хаста Ашот уже никогда не встанет. Он лежал, раздавленный, под отчаянно брыкающейся кобылой, поломавшей себе хребет об деревянную ограду. И мальчонка, кроха совсем, в белой сорочке, лежал недалеко от Ашота, крепко сжимая в руке дымящуюся головешку. Пятно на его груди очень быстро разрасталось.

- Ах черт! Пропади все пропадом! - прошептал Левон, и, повернув коня, ускакал прочь, в сторону перевала. Так же быстро повернули своих коней и другие нападавшие. Ушли ничего не взяв, никого более не тронув.

Обезумевшими глазами смотрела Хумар на тело своего мальчика, не веря глазам. Не переставая, она трясла головой в разные стороны, чтоб отогнать этот страшный сон. Не могло такое случиться. Не должно. Аллах не может допустить такого! Зия, Зия, сынок! - причитали ее губы, но слез не было. Высохли они от горя. Только стон и утробный вой умирающей львицы.

Вдруг что-то оборвалось у ней внутри, и сразу легче стало. Боль отходила, уступая место необыкновенной легкости.

- Зия, сынок мой. Я не оставлю тебя, - прошептали ее губы, и она упала рядом с сыном, нежно обняв его. Последним усилием воли дотянулась она до его лица и поцеловала в еще теплые губы, и только теперь горькие слезы тяжелыми каплями медленно скатились с ее глаз. Хумар так и умерла, без боли. Просто устало прикрыла глаза и больше не открыла их.

Женщины, подбежавшие к ним, вначале ничего не могли понять, откуда столько крови. И мать, и сын были ею перепачканы, она была везде. Казалось, они оба лежали в луже крови, которая все увеличивалась. И только крик Сакины, когда она бросилась на тело своей госпожи, привел в чувство остальных. Только теперь они поняли, что бедная Хумар с горя сорвала беременность и истекала кровью рядом со своим мальчиком. В бессилии рыдали женщины, рвали волосы от отчаяния и не слышали выстрела, что раздался рядом. Это старый Алимирза, подойдя к лошади Ашота и приставив к ее виску винтовку, нажал на оба курка.

...

Хумар не спасли. Она так и не открыла больше глаз. Даже когда ее об этом тихо, нагнувшись к самому уху, попросил Садияр. Что есть силы мчался он к своей семье, чуть не загнал лошадь, которую, всю дрожащую, шатающуюся от усталости, отдал в руки подбежавших пастухов, а сам, как был в пыли, опустился на колени перед Хумар. Впервые в жизни он стоял перед ней на коленях и просил о том, чего она выполнить не могла. Ох, как ему хотелось обмануть судьбу, повернуть время вспять. Но кто утром знает, куда он вернется вечером?

Большим было горе его, но с гордостью поднял Садияр на руки тело сына своего. Через все село, Садияр прошел пешком, прижимая к груди тело Зии. В страхе закрывались ставни в окнах армян, когда мимо их дверей проходил Садияр. Никто не посмел потревожить его, даже следователи, что прибыли почти что вместе с ним и приступили к опросу свидетелей.

Личность Хаста Ашота была установлена сразу же по справке, найденной во внутреннем кармане его камзола. Она была выдана ему чуть больше месяца назад при переходе турецко-российской границы. Эта справка стала единственным вещественным доказательством, что осталась в руках следователей.

В тот же день, еще не полностью собравшись, Садияр вернул свой дом в Сеидли. Тело Хаста Ашота тоже кто-то забрал. Но не было оно предано земле. Разбросали его частями в лесу и в ущелье, на съедение птицам и зверям. Вором был Ашот, шакалам стал добычей.

Зию хоронили как воина, павшего на поле брани с оружием в руках. Молча принял свою судьбу Садияр, не роптал, не плакал он над могилами своих родных. Только сильнее сжал он губы, и седая прядь пролегла через всю голову. Долгие три года никто в округе не слышал больше смеха Садияра, не ходил он на сельские празднества, и никого не звал к себе в гости.

Глава шестнадцатая.

Прошел год с тех пор, как Айша стала жить в доме матери Садияра. Первые дни она только плакала, но вскоре, уже после разговора со своей теткой Бадисаба ханум, что приехала навестить ее в старом доме тетушки Сугры вместе с ее матерью, она успокоилась. Возвращаться в Вейсали она больше не хотела, это она решила окончательно. Старый мир для нее отныне рухнул, но нового она еще не построила. Многое в этом новом для нее мире было незнакомым и пугало ее. Но не было разочарования, не было скуки и отчуждения. В новом доме ее приняли, и никто не спрашивал, в качестве кого она здесь живет? Ее распоряжения выполнялись всеми безпрекословно, и даже с удовольствием, каждый старался угодить ей, а ее благодарная улыбка принималась как милость, как самая высокая награда. Да и Сугра оказалась мудрой женщиной. Она не лезла к ней в душу с разными расспросами, советами и предложениями. Просто молчала и ждала. И наступил день, когда Айша ей рассказала все без утайки. Даже Бадисаба-ханум не все знала, не посмела сказать ей Айша всю правду. Молча выслушала признание Айши старая Сугра. Только потом, осознав, какой груз ответственности и какое бремя любви за родных и близких, которых она не могла обмануть, подвести, разочаровать, легли на эти хрупкие девичьи плечи, сколько всего Айша была вынуждена хранить в своем сердце, она горько заплакала. И Айша заплакала вместе с ней. И впервые за многие дни ей стало легко. С удивлением смотрел на них Садияр, зашедший к матери на минуту, чтобы спросить о чем-то. О чем он хотел спросить, Садияр уже не помнил, настолько поражен он был увиденным.

С каждым днем сердце старой Сугры все больше и больше наполнялось любовью к этой смелой, мужественной девушке. И настал день, когда рассказала старая Сугра ханум Айше о своей вине. Она каялась в том, что не уберегла Хумар, невестку свою, и Зию, отраду и боль свою, отпустила их одних в чужие края. У нее, у Айши, как перед всем человечеством, попросила она прощения.

А потом наступила та ночь, когда Айша, проснувшись от жара, сжигающего ее тело, желания, что переполняло ее сердце и набатом стучало голове, в одной нижней сорочке с узором, вышитым на груди красными и черными нитями, босиком, с непокрытой головой решительно пошла к дверям. Здесь, на пороге, она остановилась, повернулась и посмотрела туда, где спала Сугра, слева от входа, словно хотела что-то спросить. Поколебавшись, но так и не сказав ни слова, не задав вопроса, который казалось вертелся у нее на языке, резко отвернулась и навсегда покинула дом старой Сугры, чтоб больше никогда не переступать его порога.

Сугра все видела и поняла ее. В глубине души она давно ожидала этого, но признаться в этом даже самой себе не хотела.

...

Через двор Айша пробежала быстро, но перед ступеньками, что вели в верхние покои нового дома Садияра, силы покинули ее. Страх охватил все ее существо. Затрепетало и сжалось сердце. А что, если она ошиблась, и прогонит ее сейчас Садияр прочь? Вернуться снова в дом тетушки Сугры? Нет, это сделать она больше не посмеет. Да и зачем ей после этого куда-то возвращаться? Нет, лучше смерть! Ведь могла она еще год назад погибнуть, там, на высоком берегу Архачая, от руки Гуламали. Спас ее тогда Садияр, подарил этот год жизни. Год мучений и надежды. Год прощения и неразделенной любви. Но больше так продолжаться не могло, и она твердо решила положить этому конец. В какой-то момент она чуть не повернула обратно, так ей хотелось бежать прочь от этого места, от этого дома и от этого мужчины, которого она в этот миг больше ненавидела, чем любила. Ненавидела за то, что он заставил ее саму сделать этот выбор. Но ноги не слушались ее. Они, казалось, подчиняясь таинственному инстинкту, осторожно переступали со ступеньки на ступеньку, поднимая ее все выше и выше, пока наконец Айша не оказалась перед дверью, ведущей во внутренние комнаты дома Садияра. Она не постучалась, просто толкнула створки двери, а они открылись настежь легко и без скрипа. Все так и должно было быть, другого Айша не ждала. И шагнула она на свое небо.

В просторной прихожей, куда она вошла, было три двери. Впереди, прямо перед собой, она могла различить небольшую комнату, скорее всего проходную, так как за ней виднелось другая, большая комната, двери которой были широко распахнуты. Света нигде не было, но темноты не ощущалось. Вся комната была пронизана светом луны, низко, как созревший плод, висевшей над селом. Айша направилась прямо туда, словно знала, что там ее ждут. Она даже не посмотрела по сторонам, чтобы узнать, в какие комнаты ведут эти двери. В большой комнате никого не было. Тяжелый, круглый стол, что стоял посреди комнаты, был накрыт как для званного ужина. Лунный свет, отражаясь тысячами оттенков, играл на гранях хрустальных бокалов. Тускло мерцало серебро ножей и вилок, непривычно для этих мест расположенных по обе сторон фарфоровых блюд и тарелок. Мягкий ковер, в котором утопали ноги девушки, покрывал весь пол, но не было обычных для таких гостиных подушечек, чтобы гости могли опереться на них локтями, полулежа во время трапезы или легкой беседы за чашкой ароматного чая.

Вдруг каждой клеткой своего тела Айша почувствовала позади себя человека, но повернуться не посмела, только прикрыла глаза и замерла в ожидании.

- Айша, - тихо, почти шепотом позвал ее Садияр.

Голос его был каким-то охрипшим, чужим, но в нем было столько силы и страсти, что она, быстро повернувшись, прильнула к нему.

И в следующее мгновение она оторвалась от земли. Как пушинку подняли ее сильные руки мужчины и понесли куда-то. Ей было спокойно. Крепко, по-хозяйски эти руки держали ее, но в то же самое время Айша чувствовала в их прикосновении нежность, страх причинить боль неосторожным или слишком грубым действием. Как молодая лоза обвивала она могучий ствол старого, одинокого, и, казалось, давно высохшего дерева, вдохнула в него жизнь и зазеленело оно вновь. Снова стали гибкими его ветви, кровь побежала по ним, разогревая их. Ладони Айши утопали в сильно поседевших, но все еще густых волосах Садияра, и затрепетало в груди его сердце от этого прикосновения. Словно легкий, утренний ветерок заиграл в кроне могучего дуба. Задрожав от желания, растаяла Айша в Садияре. Ночь за открытыми в сад окнами, тяжелыми, насквозь пропитанными пьянящими запахами цветов, невидимыми клубами втекала в комнату, и здесь, смешиваясь с тонким, сладковатым ароматом, исходившим от двух, забывшихся в сладкой истоме, тел, стелился по полу, цепляясь за ворсинки богато разукрашенного карабахского ковра. Бешено скакала луна на небе в хороводе звезд. И не слышала больше Айша своего сердца, не разбирала слов, что шептал ей на ухо благодарный Садияр. В душе ее играла музыка, услышать которую может не каждая женщина, но раз услышав, понимает, что познала тайну бытия и отныне она избранна. Избранна и желанна.

...

Свадьба не была пышной. Скорее, наоборот. Несколько друзей и ближайших соседей Садияра, всего человек восемь- девять, да несколько женщин, пришедших помочь Сугре в приготовлении праздничного угощения. Гости расположились в большом зале, за столом, который был единственным на три села вокруг. Мужчины от непривычки сидели как на иголках, не зная, куда локти девать, страшась двинуться и нечаянно смахнуть рукавом этот странный, на тонкой ножке, хрустальный стакан, именуемый фужером, или блюдо с расставленными на нем деликатесами, вроде колбас разной формы и толщины, привезенных из Тифлиса, и голландского сыра, странно пахнущего мылом. Разговор не клеился, да и музыки не было. Но вскоре, когда уже одряхлевший, с трясущейся головой Молла Самандар, приглашенный утром в дом, чтоб благословить и закрепить официально этот брак, ссылаясь на усталость, покинул дом Садияра, на столе появилась бутылка с крепкой, чистой и прозрачной тутовой водкой и кувшин старого вина, хранимого хозяином дома для особых случаев.

Садияр пил вместе со всеми, не было тоста, который бы он пропустил, но не брала его хмель. Трезвой была голова, ясными оставались глаза, и он внимательно всматривался в лица друзей, кивая им в знак признательности за произносимые слова в свой адрес. Но вдруг, в самый разгар веселья, Орхан-бей, друг детства и ближайший сосед Садияра, осекся на полуслове, взглянув на своего друга. По щекам Садияра текли слезы. Один за другим замолкали пораженные гости. Никому из сидящих за этим столом не доводилось видеть Садияра в таком состоянии. Никто не смел говорить. Тишина стала гнетущей. И в этой тишине Садияр едва слышно произнес:

- Не себе мечтал я сыграть свадьбу. Не себе.

И поднялись тогда все гости, взяли до краев наполненные фужеры и молча выпили до дна за упокой души юного героя, покойного сына Садияр-аги, и несчастной Хумар. Но не пил вместе с ними на этот раз Садияр, а сидел во главе стола и, закрыв глаза ладонями, тихо, молча плакал. Плечи его подрагивали, но ни одного звука не вырвалось из его уст, чтобы не услышали его плача женщины.

Глава семнадцатая.

Первое, что увидела Айша, когда, придя в себя и приподнявшись при помощи женщин, снова заставила себя посмотреть на повозку, в которой лежал ее муж, была бабочка, крупная, белая, с двумя черными отметинами на каждом крыле. Она сидела, высоко подняв свои крылья, на черной бурке, накинутой на тело Садияра. Айша стояла пораженная. Она вспомнила, что уже видела эту бабочку в ту ночь, когда впервые вошла в дом Садияра.

В то утро, когда они оба, утомленные, но все еще не насытившиеся, не отрываясь смотрели друг на друга, по-новому оценивая и узнавая уже знакомые черты, такая же бабочка влетела в комнату и медленно, беззвучно стала порхать перед их глазами. С удивлением следили они за ней. В ее полете было что-то нереальное, фантастическое и страшное. Ни разу в своей жизни Садияр не видел, чтобы бабочка могла так близко подлетать к человеку. Замерев на несколько секунд над ними, как бы раздумывая, сесть или нет, она снова улетала. Затем она тихо опустилась и села на большой палец Айши, которая смотрела на нее, недоумевая, почему бабочка выбрала именно ее, и что все это предвещало в ее жизни. Садияр, так же с удивлением наблюдавший за полетом бабочки, с интересом рассматривал ее на пальце у Айши.

- Она не боится нас.

- Нет, смотри, как тихо сидит.

- Откуда она залетела? Я раньше таких в наших краях не видел.

- Я тоже. Хотя часто ли мы видим их так близко?

- Я в первый раз.

- И я, - сказала Айша и нежно поцеловала Садияра в плечо.

- Что будем с ней делать? - снова нарушил молчание Садияр.

- С бабочкой?

- Ну да!

- Давай отпустим!

- Хорошо, но мы же ее не держим, она сама залетела сюда и села на твой палец.

- Попробую отпустить ее, - сказала Айша и подошла к раскрытому окну.

Но сколько она не просила ее улететь, не трясла рукой, бабочка, как приклеенная, даже не шелохнулась.

- А может она умерла? - испуганные глаза Айши смотрели на Садияра.

- Не бойся, живая она, - смеясь ответил Садияр и подошел к Айше. Сейчас улетит! - И он стал несильно дуть сбоку на крылья бабочки.

И тут дрогнули вдруг черные крапинки на ее крыльях, она зашаталась и упала, но тут же, подхваченная невидимым потоком воздуха, грациозно порхая, она перелетела на ветку гранатового дерева, что росло за окном. Там она оставалась долго. Во всяком случае, через час, когда Айша снова посмотрела в окно, бабочка сидела на той же ветке и казалась волшебным цветком на ярко зеленых, еще молодых листьях. Когда она улетела, Айша не видела, просто, когда она снова посмотрела в окно, в надежде снова ее увидеть, бабочки на месте не было. Айша даже растерялась, стала искать ее на других ветвях, посмотрела и в комнате. Садияр заметил ее озабоченность:

- Ты что-то ищешь?

- Бабочку.

- Она улетела, - улыбаясь, ответил Садияр.

- Ты видел?

- Да.

- Почему мне не сказал?

- Не хотел тебя расстраивать, да и будить тебя было жалко, ты так мило улыбалась во сне. Что тебе снилось?

- Не помню, а ты почему на меня смотрел?

- Я теперь всегда буду смотреть на тебя.

- Тогда я больше не усну, если ты на меня будешь так смотреть.

- А я всегда на тебя смотрел.

- Неправда, за все это время ты и обратился ко мне от силы два- три раза.

- Но думал о тебе я всегда.

- Правда?

- Правда. А бабочка пусть останется в твоей памяти белым цветком нашей любви.

Сейчас такая же бабочка сидела на бурке, что прикрывала голову Садияра, и все, кто стоял рядом с телегой и причитал, не отрываясь смотрели на нее. Только Дали Гурбан продолжал жалобно скулить, сидя у заднего колеса телеги. Испуганно смотрел он на людей, и горе его было сравнимо с горем собаки, потерявшей хозяина.

Глава восемнадцатая.

В смерти Садияр-аги многое было неясно. Жил он тихо, во всяком случае, после женитьбы на Айше и рождения дочери он из деревни почти не выезжал, если не считать нескольких деловых поездок в Тифлис. Поэтому то, что труп Садияра нашли так далеко от Сеидли, на эриванской дороге, было странным. Савелий Петрович - следователь по особо важным делам, приехавший позже всех тех, кто шел за повозкой, на которой привезли останки покойного, очень быстро при помощи своих людей выяснил, что Садияр дома не ночевал, и еще вчера утром выехал по каким то делам в Дилиджан.

Агентурная сеть была гордостью Савелия Петровича. Она охватывала каждое село, каждую мельницу и каждую чайхану во всей округе. На ее материальную поддержку он, еще в 1915 году, добился разрешения самого губернатора. Средства, правда, были небольшие, но, тем не менее, даже за эти гроши измученные, голодные люди из местных, готовы были служить верой и правдой, докладывая Савелию Петровичу о каждом значительном с их точки зрения событии в их селе. Все это помогало Савелию Петровичу быть в курсе всего происходящего, значительно снизить показатели правонарушений, причем настолько, что пришло специальное циркулярное письмо из Департамента, предписывающее дать подробнейшее описание его методов работы с целью его применения на всей территории Российской империи.

Странным было то, что после смерти Хумар и Зии Садияр ни разу не выезжал в Дилиджан. Во всяком случае, об этом никому не было известно. Еще Савелий Петрович успел точно установить, что пуля, убившая Садияр-агу, была пущена с большого расстояния и как назло угодила прямо в висок покойного, не оставив ему шанса уцелеть. Это же подтвердил и доктор Мишин, все еще тюремный врач и медицинский эксперт по совместительству, с которым Савелий Петрович Львов уже долгое время дружил и почти не расставался ни на работе, ни после, благо квартиру он снимал недалеко от дома, где жила семья Иннокентия Федоровича, и часто летние вечера они коротали вместе, распивая чаи и беседуя, сидя под большим айвовым деревом со столь густой кроной, что она не только защищала от знойных солнечных лучей, но и от внезапного дождя. И пока жены их вместе что-то готовили на ужин, а дети бегали по саду, они обменивались последними новостями.

С того дня, как им пришлось вместе расследовать дело о смерти некоего Гуламали, они прониклись искренней симпатией друг к другу, хотя в начале Савелий Петрович и приходил в ужас от методов работы доктора Мишина. Но сейчас господин Львов полностью доверял выводам и заключениям Иннокентия Федоровича, был уверен, что он не поступится своими профессиональными обязанностями, если они могут нанести урон его репутации, и не будет педантом и буквоедом в тех случаях, когда этого можно избежать. Вот и сейчас он представил господину Львову заключение, составленное на основе осмотра тела покойного Садияра в мечети, где его должны были омыть прежде чем по мусульманскому обычаю завернуть в кусок белой материи - кефан, открывать который уже никому не позволительно. В мечети доктора Мишина хорошо знали, и хотя, как представителя другой религии, его не должны были пропускать внутрь, они позволили ему делать свое дело. Все понимали, что он зашел сюда не ради праздного любопытства, и всячески старались ему помочь.

Пуля, как определил Инокентий Федорович по оставшемуся на виске покойного характерному отверстию, была выпушена из ружья с большого расстояния. Столь большого, что, попав в голову покойного, она застряла там, но к сожалению, полностью выполнила свою зловещую задачу. Пулю Инокентий Федорович вынимать не стал, в этом он не видел надобности. Правда, он читал недавно, что в Европе по характерным насечкам на пуле определяют, из какого ружья был произведен выстрел. Но относился он к этому скептически. Да и до Европы отсюда далеко, хотя и чисто азиатского здесь было маловато. Так, всего понемножку. Ну, вынет он эту чертову пулю, а кто будет определять ее происхождение? Кто проверит, у кого какие винтовки? Тут сплошь и рядом привозят, увозят, дарят и покупают оружие. А учета - никакого. Сколько раз он предлагал начальству составить учет стрелкового оружия. Даже, если не изменяет память, лет шесть назад, написал об этом раппорт в Петербург. Куда там, все чинят препятствия, даже российские дворяне, а что тут говорить о местной знати.

А Садияр-ага после омовения, когда смыли с его лица и бороды запекшуюся кровь, причесали, прикрыв отверстие на виске прядью волос, выглядел почти как живой, казался уснувшим от усталости. Черты его лица, всегда резко очерченные, с характерным прищуром глаз и живой мимикой, смягчились, приобрели плавные очертания. Весь его облик словно говорил о том, что он сожалеет о доставленных всем им неудобствах.

Доктор Мишин вышел, когда тело Садияр-аги стали заворачивать в его последнее на этой земле одеяние. Все, что ему нужно было, он уже увидел. Об этом он и доложил своему другу, следователю Львову ждавшему на улице перед сельской мечетью. Он пришел сюда на случай каких- либо осложнений, если, например, доктору Мишину не позволят осмотреть труп. Но все обошлось, как нельзя лучше, тихо и без эксцессов.

- А пулю не вынули? - спросил он доктора, хотя об ответе уже догадывался.

- Нет.

- Ну, хорошо, как-нибудь обойдется.

- Хорошо бы.

- А стреляли точно издали?

- За это ручаюсь, Савелий Петрович. Издалека, тут ошибки быть не может.

- Ну и ладно. Я это и так знал. И говоришь, из винтовки?

- Как пить дать из винтовки. Издалека и из винтовки, - повторил удивленный ответом следователя доктор Мишин.

- Откуда же он возвращался? - поменял тему Савелий Петрович.

- Говорят, уехал аж вчера, на рассвете.

- Один?

- Видели одного. Спешил он шибко. Все погонял своего иноходца. Будто к смерти спешил.

- А куда поехал, никто не знает?

- Пораспрошаем малость и все выясним, Савелий Петрович. Все под богом ходим. Ничто не останется без ответа.

- Только часто, пока до правды достучишься, наказывать уже некого.

- А что, разве только мирским судом наказывают? Есть еще и божий суд, батенька, он пострашней будет.

- Но люди хотят сами увидеть, как карается зло.

- А карается ли оно?

- А вы как думаете, Инокентий Федорович?

- У меня на этот счет своя теория, только многим она не по душе.

- Что же за теория такая, интересно послушать, - оживился, Савелий Петрович, шагая в ногу с доктором Мишиным по пыльной тропинке на пути к шатру, который уже стали ставить недалеко от дома Садияр-аги, сюда уже начали собираться, как это принято в таких случаях, деревенские мужчины.

В горе и в радости человеку нельзя быть одному, сердце его может не выдержать этого бремени. Вот и теперь, стояли сельчане, понурив головы. Садияр-агу многие в селе любили, они не находили слов, чтобы выразить боль утраты. Это потом, через некоторое время, покойный станет воспоминанием, о нем будут говорить в прошедшем времени и часто только хорошее. И будут повторять хором при каждом упоминании его имени: "Да простит его Аллах, да простит Аллах всех умерших".

- Не знаю, можно ли это назвать теорией, - продолжал Инокенетий Федорович, - да и не я ее автор, многие, думаю, так же мыслят.

- И в чем же суть?

- А суть в том, что за все, что натворил, лучше отвечать на этой земле. Чтоб люди простили тебе.

- Ну, это старо, так и недалеко до отступного. Набедокурил, накуролесил и расплатился. Чист ты, соколик, перед богом, как младенец. А хочешь, купи себе отступного на много лет вперед. Построй церквушку или пожертвуй в пользу бедных немного деньжат и все, откупился.

- Нет, не так, Савелий Петрович. Это все суета, самообман, хотя и в них есть утешение. Главное, кровь твоя должна очиститься. Не должно в ней остаться тяжести греха. Легкой она должна стать и быстрой. Тогда и сны бывают яркими. Крепко спишь по ночам, не мучают кошмары. Я тут у нас в тюрьме за годы работы насмотрелся всякого. Но больше всего меня поражает то, как спят заключенные. Чем больше преступлений на совести, тем крепче спится ему. Это на воле ему житья не бывает, а тут, в тюрьме, кровь его остывает, нет больше у него страха.

- Идиллия какая-то. Этак вы, Инокентий Федорович, всех убийц, насильников и грабителей простите.

- И прощу, если он свой срок отсидел без дураков и раскаялся в содеянном. Да кто мы такие? Бог их простил и нам велел. Обидно, что людишки мелкие, в душе своей подленькие и гадкие, сами по уши в грехе утопли, но прощать не желают. Обижают почем зря, унижают, а потом удивляются, когда этот человек снова за старое берется.

- Странно как-то, Иннокентий Федорович, получается. Вы, как я погляжу, честных людей обвиняете за то, что неласково встречают тех, кто из тюрьмы вышел. А что им, радоваться, что бандит на свободе?

- Так отсидел он свое, получил наказание, что ему людьми определено было, чист он теперь перед ними.

- Ну, это вы хватили, чист как младенец! Смешно право.

- Да, чист. И наша с вами вина, если он после этого снова с пути собьется.

- Ну, хорошо, это вы про тех, кто свое отсидел, а сколько таких, чья вина не была доказана или об их преступлениях никто не догадывался? Как с ними то быть? Грешили, жили в свое удовольствие, а померли в почете и уважении!

- А вы видали, как они умирают? - неожиданно спросил доктор.

- Кто?

- Ну, эти, безнаказанные?

- Нет.

- А я видел!

От неожиданности следователь остановился. Он повернулся лицом к Иннокентию Федоровичу, но ничего не спросил. Видно было, что он хочет о чем-то спросить, но вопроса произнесено не было.

- Да, видел, - снова упрямо повторил доктор Мишин. - Да и вы о нем слышали. Года три назад. Дело Семы, Семена Губарина помните?

- Из политических, что ли?

- Да, кажется, так.

- Срок он получил как политический,

- Умер он на нарах.

- Знаю, сам заключение о его смерти подписывал. По болезни какой-то, но не от туберкулеза, это я помню.

- В мое дежурство преставился Сема, - продолжал Иннокентий Федорович. Один я был у его изголовья, когда он с ангелами увиделся.

- Что это еще за ангелы? - удивился следователь.

- Ну, которые по душу его пришли.

Савелий Петрович перекрестился и снова уставился на доктора Мишина.

- Ну и что?

- Кричал он жутко. Каялся мне, как перед всем человечеством.

- В чем каялся?

- Да я не понял всего, но грех на нем был большой. С детства еще, как я понял. Кровь на нем была, не раскрытая. Мучила она его, умирать спокойно не давала. Не сумел он облегчить душу свою. Руки мне целовал, рыдал, а сказать так ничего толком и не сумел. Отнял речь у него бог перед смертью, только мычал как скотина. Так и умер не прощенным. Видать, много греха прятал в себе.

- Но ведь умер он в тюрьме!

- За другое он сидел. А кровь, что пролил зря, не остыла! Не дала ему успокоения. Ты не смотри, как люди живут, смотри, как умирают! Страшно умирать, если грех на душе.

Савелий Петрович стоял ошарашенный.

- А кто простит, коли не знает никто.

- Сам-то он знает.

- Кто сам, Бог?

- Зачем Бог? Он и так все знает. Я об умирающем говорю. Кому, как не ему, знать свои грехи.

- Знает, но кто признается?

- Сам и признается, когда время наступит. Только поздно будет тогда.

- Но такого никогда не будет! Нет человека, который бы сам, добровольно во всех своих грехах признался.

Ничего не ответил на это Иннокентий Федорович, только посмотрел на Савелия Петровича долгим взглядом, попыхивая трубкой, которую любил держать во рту, медленно пуская струйку дыма из-под кончиков губ.

Глава девятнадцатая.

Последнее время Иннокентий Федорович плохо спал. На душе было неспокойно, что-то давило на грудь, он задыхался, часто ночью просыпался и пил воду, но чувство успокоения не наступало. Виной тому было состояние неуверенности в завтрашнем дне. События всколыхнувшее все общество, и расколовшее Российскую Империю, не прошло бесследно для его здоровья. Одна власть сменяла другую раньше, чем к нему успевали привыкнуть люди. Белые и красные, дашнаки и мусаватисты, и много других, которых он просто не запоминал, смешались на этом небольшом кусочке земли. Давно уже не было начальства во многих учреждениях, но исправно работали тюрьма и полицейское управление, считая, что без порядка не обойдется ни одна власть. Звонок телефона, недавно установленного в дежурном помещении городской тюрьмы, был в этот предрассветный час таким громким, что не воспользоваться этой причиной и не встать было бы ошибкой. Зато целый день теперь можно ходить с недовольным выражением лица и жаловаться всем на невыносимые условия быта и на всяких дармоедов, звонящих ни свет, ни заря и не дающих спать в то самое время, когда сон так сладок, даже в тюрьме.

- Иннокентий Федорович, - раздалось в трубке, - это я, Савелий Петрович, произошло убийство. У меня тут гонец от старосты села Сеидли. Говорят, убили какого-то Садияра. Вы о нем ничего не слышали?

- Садияра из Сеидли? Это же тот, у которого лет восем назад в Дилиджане сына убили? И жена его, тоже тогда с горя умерла, помните?

- Так это тот самый?

- Он. Один там такой Садияр-ага, второго нет.

- Тогда ехать надо.

- А кто убил-то известно?

- Я ничего не знаю.

- Ну, я тогда приберусь тут и к вам?

- Нет, ты, Иннокентий Федорович, сразу в Сеидли скачи, осмотри все там на месте. Мне нужно о трупе узнать все. А сам я поеду с человеком старосты на место происшествия.

- А где это произошло?

- В Инджадара, недалеко от Шадлы.

- Может, и я с вами?

- Нет, ты лучше в село. Постарайся хорошенько осмотреть труп. Его уже забрали с места преступления. Гонец сказал, что уже везут. Черт бы побрал эти порядки! Никак не могу добиться, чтобы никто не прикасался к трупу до прибытия полиции и следователя. Вы уж, Иннокентий Федорович, постарайтесь. Мне нужно знать о нем все. Что ел, что пил, с кем встречался.

- Выезжаю уже, Савелий Петрович, не извольте беспокоиться.

- Ну и хорошо, батенька, а я, как только осмотрюсь на месте, сразу же к вам.

...

На месте, где было совершено преступление, Савелий Петрович застал лишь испуганного полицейского. Это был щуплый, курносый молодой казак, с редкими, рыжими волосиками над верхней губой. Эти усики, отпущенные явно для пущей солидности, делали его еще более беззащитным и смешным. Савелий Петрович не стал выговаривать ему за то, что он позволил убрать труп (а что он мог сделать?), так как видел, как напуган казачок, вот-вот потеряет сознание. Он просто констатировал факты, тем самым облегчая казачку задачу.

- Значит, здесь, говоришь, лежал убитый?

- Так точно, - четко отрапортовал казачок, вытянув подбородок по направлению к тому месту, где был убит Садияр.

Савелий Петрович улыбнулся, поняв, что юноша боится указать на это место рукой, считая это плохой приметой. Он вспомнил, как в детстве тоже боялся показывать указательным пальцем в сторону трупа. Один умник с соседней улицы, на несколько лет его старше, посвятил его в сию тайну, мертвец за палец живого за собой тянет. Но время все изменило, и сейчас он больше сторонился живых, нежели мертвых.

- Что ж так истоптали все вокруг?

- Виноват, господин следователь, но... не слушали они меня, совсем не слушали, - тихо добавил он.

- А пустых гильз не находил?

- Так издали стреляли же!

- С чего ты это взял?

- Дак я в станице вырос, с детства этому обучен. Тут я никак не ошибусь. Из винтовки стреляли и издали.

- А откуда?

- Не могу знать, господин следователь!

- Вот если бы не тронули труп, могли бы определить.

- Виноват, господин следователь! - искренне огорчился солдатик.

Вскоре после того, как Савелий Петрович осмотрел с помощью молодого казака место, где лежал убитый Садияр-ага, он, осмотревшись вокруг, вдруг решительно двинулся направо, по направлению к кустарникам и зарослям сирени, что росли вдали. С удивлением смотрел солдатик на то, как уважаемый, степенный следователь, даже поговаривали, что он из дворян, ползает на коленях, подбирает что-то, долго рассматривает, а затем осторожно кладет в пакетики, которые вынимает из правого кармана кителя.

- Ну, в общем-то все понятно, - наконец сказал он, вытирая пот со лба. - Стреляли отсюда, - и Савелий Петрович, ни к кому не обращаясь, как бы разговаривая сам с собой, указал на кусты ежевики, вокруг которых он только что ползал. - И он был не один. Интересно, кто же он? - продолжал он рассуждать.

- Кто, ваше благородие? - спросил часовой.

- Что? - Савелий Петрович с удивлением уставился на солдатика.

- Вы сказали, он был не один, ваше благородие!

- Ах да, да, конечно. Это я так. Спасибо, голубчик, - вдруг засмущался Савелий Петрович, поняв, что опять разговаривал вслух. Последнее время домашние стали замечать за ним эту странность, и это очень его смущало.

...

- Так, говоришь, один он был ? - в который раз спрашивал Савелий Петрович одноногого Санны-киши, старого фаэтонщика, и как выяснилось, последнего, кто видел Садияр- агу живым.

- Один, говорю вам, начальник-ага! Клянусь аллахом, один он был! сказал уже уставший повторять это Санны - киши и с мольбой в глазах посмотрел на следователя.

Он в душе не раз уже проклинал себя, что проговорился о том, что вчера на рассвете, возвращаясь к себе домой в Вейсали из Газаха, где высадив удачно подвернувшихся клиентов из Гянджи, он на повороте, уже огибая скалистый склон Гейазли в долину, что простиралась вплоть до самого Сеидли, чуть не столкнулся с лошадью Садияр-аги, мчавшейся во весь дух. Санны-киши успел только натянуть вожжи, что немного сдвинуло влево повозку, открывая небольшое пространство, достаточное для проезда одного всадника, чем незамедлительно и воспользовался Садияр-ага, уверенно направив свою лошадь вправо, и, не сбавляя скорости, умчался прочь. Все это произошло так быстро, что Санны-киши не успел даже испугаться, а когда до него дошло, что он едва избежал столкновения с непредсказуемыми последствиями, Садияр-аги уже не было, даже топота копыт его лошади не было слышно.

- Его кто-то преследовал?

- Не видел я никого, клянусь богом, господин начальник.

- А в том, что это был Садияр- ага, вы уверены?

- Ну, насчет этого ошибки быть не может, Да и коня его ни с чьим не спутаешь, знатный дильбоз, один такой на всю округу.

- А куда спешил, значит, не знаешь?

- Богом прошу, господин начальник, не мучай меня. Что знал, что видел все сказал. Больше я ничего не знаю.

Доктор Мишин так же не узнал ничего нового. Все, кто видел или что-то слышал в последние дни про Садияр-агу, добавить что-либо к уже сказанному не могли. Савелий Петрович так и не узнал, кто был второй, ехавший с покойным Садияром и умчавшийся прочь, оставив его истекающим кровью на земле. В том, что стрелял не он, Савелий Петрович теперь был уверен полностью, все говорило о том, что стреляли издалека, но это не означало, что этот второй не мог быть организатором этого хладнокровного убийства. Почему он скрылся, если это не так? И кто стрелял? А главное, где мотив преступления? Вопросы эти будоражили ум, не давали покоя Савелию Петровичу до тех пор, пока, спустя год, кровавые годы гражданской войны не перечеркнули не только все годы его службы, но и саму его жизнь, вынудив покинуть страну.

Глава двадцатая.

Солнце садилось, когда в Сеидли все замолкло в ожидании. Все настороженно и в то же время с удивлением смотрели на большую группу всадников, молча приближающихся к мосту через Архачай, откуда утром пришла в село горькая весть о гибели Садияр-аги. Гулко отдавался на деревянном настиле моста цокот копыт, когда всадники, пересекая его, стали приближаться к дому покойного. Еще издали многие узнали Гара Башира, всадника, ехавшего впереди всех на вороном коне в белой бурке и высокой папахе, и именно это обстоятельство поразило их больше всего. Никто не ожидал увидеть его здесь, хотя мысль о нем промелькнула в уме каждого, кто думал об этом преступлении. Это было первое, что могло прийти на ум. С ним ехали все самые именитые люди соседнего села. Приезд их можно было понять, ведь Айша, жена Садияра, родом из Вейсали, была дочерью Фейзулла-киши. Впервые за многие годы, с тех пор, как исчезла Айша, Фейзулла-киши переступал порог дома своей дочери. Хмурым он въехал во двор своего, ныне покойного, зятя, с которым ни разу ему не пришлось обмолвиться ни словом. Он так и не зарезал, как мечтал, барана по случаю приезда своего зятя и не пригласил к себе домой друзей на званный обед в его честь. Он крепился всячески, но дрогнуло отцовское сердце при виде дочери.

Айша и в горе была прекрасна, никакое траурное одеяние не в силах было скрыть ее красоты. Она шагнула к отцу, и как всегда это делала в детстве, повисла у него на плече, уткнувшись в левый рукав. А когда Фейзулла-киши дотронулся до ее головы и слегка погладил ее, слезы хлынули из ее глаз, а дальше и Фейзулла-киши уже громко, в голос зарыдал.

...

Гара Башир спешился медленно, как и подобает в таком месте. Так же не спеша он начал подходить к дверям дома Садияра, на порог которого вышла старая Сугра с распушенными волосами и лицом, исцарапанным в кровь. Остановился Гара Башир в нескольких метрах от матери Садияра, опустил голову, предварительно стащив с головы папаху, а затем вдруг опустился на колени перед Сугрой.

- Мать, позволь мне и моим людям проститься с твоим сыном. Да примет бог его душу. Да будет пухом ему земля. Клянусь могилой отца, давшего мне жизнь, нет на мне и на моих людях его крови. Ищите врагов в другом месте.

Вздох облегчения слетел со многих губ одновременно и эхом отозвался в их сердцах. Бросились молодые мужчины к гостям, помогая им спешиться. Опустив головы, они принимали их слова утешения и, проводив внутрь шатра, усаживали на самые почетные места, хотя какие почетные места могут быть в доме покойного. Ни на одном из них не было оружия, кроме небольших кинжалов, висевших в ножнах их ремней.

Молча подошла Сугра-ханум к стоявшему перед ней на коленях мужчине, трясущимися руками обняла его за голову и поцеловала.

- Вставай, Гара Башир. Мой сын всегда тебя уважал. А он не ошибался. Кроме Садияра не было у меня больше детей. Не было брата у сына моего, и нет других мужчин в доме. Но если искренна печаль твоя, будь старшим здесь. Похорони моего Садияра как брата родного, как полагается по обычаям. Но заклинаю тебя землей, что закроют глаза моего сына, обещай мне, что найдешь ты убийцу сына моего и покараешь его.

Волосы зашевелились на голове Гара Башира от этих слов, двумя руками взял он тяжелые, узловатые, теплые ладони старой женщины и прильнул к ним губами.

- Клянусь, мать, что горе твое будет отныне моим. И не будет в Вейсали дома, где не справят поминки по моему брату Садияру. А смерть его - отныне моя забота, клянусь, что не будет мне успокоения ни на этом, ни на том свете, пока не найду я убийцу и не застрелю его своими руками.

За то время, пока повозка с телом покойного впервые въехала во двор Садияр-аги, а затем во второй раз привезла его, но уже из мечети после омовения, люди как- то уже стали свыкаться с утратой, но слова Гара Башира снова разбередили душу каждого, кто стал свидетелем этой сцены.

...

Доктор Мишин все это время стоял справа у входа в шатер рядом с Савелием Петровичем, внимательно прислушивавшимся к каждому слову. Язык за годы работы здесь он кое- как выучил, точнее, улавливал общий смысл, но многие слова часто угадывал интуитивно. Говорил он медленно, тщательно подбирая слова, стараясь точнее передать свою мысль. И хотя того, что происходило у него перед глазами, он до конца не понял, одно он уяснил для себя точно - руки Гара Башира в смерти Садияра нет. А это означало, что у следствия не оставалось никакой версии случившегося. Связать смерть Садияра с трагедией, случившейся с его семьей в Дилиджане много лет назад, так же не удавалось. Это была первое, что пришло ему на ум еще в Казахе, как только он узнал, кто убитый. Савелий Петрович сразу же связался с полицейским участком в Дилиджане и попросил телеграфировать ему о любом происшествии, которое случилось там за эти двое суток. И час назад, гонец из управления принес ему депешу, в которой сообщалось, что за последние двое суток в Дилиджане и в округе была украдена коза, злоумышленник, а им оказался сосед потерпевшего, задержан по горячим следам, а также зафиксировано несколько случаев продажи на базаре битой птицы без уплаты положенной пошлины. Больше ничего. А на запрос, видел ли кто в эти дни в Дилиджане приезжего из Казаха, описание которого имелось в полицейском управлении со дня трагедии восьмилетней давности, также пришел отрицательный ответ. Никто не слышал ничего о возвращении Садияр-аги, которого здесь хорошо знали и даже побаивались, чувствуя вину перед этим человеком.

Вина эта была вечно ноющей, кровоточащей раной, незатухающим пламенем вражды, как это всегда бывает при этнических и межнациональных столкновениях, когда пострадавшая сторона видит, отныне, во всех представителях другого народа отныне своих главных, хотя и не единственных врагов, а виновники, чувствуют постоянный страх перед ожидаемым или даже воображаемым возмездием, которое, как они в этом уверены, обязательно наступит. И часто ожидаемое вскоре становится явью, и они, отныне уже не победители, а жертвы, принимают это скорее с благодарностью, чем с ненавистью, так как это позволяет им в очередной раз предстать перед всем миром в робе обездоленных и гонимых.

...

Садияр-агу похоронили на следующий день. Со всей округи в Сеидли ехали повозки, упряжки, кареты, фаэтоны, пролетки с людьми. Шли люди, кто на коне, а кто пешим, чтобы в последний раз поклониться праху этого человека, мужественного, гордого и самостоятельного, который умел находить для каждого из них нужное слово, мог говорить правду, мог накормить голодного. Старая Сугра ханум с Айшой до самых похорон, больше не выходили к людям, ни на миг не покидая завернутое в богато вышитыми покрывалами тело Садияра, лежавшего на ковре в большой комнате, с повернутой к Мекке головой.

Это при жизни каждый мусульманин бредет, куда вздумается, и думает, что волен он в своем выборе, но лишь в смерти, если предположить, что у него остается способность мыслить, он постигает простую истину - все мы осколки большого исламского взрыва с эпицентром в Мекке, и наступит день - судный день, когда пророк наш возвестит всем способным услышать его глас о своем приходе. И восстанут все праведные мусульмане из могил и посмотрят вперед, и первое, что увидят они, будут огни славного, священного города, лицом к которому поворачиваются они, уходя в мир иной.

Все заботы по организации похорон взял на себя Гара Башир. Не помнили Сеидли такого количества гостей, но ни один из приезжих не остался без внимания, каждому нашлись здесь слова благодарности за проявленное уважение к памяти покойного. Старый Молла Самандар, которого, поддерживая за трясущиеся руки, подвели к трупу, вдруг заплакал, некрасиво открывая свой беззубый рот. От него, как от старейшины, требовалось только начать заупокойную молитву, все остальное за него сделают более молодые священнослужители. Но молла Самандар долго не успокаивался, и постепенно замолкли все в ожидании. И в этой тишине, на удивление многих собравшихся у изголовья покойного, вдруг, неожиданно для всех раздался удивительно молодой, сильный, крепкий и ясный голос молла Самандара, с особой любовью и трепетом громко и ясно пропевшего первую суру Корана. И когда последняя нота еще звенела в воздухе, Айша тихо, но внятно прошептала - "Аминь".

"Аминь", - подхватили все хором, и сразу несколько молодых голосов наперебой стали читать на память необходимые в этих случаях слова молитвы. И только старый Молла Самандар, неожиданно даже для себя так чисто пропевший свою лебединую песню, теперь отрешенно сидел на предложенном ему стуле в комнате покойного.

Глава двадцать первая.

Прошло две недели после похорон, и Фейзулла- киши, все эти дни живший в доме своей дочери, решился поговорить с ней. Точнее, он попросил свою жену Яшма-ханум узнать о дальнейших планах Айши. Но даже легкий намек на возможное возвращение ее в отцовский дом привел в негодование Айшу.

- Я не закрою дверь дома Садияра, ана. И не одна я в этом доме. Сугра-ханум еще не умерла. А пока она жива, я не свободна в выборе. В доме есть старший.

- Спасибо, доченька, - опустил голову в смущении Фейзулла-киши. Прости меня, не подумали мы с матерью твоей, сказав это. Конечно же, ты права. Но знай, ты не одна. Все Вейсали ждет тебя. В каждом доме там ты найдешь тепло и заботу.

- Спасибо, отец.

Голос Айши звучал приглушенно, с хрипотцой, слезы душили ее, но показать свою слабость перед родителями она не хотела.

- Что мы можем сделать для тебя? - спросила Яшма ханум, подойдя к Айше и нежно обняв ее за хрупкие плечи.

Айша подняла голову, посмотрела в ярко-зеленные, полные слез глаза матери и тихо покачала головой.

- Спасибо за то, что приехали. Я, наверное, не очень хорошая дочь.

- Ты ангел, доченька, не говори так, не разрывай моего сердца, - уже не стесняясь, плакал Фейзулла - киши, подойдя к Айше.

- Так ты прощаешь меня?

- Разве я когда- либо осуждал тебя?

- Ни разу?

- Никогда!

- Даже когда я не вернулась в село и не захотела видеться с матерью?

- Я понял, что у тебя были на то причины.

- А теперь ты не хочешь спросить, почему?

- Если надо, ты сама расскажешь.

- Тогда никогда не спрашивай меня об этом.

- Как хочешь, доченька.

Потом, после долгого молчания, за время которого Яшма - ханум успела выйти, налить и принести каждому на подносе свежезаваренный чай с колотым сахаром и нарезанным лимоном, они продолжили разговор.

- Доченька, - нарушил наконец молчание Фейзула-киши, - извини, если причиню тебе боль, но я для себя хотел бы выяснить. Что за человек был Садияр?

- Он был моим мужем, отец. Мужем, которого выбрала я сама. Это был мой выбор.

- Дочь у тебя, Лейлиджан, слава богу, красавица, - поменяла тему разговора мудрая Яшма - ханум.

- Она мне сегодня сама халву принесла в комнату, - как будто вспомнив что-то веселое, радостно сказал Фейзула киши, - пришла и говорит, вставай, баба, чаю попей, а потом пойдем в сад, я одна боюсь. Гуси там ходят сердитые. Кусаются. "Какие гуси, - говорю, - муха тебя отныне не тронет". Как она смеялась, как она смеялась.

Впервые за эти дни все засмеялись. Впервые между Айшой и ее родителями растаял лед недоверия и страха.

Вечером того же дня Айша спустилась в комнату на первом этаже, где была приготовлена постель для ее родителей. Наверх, в основные жилые комнаты дома Садияра, где теперь жила и Сугра ханум, они подняться категорически отказались. Впервые со времени постройки дома, проведя здесь ночь у изголовья своего покойного сына, Сугра ханум уже на следующую после похорон ночь велела постелить ей в этой же комнате, и теперь почти не выходила оттуда, как бы охраняя покой духа своего Садияра. Здесь она часто беседовала с ним, советовалась по разным хозяйственным вопросам. Ей казалось, что она материнским чутьем угадывала его желания, чтобы в соответствии с ними отдавать распоряжения.

- Заходи доченька, что-нибудь случилось? - спросила ее обеспокоенная Яшма-ханум, наспех накинув на плечи шаль.

- Извините, вы еще не спите?

- Нет, доченька, что-нибудь надо?

- Ана, я хотела бы попросить... - Айша остановилась в нерешительности.

- Все что хочешь, доченька, жизнь моя, проси, что хочешь?

- Я о Лейли хотела бы поговорить.

- Что с ней? Заболела, нездоровится ей?

- Нет, нет, все в порядке. Жива - здорова, слава богу.

- Слава богу.

- Я о другом.

- Говори доченька, не томи душу.

- Я хотела бы, что бы Лейли росла у вас.

- Ты отдаешь ее нам?

- Но вы же не чужие ей.

- Доченька...

- И отец ее очень полюбил, наверное, согласится.

- Доченька, о чем ты просишь! Это мы на коленях тебя об этом просить хотели. Ты угадала наши мысли. Отец согласится? О чем ты говоришь, доченька! Да у него крылья вырастут, когда об этом услышит. Ты знаешь, где он сейчас?

- Да, кстати, а где отец? - удивленно, словно очнувшись, спросила Айша.

- Как где? Там, где он все свободное время проводит теперь, в комнате у Лейли. Пока не расскажет ей все сказки, не поцелует, не уложит спать, не возвращается.

- Значит, Лейли привязалась к отцу?

- Ее не знаю, а Фейзула на старости лет с ума сошел. Целый день только о ней и говорит. Помолодел даже рядом с внучкой, - с улыбкой сказала Яшма-ханум. Предложение дочери хоть и было неожиданным, но оно тронуло ее, и она больше не скрывала слез.

- А как же ты, доченька?

- За меня не беспокойся, ана. Главное, чтобы Лейли было хорошо.

- Но как ей будет без тебя?

- Она должна расти в другом доме.

- А чем этот дом плох, доченька?

- В этом доме поселилась печаль. И Садияр, я знаю, не хотел бы, чтобы дочь его росла в печали. Вы не дадите ей скучать, я знаю. Она будет счастлива с вами. А я часто буду видеться с ней. Пусть будет так, я так решила. Нельзя маленькой девочке жить с двумя вдовами.

Удивленно смотрела Яшма ханум на свою дочь. Сколько силы, мужества, отваги было в ее словах. Насколько старше и мудрее теперь выглядела она перед своей матерью. Как быстро поменялись они местами, и покорно слушалась теперь Яшма свою дочь, во всем повинуясь ей.

Еще через неделю, после долгих уговоров, Лейли, которая вначале ни в какую не соглашалась уезжать из родного дома, хотя перспектива жить с добрыми бабушкой и особенно дедушкой, была заманчивой, наконец согласилась. Все в доме покойного Садияра вышли на порог, чтобы проводить маленькую хозяйку. Она сидела в красивом, черном, отделанном кожей фаэтоне рядом с бабушкой Яшмой, крепко держащей ее за руку. Фаэтон этот специально пригнали по указанию Гара Башира из Казаха. Принадлежал он директору семинарии, недавно открытой здесь на базе переведенного из Гори азербайджанского отделения учительской семинарии. С Гара Баширом они были знакомы недавно, но уважали друг друга, и когда к директору пришел человек и передал его просьбу, он без лишних вопросов велел кучеру заложить фаэтон, поехать с этим человеком и выполнять все распоряжения Гара Башира в течении всего времени, которое ему понадобится.

Роль Гара Башира и в этом деле была неоценима. Долгие колебания Лейли были напрочь сметены, когда Башир-ами сказал ей, что кто-то привез и оставил в доме дедушки Фейзи, так Лейли называла дедушку, красивую козочку для нее и теперь она там блеет и ждет свою хозяйку.

" Не кто-то, а папа, конечно, он, - подумала Лейли, - Он обещал мне еще осенью". Но вслух она ничего не сказала, чтобы не сглазить, как учил ее этому отец.

Гара Башир тоже времени зря не терял. С вечера, когда стало известно, что Лейли согласилась поехать жить в Вейсали, он отправил туда человека с наказом собрать во дворе Фейзулла-киши всех ягнят, козлят, телочек и жеребят со всей деревне. Лейли сама выберет свой подарок.

Старой Сугре ханум об отъезде внучки сказала Айша. Она просила не отказывать ей в этом, так будет лучше для девочки. Сугра слушала невестку молча, с закрытыми глазами, только четки, которые перебирали ее пальцы, указывали, что она не спит и все слышит. Ни слова не сказала она в ответ, только опустила голову, и Айша так и не поняла, согласилась она или нет.

Все уже было готово к отъезду, когда вдруг Лейли радостно крикнула:

- Сугра-нане, - и прыгнула вниз с фаэтона, да так проворно, что никто не успел ее подхватить. Еще мгновение и она очутилась на пороге большого дома, в распахнутых дверях которого стояла мать Садияра, и обняла бабушку за ноги.

Крепко обнялись они. Что говорили они друг - другу, о чем шептались, смеялись чему, не узнал никто. Потом Сугра-ханум вынула из-за пояса большой, тяжелый, резной ключ на шелковой ленточке и повесила его на шею Лейли.

- Где бы ты ни была, радость моя, всегда знай, что здесь твой дом. Это дом твоего отца. Не забывай его. Вернись и разожги его потухший костер. А теперь иди.

И видя, что внучка чуть не плачет и крепко держится за ее подол, она улыбнулась.

- Иди, свет моих очей, так надо. Там тебе будет хорошо. Все правильно. Только не забывай имени отца своего. Помни моего Садияра. И ключ дома своего не потеряй.

С отъездом Лейли двор как-то сразу опустел. Уже скрылись вдали последние всадники из людей Гара Башира, которым поручено было сопровождать маленькую Лейли до самого дома Фейзуллы в Вейсали, а старая Сугра все еще стояла на дороге с пустой чашей в руках и смотрела вдаль.

Вода, которую она вылила вслед своей внучке, широкой полосой легла вдоль колеи, оставленной фаэтоном на земле. Пусть дорога ее будет такой же широкой и легкой, чистой и прозрачной, думала она. К ней тихо подошла Айша. Она обняла старую женщину и поцеловала ее в седые волосы. И еще долго так стояли на дороге две любимые женщины Садияра.

Глава двадцать вторая.

Всегда есть правые, но не всегда их "правда" - справедлива. Иногда побеждает погибший. И умирает он легко, уверенный в своей правоте. И смерть его становится приговором победителю. С этим грузом "победы" ему отныне жить, и нет ему отныне успокоения.

Левон Саркисян жил с таким грузом уже много лет, проклиная тот день, когда он задумал набег на кочевье Садияра - ага. Долго скитался он после этого по свету, пока снова не вернулся в Дилиджан, в надежде, что все забылось, кануло в Лету. Чужой он был отныне всем, люди при виде его отворачивались, многие просто не узнавали его, а из тех, с кем ему приходилось встречаться раньше, уцелели не многие. Кто переехал, а кого сгубило тяжелое лихолетье гражданской войны, и последующих после него лет. Но страшней всего было отчуждение, испытываемое им дома, от своих близких жены и детей, выросших фактически без отца. Они со страхом смотрели на него, когда он проходил мимо них через зал в маленькую комнатку, с одинокой кроватью, покрытой тонкой периной, набитой грубой, нехорошо вымытой шерстью, отчего в комнате стоял устойчивый запах овчины. То же отчуждение, было и в глазах жены Сусанны, некогда красивой женщины, родившей ему еще в Турции, до переезда в Дилиджан, двух детей, сына и дочь, третья дочь родилась уже здесь.

Вот уже месяц как он лежал больным, харкая кровью, с приближением холодов старые раны давали о себе знать, но ни разу не поговорил он по душам со своей Сусанджан, как бывало он ее раньше называл. Ни разу не переступила она порог его комнаты. Так и жили они, три женщины на своей половине и он, в душной одинокой клетке. Сына Гургена он не видел с того дня, как был убит Садияр-ага и он, Левон, раненый, скрылся за Араксом в Персии, благо армян везде хватает. Несколько раз спрашивал он о нем, но так толком ничего и не понял, где он, чем занимается. Только раз, Сусанна сказала, глядя ему прямо в глаза, что в ту ночь она потеряла и мужа и сына.

...Да и что могла сказать Сусанна мужу своему? Что в один из холодных январских дней 1920 года приехал вечером к ней Гурген, вместе с двумя бородачами, вдвое старше его по возрасту, которых, как огня, он боялся. Что ели они в этом доме и пили, похотливо глядя на нее, и улыбались недобро. А ночью, когда Гурген спал как убитый, вдребезги пьяный, зашли они к ней, на ее половину, где она спала с девочками. И сказал старший из них, что если откажет она, изнасилуют дочь ее Айкануш, и замолкла тогда Сусанна. Все испытала в эту ночь Сусанна, о чем и не догадывалась, что такое возможно, за долгую жизнь с Левоном...

Холодным ветром повеяло на Левона от этих слов, пробрало его всего и, больше не мог он согреться, даже прикрываясь тяжелыми одеялами. Вот и сейчас он лежал, и дрожь пробирала его, хотя жарко было натоплено в доме.

В доме он был один, жена с дочерьми еще с вечера уехали в гости в соседнее селение, к своей сестре, и собирались остаться там на ночь. Когда залаял дворовый пес, а затем заскулил от боли, словно пинком отброшенный в сторону, Левон только приподнялся с постели и выпученными от страха глазами уставился на дверь. Нижняя челюсть его безостановочно дрожала. Скрипнула входная дверь, тяжелые шаги прошли через зал, и подошли к его комнате. Когда в проеме двери Левон увидел темный силуэт мужчины с винтовкой в правой руке, и хотя дуло ее смотрело не на него, а вниз, Левон перестал дрожать, ожидание его закончилось. Смерть пришла за ним!...

...

Во второй раз в своей жизни смотрел Левон в глаза смерти, но на этот раз не мог больше шевельнуться. Первый раз это случилось лет пять назад, весной 1919 года, когда он, будучи уверенный, что все о нем забыли в этой неразберихе, что было в стране, перебрался через границу в надежде повидаться с семьей. Еще в Персии, где он провел почти восемь лет, изредка, как вор, тайно приезжая в дом, он слышал о смерти всех, кто участвовал вместе с ним в том злополучном набеге, будь он трижды проклят. И смерть их, была не только нелепой, но и странной. Да и как не удивиться, если друг его детства Самвел, высокий молодой человек, ростом почти в два метра, тонет в речушке, где самое глубокое место ему едва доходила по грудь. Или, Вазген, внезапно упавший в колодец и переломавший себе хребет. Но больше всего поразила его смерть двоюродного брата Карапета Саркисяна, веселого, жизнерадостного юноши, влюбленного в жизнь, вино и женщин. Карапета нашли в сарае, мертвым, с простреленной головой и выпученными от страха глазами. Большой палец его разутой правой ноги торчал надетым на курок, валявшейся рядом с телом охотничьей винтовки, с восьмью насечками, в память об убитых им волков. Следователи признали это самоубийством, хотя верилось в это с трудом. Глаза его так и не закрылись и, чтобы не хоронить его в таком виде, их просто зашили. Но когда, перед тем, как заколотить крышку гроба и опустить тело в могилу, к нему в последний раз подошли проститься родные, левое веко его не выдержав напряжения, внезапно дернулось, и криво разорвавшись, уставилось прямо выпученным глазом в лицо его супруги Карины, тут же потерявшей сознание. Зрелище было столь ужасное, что родственники его быстро заколотили крышку и торопливо, не соблюдая никаких правил и традиций, опустили гроб в могилу. Монах, забыв про заупокойную молитву, в страхе крестился раз за разом, дрожа всем телом, - "Господи, прости и спаси".

Карину откачивали долго. Но страх вселился отныне в ее сердце, и не могла она больше смотреть в глаза людям. И кричала она в истерике, если видела устремленные на нее чьи-то глаза. Так и жила затворницей, громко разговаривая сама с собой.

В тот день, он поздно вернулся, целый день ходил по знакомым, пытаясь разузнать обстоятельства этих загадочных смертей. Дети, за исключением маленькой дочери, еще не спали, ждали его. Он проголодался и пьянящий запах свежеиспеченного хлеба, выложенного на столе в прихожей, чтоб остыть, кружил голову. Сусанна положила в большую миску хорошо отваренные куски дымящегося мяса, обильно залила его горячим душистым отваром и поставила перед ним. Дети сидели вокруг и с любовью смотрели ему в глаза. За эти три года, что он отсутствовал, они успели соскучиться по нему, и не ложились спать, не дождавшись его. Левон отломил большой кусок хлеба, обмакнул в дымящейся жидкости и только поднес его ко рту, когда дверь за его спиной распахнулась. По тому, как побледнела Сусанна, и округлились от страха глаза сына, он все понял. Спиной он чувствовал тяжелый взгляд Садияр-аги, и холод пронзил его. Задрожал он и выпал из рук его хлеб, прямо в стоявшую перед ним миску. Горячие брызги попали ему на руки и лицо, но ничего не почувствовал Левон, холод сковал его изнутри. И в тишине, что царила вокруг, он услышал не громкий голос Садияр-аги.

- Не помешал? - спросил он на тюркском языке.

Левон молчал.

- Ты знаешь меня?

Левон снова промолчал.

- Знаешь или нет? - настоятельно спросил голос.

На этот раз Левон слегка кивнул головой. Тюркский он знал даже лучше чем армянский.

- Вижу, что узнал. Ждал, наверное? Ну, вот я и пришел. Тут поговорим или выйдем?

Левон не шелохнулся.

- Вставай, подонок, выходи. Хватит прятаться за спинами женщин и детей. Пришло время расплаты.

Левон услышал, как за его спиной взвели курки, и покрылся он холодным потом. И тут заплакала средняя дочь Левона, десятилетняя Айкануш. Заплакала, как плачут дети, громко и с горькой обидой, положив обе руки на стол и опустив на них голову. Левон хотел встать, но не слушались его ноги. Тут же рядом со столом он рухнул перед ногами Садияр -аги. Так и лежал он, уткнувшись лицом вниз у его ног. Слезы, душившие Левона, наконец, прорвались наружу и теперь тяжелыми каплями падали на пол, а он, Левон, независимо от себя, скуля как щенок, целовал его пыльные сапоги.

- Прости меня, Ага, прости. Ради детей моих прости. Не оставляй их сиротами. Прости.

- А меня, почему ты оставил сиротой?

- Грех на мне. Но это не я, это Хяста-Ашот. Он во всем виноват.

- Хоть сейчас будь мужчиной. Не сваливай все на мертвого. Признайся, что ты организовал этот набег.

- Нет, не я, клянусь богом, это не я.

- Скот мой тебе нужен был? Пришел бы ко мне. Кому я отказывал? Разве мало ваших, кормилось с рук моих? Мало все вам. Воровство в крови у вас.

- Это не я, - рыдал, ползая в ногах Левон, на глазах сына своего. Ужас и страх сковали тело Гургена, он даже не шелохнулся, продолжая сидеть за столом.

- Бог тебе судья, подонок. Ты, не ты, не знаю. Но тебя назвали старшим все трое твоих друзей в своем последнем слове.

Волосы зашевелились на голове Левона от этих слов. Сползла вниз стоявшая у стены Сусанна, на миг потеряв сознание. И только сидя на полу, она, казалось, очнулась и сбросила с себя оцепенение.

- Рабом твоим буду, Ага, не убивай моего мужа, - заголосила она и тоже поползла к ногам Садияра. - Я и мои дети, Ага, падут твоей жертвой, прости его, не убивай.

Брезгливо поморщился Садияр-ага, он уже понял, что напрасно он затеял все это здесь, надо было дождаться его где-нибудь в другом месте.

Хотелось ему сделать Левону больно, так же больно, как ныла его рана в свое время. На глазах детей его он хотел пристрелить змею, но не рассчитал силы свои Садияр. С каждым мгновением все тяжелее становилось ему нажать на курок винтовки приставленного к дрожащей, плоской, словно топором отрубленной, голове Левона.

И в это мгновение проснулась младшая дочь Левона. Она родилась два года назад и теперь, тихо слезла с высокой тахты, где всегда спала вместе с сестрой и полусонная подошла к дверям в большую комнату. Не понимая, что делают мать и отец на полу перед большим, в черной, покрытой пылью бурке чужим мужчиной.

- Мама, я боюсь одна, - сказала она тихо и посмотрела в лицо чужого человека.

И тогда Садияр -ага, нет, не простил, такое не прощается, просто отпустил Левона. Плюнул и отпустил.

- Куда хочешь уезжай, но чтоб я о тебе больше никогда не слышал. Ты меня понял?

- Да, да. Меня больше не услышишь. Уеду, сегодня, сейчас. Ага, вот сейчас, - бормотал Левон, ползая на коленях и глотая слезы, ошалев от радости. Не веря, что остается жить.

- Детям твоим тебя возвращаю, подонок.

- Да, Ага, да.

Как ушел Садияр-ага Левон не помнил. Он еще полз по полу, вместе с женой своей, когда дверь захлопнулась и воцарилась тишина. Только теперь Левон осознал, насколько смерть его была близка, она коснулась его своим крылом, обожгла своим дыханием, свела ему все мышцы и, улетела прочь.

И страх этот отпускал его. Отпускал страшно, с позором и зловонием. Садияр-аги уже давно не было в доме, а Левон продолжал еще идти под себя и ничего не мог с этим поделать, тело не слушалось его. И заплакал он снова вместе с женой своей, красавицей Сусанной, и сын его Гурген, тоже заплакал от обиды, отвернувшись к стене, чтобы не видеть позора отца своего.

А потом Левон стал смеяться, вначале тихо, так тихо, что не понятно было, плач это или смех, затем все сильнее и сильнее, пока, наконец, не перешел он на раскатистый хохот. Так громко Левон никогда не смеялся. Во всяком случае, на памяти Сусанны это было впервые. Он смеялся, метясь по полу, ударяя обоими ладонями себя по лицу, словно пытаясь разбудить себя.

Айкануш больше не плакала. Она стояла теперь у двери, обняв свою младшую сестру, которая теперь плакала, уткнувшись головой ей в грудь. Со страхом и ужасом смотрели они на безумство отца своего.

Смех его прервался так же внезапно, как и начался. Некоторое время Левон лежал с закрытыми глазами, только высоко поднимающаяся грудь его указывала, что он не спит. Наконец он открыл глаза и помутневшими глазами обвел комнату. Все плыло перед его глазами, стены, мебель, плачущие дети, а это кто? Неужели это Сусанна, жена его. Как изменилась она за это время. Как глубоко запали внутрь глаза. Почему же дети плачут? Ведь я не умер. А может, умер? Левон слабо пошевелил пальцами рук, затем ног. Слава богу, нигде не болит, кажется, все нормально. Постепенно он стал осознавать суть произошедшего, и кровью налились глаза его. Тяжело он поднялся, и смешно семеня ногами, путаясь в шароварах, проследовал в малую комнату за занавесками. Когда через некоторое время Левон Саркисян вышел оттуда, полностью переодевшись, это был уже другой человек. Ни на кого не глядя, он прямо прошел к стене, где висела винтовка, и стал перезаряжать ее. Щелкнув затвором и сняв с предохранителя, Левон двинулся к выходу. Но на полдороги он остановился и, посмотрев на сына, произнес:

- Ты со мной, Гурген?

Гурген, казалось, только и ждал этой команды, стремглав он бросился к дверям, нашел свою обувь и стал обуваться, крепко завязывая узел на щиколотках. Только теперь очнулась Сусанна, с воплем бросилась она в ноги Левона.

- Нет, Левон-джан , нет. Ты не пойдешь за Агой, он же тебя не тронул!

- Уйди прочь, женщина. Из нас двоих одному не жить.

- Не пущу, Левон. Убить хочешь кого, чтоб остыть, убей меня. Ты уже один раз его убил.

- Когда? - опешил Левон, но потом, поняв, что хотела сказать его жена, в сердцах плюнул, - Дура!

- Да, пусть я буду дурой, ругай, бей меня, но не уходи, умоляю, не ходи за ним. Бог простит тебя, я знаю, ты хороший, ты ведь не хотел смерти его семье. - Обняла его ноги Сусанна.

- Да я себе простить не могу, что повернул коней тогда назад. Не перебил всех. Не напился крови их досыта, - прошипел вдруг Левон, пригнувшись к Сусанне и глядя прямо ей в глаза. Сколько же яда, ненависти было в этих глазах. Отшатнулась от него Сусанна и упала отброшенная им в сторону. С последней надеждой посмотрела она на сына своего. Но Гурген, даже не повернулся в ее сторону, он стоял ссутулясь, вобрав голову в плечи, боясь, встретиться взглядом с матерью.

- Сынок, не ходи. Не бери грех на душу. Беги от этой крови. Молод ты, не иди, - умоляла она.

Но не слушал мать свою Гурген. Почти бегом бросился он в открытую настежь дверь и растворился в ночи.

Глава двадцать третья.

Луна, заливавшая все вокруг ровным серебристым светом, уже довольно высоко стояла в небе. Ейваз, сидя на лошади почти у самых ворот Левона Саркисяна держал под уздцы коня Садияра, который, пол часа еще не прошло, как ушел в дом. Но для Эйваза, это была целая вечность. Он устал уже ждать, когда дверь внезапно растворилась и Садияр-ага быстрыми шагами приблизился к своей лошади, забросил поводья, что передал ему Эйваз и легко вскочив, с места, бросил коня в галоп. На секунду, повернув голову к Эйвазу, он только и успел крикнуть:

- Пошли отсюда.

- Ты убил его? Почему я не слышал выстрела?

- Я не выстрелил.

- Ты убил его?

- Нет.

- Ты не убил Левона?

- Нет.

- Почему?

- Не смог.

- Не понимаю.

- Не смог я его убить при детях.

- Он убийца твоего сына, Садияр!

- Молчи, Эйваз. Мне и так плохо.

- Дай, я его застрелю, - крикнул Эйваз и уже хотел повернуть свою лошадь, но Садияр -ага остановил его.

- Нет, Эйваз, мы не вернемся. При детях нельзя убивать отца. Аллах не простит нам этого.

- А Аллах позволяет убивать безнаказанно детей, женщин.

- Аллах сам его накажет.

- Ты должен был убить его.

- Не смог я, Эйваз, пойми меня.

Некоторое время молча скакали они. Дорога, временами извилистая, скользкая, после недавно прошедшего дождя, была им хорошо знакома. При выезде, у самой дороги, стояла небольшая чайная. Она еще была открыта. Перед ней спешился Садияр и, ничего не говоря Эйвазу, не приглашая его, вошел внутрь. Когда Эйваз, привязав лошадей, тоже зашел внутрь, Садияр-ага сидел за столом, перед ним был большой кувшин с вином, сыр на тарелке и лаваш. К еде он не притронулся, только жадно пил вино, один стакан за другим. Потом сидел, с закрытыми глазами, подпирая голову руками, и молчал. Эйваз сел напротив, ни о чем не спрашивая. Сидели долго, и за все время, было сказано только несколько фраз. Также молча, вышли они из чайной и продолжили свой путь. Через час, не доезжая до переезда, у небольшого леса, покрывшего невдалеке пологий холм, Садияр -ага резко повернул коня в сторону от дороги, вглубь кустарника. Эйваз не спрашивая, следовал за ним. Углубившись метров на сто вовнутрь, Садияр-ага остановился и спешился. Эйваз тоже остановился и только сейчас услышал тихое журчание воды.

- Отдохнем немного.

Садияр-ага снял бурку, бросил ее, присел на корточки у камня, с которого тонкой струей стекала вода. Сначала он тщательно вымыл под этой струей руки, затем лицо и, наконец, нагнувшись, подставил под струю лицо, стал жадно пить живительную влагу. Вода была холодной. Настолько холодной, что сводило челюсти и зубы начинали побаливать, но Садияр всего этого не замечал. Он пил долго и жадно, не мог остановиться, сердце его сжималось, словно огонь пылал в груди. Эйваз молча наблюдал за ним. Наконец Садияр отстранился от ручья и тяжело дыша, посмотрел в глаза Эйваза.

- Остыл я, Эйваз. Остыл и устал.

И тут Эйваз услышал звук выстрела...

После, много лет спустя, Эйваз долго будет вспоминать эти слова Садияра- аги, будет делать различные умозаключения, но так и не придет к окончательному решению, так и не поймет, что подразумевал Садияр-ага под этими словами.

...

С Эйвазом судьба свела Садияр-агу года полтора назад в Тифлисе. Свела случайно, но навсегда. В то время Садияр-ага уже несколько дней жил в доме знакомого купца из Аблабара. В Тифлисе он находился по делам, но каждый раз приезжая сюда, он закупал множество подарков, безделушек, разных колечек и сережек для своей ненаглядной дочурки и, конечно же, что-нибудь особенное для Айши, хотя она никогда, ничего не заказывала, и, он это точно знал, даже не ждала что-либо от него. "Вернись живым и здоровым",- был неизменно ее ответ на вопрос Садияра, что привести ей из города. Но, тем не менее, Садияр хорошо видел, как радостно зажигались ее глаза, когда она прикладывала к щекам привезенный Садияром подарок, рубиновые серьги или гранатовое ожерелье, - "нет, не забыл про меня мой Садияр, думала Айша, вон какую красоту мне привез. Только он один мог купить это. Прочитал в сердце мое желание. О таком только я и мечтала".

В тот день, Садияр -ага, сидя в фаэтоне, возвращался с базара, настроение у него было приподнятое, дело, ради которого он приехал, завершилось удачно. Со всеми, с кем надо было увидеться, он уже повстречался. Подарки для дочурки куплены, так что ничто не удерживало его отныне в Тифлисе. Он уже подъезжал к дому, когда внимание его привлекла повозка со взмыленными лошадьми, столь возбужденными, что не стоялось им на месте. Лошади фыркали, тяжело дышали, шатаясь и дрожа от усталости, скользили подковами по булыжникам перед воротами большого дома, в двери которого, чуть не плача, стучал молодой мужчина и звал на азербайджанском языке:

- Доктор, доктор, помоги, доктор.

Но вместо доктора на шум выглянул лакей, и как всякий слуга богатого дома, отблеск славы хозяина отражается и на его дворовых, надменно и властно прикрикнул на стучавшего.

- Легче, легче, в городе небось, чай не у себя в деревне. Понаехали тут всякие, чурки. Что надо? Нет, доктора. Не будет сегодня.

Человек, стучавший в дверь, на миг опешил, перед натиском слуги, ничего не понимая из его речи, на русском он не говорил, но затем снова повторил свою просьбу.

- Мне доктор нужен, сын болен.

- Говори на русском, не понимаю я тебя, - снова сказал слуга.

- Доктор нужен, позови его. Сын умирает.

- Доктора, нет доктора. Не будет он, говорю. Давай, давай отсюда. Деревня, слова по-русски не скажет, а все туда же, доктора ему подавай, Иди фельдшера ищи. Туда, туда езжай. И князю доктора зови, и этому, - продолжал бормотать лакей, себе под нос. - А не жирно будет?

Он еще что-то хотел прибавить, но не успел. Чья -то сильная рука схватила его сзади за ворот парадного кафтана, которым он так гордился, и оторвало высоко над землей. Когда лакей, барахтаясь, повернул голову и встретился со стальными глазами Садияра -ага, ему сделалась страшно. Глаза его от ужаса округлились, и забыл он про боль, которую причиняли ему врезавшиеся под мышки рукава кафтана.

- Где твой хозяин, лакейская твоя душа, - грозно спросил его Садияр.

- На балу, ваше благородие. На балу. У генерала -с.

- У Павловых, у Андрея Ивановича, что ли?

- Так точно-с, - и по привычке, даже в столь нелепой позе, он хотел шаркнуть ногой, но только еще больше забарахтался.

Зрелище было столь необычное, что прохожие стали собираться вокруг. Да и как тут не остановиться, когда на подножке фаэтона во весь рост стоит красавец мужчина, южанин, но в дорогом фраке и держит на вытянутой руке в воздухе лакея. Садияр еще думал, что ему делать со слугой, когда воротник его кафтана с треском оторвался, и он грохнулся прямо под ноги мужчины, которого минуту назад гнал прочь от дверей. Но Садияру он больше был не интересен, в повозке, что теперь стояла рядом с его фаэтоном, он увидел женщину, плача прижимающего к груди головку мальчика лет трех. Ребенок был бледен, весь покрыт капельками пота и без конца постанывал. Он уже был настолько слаб, что даже плакать у него не было сил, и только когда боль внизу живота усиливалась, он немного сморщивал нос.

- Как зовут доктора? - крикнул он лакею, который все еще сидел на камнях, озираясь по сторонам. В таком положении за все время своей службы он оказался впервые.

- Сергей Сергеевич, ваше благородие, Савкины они.

- Жди меня здесь, я сейчас приведу доктора, - крикнул Садияр-ага отцу ребенка и приказал фаэтоншику скакать к дому генерала Павлова, что располагался на берегу Куры и где, как он знал, сегодня давался бал, в честь отъезда его дочери в Париж, подальше от всего, что творилось на всей территории Империи, после февральской революции.

Когда фаэтон остановился перед парадным входом дома генерала Павлова и Садияр-ага почти бегом, перескакивая через несколько ступенек, поднялся по лестнице, ведущей в зал, где собралось избранное общество Тифлиса (сам губернатор обещал заехать с супругой), взоры многих женщин, в том числе и генеральши, с восхищением обратились в его сторону.

Давно сердца и души многих из них были покорены этим красавцем, и если бы он только захотел,... но, увы, он был холоден и неприступен. А рассказывают о нем, о жизни его такое, прямо роман, да и только. Вот это мужчина! Вот это жизнь! Но, увы, и еще раз, увы. Садияр редко был в их обществе, а если был, то в большинстве своем, молчал. Вначале, это посчитали недостатком образования, наверное, он, как и многие местные князья, плохо говорит по-русски и поэтому предпочитает отмалчиваться. Но однажды, лет пять назад, когда на одном из званных вечеров было принято решение написать письмо губернатору с просьбой организовать концерт- бенефис в честь тяжело заболевшей актрисы Трушиной, много лет прослужившей в местном театре, а в молодости, поговаривали, она блистала красотой и была героиней многих громких романов, Садияр-ага, прочитав письмо, с улыбкой положил его на стол, и затем, почти без акцента, на русском языке обратился к собравшимся.

- Господа, насколько мне известно, актриса сейчас больна и нуждается в уходе. Так какая же польза ей от этого письма? Ведь пока губернатор это письмо прочтет, направит куда следует, назначат день бенефиса и пока продадут билеты, она может и умереть. Я предлагаю другое, нас здесь довольно много, и если каждый из нас внесет какую то сумму, ей это на лечение будет достаточно. А там, глядишь, и бенефис подоспеет. И сама она может еще раз выйдет на сцену нам всем на радость. Бенефисные деньги ей я думаю, в будущем не помешают, но это письмо, с ошибками, я подписывать не буду. Лучше дайте новый лист, я все перепишу.

И Садияр-Ага в полной тишине спокойно переписал письмо, первым подписал ее и передал опешившему начальнику тифлисской железнодорожной станции, сидевшего напротив. Также спокойно он встал, вытащил из нагрудного кармана пиджака тяжелый бумажник, раскрыл и, не глядя, отделил из большой пачки, довольно внушительную сумму денег в крупных купюрах, бросил на стоявший на столе поднос с самоваром. Пример заразителен, особенно в присутствии дам, и вскоре на подносе была сумма, которую ни на одном бенефисе не собирали. Все были довольны собой, восторгались своей щедростью, но женщины были покорены только этим "дикарем" с голубыми глазами и манерами денди.

Глава двадцать четвертая.

Шум, что возник в зале, при входе Садияр-аги, привлек внимание хозяина дома.

- О, неужели это Вы, дорогой мой, - обратился он к Садияру. - Глазам не верю! Как я рад, поверьте! Сюрприз, голубчик, так сюрприз.

- Извините, ваше благородие. - Садияр-ага с уважением повернулся к генералу, - Но я на этот раз не на бал. Дело тут у меня, срочное.

- К вашим услугам. Все, чем могу.

- Мне нужен один из ваших гостей. Доктор Савкин.

- Сергей Сергеевич?

- Кажется так.

- Он здесь? - генерал спросил жену.

- Только что прошел в вальсе с госпожой Морозовой.

- Ах да, совершенно точно. Велите позвать.

Но звать никого не пришлось. Сергей Сергеевич стоял тут, недалеко, и все прекрасно слышал. По тону разговора, по тому, как обращался с этим человеком генерал, доктор понял, что человек этот не из простых, хотя он и был местным.

- Вы, кажется, меня ищете? Доктор Савкин. К вашим услугам, господа.

Садияр, окинул взглядом его щуплую фигуру, пристально посмотрел ему в слегка прищуренные глаза ( в последнее время доктор стал плохо видеть, но очки на людях принципиально не носил) и, неожиданно протянув руку, с улыбкой сказал:

- Очень рад познакомиться. Садияр-ага Пашаев.

- И наш хороший друг, - вмешался в разговор генерал, - Думаю, если Садияр-ага лично за чем-то пришел, дело - важное.

- Спасибо, Ваше благородие, дело действительно важное,- поблагодарил его Садияр-ага.

- Извините, ага, это что, фамилия или..., - поинтересовался доктор.

- Скорее титул, по нашему это как князь, - ответил ему, вместо Садияра, генерал. - А что касается господина Пашаева, то он и ага, и князь, на все сто.

- Еще раз благодарю Вас, ваше благородие, - сказав, Садияр-ага повернулся к доктору Савкину. - Не будете ли любезны, доктор, пройти со мной. Требуется ваша помощь.

- Сейчас? Но бал только начался. И, я с супругой.

- Прошу Вас.

Тон этой просьбы был столь категоричен, что доктор Савкин не понял, как он очутился в фаэтоне господина Пашаева, который с места пустил лошадей в галоп. Жена его осталась на балу одна, правда, ненадолго, подскочившие молодые гарнизонные офицеры, вмиг закружили еще не утратившую свежесть молодости докторшу в вальсе, к ее взаимной радости и восторгу.

Доктор Савкин фактически пришел в себя, когда уже спускался с фаэтона на пороге своего дома. Он сразу же подошел к ожидавшим его, в повозке, людям . По тому, как побледнело его лицо, когда он, потрогав лоб малыша и, тут же, задрав рубашку, попытался ощупать его живот, на что ребенок ответил столь жалостливым стоном, что слезы навернулись на глаза его отца, Садияр-ага понял, положение серьезное.

- Доктор, как тут дела?

- Думаю, нужна операция и немедленно. Но боюсь, мы опоздали.

- Что с ним?

- Аппендицит. Острая форма. Только бы не перитонит.

- А что это такое?

- Как объяснить? Ну, это отросток такой, маленький, в кишечнике. Он воспаляется, и если опоздать, не удалить вовремя, прорывается, и гной, смешивается с кровью.

- Ребенка надо спасти.

- Но я же не господь бог. Сделаю все, что возможно.

- Надо сделать и все невозможное. О цене не беспокойтесь. Я за все заплачу.

- Что говорит доктор? - спросил вдруг отец мальчика Садияр-агу на азербайджанском языке, - Что с моим сыном,

- Ребенок сильно болен, брат. Нужна операция. Я сказал, чтобы делали, раз надо. Извини, что не спросил тебя вначале.

- Спасибо тебе. И еще скажи ему, я за все заплачу. Пусть не сомневается. А пока пусть возьмет вот это.

С этими словами, отец больного мальчика достал из кармана пыльного суртюка увесистый мешочек и протянул его доктору. Пока двое мужчин переговаривались на своем языке, доктор еще раз нагнулся к ребенку, осмотрел его язык, слегка приподнял и согнул в коленке ногу. Но при виде протянутого к нему увесистого мешочка с позвякивающими монетами, он побледнел, повернулся и, прикрикнув кучеру, чтоб быстро ехал в больницу, вскочил на подножку фаэтона.

Операция длилась долго. К счастью, перитонита не было. Садияр-ага ждал конца операции. Он сошел с пролетки, присел на лавку, что стояла у входа в больницу и, вытащив кисет, набил трубку. Отец мальчика остался на коне, чуть вдали. Волнение седока казались перешли и на коня. Он нервно перебирал ногами, хрипел, жевал удила, и был готов каждую минуту рвануть с места. Только твердая рука седока удерживала его на месте. Садияр-ага исподтишка наблюдал за ним, но в разговор вступать не хотел. Наконец, доктор Савкин вышел и по тому, как улыбались его глаза, стало понятно, что все прошло удачно.

- Все хорошо, слава богу!

- Аминь.

- Ребенок сейчас спит. Мать, наверное, останется с ним рядом?

- Что он сказал? - снова спросил Садияра отец больного мальчика.

- Все хорошо. Ребенок уснул. Мать останется с ним?

Мужчина кивнул и только сейчас Садияр увидел его заплаканные глаза. Садияр отвел глаза и уже хотел отойти, когда услышал:

- Спасибо тебе, Садияр-ага. За сына спасибо.

- Ты знаешь меня?

- Я видел тебя раньше.

- Где?

- Ты приезжал к нам в Вейсали.

- Кто ты? - Садияр-ага повернулся к этому человеку, стоявшему невдалеке, держа под уздцы коня.

- Я - Эйваз, сын Чопур Газанфара.

Глава двадцать пятая.

Айше об этой встрече Садияр ничего не сказал. Ни в тот день, ни позже, хотя виделись они теперь с Эйвазом часто. Боялся Садияр потревожить ее сердце. А может, другой была причина, но признаться в этом, даже самому себе он не хотел. Он не ревновал Айшу ни к кому. Ее любовь он читал в каждом жесте ее, в каждом взгляде, брошенным на него, но, все же, сердце было неспокойно.

Позже, когда, мальчик, окрепший после операции, уехал с матерью домой, Садияр с Эйвазом сидели в небольшом духане, на берегу Куры и, медленно потягивая вино, слушали друг друга, и перед глазами их оживали картины прошлого, многое для них становилось ясным. На множество вопросов они нашли ответ. Садияру понравился Эйваз, своей открытостью, искренностью и простотой. Ему одному он рассказал о своей боли, смерти сына, одиночестве, что постигла его в те дни. Рана эта все еще кровоточила. Рассказал он и об Айше, хотя Эйваз не спрашивал ни о чем. Как встретил ее, на высоком берегу Архачая, как привез к себе домой, и отдал на попечение матери, иначе погибла бы она, но не вернулась бы в Вейсали. Рассказал, чтобы не осталось между ними недомолвок. Сжалось сердце Эйваза от боли, когда узнал он, что, пришлось пережить Айше в ту, богом проклятую ночь, пока не увез ее Садияр. Рассказал он и о людях, которых нанял, чтобы следить за передвижением своих врагов и сообщать ему, Садияру, об их местонахождении. Не скрыл он и то, что сам за эти годы, расправился со многими теми, кто участвовал в том злополучном набеге. Говорил он об этом тихо, но открыто, без страха перед кем-то не было.

- Только один еще ходит по белу свету, его я никак не найду. Несколько раз за эти шесть лет он был в Дилиджане, но поздно я узнавал об этом. Ничего, я еще не умер, значит и ему не жить.

И забыл Эйваз свою обиду, которую носил столько лет в груди. Первое время, когда Айша исчезла, он не находил себе места. Потом, когда узнал, что она в Сеидли, в доме Садияра, кровь ударила в голову, такого позора он не перенесет. Вот сейчас сядет на коня и помчится мстить за свою обиду. А там, судьба кому улыбнется, тот и получит все, но ходить под солнцем, им двоим, Садияру и ему, отныне невозможно. Только строгий взгляд Гара Башира остановил его. Но только на время. Никто В Вейсали не знал, сколько раз, по ночам, он скакал в сторону Сеидли, прятался среди скал, что нависли над селом, только, чтобы хотя бы издали увидеть Айшу. Несколько раз, она мелькала вдали, но ни разу не посмел он окликнуть ее, что-то удерживало его. Какая-то тайна окутывала существование Айши. Несколько раз он следил издали и за Садияром. Сколько раз ему хотелось выстрелить в него, но что-то удерживало его и от этого. Но однажды ночью Эйваз, пришел на двор Садияра, к дому старой Сугры, где, как он уже знал, и жила Айша. Сегодня он во чтобы то ни стало, увидится с ней, думал он, пора положить этому конец. И он увидел ее.

Полная луна высоко стояла в небе, заливая все вокруг серебристым светом, отчего тени от предметов становились еще более контрастными. Вдруг открылась дверь и вышла Айша. Расчесанные перед сном волосы ее волнами спадали на спину. Никогда еще Эйваз не видел ее такой. Побежала она босая через двор к крыльцу большого дома, почти рядом с Эйвазом, который вжался в ствол большого дерева, что рос посреди двора. Пробежала настолько близко, что протяни Эйваз руку и, дотронулся бы он до нее. Закрыл глаза свои Эйваз, чтобы свет луны невзначай не отразился в зрачках его. Айша же, скользнула взглядом по нему, слившимся с деревом воедино, и, не увидала она Эйваза. Не остановилась, побежала дальше. И только тут, у самых дверей она внезапно остановилась, казалось, силы покинули ее. Эйваз видел, как она колебалась, хотела вернуться, но затем медленно стала подниматься по ступенькам вверх по лестнице.

И все это время, что она поднималась, сердце ее было под прицелом у Эйваза. И только когда Айша исчезла в черном проеме двери, Эйваз опустил ружье. Выстрел так и не раздался. Больше Эйваз Айшу не ждал.

...

... Но и он не решился кому-либо рассказать о своей встрече с Садияром-агой в Тифлисе у себя в Вейсали.

Так получилось, что после их первой встречи, Эйваз еще несколько раз встречался с Садияром, а потом, не договариваясь, вместе стали они искать хитрого Левона. Много дней провел в пути Эйваз, много людей порасспросил, пока не напал он на его след. Как часто бывает, когда уже не остается надежда, судьба дарит тебе за твое усердие, упорство и веру подарок.

С Левоном, выходящим пьяным из трактира, Эйваз столкнулся лицом к лицу случайно. Его бы он узнал и сам, так хорошо он выучил его описание со слов других. Но тут Левона еще и окликнули, - "Левон, ну хватит, сколько можно, пора домой. Только вернулся, толком и не поговорили, а ты уже пьян. Ну, хорошо, идем домой, жена, дети, небось, заждались", - говорил мужчина средних лет, в длинном сюртуке, поддерживая Левона. Но пустым был взгляд, которым Левон посмотрел вокруг, скользнул по лицу Эйваза и, не задерживаясь, повел дальше. Еле сдержался Эйваз, чтоб не заколоть его тут же, на пороге трактира. Убить и затоптать тело в грязь, но сдержался, крепко сжимая рукоятку кинжала. Сколько раз потом, жалел, что не сделал он этого.

Уже на следующий день, из двух разных источников, получил Садияр долгожданную весть, что вернулся, наконец, Левон в свой дом.

...

Никто не знает, в какой день ему придется умереть. И погоду он себе не выбирает. Как место и время. Просто надо быть готовым всегда. И сегодняшний день, ничем не хуже завтрашнего. И всех своих дел сделать все равно не успеешь. Всегда останется тысячи недоделанных, неоконченных дел, всегда останется кто-то, кому нужно было твое слово, твой взгляд, твоя поддержка. И им будет намного больнее, чем тебе, ибо уже через миг, как это произошло, все, что ты здесь оставил, уже больше не твое, и тебе нет больше до них дела. Деньги и золото, что копил ты годами, богатая одежда и дорогое оружие, дом, построенный тобой для своих детей, и скот, заботливо выращенный на лугах, все становится чужим, далеким и ненужным для тебя. И больно смотреть тебе оттуда, как оставшиеся здесь, на этой земле, твои близкие и родные, страдают из-за них, борются и сорятся между собой, чтоб завладеть, хотя бы на время тем, от чего ты уже отрекся. И стыдно тебе становится и за них и за себя тоже, ибо совсем еще недавно ты и сам был среди таких как они, но сделать что-либо, изменить их, ты более не в силах.

... Эйваз, когда услышал свист пули, понял только одно, - на этот раз смерть миновала его. Пулю, пущенную в тебя, ты не слышишь. Кто стрелял, откуда, оставалось непонятной. Но охнул радом Садияр-ага, который, напившись у ручья воды, только встал на ноги, как вдруг, покачнулся и, пока Эйваз в ужасе рванул к нему, рухнул на землю.

- Садияр-ага, Садияр-ага, о Аллах, что с тобой, - кричал Эйваз, тормоша его за плечо. Но еще раньше, чем он добежал, потухли глаза его друга.

Когда Эйваз повернулся в сторону, откуда послышался далекий стук копыт, в свете луны, он сумел различить силуэты двух всадников, выскочивших из зарослей кустарника, у подножья холма, и удалявшихся в сторону леса, что рос чуть выше.

- Стой, стой говорю, - кричал Эйваз, мчась им вслед на ходу, вскидывая свое ружье. Несколько раз он выстрелил и, кажется, попал в одного, во всяком случае, один из них вскрикнул, но все дальше уносились кони, со своими седоками. Но все ближе приближался к ним Эйваз, всеми силами пришпоривая коня. Один раз всадник, скакавший впереди него справа, повернулся и выстрелил в Эйваза. Но не пуля его остановила. Конь споткнулся, и Эйваз, выброшенный из седла, больно ударившись об дерево, потерял сознание.

Глава двадцать шестая.

В дверь комнаты, где спал Гара Башир, стучались редко. Только в случае крайней необходимости. Поэтому, когда раздался стук, Гара Башир вышел уже одетым, готовый услышать самую горькую весть. Слуга, стоявший за дверью, заговорщицки указал на дверь, ведущую в хлев.

- Кто там?

- Эйваз.

- Эйваз? Что с ним?

- Его трудно узнать. Весь израненный, избитый.

- Что? Кто его избил?

- Не знаю, мне он ничего не сказал.

Увиденное, Гара Башира потрясло. Но не порванная рубаха и грязные брюки Эйваза поразили его, глаза у него были мертвы. Они были сухими, но плакали невидимыми слезами. Свет, - тонул в их глубине, не отражаясь. И сидел Эйваз на соломе, лицом к дверям, прислонившись к задней стене, устремив глаза в одну точку, но ничего не видел.

- Эйваз, брат мой, что с тобой?

- Садияр-агу убили.

Впервые после стольких лет в присутствии Гара Башира произнесли это имя. Вздрогнул Гара Башир. Дрожь пробежала по его телу. Первое мгновенье он молчал, казалось, не понимал ничего, потом, словно очнувшись, сжал ладонями виски, пытаясь унять бешено пульсирующую кровь.

- Аллах, Аллах - повторял он. - Сам помоги и рассуди.

Здесь, в этом хлеву, куда прискакал Эйваз, некоторое время назад, и услышал Гара Башир впервые подлинную историю Садияра. Все, что скрывал в течение последнего года Эйваз, теперь узнал Гара Башир.

- Как Садияр узнал про убийц своего сына? -спросил Гара Башир.

- Русский следователь сказал ему.

- Давно?

- В ту ночь, когда Гуламали похитил Айшу, он как раз и возвращался из Газаха, где узнал все от следователя.

- Значит и о ней ты все знаешь?

Горько опустил голову Эйваз, ничего не сказал в ответ.

- Кто-нибудь видел тебя с Садияром, сегодня утром.

- Ни сегодня, ни вчера. Мы были очень осторожны.

- Ты, помогал ему в поисках убийц?

- Только в последний год, полтора. А до этого с ним были трое людей из Дилиджана, он нанял их.

- Так почему же не убил Садияр Левона?

- Говорил, устал.

- Устал?

- Да, это были его последние слова.

- Сколько их было?

- Кого?

- Ну, тех, кто стрелял в него.

- Я видел двоих. Потом, когда пришел в себя, их больше не было. Но один, я думаю ранен.

- Почему ты так думаешь?

- Он вскрикнул, после моего выстрела, потом я упал, потерял сознание.

- Почему?

- Конь мой споткнулся. - ответил Эйваз, - А когда, хотел вернуться к Садияру, там уже были люди.

- Кто такие?

- Я не знаю. Они громко говорили, видать, узнали его. И я, испугался, не вышел к ним.

Некоторое время Гара Башир молчал. Опустив голову, он о чем - то крепко задумался.

- Ты хорошо сделал, что не вернулся туда, - наконец произнес Гара Башир. - Никому бы мы не доказали, что не ты виновен в смерти Садияра-аги. На тебе осталась бы эта кровь. Кстати, срочно переоденься, а эту одежду сожги. Я сейчас пришлю слугу, на него можно положиться.

- Спасибо, брат.

- Потом поедешь к себе и чтобы не выходил на улицу. Болен ты, понял меня. И коня своего оставь тут. Выдохся он весь. Пусть отдохнет, вечером кто-нибудь из моих людей приведет его тебе. А пока возьми гнедую, - сказал Гара Башир, указав кнутом в коня, что стоял привязанный к стойлу.

Уже через минуту, люди Гара Башира бежали в разные стороны села Вейсали, чтобы разнести черную весть. И стекались мужчины к дому Гара Башира. Умер по соседству человек, и не подобает мужчинам оставаться в домах. Хоть и далеко Сеидли, но смерть Садияр-аги всколыхнула всех. И уже в полдень тронулись в путь самые уважаемые люди Вейсали. Молодежь осталась дома. Тревожное время, и не пристало оставлять дом без защиты.

...

Уже после похорон Садияр-аги, следователь Савелий Петрович, подойдя к Гара Баширу и взяв его под руку, что, по опыту знавших его, ничего хорошего не предвещало, отвел его в сторону.

- Уважаемый, мне бы хотелось, задать вам несколько вопросов?

- Слушаю.

- Я понимаю, что вы тут не причем, но что-то не дает мне покоя. Мне кажется, вы что-то знаете?

- О чем?

- Об убийстве.

- Убийстве?

- Да, убийстве Садияра-аги.

- Странно, и что я должен знать?

- Например, кто убийца?

- Я ничего не знаю.

- Уверены?

- Да.

- А меня, вот, интересует, кто же там был второй?

- Что за второй?

- Второй всадник, что вчера был с покойным Садияром. Кто он?

- Там разве кто-то еще был?

- Да, явно был.

- Его кто-то видел?

- К сожалению, нет. Но следы остались.

- Следы может и не его.

- Кого? - поймал его на слове Савелий Петрович.

Гара Башир понял, что проговорился, но сделал вид, что ничего не понял.

- Я говорю, следы может оставить и преступник, что стрелял в Садияра.

Савелий Петрович испытывающим, долгим взглядом посмотрел в глаза Гара Башира. Он был уверен, что Гара Баширу многое известно, но то, что ему он ничего не скажет, Савелий Петрович тоже знал.

- Значит вам ничего не известно? - вздохнув он продолжил.

- Ничего.

- А кто вам еще утром сообщил о смерти Садияра?

- Кто вам это сказал?

- Ваши люди рассказывают, как утром их разбудили криками о смерти Садияра.

- Да? Точно не помню. Впрочем, меня тоже разбудили эти крики.

- Может, ветер вам донес столь печальное известие? - с недоброй улыбкой спросил следователь.

- Может и ветер, - также с улыбкой ответил Гара Башир.

- А больше он ничего не донес?

- Нет, почему же, донес.

- Что?

- Донес о том, как когда-то, кто-то, кому-то сообщил небольшую тайну следствия. И, совсем случайно, узнал один разгневанный отец имена убийц своего сына и жены. А потом, некого было больше судить.

Замолчал вмиг побледневший Савелий Петрович.

- И правильно сделал, что сказал. Мы его за это и уважаем, что живет он не по закону, а по совести. И сейчас, пусть он нас поймет, - добавил Гара Башир многозначительно.

...

В ужасе смотрел Левон Саркисян на вошедшего. Ничего не говорил он, остановился на пороге и посмотрел прямо на него. Левон не знал этого человека, другие это были глаза, черные осколки в мутной воде, в которых ничто не отражалось, и взгляд жгучий, острый, проникающий в самую душу, но ему показалось, что это сам Садияр воскрес и пришел за расплатой. В ужасе вжался он в подушку, на которую прислонился. Широко раскрытый рот его свело судорогой, ни звука не мог он произнести. Так и сидел, развалившись, судорожно хватая ртом воздух. Гара Башир еще долго так стоял и молчал. Винтовку он так и не поднял. Не было на то надобности. Он стоял и молча смотрел на этого человека, от руки которого погиб мужчина, ногтя которого Левон не стоил. . Сколько лет он искал его и вот наконец убийца был перед ним. Худой, болезненный, плешивый, с грязными длинными, скользкими и тонкими волосами на ушах, он производил отталкивающее впечатление. Страх застыл в каждой клетке Левона

- Ты узнал меня, - услышал, наконец, Левон вопрос, который уже звучал один раз, много лет назад. И затрясся он всем телом.

- Узнал, спрашиваю? - гневно повторил он вопрос.

- Да.

- Кто я?

- Садияр-ага, - прошептали губы Левона.

- Правильно, - ответил Гара Башир. - А зачем я пришел тоже знаешь?

- Да.

- Тогда вставай. Не теряй время.

- Сейчас?

- Твое время вышло.

И тут Левону стало спокойно. Страх отпустил его. Он больше не боялся смерти. Ожидание его ужасно, но когда она приходит, ты успокаиваешься. Все остается позади, впереди только покой, и хочется, чтобы он наступил скорее.

Левон сам достал веревку, она висела на гвозде в прихожей, и пока он шел за ней, Гара Башир оставался в комнате. Вернувшись, он посмотрел на Гара Башира, но он, казалось, потерял интерес к нему (сидя за столом, он внимательно рассматривал узоры на боках серебренной сахарницы), и встав на табуретку, прикрепил веревку к балке на потолке. Когда Левон уже крепко затянул узел у себя на тонкой, длинной шее, раздался голос Гара Башира.

- Кто был в тот день с тобой?

- Гурген.

- Кто он?

- Мой сын.

- Где он?

- Не знаю.

- Не понял?

- Не видел я его больше с того дня.

- Где ты был все это время?

- Везде, но нигде я не нашел покоя и все я потерял.

- Что ты потерял?

- Дом, семью, честь, совесть, все. Проклят я тобой Садияр-ага. Пятнадцать лет живу как отшельник. Но теперь мучения кончаются. И за это тебе спасибо. Спасибо, что пришел ты за мной, - сказав, оттолкнул Левон Саркисян из-под себя табуретку и повис, болтая ногами в воздухе.

Вскоре он затих и Гара Башир тихо покинул комнату, прикрыв дверь.

...

Люди, проезжающие в тот день мимо кладбища, на котором нашли успокоение многие поколения селения Сеидли, могли заметить одинокую фигуру мужчины, что стоял на коленях у могилы на пригорке у подножия горы. Конь его, спокойно бродил, не привязанный, среди надгробий, пощипывая буйно разросшуюся, сочную траву. Подойдя ближе, люди слышали, как этот человек, воздев к небесам руки, громко, с надрывом, читал "Ясин",- заупокойную молитву мусульман. И хотя глаза его были закрыты, горькая слеза, иногда вырывалась из-под них и, скатываясь по щеке Гара Башира, тяжелой каплей падала на раскаленную под солнцем землю у могилы покойного Садияра - аги.

Конец первой книги.

Книга вторая

Глава первая.

В жизни обитателей села Сеидли, как и по всей стране на протяжении последующих после смерти Садияр-аги нескольких лет, произошли большие изменения. Изменения эти пришли с севера, из далекой, чужой и холодной России. Холостым был выстрел, что раздался на берегах Невы с крейсера "Аврора", но много жизней сокрушил он, коснулся всех сторон уже устоявшейся на протяжении десятилетий размеренной жизни людей. Словно камушек, сорвавшийся с вершины и увлекающий за собой камни гораздо большие по объему, изменения эти, уже огромным, все сокрушающим на своем пути потоком, ворвались на тихие улочки селений и разметали всех по разные стороны баррикады. И вместе с этим ледяным потоком в село приходила вражда. Словно осколки зеркала рассыпалась она по селу, раня души каждого жителя его. Страх поселился в их сердцах и уже не отпускал никого. А вместе со страхом пришли зависть и гордыня. И восстал брат против брата, сын против отца своего. И впервые за много лет стали запирать на ночь двери свои жители Сеидли. Надолго умолкли звуки саза, созывающие всех на веселую свадьбу. Угрюмыми стали лица людей, с недоверием глядящих вслед каждому новому человеку, вошедшему в село. И все чаще слышалось унылое, протяжное пение молитвы, в память о человеке, нелепо погибшем и похороненном, где-то там, на войне, и весть о смерти которого иногда доходила до его родных. А сколько людей полегло из-за ненужных стычек в самом селе, не сосчитать. Не осталось в селе мужчины в стороне от этой вражды.

Одним из первых, как это часто бывает во время войны, погибает самый невиновный. В селе Сеидли это был Дели Гурбан. Собака его, беспородная небольшая шавка всегда была рядом со своим хозяином. Как и он, бродила она по селу, заглядывая в каждый двор. Другие псы, когда она забегала к ним во двор, косились в ее сторону, но не лаяли. А Гараш, как звали собаку, часто подбегал к их миске, обнюхивал ее, затем, попив воды, ложился рядом с хозяйским псом и, мотая по сторонам своей умной мордочкой, казалось, обменивался с ним новостями. Гараш знал в селе всех. Поэтому лаял он только на пришлых. Когда из Баку, покоренного и сломленного, стала вытекать кровавым потоком Одиннадцатая Красная Армия и растекаться по городам и селам Азербайджана, неся с собою кровь, слезы, разлуку и смерть, Гараш стал первым, кто встал на защиту родного очага.

Небольшой отряд конных красноармейцев, человек двадцать, зашли в Сеидли ближе к вечеру. Навстречу к ним никто не вышел, хотя из-за закрытых окон все настороженно следили за каждым их движением. Кони шли медленным шагом, солдаты же осторожно озирались и испуганно поворачивались на каждый шорох. И тут, как маленькое, разъяренное, дикое существо, на них набросился Гараш. От этого неожиданного натиска остановились кони и стали пятиться назад. Опешившие вначале красноармейцы, постепенно придя в себя, хотели отогнать его криками, но Гараш еще яростней набрасывался на них, казалось, душа его предчувствовала все последующие несчастья, что несли с собой эти люди, и он из последних сил пытался защитить свой мир. Удар клинка переломил его хребет, и он, скуля, покатился под ноги коня, в ужасе отпрянувшего в сторону. И тут же на красноармейцев полетели камни. Дели Гурбан метал их в ярости. Слезы душили его, в ужасе кричал он, видя умирающего Гараша. И, подбежав, со всего размаха бросился на всадника, который убил его собаку, и повис на нем. В следующую минуту они оба были на земле и катались в пыли. Уже сомкнулись пальцы Дели Гурбана на шее солдата, надавили немного, и захрипел он, когда раздался выстрел. Обмякло тело Дели Гурбана, и разжались пальцы его. С трудом откинули его с потерявшего сознания красноармейца спешившиеся с коней солдаты. Наконец, солдат стал приходить в себя, жадно хватая ртом воздух, силясь сказать что-то, но губы не слушались его, ни звука не вырвалось наружу. А когда из окрестных домов стали выходить мужчины и медленно стекаться к месту трагедии, всадники, быстро погрузив своего товарища на коня, спешно покинули село, в которое пришла смерть.