Ключ дома твоего

- Кто из старших сейчас тут? - на этот раз ответил Фархад.

- Старших тут много. Смотря, что надо.

- Железный Джаббар здесь? - спросил вдруг до сих пор молчавший Шямсяддин.

- Первый раз слышу о таком. А кто он такой?

- Не валяй дурака. Если не знаешь, зови того, кто знает.

- Хорошо. А если спросят, кто спрашивает?

- Скажешь, Шямс.

Человек в кепке отошел и растворился в ночи. Некоторое время Шямсяддин с Фархадом сидели молча. То, что майор был знаком с Железным Джаббаром, некоронованным королем бакинского преступного мира, о котором слышали все но никто не видел, было для лейтенанта Велиева новостью. Он ехал сюда, чтобы увидеться совсем с другим человеком, хотя тоже авторитетом. Чай-Ахмеда, содержателя небольшой чайханы на базаре, знали все, но все также знали, что желающие всегда, в любое время, могли у него купить и кое-что покрепче, в том числе анашу. Фархад познакомился с ним, когда участвовал в расследовании дела, связанного со смертью немецкого дипломата Дитриха Штерна, наступившей в результате отравления от принятия чрезмерной дозы кокаина. Капитан Гурген Саркисян, который тоже был среди тех, кто вел это дело, развил тогда чрезвычайно бурную деятельность, хотел раздуть его до масштаба заговора. В качестве подозреваемых тогда были арестованы десятки людей, многие из которых даже не представляли себе, за что они были задержаны. Арестованных было столь много, что допросить всех не хватало времени, и некоторые по несколько дней проводили в камерах, прежде чем их вызывали на допрос, после которого вопросов у них к следователям было больше, чем у тех к задержанным. Только когда среди задержанных оказался человек, который в картотеках НКВД числился торговцем кокаина, и он этого не отрицал, капитана Саркисяна от этого дела отстранили. Дело было в том, что человек этот был освобожден из мест заключения, где провел последние пять лет, только на следующий день после смерти дипломата.

Тогда среди задержанных был и Чай-Ахмед. Фархад Велиев, начав перепроверять это дело, пришел в ужас от методов работы капитана Саркисяна. Сколько раз он потом задавал себе вопрос: неужели капитан не видел, что господин Штерн приехал в Баку только накануне дня своей смерти и никак не мог даже познакомиться с этими задержанными. К тому же весь график работы дипломата за этот день был проанализирован и запротоколирован буквально по минутам. Не секрет, что за каждым иностранцем, приезжавшим в город, следили сотрудники специального отдела НКВД, ответственные за эту работу. И отчет их, весьма подробный, был в деле. Ясно было, что кокаин, ставший причиной смерти, немец мог привезти только с собой из Москвы, тогда спрашивается, кому нужны были эти аресты. Выводы лейтенанта Велиева были признаны правильными, и дело закрыли. Задержанных отпустили, но только один Фархад Велиев зашел к ним в камеру и извинился за эту ошибку. Капитан Саркисян отделался предупреждением, высокие покровители его постарались замять это дело.

В тот же день, когда задержанные были освобождены, поздно ночью, возвращаясь к себе домой, лейтенант Велиев столкнулся перед своим подъездом с Чай-Ахмедом. Он ждал его. Фархад остановился и непроизвольно потянулся к нагану. Это не ускользнуло от внимания Чай-Ахмеда.

- Начальник, не надо. Я пришел сказать тебе спасибо. И среди ваших, есть оказываются честные. Так вот, если что понадобится, обращайся прямо ко мне. Сделаем все что можем.

- Спасибо, но мне ничего не нужно.

- Я же не говорю сейчас. Жизнь большая, может, и понадобимся друг другу.

И вот теперь, когда Майор Шахсуваров попросил его найти лекарство, первый, кто пришел ему на ум, и был Чай-Ахмед. Правда, с тех пор, как он видел его в последний раз, прошел почти год, Фархад был уверен, что Чай-Ахмед поможет им. Но услышать имя Железного Джаббара, и притом из уст самого майора Шахсуварова, он не ожидал. Когда они остались одни, он вопросительно посмотрел на своего начальника.

- А вы, оказывается, знакомы с Железным Джаббаром?

- Да, и очень давно, - затем, немного помолчав, добавил,- мы служили вместе.

- Где?

- В Гяндже, в двадцать пятом, наш взвод тогда стоял там. Нас вдвоем послали проверить мельницу. Поступил сигнал, что там прячут оружие. Ну, мы все проверили, - ничего. Потом Джаббар полез в подвал, а дверь там тяжелая, не открывается, ну он и дернул сильно на себя... и раздался взрыв.

- Какой взрыв?

- Там сзади граната привязана была. Дверь сорвало с петель на Джаббара, а его самого отбросило метра на три-четыре. Когда я подбежал, он лежал без сознания, придавленный дверью. Эта дверь его и спасла, но ноги его были сплошь в осколках. Знаешь, человек без сознания тяжелее вдвойне, я еле вытащил его тогда из этой мельницы, с трудом поднял на лошадь и поскакал в госпиталь. Пока довез, пока перевязали, он чуть не умер от потери крови. А потом пришел врач, осмотрел рану и сказал, что надо обе ноги ампутировать.

- Так что Железный Джаббар безногий?

- Нет. К тому времени он пришел в себя, а как услышал, что ему ноги собираются резать, вцепился в меня руками и умоляет увезти оттуда. Не хотел он без ног жить.

- И что было потом?

- Взял я его оттуда и отвез к старой женщине, Кубре-баджи, что жила тогда в старой части Гянджи у моста. Джаббар просил меня об этом. Откуда-то он слышал про нее.

- Она сделала операцию?

- Костоправ она. Осмотрела раны, а кровь еще сочится сквозь марлю, покачала головой и велела мне помочь ей. Ну, я и помогал. Достал спирта целую флягу, смешал немного с водой, налил целый стакан и дал выпить Джаббару. А потом, по-фронтовому, полотенце в зубы и терпи. А женщина эта каждую косточку, раздробленную осколком, по одной вставляла на место. Боль была, я тебе скажу, адская, но Джаббар сознания больше не терял, все вытерпел.

- Поэтому его называют железным?

- Не знаю, что ты имеешь в виду, но после этого случая его точно стали называть железным, в ногах у него много осколков так и осталось.

- Как остались?

- А так, то, что сверху было, вытащили, а то, что внутри в мускулах, трогать не стали. Так и остались в нем.

- А в Баку вы виделись?

- Нет.

- Но вы уверены, что это тот самый человек.

- Да, мне о нем рассказал наш связной из банды, которого они убили в прошлом году.

Заметив, что к машине подходят двое, они замолчали в ожидании. Человек в пальто представил им своего напарника.

- Это Виктор, он поедет с вами.

Машина развернулась и, следуя указаниям Виктора (это скорее всего был псевдоним, так как говорил он со страшным шекинским акцентом), поехала в сторону железнодорожного вокзала. Не доезжая, свернули в один из проходных дворов и остановились. Виктор вышел, оставив дверь открытой. Шямсяддин тоже вышел и сразу же заметил в темноте человека, стоявшего в нескольких шагах от машины. Улица была темной, фонари не горели, но на фоне белой стены четко вырисовывались контуры грузного мужчины.

- Джаббар? - раздался приглушенный голос Шямсяддина. В голосе его чувствовалось неуверенность.

- Шямс, родной, живой, - и,прихрамывая, тень бросилась в сторону Шямсяддина.

Они обнялись, крепко, как могут обняться мужчины, которым есть что вспомнить и которым не стыдно посмотреть друг другу в глаза.

- Не думал увидеть тебя когда-нибудь, - хриплым от волнения голосом говорил, железный Джаббар. - Правда, слышал я о тебе, ну не о тебе лично, просто, что есть, мол, такой в управлении, но никак не мог предположить, что это ты. А ты как узнал про меня?

- Сам понимаешь, работа у меня такая. Знать все про всех.

- И давно знал?

- Да уже год.

- И не хотел увидеться?

- Не мог я, пойми.

- Понимаю. Значит, что-то очень важное случилось, что пришел ко мне.

- Случилось, Джаббар.

- Я твой должник, Шямс. Все, что попросишь, будет исполнено.

- Спасибо.

- Кстати, почему здесь стоим? Зови товарища и зайдем в дом.

Шямсяддин улыбнулся.

- Не боишься показывать нам свой дом? А вдруг завтра нагрянем с обыском?

- А кто тебе сказал, что это мой дом? - также с улыбкой ответил Железный Джаббар. - Какое завтра, через час здесь никого не будет. Никто тут меня не видел и не слышал никогда.

- Тогда нет надобности и заходить. В дом твой зашел бы, на "малину" нет.

- Ловлю на слове, Шямс. В следующий раз отвезу к себе. Так что надо-то тебе от меня?

- Болеутоляющее средство.

- Что?

- Близкий человек у меня болен. Нужно лекарство против боли, много.

- А почему не отвезешь в больницу?

- Не могу. Нет у него документов.

- А где он сейчас?

- У меня в доме.

Удивленно посмотрел Джаббар на Щямсяддина. Но ничего больше не спросил.

- Так найдешь? Я заплачу, сколько надо.

- И это все? Ради этого ты пришел? - искренне удивился Железный Джаббар. - Да завалю я тебя этими ампулами, таблетками, шприцами-мрицами. Через час получишь. Скажи, куда принести.

Шямсяддин вернулся к машине и при свете фонаря, который держал Фархад, записал на клочке бумаги номер домашнего телефона.

- Это мой телефон. Позвони по нему. И вообще...- он не договорил, но друг друга они поняли хорошо.

Глава тринадцатая.

Возвращаясь домой, они остановились на несколько минут перед управлением, Фархад зашел, разузнал обстановку, в городе все было спокойно, и они поехали к Шямсяддину. Вскоре раздался звонок, и женский голос, спросив Шямсяддина, продиктовал ему адрес, по которому он может всегда получить то, что его интересует. Это было рядом, в доме у Молоканского сада, и уже через десять минут Фархад остановил там машину.

- Товарищ майор, - обратился он официально, - разрешите мне одному подняться туда.

- Нет, это мое дело.

- Но и мое, раз я тут. Я вас очень прошу, можно, я пойду один.

- Ну хорошо. Но будь осторожен. Ничего не подписывай. Ничего не обещай. Хоть и старые мы друзья с Железным Джаббаром, много времени прошло. Многое могло измениться.

- Мне так не показалось, - заступился за Железного Джаббара Фархад.

- Все равно не теряй бдительности.

Если бы знал Шямсяддин, насколько прав оказался он, предупреждая Фархада о том, чтобы он не терял бдительности и был осторожен. Но разве может человек предугадать, когда судьба его делает крутой поворот, да такой, что дымят колеса на вираже.

Нужная квартира, находилась на втором этаже, и Фархад нашел ее без труда. Эта была высокая дубовая дверь, окованная снизу толстой медной пластиной. Правда, надпись на ней немного озадачила его: " Профессор Розенбаум Исаак Самуилович". Он постучался, и по тому, как быстро распахнулась дверь, было ясно: его ждали.

- Мне дали ваш адрес, - неуверенно начал говорить Фархад.

- Да, да, проходите, - быстро проговорил полный человек в пенсне и халате, надетого поверх белой рубашки. Из-под широких, домашних брюк виднелись носики мягких тапочек. И весь он был какой-то мягкий, домашний, если бы не страх, застывший во всем его облике.

- Он мне позвонил, - шепотом сообщил он, - я все приготовил, дня на два, думаю, хватит, а потом, если надо, я еще найду. - И протянул ошалевшему Фархаду, небольшую коробочку. - Два раза в день, по одной ампуле.

- А это точно поможет?

- Обижаете, молодой человек, - голос звучал уже более уверенно, с нотками обиды, кто-то поставил под сомнение его компетенцию, а это для профессора Розенбаума было неприемлемо.

- Простите, - засмущался Фархад, богатая обстановка, окружающая его была для него непривычна. - А сколько я вам должен?

- Ничего.

- Как так, ничего?

- Молодой человек, когда Исаак Самуилович говорит ничего, это означает, что за все уплачено. На год вперед. Заходите, когда что понадобится.

Профессор открыл дверь и протянул гостю руку на прощание. В этот момент дверь, которая вела в гостиную, отворилась, и в прихожую вышла молодая девушка лет восемнадцати. И Фархад понял, что он погиб. Девушка улыбалась, удивленно глядя то на отца, то на гостя, остановившегося у входной двери.

- Здравствуйте, - произнесла она певучим голосом, от которого в свое время потерял голову сам царь Соломон. Фархад ответить не успел.

- Идочка, сколько раз тебе говорить, не входи, когда я с посетителем. Ты нам мешаешь.

- Прости, папочка, я не знала, что ты не один.

- Кстати, - вдруг спохватился Фархад, - а как мне связаться с вами, если мне ЭТО, - он сделал ударение на этом слове, - снова понадобится?

Исаак Самуилович прикрыл дверь, попросил дочь принести карандаш и бумагу, записал номера телефонов, домашний и кафедры, и протянул Фархаду.

- Я обязательно позвоню, - сказал Фархад, глядя прямо в глаза Иды, в которых он уже утонул.

Спустя несколько дней, в купейном вагоне поезда Баку - Тбилиси, проходящего через Акстафу, сидели у окна два человека. Один из них, высокий, осунувшийся старик, не отрываясь, смотрел в окно на проносящийся мимо пейзаж, не пытаясь, однако, запечатлеть его в своей памяти. Он просто смотрел, и ему казалось, что это его жизнь проносится мимо него. Казалось, совсем недавно он еще мальчишкой вернулся из Тифлиса домой, на похороны отца. Вот он женился, веселая свадьба была, несколько дней гуляло село; а вот он уже в окружении детей. Сидят перед костром в поле, младший Керим, положив голову ему на колени, уснул, а он, Гара Башир, всю ночь просидел не шелохнувшись, боясь разбудить его. Как лента, проносились и оставались позади станции и поселки, в которых он когда-то был проездом или гостил у друзей, которых раньше было много, но ушли все они, кто куда, оставив его одного. Гара Башир понимал, что это его последняя поездка, больше он этих мест никогда не увидит. Все осталось позади. Но он ни о чем не жалел, и это было главное. Другой мужчина сидел напротив, набивал задумчиво трубку, но не закуривал, боясь, что дым табака может помешать соседу. Потом, когда за окном опустилась ночь, и Гара Башир устало закрыл глаза, Шямсяддин тихо прошел в тамбур и, чиркнув спичкой, начал раскуривать трубку. Через полчаса, когда он вернулся в купе, Гара Башир сидел в той же позе. Глаза его были открыты, и, хотя за окном ничего не было видно, он продолжал упрямо всматриваться в ночь.

- Почему не спите? Устали ведь вы. Ложитесь, отдохните.

- Спасибо, сынок. Совсем спать не хочется. Да и скоро у меня столько времени будет поспать. Посижу пока.

- Чувствуете как себя?

- Не скажу, что хорошо, ослаб я очень, встать не могу, как дитя малое, но боли, слава богу, не чувствую. Спасибо тебе за эти ампулы.

У Гара Башира болеутоляющих средств было много, выезжая из Анкары, он позаботился об этом, но, переходя в море из одной лодки в другую (в кромешной тьме лодка, подплыв к ним встала рядом, и Гара Башир с помощью лодочников, покачиваясь на волнах, второпях перешагнул в нее), он позабыл про них. Они там и остались, в железной коробке, засунутой в мешок, который он положил под сиденье. Только под утро, когда надо было делать укол, он обнаружил пропажу. Те два дня он вспоминал теперь с ужасом, эту нарастающую боль, потом, когда она переходила в хроническую, он отдыхал. На эту постоянную боль он уже был согласен, только бы она словно ножом не разрезала бы внутренности, сжимая сердце, прерывая дыхание. В первую же ночь он, устав сопротивляться, попросил Шямсяддина о помощи. И он достал Гара Баширу столь желанные для него ампулы, а через два дня еще целую пачку. Теперь он был обеспечен болеутоляющим средством примерно на месяц. Шямсяддин сказал, что если понадобится, он достанет еще.

Улыбнулся Шямсяддин, вспоминая, как Фархад по несколько раз в день звонил, заходил к нему в кабинет, спрашивая, не нужно сходить за лекарствами, а потом, позвонив профессору, долго прихорашивался перед зеркалом. Не прошло это незамеченным и, когда Шямсяддин напрямую спросил его, Фархад искренне признался в том, что без ума от дочери профессора. Ночь впереди обещала быть длинной, и поэтому Шямсяддин и Гара Башир прилегли поверх одеял. Беседовали, понизив голос, почти шепотом.

- Да, кстати, все время хотел спросить, как ты собирался заставить наших сотрудников, отвезти тебя в Казах?

- Очень просто, сказал бы, что хочу сдать для них все награбленное мной золото.

- И что?

- Сказал бы, что золото лежит в одной из могил на кладбище. Как думаешь, отвезли бы ваши меня туда, куда попросил?

- Отвезли бы, - улыбнулся Шямсяддин. - Не поверили бы, но отвезли, на всякий случай.

Ну, а дальше, когда обман бы раскрылся?

- Там видно было бы, но живым бы я оттуда не вернулся.

Шямсяддин замолчал, оба они знали, зачем едут в Казах, но грусти не было, наоборот, они чувствовали в душе какой-то подъем, словно ехали на праздник.

Особенно возбужден был Гара Башир. Не ожидал он, что будет так волноваться. Понимал, что эта поездка не избавит его от боли и приближающейся с каждым днем все ближе и ближе смерти, но, если это неизбежно, ему хотелось, чтобы это случилось там.

В Акстафу, что находится в нескольких километрах от Казаха, поезд прибыл с небольшим опозданием. Шямсяддин и Гара Башир сошли с поезда, и, когда он тронулся, окутав их густым дымом и паром, исходившим от паровоза, они медленно двинулись в сторону здания вокзала. Вещей в руках у них почти не было, за исключением небольшого портфеля, который нес Шямсяддин.

Оставив Гара Башира на скамейке, Шямсяддин пошел искать повозку. Он не боялся, что кто-либо узнает Гара Башира, уж больно сильно болезнь изменила его, и если он сам не назовется, никто не признал бы в нем некогда знаменитого гачага. Отсутствовал он не долго, около часа. Шямсяддина хорошо здесь знали, и, зайдя в отделение милиции, он вскоре получил в свое распоряжение до завтрашнего дня небольшую коляску, правда, очень старую, с небольшой каурой лошадкой. Это был фаэтон, не полностью развалившийся, десятки раз латанный, подшитый и обновленный. Гара Башир, садясь в него, рядом с Шямсяддином, наверное, сильно удивился бы, узнав, что это была та самая красивая коляска, уносившая много лет назад, по просьбе Гара Башира, маленькую Лейли из отцовского дома в Вейсали.

Они ехали по знакомой для обоих дороге к родному селению Гара Башира. Ехали долго не потому, что дорога была длинной, просто Гара Башир часто просил остановиться и задумчиво глядел то на вершину холма, что высилась невдалеке, то на долину, простирающуюся внизу, когда коляска достигла вершины перевала. Всю дорогу он молчал, погруженный в свои думы, только когда подъехали они к Архачаю, Гара Башир оживился.

- Остановимся здесь, - попросил он и с трудом сошел с коляски. Не скрывал он больше своих слез, когда опустился на колени перед водами Архачая. Зачерпнул в ладони воды и омыл лицо, так, как снилось ему все эти долгие годы, сверху вниз, сверху вниз, потом окунул лицо в воду и стал пить, долго, но не жадно. Смакуя каждый глоток, ощущая его живительную влагу, пробуя ее на вкус. Пусть говорят, что вода безвкусна и везде одинакова. Неправда это. Воду родной стороны человек всегда различит. Она пахнет детством, материнским молоком, первым поцелуем любимой.

- Спасибо тебе, Шямсяддин. Теперь мне смерть не страшна.

До кладбища Вейсалов они доехали часов к четырем полудня. Шямсяддин помог Гара Баширу спешиться и повел его мимо стоявших, как часовые на параде, старых могильных плит. Казалось, они привстали, встречая своего знаменитого сородича, а он шел, поддерживаемый Шямсяддином, и здоровался с ними, как с живыми.

- Здравствуйте родные. Простите, что долго не мог вас навестить. Простите мне мою вину,- шептали губы его.

Могилу отца он нашел быстро, но где же могила матери, в растерянности оглядывался он по сторонам.

- Мы похоронили ее здесь, я помню, невдалеке от отца.

Но не было рядом другой могилы, только несколько холмиков, возможно, в одном из них и была она, но в каком, не сказал бы никто. Каждому поклонился Гара Башир, над каждым прочел он "Ясин", у каждой могилы попросил он прощения.

Долго еще ходил по кладбищу Гара Башир, пока не нашел наконец то, ради чего он и возвращался сюда, могилу любимой женщины своей - Бадисабу-ханум. Опустился он перед ней на колени, долгим поцелуем припав к холодному камню.

- Пришел я, как и обещал тебе, Бадисаба, только ты, к сожалению, не дождалась. Ну ничего, любимая, скоро свидимся, устал я ходить по этой земле один, без тебя. Дети твои живы, здоровы, как и обещал тебе, вывез я их в Турцию. У них все хорошо. Есть работа, есть дом. Сыты они и здоровы, только тебя нам всем не хватало. Правда, одного внука твоего, маленького Максуда, прости, не уберег, унесли его воды Аракса, нигде его не нашли мы, даже могилы его не осталось на этой земле. Да спасет Аллах его душу. Прости.

Помнишь тот день, как прощались с тобой? Ты лежала в жару, а я торопился. Красные уже заходили в село. Я бы не ушел тогда, сама знаешь, смерти я никогда не боялся. Бился бы до последнего патрона, но ты заставила меня поклясться на Коране, что спасу детей наших, и пока не будет у них все в порядке, не вернусь к тебе. Перекинулись несколькими словами, поцеловались на прощание и разошлись. Разве таким должно было быть наше прощание? Нет. Если бы ты знала, Бадисаба, сколько раз после этого я в душе повторял тот миг, какие слова я находил, чтобы признаться тебе в своей любви, благодарил тебя за все прожитые вместе годы. И если бы Аллах совершил чудо и была бы возможность мне вернуться назад, в молодость, я бы согласился, но только при одном условии, что там я снова увижу тебя. Вернулся бы я только, чтобы снова все повторить.

И все же, благодарен я Аллаху, что не видишь ты меня сегодня таким: слабым, истощенным болезнью. Хорошо, что в твоей памяти я остался прежним Гара Баширом, скалой посреди долины, а не пожелтевшим листком высохшего дерева, трясущимся под порывом ветра. О Аллах, велика мудрость твоя!

Ты была мне хорошей женой, верной подругой, любящей матерью для своих детей. Моя вина, что не было меня рядом, когда тебя призывал к себе Всевышний. Не смогла ты в свой последний миг, по обычаю нашему, проститься с мужем своим, не дали мы друг другу последнее благословение. Тогда, говорят, и умирать человеку бывает легче. Но знай, Бадисаба, тебе этого не нужно было. Каждый день с тобой и без тебя я благодарил Аллаха, что ты была в моей жизни. Каждый раз, становясь на утренний намаз, я посылал тебе свои благословения...

Долго еще сидел на могиле своей любимой Бадисабы Гара Башир. Солнце уже садилось, и холодом потянуло с гор, но не чувствовал ничего Гара Башир, неотрывно глядя на серый гладкий камень, стоящий у изголовья могилы, и осторожно поглаживая небольшой холмик, словно боялся ее разбудить.

Все это время Шямсяддин стоял в стороне, слезы душили его, видя горе Гара Башира, но не утешал он его. Человек должен выплакаться здесь. Цветам нужна вода, могилы орошаются слезами. Воздев в последний раз руки к небу, еще раз поблагодарив Аллаха за все, что он ему дал и попросив у него прощения за все прегрешения, что он совершил, или подумал в мыслях, Гара Башир с трудом поднялся на ноги.

- Благодарю тебя Шямсяддин, что привез меня сюда. Аллах не забудет тебе этого, да зачтется это тебе в Судный день. Но еще одна просьба у меня есть к тебе, и заклинаю тебя молоком матери твоей, не откажи мне в ней.

- Проси, что хочешь, дядя Башир, и если это мне по силам, сам знаешь, все сделаю.

- Это тебе по силам, только согласишься ли?

- Что?

- Дай мне свой наган, чтобы мог я застрелиться здесь, на могиле Бадисабы.

- Это невозможно Дядя Башир, сам знаешь. Да и исламу это противно.

- Тогда сам меня убей. Не бойся, перед Аллахом встану на колени, отмою эту кровь с тебя.

- Даже если Аллах простит, не смогу я. Как же мне дальше-то жить, зная, что сам убил тебя. Как смотреть в глаза Айши и детей своих.

- Все равно ведь мне скоро умирать.

- Это Аллаху одному ведомо.

Глава четырнадцатая.

Луна, тускло мерцающая сквозь облака, едва освещала пустынную улицу Сеидли, по которой медленно двигалась одинокая лошадь. В коляске, которую она тащила, виднелся силуэт мужчины, понуро сидящего на козлах. Изредка он погонял лошадь, но она, словно не замечая его окрика, не меняла своего хода. Тихо было в селе, даже собак слышно не было. То ли спрятались они от холода, то ли не было их больше в помине. Медленно повернула лошадь направо и стала подниматься на пригорок, к большому дому. Ворота стояли открытыми, одна створка покосилась, другая валялась тут же рядом, на земле. Во всем облике чувствовалось отсутствие в нем мужчины. Даже когда повозка остановилось у крыльца, никто не вышел.

Но когда Шямсяддин поднялся к двери, она открылась, и на пороге он увидел Сугру. Позади ее стояла Сакина, другая старая женщина, и держала в руках лампу. Сугра-ханум почти не изменилась. В старости, наступает такой момент, когда время как бы останавливается, и если кто-то, еще юношей уехав, через много лет уже поседевшим возвращается, поражается он, видя этих старцев такими же, какими их оставил много лет назад. Она сразу же узнала Шямсяддина, и затрепетало ее сердце.

- Шямсяддин, что случилось? Все ли живы, здоровы?

- Здравствуйте, Сугра-ана, все здоровы, слава Аллаху.

- Ты один?

- Нет.

- Айша, дети с тобой? Где они?

- Нет, это не Айша,. - и тихо добавил, - Гара Башир со мной.

- Гара Башир? Здесь?

- Вернулся он.

- Так где он? Почему не заходит?

- Я хотел просить вашего разрешения.

- На что?

- Чтобы привести его сюда. Сами знаете, время сейчас плохое.

- Время плохим не бывает, сынок, люди делают его таким. О каком разрешении ты говоришь, разве не знает Гара Башир, что дом сына моего - его дом. Я назвала его братом моему Садияру.

- Болен он очень, Сугра-ана. Лежит в коляске, почти без сознания. Умереть может каждую минуту.

- Аллах, Аллах, не дай мне увидеть это горе, - запричитала старая женщина. - Возьми мою жизнь, никому не нужную, не трогай Гара Башира.

И, оттолкнув Шямсяддина, она подбежала к коляске, бережно обняв тонкими иссохшими ручонками некогда могучую голову Гара Башира. Втроем они сняли его с коляски и внесли в дом.

Сугра велела положить его на большую кровать лицом к окну и раздвинула столько лет задернутые шторы. Гара Башир спал. Не было у него больше сил слушать, говорить, спрашивать что-либо и отвечать на вопросы, он завершил отныне свою миссию на этой земле.

Два дня гостил Шямсяддин в доме старой женщины и не выпускал из рук топора. Наготовил на зиму дров, перевесил заново ворота, починил, что необходимо, и воспрял старый дом, засветились окна его.

Гара Башир проснулся на следующий день поздно, свет из окна падал прямо в глаза, но он не раздражал, наоборот, согревал его насквозь промерзшее тело. Комната была ему не знакома, но ему это было безразлично. Две женщины ухаживали за ним, он их не знал, смотрел на них, силился вспомнить, что-то знакомое, родное близкое было в их прикосновениях, но так и не припомнил. Словно младенец, он капризничал, когда женщины хотели его кормить, и терпеливо сносили они все. Потом мужчина, который привез его (кто же он, никак не мог он вспомнить), посидел с ним рядом немного, поцеловал в лоб и ушел. Женщины остались. Та, что постарше, постоянно гладила его по голове, и вдруг вспомнил он

- Ана, - прочитала по его губам Сугра.

- Да, это я, сыночек.

- Ана, ты здесь? - он радостно улыбнулся.

- Здесь я, с тобой, спи мой сыночек, не бойся.

И услышал он знакомую мелодию колыбельной, и засияли в последний раз от счастья глаза Гара Башира, и закрыл он их навеки с улыбкой на устах. Нашел, наконец, он свою мать.

Гара Башир умер в доме старой Сугры, через две недели, как привез его Шямсяддин. Все эти дни Сугра ухаживала за ним, отдав ему всю нерастраченную материнскую любовь, которую не успела дать своему сыну. Похоронили его по всем правилам рядом с могилой Садияра-аги. И поминки по нему справили достойные. Давно в Сеидли не было такого обильного угощения, а на дворе Сугры-нене столько гостей. Платил за все старый лавочник Аллахверди, и только Сугра знала, что деньги ему на это оставил Шямсяддин. Никто не спрашивал имени покойного, но понимали все, что оскудела земля их еще на одного достойного человека.

Конец второй книги

Книга третья

Глава первая

На узких улочках в этой части Баку, петлявших вдоль прилепленных друг к другу старых, одно и двухэтажных зданий, образующих, казалось, сплошной каменный забор с темными проходами во внутренние дворы, наступление весны чувствовалось все явственнее. Было начало марта 1939 года, и утренний ветерок, дувший с юга, вместе с едва уловимым теплом далеких знойных пустынь с их характерным запахом раскаленного песка приносил в эти закрытые со всех сторон каменные колодцы дворов запахи распускавшихся цветов. Первыми из них в городе всегда были запахи миндалевого дерева и нарциссов, и когда их пьянящий аромат щекотал ноздри, улыбались все, чувствуя, что еще одна тяжелая зима осталась позади, а впереди, как бы трудно ни было, была надежда.

В доме, находившемся точно посередине небольшого переулка, соединявшего две длинные улицы, одна из которой тянулась к площади у так называемой "пятиэтажки" - недавно построенного первого в Баку дома аж в пять этажей, - а другая шла параллельно ей, но чуть выше, было в это воскресное утро тихо. Жители спали, - раз в неделю они позволяли себе это удовольствие и поэтому берегли и пользовались им с особым трепетом. В эти дни все старались с утра не говорить громко, бережно охраняя покой соседа. Дом этот был еще не старый, на вид довольно крепкий, ремонта не требовал, и начальник участка, отвечающий за эксплуатацию этих зданий, особенно гордился им, стараясь все комиссии привести именно сюда. От этого дома начинались все ежегодные ревизии, устраиваемые Бакинским советом, и, конечно же, первое благоприятное впечатление, полученное членами комиссии от посещения этого дома, сказывалось в конечном счете и на написании итоговой справки. И хотя все дома вокруг были двухэтажными, дом этот, тоже в два этажа, был выше других. Многие окна с левой стороны этого дома выходили на крышу соседнего, так высоки были его потолки. Жильцы гордились своим домом и квартирами, в которых высокие потолки придавали комнатам особый колорит, но и ругали его беспощадно во время уборок и особенно во время ремонта.

Старая тетя Шура, как называли ее все соседи, и стар и млад (и действительно, старше ее в доме никого не было), как всегда спускалась со своего крылечка, неся в руках небольшой кувшин с водой. Никто не спрашивал ее о возрасте, он почти не менялся, не интересовался ее здоровьем, она не болела, ни ее семьей, разве может быть семья у такой старой женщины? просто она всегда здесь была и, казалось, будет вечно.

Она спускалась тихо, стараясь не потревожить покой соседей, также тихо подошла к конечной цели своего вояжа, - маленькому туалету в проходе, направо от входа. На первом этаже было два туалета; другой, в центре двора, был больше первого, там, в узком проходе, что вел с улицы во внутренний дворик. Раньше, еще до революции, когда дом принадлежал известному промышленнику, по этому проулку проезжали во внутренний двор только кареты и повозки с продуктами. А хозяева и гости, проходили в дом минуя проход, через парадную, дверь которой была слева от ворот, за стеной. Со временем парадный вход закрыли, так как туда выходили двери только трех квартир, одна на первом и две на втором. Правда, у всех жильцов этих трех квартир были ключи от парадной двери, но пользовались они им крайне редко, предпочитая как все проходить через большие ворота, всегда настежь открытые, даже несмотря на то, что мусорные баки, стоявшие там же, в проходе, своим и внешним видом и зловонными запахами действовали им на нервы. Особенно невыносимо было летом, когда жара усиливала процесс разложения, а мухи, стройным роем жужжа, встречали каждого вошедшего гимном антисанитарии; но на это уже никто не обращал внимание. Как-то быстро люди привыкли жить рядом с грязью, и если кто возмущался, окружающие на него смотрели осуждающе: мол, что случилось, ну грязно немного, ну и что, - не дворяне, переживем. И вот эта боязнь, что кто-то может заподозрить вас в мещанских наклонностях, вскоре даже у самых чистоплотных людях убивала иммунитет против фальши, а с ним вместе против ханжества, лжи и, наконец, красоты.

Тетя Шура отворила дверь и уже почти зашла внутрь, как вдруг остановилась, затем, раскинув в ужасе руки, стала пятиться назад. Вода из кувшина, который она уронила из рук выливалась на пол, но тетя Шура не обращала на это внимания, издавая странные гортанные звуки. Наконец оцепенение прошло и она закричала, не столько громко, сколько страшно; от крика этого мурашки поползли по коже, и все в тот же миг повыскакивали из своих постелей и бросились, кто к окну, а кто вниз к тете Шуре.

В проеме раскрытой двери хорошо были видны ноги человека, обутые в высокие сапоги. Двое мужчин, осторожно подойдя, заглянули внутрь. Внутри лежал труп мужчины. Он лежал лицом вниз, сочившаяся из бачка вода заливала его, образовав вокруг небольшой водоворот; казалось, будто труп лежит в луже воды. Сбоку у него вся гимнастерка была в крови. Сомнений в убийстве не оставалось.

- Интересно, кто это? - спросил один.

- Может, перевернем? - предложил другой.

- Не трогайте, - предупредил третий, подойдя сзади, и оба товарища сразу же согласились с ним.

Запреты воспринимались хорошо. Они были удобны, за них не приходилось отвечать. Любые действия, наоборот, были опасны: эксперимент мог не получиться, и тогда пришивалось клеймо врага народа, и отвечал за свои новшества горе-экспериментатор.

Вскоре все жильцы уже были во дворе или высовывались из окон своих квартир, бурно обсуждая случившееся. Уже прозвучало несколько предположений, кто бы это мог быть, но говорили об этом шепотом, как бы не веря, что это возможно. Кто позвонил в милицию, никто не знал, но вскоре она появилась во дворе. Место преступления было сфотографировано из разных точек, и каждый раз, когда раздавалась вспышка фотоаппарата, тетя Шура испуганно перекрещивалась. Наконец двое солдат зашли вовнутрь, один из них для этого встал одной ногой, обутой в до блеска начищенный сапог, в воду, они приподняли уже окоченевший труп и вытащили наружу. Когда его перевернули, шум прошел среди жильцов, а женщина живущая в самой угловой комнате справа, вскрикнула. Они узнали его. Это был, как и предполагали многие, Гурген Саркисян, вот уже третий год живший в одной из двух квартир на втором этаже парадного входа. Сейчас явно была видна и другая глубокая рана, в области груди. Удивленный взгляд остекленелых глаз Гургена застыл в немом вопросе, ответа на который он уже больше никогда не получит.

Глава вторая.

Июль 1937 года выдался жарким. На улицах Баку стоял устойчивый запах расплавленного асфальта, смешанного с соленым вкусом моря. Но несмотря на жару души людские были скованы льдом. Это был лед страха за свою жизнь, за жизнь своих близких и родных. С другой стороны, как это ни парадоксально, страх этот освободил людей от многих условностей, раскрепостил их. Люди спешили жить, созидать, писать, петь, словно боялись, что завтрашнего дня у них уже может и не быть, отберут его у них. И как соловьи, поющие в клетке свои лучшие песни и забывающие в экстазе о заточении, люди в страхе пели о свободе и любви, и все верили им.

... Ида Розембаум уже двадцать минут стояла в подъезде дома напротив бульвара. Отсюда ей хорошо был виден вход на лодочную станцию, перед которым все это время с букетом роз стоял высокий молодой человек в модном, белом парусиновом костюме. Когда он пришел, Ида не знала, но когда она подошла к бульвару за пятнадцать минут до назначенного времени, Фархад Велиев уже стоял там. Она решила прождать еще пять минут, - девушке неприлично приходить вовремя, но и слишком опаздывать не нужно. Десяти-пятнадцати минут вполне достаточно, чтобы он поволновался, это укрепит отношения, больше, как говорила ей мать, опасно, можно убить в мужчине всякое желание. И хотя она горела от нетерпения быть с ним рядом, заглянуть в его угольки глаз, найти в них как в зеркале свое отражение, прочитать в них, как она любима и задохнуться в облаке обожания, исходящего от него, окутывающего ее, успокаивающего и поющего для нее бесконечную серенаду, она твердо следовала установившимся традициям. Она удивлялась себе, как она могла жить раньше без него, без его слов, без его присутствия, без этих глаз, обожающих ее. Все эти полтора года, что они встречались, прошли для нее словно сон, как один вечный вальс, в котором они кружились не переставая. И чего только не перенесла она за это время: слезы матери и упреки отца, нескончаемые нравоучения, угрозы и наказания в виде закрытых дверей, отобранных туфель, обид и истерик... Наконец, родители сдались. И хотя Фархадик, как теперь называла его Инесса Львовна, стал частым гостем в доме Исаака Самуиловича, отношение к нему было двойственным. То, что он был неглупым, образованным и серьезным молодым человеком, признавалось всеми, но все это для профессора Розембаума было вторичным, а на первом месте было то, и это его весьма удручало, что Фархад не был евреем. Год назад сам Абрам Моисеевич, известный во всем Баку антиквар, свекр его старшей дочери Сары, с двумя уважаемыми в их кругу людьми пожаловал к нему в гости и после долгого разговора, наконец перешел к сути своего визита.

- Ты знаешь, Исаак, как мы все любим тебя?

- Спасибо на добром слове.

- И знаешь, что твоя беда, это и наша беда.

- Знаю, но я теряюсь в догадках. О какой такой беде речь?

- А дочь твоя, красавица наша, Ида?

- Разве она в беде?

- А если нет беды, зачем держишь ее? Почему отказываешь сватам? Дважды уже Гинзбурги обращались к тебе, и оба раза не было твоего согласия.

Покраснел Исаак Самуилович, опустил голову.

- Если думаешь, не знаем почему, не беспокойся. Город маленький, всем все известно. И мы не одобряем ее. Ты это знай.

- Сколько раз я беседовал с Идой, ругал, не слушается. Вскружил ей голову этот чекист.

- Не нам тебя учить Исаак, сам понимаешь, нельзя допустить, чтобы Ида пошла за него. Хочешь, мы сами с ней поговорим?

- Нет, сам как-нибудь разберусь.

Но события, развернувшиеся впоследствии, заставили не только Исаака Самуиловича, но и всех его родных надолго забыть свою заботу о сохранения чистоты расы. Один за другим грянули по стране разоблачительные процессы, и многие, стоявшие в Москве на самых высоких постах в партии и правительстве, на кого всегда надеялось большинство друзей Исаака Самуиловича, были признаны зачинщиками антисоветских дел, и несмотря на то, что большинство из них, "чистосердечно" раскаявшись на суде, просили о пощаде, многие из них все же были расстреляны. По всей стране развернулась "охота на ведьм" за разоблачение заговоров. Иногда казалось, что вся страна окутана сетью шпионов, вредителей и врагов. Исаак Самуилович спешно, но тайно ото всех, уничтожил все письма, открытки, книги с дарственными надписями от многих известных в стране людей, которыми он когда-то гордился, которые хоть каким то образом могли теперь скомпрометировать его, уличив в каких-либо отношениях с уже уличенными "врагами советской власти". Начав эту чистку, он не остановился на достигнутом, а на всякий случай уничтожил и другую половину своего личного архива, к которому эти люди никакого отношения иметь не могли. Теперь он был относительно спокоен никаких уличающих его документов на виду. За это время он позабыл от страха и о своей дочери, и хорошо поразмыслив, решил не вмешиваться в ее отношения, предоставив времени самому все поставить на свои места. Время и вправду все расставила по полочкам, но совсем не так, как того хотел бы профессор Розембаум.

Уже через неделю после визита Абрама Моисеевича он попросил Иду после очередного громкого, но безрезультатного разговора, пригласить в дом на субботу этого своего ухажера. Фархад Велиев пришел точно в срок, к трем часам, минута в минуту: настенные часы еще не отбили время, как зазвенел дверной колокольчик. Дверь открывала Ида, и сдержанно, - при отце показать свою радость при виде Фархада она не посмела, - пригласила его в дом. На пороге той самой комнаты, откуда впервые впорхнула в жизнь Фархада Ида, теперь стоял, торжественно одетый по этому поводу Исаак Самуилович, и заложив одну руку за жилет, прищурившись, внимательно разглядывал вошедшего. Он и раньше видел этого человека, но тогда, когда он передавал ему ампулы с обезболивающими препаратами, на этого человека он не обратил внимания. Он был для него никем, так, мелочью, курьером, посредником, без которого нельзя обойтись в большом деле, но о существовании которого сразу же забывали. Теперь он разглядывал его подругому и, надо сказать честно, увиденное его разочаровало. Не потому, что Фархад Велиев ему не понравился, скорее наоборот, просто он понял, что от него Ида не отступится. И тогда он решил тянуть время. И как только Фархад начинал намекать о женитьбе, у него находились сотни причин, чтобы отложить ее. Правда, тянуть до бесконечности тоже невозможно, и Исаак Самуилович это хорошо понимал и почти уже смирился с неизбежным, к тому же жена его, Инесса, дочь свою поддерживала и выбор ее одобряла. Эх, что им женщинам, с грустью думал профессор, разве придется им выслушивать обидные слова от родственников и друзей, сносить осуждающие взгляды Абрама Моисеевича и его окружения...

В последнее время Фархад стал частым гостем в их доме, и Исаак Самуилович привык к его присутствию за столом и уже больше не облачался в его присутствии в свой лучший костюм и не пытался, как он часто делал в первые дни "экзаменовать" его, стараясь поймать его впросак и, выставив в глазах Иды в смешном виде, может хотя бы так остудить ее страсть. Не помогло. Фархад был достаточно умен, начитан, а тем, в чем он не разбирался, так искренне интересовался и просил Исаака Самуиловича это ему объяснить, что профессору приходилось нелегко. Слушать молодой человек умел, а вопросы задавал настолько каверзные, что не раз ставил Исаака Самуиловича в неловкое положение. Кроме того, Фархад превосходно говорил на немецком и усердно изучал испанский, чем окончательно расположил к себе Инессу Львовну, обожавшую Шиллера и Гете.

Уловив момент, когда Фархад отвернулся к морю, Ида выскочила из своего убежища и перебегая улицу, прямо побежала к нему навстречу. Легкий ветерок, дувший с моря словно парус, раздувал ее новый розовый сарафан, со столь кокетливым вырезом, что мужчины, проходящие мимо, забыв про дам, висящих на их руках тяжелым грузом прошлых грехов, останавливались, пораженные этим прекрасным видением. И как всегда, Ида снова испытывала необъяснимое волнение, видя как Фархад смущается в ее присутствии, как неловко он протягивает ей цветы, говорит что-то невпопад, но глаза, глядящие на нее - поют, ласкают, греют и обнажают.

- Ну, так что же такое важное ты хотел мне сообщить, что отказался прийти к нам? - с деланной строгостью в голосе спросила Ида, хотя глаза ее говорили обратное.

- Да так, ничего. Потом поговорим, - пробормотал тихо Фархад, затем посмотрев ей прямо в глаза, улыбнулся, - Ты сегодня прелесть!

- Правда? Я так боялась, что ты рассердишься!

- Почему?

- Ну, я думала, скажешь, что за декольте такое, чтоб я этого больше не видел.

- Нет, мне нравится, - улыбаясь ответил Фархад. - И я хотел бы это все, и не только это, видеть каждый день, - добавил он многозначительно, от чего Ида покраснела и чуть не задохнулась от счастья. - Но, ... только я один. Без этих глазеющих мужиков, которых я готов убить.

- Варвар, - обиженно отвернулась Ида, хотя в душе она ликовала. Она снова добилась своего, он ревновал ее, значит любил, и ради этого она готова была хоть всю жизнь просидеть в заточении; только бы ключи от темницы были в руках ее Фархадика.

- Если это называется варварством, то я за варварство.

- Прекрати, тебе это не подходит.

- Зато твое платье тебе очень к лицу, вон еще один стоит пришибленный, - указал Фархад на стоявшего невдалеке толстяка, снявшего с совершенно голой головы панаму и обмахиваясь ею, нагло разглядывал Иду. Он забыл о присутствии Фархада, и когда заметил, как грозно он повернулся в его сторону и даже сделал в его сторону шаг, толстяк, покраснев, резко нахлобучив шляпу, растворился в толпе.

- Фархад, возьми себя в руки, я и не знала, что ты такой дикарь.

- В этом вопросе я эволюционировать не собираюсь, - сказал Фархад, не громко, но веско, глядя прямо в глаза Иды. - Прошу это запомнить и больше не напоминать о моем диком прошлом.

- Прости Фархадик, я не хотела тебя обидеть, - замурлыкала Ида, прижимаясь к руке молодого человека и щекоча своими коготками его грудь. От этой игры, которую они придумали, приятная дрожь пробежала по телу Фархада, и они оба весело засмеялись.

- Я знала, что ты рассердишься, - призналась вдруг Ида, - ну не сердись, я платок с собой принесла, смотри какой широкий, - и она открыв сумочку, вытащила оттуда большой, яркий платок и накинула ее на плечи.

Платок действительно был широким, но такой необыкновенной расцветки и так контрастировал с ее платьем, что теперь на нее оглядывались уже и женщины. На этот раз Фархад промолчал, поняв, что спорить по этому вопросу с женщиной бесполезно. Мужчина одеваясь, чувствует себя комфортно, когда его одежду отмечают, но не замечают, а для женщин невнимание к наряду равносильно пощечине. И не простит она равнодушного взгляда кавалера, брошенного на результат ее бессонных ночей, труд ее страданий, грез и надежд. Только когда купив ей мороженого и стакан сиропа, они присели за столик, Фархад смущаясь сказал:

- Ида, я хотел тебе сказать...

- Почему Ида, а не Идочка?

- Идочка, я...

- Ты меня любишь, я знаю, - снова капризно перебила она его слова.

- Я тебя обожаю. Ты мое небо, солнце, но я должен уехать, - вдруг выпалил он и вздохнул, словно гора свалилась с плеч и он наконец смог ей сказать то, о чем не мог сказать уже давно.

- Уехать? - Ида была ошарашена, этого она не ожидала. -Куда уехать?

- Этого я сказать не могу. Пока. - И видя, как вскочила на ноги Ида, вся красная, гневная и от того еще больше прекрасная, Фархад поспешил добавить: - Ты меня не поняла. Я уезжаю не от тебя, нет. Да что я такое говорю! Куда я могу уехать от тебя? Ты в моем сердце, навсегда и никто не сможет отнять тебя у меня. Никто. Просто меня отправляют по работе. Пойми меня, я все говорить не могу.

- Я поеду с тобой.

- Нет.

- Значит, ты меня бросаешь?

- Ты о чем? Пойми, туда я тебя взять не могу.

- Туда? - тихо выдохнула Ида, с ужасом в глазах.

- Что?

- Ты сказал туда? Я правильно поняла? Ты едешь Т у д а ? -выделила она это слово.

Оба они хорошо понимали, что означало это "туда", хотя Фархад и не сказал, куда.

Война в Испании была в самом разгаре, и время от времени они слышали, что кто-то уехал, куда неизвестно, потом одни возвращались, о других, приходила горькая весть, но всем казалось, что это что-то далекое, нереальное, хотя и страшное. Все говорили об этой войне, но осязаемо близко ее Ида почувствовала только сейчас, холодом обдало ее и задрожала она от страха, прильнув к груди Фархада. Как так, он, ее Фархадик, уедет далеко, где опасно, где его могут убить?.. Нет, о чем это она подумала, с ним ничего случиться не может, иначе зачем все это? Зачем тогда жить, если это может случиться?..

Фархад не знал, что говорить в таких случаях. Он стоял растерянный, не ожидал он от нее такой реакции.

- Ну, что ты сразу и вовсе не туда... Просто меня долго не будет. Пойми меня, - говорил он, гладя ее по плечам, голове, не обращая внимания на людей, которые с любопытством оглядывались на них. Он говорил, но ни он сам, ни она не верили в это. Оба хорошо понимали все. Если бы это было просто поездка на учебу или по работе, он сказал бы об этом сразу, не скрывал бы столь долго и взял бы Иду с собой. И она бы поехала, они оба это знали.

Теперь она стояла пораженная; еще минуту назад мир был у ее ног, она парила над всей вселенной, а теперь она маленькой девчонкой некрасиво рыдала на груди своего героя, и ей было все равно, как она выглядит в этот момент. Только бы он не уезжал от нее... Но она знала, что разлука неизбежна, иначе Фархад не сказал бы так.

- Когда?

- Что когда? - Фархад сделал вид, что не понял, ему хотелось еще на несколько мгновений оттянуть время.

- Когда уезжаешь?

- В четверг.

- В четверг, через три дня? Так скоро?

- Все уже готово. Есть приказ.

- Но почему именно ты?

- Ида, пойми, так надо.

- А как же я? Ты подумал обо мне?

- Я скоро вернусь. Все будет хорошо. Поверь мне.

- Я боюсь за тебя, Фархад. Я боюсь за нас с тобой!

- С нами ничего не случится, Ида. Я знаю это.

- Ну почему, почему?.. Мне было так хорошо, а теперь мне страшно, - и Ида снова зарыдала.

Потом они долго бродили по набережной, затем, выйдя к старому парку, бакинцы называли его Губернаторским, они немного посидели на скамейке в тени огромных деревьев. Ида крепко держала Фархада за руку, словно боялась, что он сейчас исчезнет. Фархад что-то говорил, спрашивал, Ида на что-то отвечала, что-то сама говорила, но все это как-то сразу улетучилось из ее памяти. Не помнила она, о чем был разговор, да и какое это все имеет значения, она слушала мелодию голоса своего любимого и не могла насытиться им. Вечер они провели на танцах в Доме офицеров, кружась под звуки духового оркестра.

- Здравствуй, Фархад, - вдруг услышали они и вздрогнули. С удивлением оглянулись они, словно очнувшись ото сна, поняв что они не одни. Рядом с ними стоял худощавый, с большим крючковатым носом на узком лице человек среднего роста. Худая шея его, выпирающая из-за воротника, черные, блестящие глаза с нездоровыми мутными белками, свидетельствующие о беспокойном сне и нервное подергивание производили на собеседника гнетущее впечатление.

- Здравствуйте, товарищ капитан, - кивнул Гургену Ашотовичу Фархад и представил его Иде. - Капитан Саркисян, мой сослуживец. Ида, моя невеста, вдруг внезапно и неожиданно для Иды сказал он, от чего она вся покрылась красными веснушками. Но слышать это ей было приятно, и она пожала протянутую к ней тонкую кисть с кривыми, чуть дрожавшими пальцами. Ладони Гургена были потными, и когда они коснулись Иды, ее передернуло, хотя внешне это она постаралась это скрыть.

- Очень приятно, очень приятно, - дважды повторил Гурген, пристально вглядываясь в лицо Иды, - учитесь, работаете?

- Она студентка консерватории.

- На пианино играет, что ли?

- На фортепиано, - уточнил Фархад, ему не хотелось с кем-либо говорить об Иде, тем более с Гургеном. На работе у них никогда не было особо дружеских отношений, так, общались по долгу службы, но не более.

- На пианино, на фортепиано, - какая разница, - и Гурген захохотал, словно сказал какую умную, удачную шутку. - Нам главное что? А чтобы музыка играла. - Затем уже более серьезным тоном, повернувшись к Иде, добавил: - На концерт, надеюсь, позвать не забудете?..

Когда он отошел, по телу Иды прошла дрожь, это почувствовал и Фархад.

- Тебе что, холодно?

- Нет, просто этот человек мне неприятен.

- Гурген? Да забудь его. Он всем неприятен. Не думай о нем.

- Пошли отсюда?

- Пошли.

Они снова долго ходили по ночному городу, и словно заново показывали друг другу знакомые улицы, дома, памятники. Укутанные покровом таинственности, они по-новому предстали перед их взором. Они шли и ноги сами отстукивали им в ночи музыку, которая пела в их душах.

- А куда мы идем? - удивленно спросил ее Фархад.

- К тебе, - ответила Ида, и он, посмотрев в ее большие мерцающие под звездами глаза, больше ничего не сказал.

Вечером в четверг, проводив Фархада Велиева на вокзал, откуда московский поезд оторвав его у нее, увез в ночь, Ида вернулась к себе домой. Стучала она в дверь всегда одинаково, два коротких и три подряд, но на этот раз, стук звучал по другому. Инесса Львовна, открывшая дверь, совсем не так хотела встретить свою дочь. Три дня, - с понедельника, когда Ида, позвонив, сообщила, что Фархад уезжает в Испанию, и она не придет домой, а на возмущенный вопрос матери, ничего не ответив, повесила трубку, - она ничего не слышала больше о своей дочери. Она хотела, чтобы в ее взгляде Ида прочла осуждение, даже может быть презрение, но увидев ее опухшие от слез глаза, Инесса Львовна бросилась к ней и, обняв, прижала к груди.

- Ида, Идочка, доченька, ну не плачь. Все будет хорошо. Он вернется. Я знаю, вернется. Ну, не плачь, - приговаривала она, ведя ее в спальню и прикрыв за собой дверь, прямо перед лицом ошарашенного Исаака Самуиловича. Профессор Розембаум постоял еще немного, не решаясь отворить дверь, затем повернулся и прошел к себе в кабинет. На пороге он остановился, оглянулся, потом, махнув рукой, закрыл за собой дверь.

Глава третья

После недолгих курсов в Центре, получив дополнительный инструктаж, Фархад Велиев, отныне товарищ Эрих, был переправлен в пылающую Испанию. В Мадрид он попал в начале ноября и уже через месяц Бакинский бульвар казался ему далекой сказкой. Город был в осаде. Почти каждый день в небе над Мадридом гремели воздушные бои, но чаще его просто бомбили. В первый раз попав под бомбежку, Фархад испытал страх, казалось, каждая летящая бомба должна свалиться точно на тебя, и нет укрытия, которое спасет от этого воя, отрывающего все внутренности. Иногда он ловил себя на мысли, что не верит во все происходящее, настолько ужасающей оказалась действительность. Там, в Баку, война хотя и представлялась чем-то тяжелым, опасным, но действительность превзошла все ожидания. И не столько опасностью, сколько своей неприкрытой грязью, опустошающей человеческие души. Но самое страшное в войне то, что на ней человек привыкает к этой грязи. Вначале кажется, что здесь невозможно выжить, что все должны погибнуть, но постепенно осознаешь, что и на войне люди живут. Именно здесь по-настоящему учишься ценить простые веши, о которых раньше и не думал. Здесь по другому пахнет тишина. Ее начинаешь чувствовать всем сердцем, каждой клеткой своей души, вдыхаешь ее и не можешь насытиться, а потом она взрывается, иногда внезапно (так даже хорошо, когда не ждешь опасности и не успеваешь испугаться что наступает твой последний миг); а иногда вначале звучит воздушная тревога, и ты бросаешь все, чем занимался, ел или пил, спал или любил, бросаешь в страхе и бежишь в укрытие, которое есть поблизости. А там страх и бездействие еще сильнее парализуют тебя, и кажется, что конца этой пытке не будет, и когда, наконец, раздается отбой, выходят все из-под земли стыдясь друг друга. Мужчины прячут глаза свои, чтобы ненароком не встретиться с глазами женщин, молча спрашивающих их: "и долго еще это будет продолжаться? И почему ты, мужчина, не положишь этому конец?" И в бессильной злобе уходят тогда мужчины на войну, чтобы победить или умереть, но чтобы больше никогда не видеть этого взгляда.

За пять месяцев, что провел Фархад в осажденном Мадриде, он многое понял. Главное он понял, что там, дома он многое делал неправильно, ему нельзя было ждать, что они с Идой должны были уже давно быть вместе, а все родительские благословения - это все лишнее. Здесь, на войне, это выглядит смешным, бессмысленным, ибо во время атаки или под обстрелом, когда ты кричишь, чтобы заглушить страх, только воспоминания о любимой заставляют тебя замолкнуть. Ида была первой, кого он вспоминал сразу после каждого боя. Еще он стал часто вспоминать Аллаха, о котором в том мире он почти забыл. "Жив, жив, о Аллах, слава тебе. Я вернусь, обязательно вернусь, Ида", повторял он себе как заклинание.

И еще, на войне, хочется любить, и никто этого не стесняется, ни мужчины, ни женщины. Каждый понимает другого и смеются они, рыдают от счастья, отдаваясь под бомбежками, бросая вызов смерти, которую уже больше не боятся.

"Над всей Испанией безоблачное небо" - передавала в эфир радиостанция Сеуты 18 июля 1936 года слова, ставшие для испанцев роковыми. Через пять дней в Бургосе Франциско Франко сформирует свое правительство, и по всей Испании прольется кровь. Фархад вспоминал эти слова каждый раз, когда на его глазах взлетал в небо грузовик с солдатами, в который попадал снаряд, или разлетался тротуар, по которому еще мгновенье назад бежали женщины и дети. Но самый страшный день на войне он переживет не здесь в Мадриде (хотя видеть, как город-красавец, не похожий на его родной Баку, но такой же величественный, превращается в свалку мусора, было для Фархада больно) а после, когда он в составе небольшой группы партизан выходил из окружения после удачной операции. В тот день они почти подошли к линии фронта, хотя сказать, где была эта линия, было трудно. Люди в селах уже и не понимали, кто сейчас в селе - республиканцы или франкисты, так скоро они сменяли друг друга. Услышав вдали глухие орудийные выстрелы, они еще с вечера поменяли маршрут, решив обойти опасное место справа вдоль ущелья, покрытого густым лесом, через который протекала бурная река. Она с шумом катилась по камням, что устилали ее дно, и была белой от пены. Ночь они провели на ее берегу, а утром, когда Фархад, проснувшись, спустился к реке, он увидел там всех своих товарищей. Одни из них стояли, другие сидели, а некоторые были на коленях. Сначала Фархад ничего не понял, почему они так уставились на реку и молчали, потом присмотрелся - и ужас охватил его. Воды реки были алыми, не отдельными пятнами, нет, она вся была в крови. В безмолвной тишине, что окружала их, кровавый поток выглядел зловеще: казалось, ад, разлившись, изливался на все человечество, и замолкло оно в ужасе и оцепенении.

- Это наши? -спросил кто-то.

- Это Испания, - ответили ему.

...

За время, что Фархад прожил в Испании, он полюбил этот сильный, красивый и гордый народ. Особенно ему нравились простые испанцы, крестьяне, ремесленники, рабочие. Ему с ними было легко. Может, действительно, пролетарии всех стран похожи друг на друга и интересы их совпадают? Разве нужна крестьянину эта война, - задавал он себе вопрос. Зачем она ему? Скоро время сева наступит, а земля еще не готова, травой все заросло, а люди, вместо того чтобы на тракторах пахать, танками раздавили поля и снарядами изуродовали пашни. Кто же заставил их взять в руки винтовки и сражаться друг с другом? Разве вчера не вместе сидели они на корриде или на футболе? Не вместе танцевали зажигательные танцы Испании, хлопая себе в такт? И кто бы не победил в этой войне, разве крестьянин перестанет сеять хлеб? Так зачем ему эта война? Ведь для него ничего не изменится. Война нужна тем, кто правит народом, пришел к выводу Фархад, и нужна ради власти. Неужели власть так сладка, что стоит тысячи жизней своих же сограждан? И разве для этого матери рожают детей, чтобы потерять их в братоубийственной войне, в которой победителей не будет, а будет один бесконечный стыд, ибо во время гражданских войн люди против своих сограждан делают столько подлости, сколько не сделает ни один враг. И что он сам делает на земле этих людей? Зачем он здесь, и воюет с этой стороны баррикады, стреляя сам и заставляя стрелять других в противоположную сторону? И стреляют же все, не думая, что и там испанцы, и убивая другого, они на самом деле убивают свой народ. Вон лежит у обочины девушка, снарядом убило ее еще утром, молодая совсем, еще и полюбить по настоящему не успела, и родить не смогла. А может, она должна была стать матерью второго Сервантеса или Лопе де Вега? Нет, не появится уже на своем Россинанте великий мечтатель Дон Кихот. Оскудела земля Испании еще на одного не родившегося гения...

В маленьком отряде, которым командовал Фархад были разные люди, как по возрасту, так и по характеру, от старика Пабло до совсем молодого Луиса. Одни были веселыми, и даже в самые тяжелые мгновения они смеялись, шутили, другие ходили постоянно мрачными. Всего было человек пятнадцать, и часто, разделившись, уходили они в разведку разными тропами, чтобы там спустя несколько дней в тылу врага соединиться и вместе возвращаться с собранными сведениями к своим, через линию фронта. Уже два раза они удачно проделывали этот путь, потеряв за это время только пять человек, из них убитыми двоих. Сейчас они были снова в походе, и девять человек, которые были с Фархадом, стояли у реки, ожидая остальных, которые должны были вот-вот подойти, если конечно, ничего с ними не случилось.

- Эрих, когда они должны быть здесь?

- Скоро, - ответил Фархад.

- Но, надеюсь, ты понимаешь, что оставаться здесь долго мы не можем. Тут рядом стреляют.

- Стреляют везде, не только тут. Война кругом.

- Ты мне зубы не заговаривай, командир. Я хорошо знаю про войну. Но ждать здесь неизвестно сколько бессмысленно. Надо уходить.

- Уйдем, когда наступит время.

- А когда оно наступит?

- Когда я скажу.

- А если тогда будет поздно?

- Поздно никогда не бывает.

- Не понимаю я тебя, командир. Но предупреждаю если окажемся в окружении, я первый тебя пристрелю.

Этот разговор с Роберто произошел чуть позже, после того как вернулись все к стоянке, подавленные видом кровавой реки. Фархад сидел у костра, разведенного под скалой, чтобы вражеский самолет, пролетая тут, не заметил огня. В это время к нему и подошел Роберто, мрачного вида человек, сильный, плечистый, точно атлет, но в глазах его даже в самые хорошие дни, явственно читалась внутренняя боль. Он был из Мадрида, говорили, раньше он был матадором, но давно это было, и не любил он вспоминать об этом. В отряде он был не один, а с женой Габриэллой. Но странная эта была пара, не знавшие их никогда не подумали бы, что это муж и жена. Во всяком случае Габриэлла вела себя весьма свободно, и часто Фархад видел ее с другими мужчинами. Роберто тоже это знал, но что странно, ни разу не упрекнул он ее. В присутствии Габриэллы, он как-то странно смущался, пытался спрятаться, сжимался весь, словно боялся чего. Но только еще больше замыкался в себе Роберто и становился еще более нелюдим. Фархад в их отношения не вмешивался и не пытался выяснить их причину, и хотя с Роберто пути их давно сошлись вместе, дружбы между ними не было. Не возлюбил Роберто Фархада, и не старался этого особенно скрывать.

Вторая группа, которой руководил Мигель Гонсалес, врач из Каталонии, должна была вернуться с задания еще вчера. По договоренности они должны были прийти сюда раньше отряда Фархада и ждать их здесь или, если ждать они не могли, оставить здесь о себе весточку, два сваленные небольшие деревца, сложенные крест накрест. Никаких сваленных деревцев в округе Фархад пока не видел, хотя искал их уже несколько раз, - значит они просто не вышли к месту встречи. И хотя ждать было опасно, Фархад решил их подождать.

Он не заметил, как к нему тихо подошла Габриэлла и вздрогнул, когда она вдруг заговорила.

- Ты должен был застрелить Роберто.

- Ты слышала наш разговор?

- Да, случайно.

- Еще кто-нибудь слышал это?

- Нет. Но ты был не прав.

- Почему?

- Он не должен был так с тобой говорить. Ты командир, и тебе решать.

- Я знаю, и я решу.

- Только бы поздно не было. Я знаю его, я видела его глаза. В них снова поселился страх. Они такие же как тогда, когда мы оставляли наш дом. А в страхе он может натворить много бед. - Потом после небольшой паузы, она продолжила. - Сегодня он так с тобой говорил, завтра начнет другой, а послезавтра они застрелят тебя. На твоем месте я не поворачивался бы к ним больше спиной.

- Предлагаешь сражаться спиной к франкистам? - попытался отшутится Фархад, хотя чувствовал, что Габриэлла права.

- Не знаю. Может, так даже было бы безопасней. Теперь не знаешь, кто враг, кто друг, - ответила Габриэлла и удалилась, еще больше озадачив Фархада.

...

К вечеру, наконец, пришли известия от Мигеля. И они были неутешительными. Анхель молодой боец, вышедший к ним, сообщил, что отряд Мигеля залег в пещере, что в пяти километрах, и выйти они не могли: на единственной тропе, ведущей с горы расположился пост марокканцев, сражающихся на стороне Франко. Они охраняли мост, что лежал через обрыв. Сил, чтобы прорваться, у Мигеля не было, да и ранен он в ногу. Не опасно, но идти быстро не мог. Анхель вышел в расположение лагеря уставшим и голодным. Но кушать не хотел, взял кусок в рот, и тут же его затошнило.

- Не торопись, отдохни немного, - остановил его старый Педро.

- Они ждут помощи, - повторил свою просьбу Анхель.

- Сколько солдат на мосту? - спросил Фархад.

- Человек двадцать.

- Серьезный пост.

- Да, они очень дорожат этим мостом.

- Ну, какие будут предложения, - спросил Фархад и обвел всех взглядом. Все молчали. Наконец не выдержал Роберто .

- А что тут думать, их в два раза больше чем нас, атаковать бессмысленно. Надо возвращаться назад за подмогой.

- Но они ждут, - удивился Анхель.

- А ты хочешь, что бы мы все легли под этим чертовом мостом? Эта глупая затея. И не наша задача. Мы разведка. Наши сведения ждут там, - и он указал рукой в сторону, - и мы должны возвращаться.

- Это решать мне, - остановил его Фархад.

- И что ты решаешь?

- Мы должны помочь Мигелю, - сказал он наконец, после долгого раздумья.

- Я - против.

- Я никого не спрашиваю.

- Мы должны вернуться, - и Роберто потянулся к пистолету, что висел сбоку.

И в этот момент позади Фархада раздался выстрел. Фархад резко повернулся и увидел как Габриэлла опустила ружье.

- Ты почему стреляла? - удивленно спросил он. Ответа не последовало, все смотрели куда-то назад, за спину Фархада. Фархад тоже повернулся. Роберто, широко раскинув руки лежал на спине.

- Габриэлла, ты... - удивленно повернулся к ней снова Фархад.

- В отряде должен быть один командир, - ответила она спокойно.

- Я сам бы с ним разобрался.

- У нас мало времени, командир.

- Не надо было убивать Роберто, я сам бы разобрался, - снова повторил Фархад, он еще не пришел в себя, настолько поступок Габриэллы поразил его.

- Он все равно был мертв, - ответила Габриэлла и ушла прочь.

Фархад ничего не понял, что хотела сказать Габриэлла, но сейчас выяснять отношения не стал. Все остальные тоже молча стояли и смотрели на Габриэллу. Фархад понял, что сейчас все ждут от него действия.

- Через два часа выступаем, всем быть наготове. Анхель, поешь, потом подойди ко мне.

- Хорошо, командир, - ответил Анхель, и все остальные медленно разошлись оставив мертвого Роберто лежащим на поляне.

К нему подошла Габриэлла, закрыла глаза, накрыла пледом, но перед этим нагнулась и поцеловала в лоб.

Глава четвертая

- Ты удивляешься, почему я застрелила Роберто? - спросила спустя несколько дней Габриэлла.

- Меня больше удивило то, что ты сделала после, - ответил Фархад.

- Я просто простилась с ним.

- Он и вправду был твоим мужем?

- Правда, он был мне мужем, но стать моим мужчиной не сумел.

- Не понял...

- Не каждый муж становится для женщины его мужчиной. Порой мужчина совершает такой проступок, что женщина уже никогда его не прощает, и тогда он просто остается ей мужем, но любить его она больше не может.

- У вас тоже были такие отношения?

- Да.

- Но тогда почему вы жили вместе?

- А мы не жили вместе. Он просто всегда был рядом со мной, но я его уже давно отпустила, и он это знал.

- Почему же вы не расходились?

- Он хотел всегда меня видеть рядом.

- Значит, он любил тебя?

- Не знаю. Мне было все равно.

- А какая любовь нужна тебе?

- О ней говорить трудно, командир. Она или есть - или нет. Если есть, то ты горишь в ней. И потом, меня всегда любили. Это не главное. Мужчина должен всегда оставаться самим собой, а женщина чувствовать в нем свою опору. Она должна бояться потерять его и остаться одной, даже если вокруг тысяча людей. Может, есть другие, которым нужно говорить много слов о любви, восторгаться ими, носить их на руках, не знаю, - мне этого всего не нужно. Я сама готова заботиться о своем мужчине. Но я должна быть уверена в нем и не стыдиться его. Знаешь, командир, мне неважно, во что он будет одет, в костюм матадора или в рубаху крестьянина, и как пахнет от него, одеколоном или потом, - он просто должен повелевать моим сердцем.

- А раньше у вас она была?

- Что?

- Ну, эта любовь?

- Когда выходила за него замуж, думала, была, но я ошиблась.

- И давно ты поняла, что ошиблась?

- Когда он струсил.

- Где?

- На корриде.

- Где?

- На корриде, командир. Он был неплохим матадором. В нашем городке все девушки ходили в него влюбленные. Каждая мечтала, чтобы он улыбнулся ей, когда он гордо проходил по арене, высоко подняв над головой уши убитого быка. Но он улыбался только мне. Все говорили, что он станет лучшим, у него были все данные для этого, но оказалось, не было у него только одного, бесстрашного сердца.

- Но ты же говоришь, он был хорошим матадором, и наверное, много быков ему пришлось убить...

- Мясник убивает больше, но о нем никто не слагает легенды. И быки тоже бывают разные, командир. А когда попался тот, который бывает один на тысячу, и повстречать которого мечтает каждый матадор, ибо только убив его, понимаешь, ради чего бог создал корриду. И каждая такая победа остается в истории народа.

- Что же случилось с Роберто?

И поведала Габриэлла Фархаду свою историю. В Гренаде это было, весной, за несколько месяцев до войны. Роберто должен был выйти последним из трех, которые выступали в тот день. Его бык был не самым большим, но в нем был дух воина, и это выделяло его среди остальных. Казалось, он понимал, почему он здесь, и зачем человек вышел ему навстречу. И он с честью принял этот вызов и ринулся бесстрашно навстречу своей смерти, но Роберто не оказался готов к этому, всегда он атаковал быка, дразнил его, заставлял его атаковать, и уже потом, чувствуя свое превосходство, он закалывал его своим особым ударом, резким, с близкого расстояния, зависая над ним, когда изогнувшись пропускал быка рядом. Но этот бык в тот день делал все не так, и его отчаянность озадачила Роберто. Впервые в его сердце закралось сомнение. А на арене, когда перед тобой разъяренный бык, сомнений быть не должно, там все твои действия должны быть вне зависимости от твоего мозга. Глаза должны видеть опасность на мгновение раньше, чем она наступила, а руки, - сами делать свое дело, в противном случае руки не успевают за мыслью, а тело уклониться от удара рога, острого как пика и грозного как сама смерть. И хотя Роберто делал все вроде правильно, глаза Габриэлы увидели неладное. Не было в движениях Роберто былой легкости, исчезла его танцующая грация, не парил он над ареной как прежде, а тяжело передвигался, а один раз чуть не споткнулся, но успел увернуться, и никто не заметил, как близка была к нему смерть, когда рог быка прошил воздух рядом с грудью его, не задел, но повеяло холодом на него и вздрогнуло сердце его и задрожала кисть, сжимающая шпагу. Вместо удара, когда шпага, пущенная стальной рукой пробивала хребет и через только матадорам известные точки проходила, не задев ни одной кости, прямо в сердце, и оседал тогда на бегу грозный зверь, словно от удара о невидимую стену останавливался, а затем медленно заваливался на бок, дрожа всем телом в предсмертной агонии, шпага Роберто на этот раз лишь скользнула по лоснящемуся плечу быка и надорвав кожу, застряла в костях. Взревел бык от боли, опасно замотав в стороны рогами. Раньше, когда удар приходился в точку и бык падал замертво, Роберто проходил под бурными овациями вдоль трибун, и летели к нему цветы и сердца местных красавиц, улыбался он тогда счастливый и гордый; теперь же он побледнел и отпрянул в панике в сторону. Но повернул к нему голову раненый зверь, весь в пене, и в это мгновение впервые пожалел Роберто, что он по эту, а не по ту сторону трибун, и что это на него идет сейчас гора мускулов, и только ему одному оставлено право выбора, умереть или победить. Но победить он больше не мог, дрогнуло сердце его, и умирать ему не хотелось. И он сделал то, что покрыло его голову навсегда позором, он бежал. Бежал, некрасиво оглядываясь, петляя, пытаясь уклониться от удара рогов, нависших сзади. Оказалось, мала арена, когда спасаешь жизнь свою. И, наконец, у Роберто остался последний шанс, который выпадает на долю не каждого матадора и после которого только единицы выживают. Когда некуда больше бежать, стоит тогда матадор у ограды перед мчащемся на него разъяренным зверем и вытянувшись, поднимет к небу свои руки, показывая всем свою покорность перед ударом судьбы. И прошивает его грозный удар, разламывая кости на груди и разрывая внутренности. Лишь единицы, те, кого еще в утробе матери сам бог поцеловал в макушку, остаются невредимыми в плену грозных рогов, которые проходят по бокам матадора, едва касаясь его, и вбиваются со всей силы в деревянную ограду. И стоит тогда беспомощно бык, пригвожденный к ограде, а между его рогами, словно в объятиях любимой, стоит невредимо матадор, навеки покрывший себя славой. Этот миг пришлось пережить и Роберто, когда он в отчаянии остановился у деревянной ограды, вытянувшись в струнку с поднятыми руками. Страшным был удар, от которого сотряслась, но выдержала старая ограда, и треснул правый рог быка, а в основании его начала сочиться кровь. И стоял между этими рогами Роберто, зажмурив глаза и трясясь всем телом. Но не лицом он принял удар. Спиной стоял Роберто к быку и в голос кричал от ужаса. И замолкли в изумлении зрители, впервые видевшие такое, но не было в их молчании одобрения. И покинул после этого Роберто арену.

- И ты не могла ему этого простить? -спросил Фархад замолчавшую Габриэллу.

- Нет, это я ему простила, - вдруг ответила Габриэлла, - больно мне было, но я простила.

- А что не простила?

- То, что он оставил свой дом.

- Какой дом?

- Наш дом, в котором жили мы вместе, - ответила она. - Когда война подошла к нашей деревне, и женщины с детьми покинув дома ушли в Мадрид, мужчины создали отряд сопротивления. Они остановили врага и держали оборону до тех пор, пока из деревни не вышла последняя женщина, неся на спине свое дитя.

- А что сделал Роберто?

- Ничего. Он уходил в Мадрид вместе с нами, ни разу не выстрелив из своего ружья, что висела за спиной, дулом вниз. Никто не сказал нам что-либо, но презрение читала я в глазах женщин, что окружали меня. Много мужчин из нашего села погибло в том бою, но ни матери, ни жены их не пролили слезы по ним, с гордостью говорили они о своих погибших мужчинах. А мне приходилось прятать глаза. В ту ночь я в первый раз не пришла к Роберто, оставшись с первым же мужчиной, что позвал меня. Я даже имени его не знала. Мужчину того я больше не видела, а может, видела, не знаю. Просто не узнаю я его. А наутро, когда я вернулась, Роберто лишь грустно посмотрел мне в глаза, ничего не сказал, и за это я возненавидела его еще больше. Тогда, если бы он меня ударил или даже избил до смерти, я бы целовала его руки. Я еще готова была ему все простить, но у него не осталось мужества даже перед собственной женой. А потом были другие мужчины, много мужчин и, он все знал и снова молчал, ибо не вправе требовать мужчина верности от жены своей, если не защитил он дома своего.

...

Разговор этот произошел уже позже, когда они вернулись к своим. А перед этим был бой, жестокий, страшный, и забыли все, что стреляют в брата своего, ибо если помнить об этом, рука дрогнет, и не он, а ты будешь убит в этой мясорубке. И хотя людей на мосту было в два раза больше чем в отряде Эриха, внезапность и быстрота сделали свое дело. Спали солдаты в большой комнате сторожки, когда к ним тихо подползли разведчики и забросали гранатами, а тех, кто выходил, срезали автоматной очередью. Часовых убрали заранее, они и ахнуть не успели, видно, не ждали они нападения с этой стороны. Но все равно без потерь не обошлось, двое из отряда Фархада остались убитыми на мосту, и задело осколком руку Фархаду. Ранение было не страшное, но крови было много, и Габриэлле пришлось туго перевязать ее у локтя. Подниматься к пещере не пришлось, с другой стороны моста послышались автоматные очереди и упали двое солдат выбежавших из окна сторожки и пытавшихся спастись на той стороне моста. А после выстрелов из кустов, что окружала мост с той стороны, показались люди Мигеля. Сам он шел тяжело ступая на правую ногу, опираясь на сук, который держал под мышкой вместо костыля.

- Все в порядке? - спросил его Фархад.

- Спасибо, Эрих, все хорошо.

- Как вы оказались здесь?

- Я знал, что ты придешь.

- А если бы не пришел?

- Значить, тебя больше нет в живых. Помощи ждать неоткуда, и нам надо сражаться самим. В любом случае, сегодня здесь был бы бой.

- Хорошо, теперь уходим. После поговорим, сам идти сможешь?

- За меня не беспокойся.

- Все равно, пусть Аурелино будет с тобой рядом, - и Фархад повернулся уйти.

- Эрих, - снова позвал его Мигель. Фархад остановился и повернул голову в его сторону.

- Спасибо тебе, - услышал он и ничего не ответил.

...

Свой последний день на войне Фархад помнил со всей отчетливостью, каждый миг его запечатлелся в его памяти. С самого утра что-то предсказало ему, что этот день не будет похож на другие. С утра ныло сердце в предчувствии каких-то новостей, с надеждой смотрел каждый раз он на дорогу. Утренний туман, поднимающийся над ущельем, дополнял чувство тревоги и ожидания тяжелыми предчувствиями. Фархад стоял поеживаясь, не столько от холода, сколько от беспокойства, которое царило у него в душе. Подошла Габриэлла, постояла рядом, но видя состояние Фархада, молча удалилась, ничего не спросив. И в этот туман пошли люди. Фархад шел третьим, после него шло еще четверо. Почти час ничего не предвещало беды, тишина была столь глубокой, что закладывала уши, каждый хруст каждый скрип отдавался в тишине и заставлял замирать сердца. И когда показалось, что все страхи были напрасны, и все самое сложное осталось позади, раздался взрыв, оглушительный, страшный, поднявший огромный пласт черной земли и закрывший собой солнце. Последнее, что помнил Фархад, была темнота, которая внезапно наступила, и усталость, сковавшая внезапно все его мускулы.

Глава пятая

Всю ночь над Баку шел дождь. Он начался с вечера, а до этого два дня небо было серым, облачным, казалось, оно собиралось с силами, чтобы наконец разразиться дождем. Но сил оказалось недостаточно, и вода с небес сливалась не сильным, стремительным потоком, быстрым и очищающим, а мелким моросящим дождичком, долгим и нудным. Ида так и не уснула. Как только она закрывала глаза, снились ей кошмары. Задыхалась она, словно кто-то железной рукой надавил ей на горло, и задыхалась она под этим бременем. Зима кончилась, и хотя было холодно, снег выпал лишь раз в новогоднюю ночь, пролежал дня два, а затем медленно исчез, оставив после себя надолго грязные, мокрые тротуары. И хотя официально считалось, что наступила весна, погода не позволяла еще снять зимнюю одежду, от которой люди устали, и вообще соскучились все по ярким краскам. Казалось, с приходом весны кончатся многие кошмары, настанет мир вокруг и в душах людских, и с надеждой взирали в небо жители Баку, ожидая погожие дни, но весна, как будто, обиделась на людей, прятала личико свое под тучами. Несколько раз вставала Ида и, набросив на плечи расшитый китайский халат, шла на кухню попить воды. Но желаемого облегчения не наступало и только под самое утро, ее словно током ударило: " а может, что-либо случилось с Фархадом", что это ее вдруг так разволновало... С каждым мгновением тревога росла и наконец ей стало невмоготу, и она зарыдала, громко, в голос и в этом плаче было все: и страх за любимого, и тоска по нему, признание в любви и надежда на встречу. Проснулись все в доме от ее плача, но не мешали ей, дав выплакаться. Только под утро Ида успокоилась и заснула под монотонный звук капель, скатывающихся с карниза ей на подоконник. Утром ее никто не будил и она проснулась поздно. На занятия в консерваторию она уже не пошла, хотя погода прояснилась. Быстро позавтракав, она накинув плащ вышла на улицу. Куда идти, она еще не решила, просто ей хотелось чем то заняться, сидеть просто так и ждать сведения она больше не хотела. "Кто может знать о Фархаде?", задавала она себе вопрос. И сама же отвечала себе: родители и сослуживцы. К родителям она идти боялась, хотя ее там встречали как родную, осталось сослуживцы. Но кого из них она может спросить? Она и раньше уже несколько раз подходила к большому зданию на набережной, ждала, когда оттуда выходили люди, но не было среди них никого к кому бы она могла обратиться. Только один раз увидела она знакомое лицо, с этим человеком Фархад ее однажды познакомил, потом они еще виделись несколько раз, один раз даже познакомилась с его женой, красивая такая женщина, высокая, стройная, уверенная в себе. Кажется, она где-то преподает, только где и что, она не узнала. А как бы это было сейчас кстати, она могла бы найти ее и попросить узнать что-нибудь у мужа, если у них есть какие-либо сведения. Все это она думала, идя за ним, не решаясь подойти. Но когда он хотел перейти дорогу, она испугавшись, что потеряет его, окликнула :

- Товарищ Шахсуваров!

Шямсяддин удивленно повернулся, но тот же миг глаза его подобрели и он улыбнулся.

- Это вы? Если не ошибаюсь, Ида? Я не ошибся? Рад вас видеть. Ну, как у вас дела? - было видно, что он действительно обрадовался этой встрече.

- Спасибо, у меня все хорошо. Я вот увидела вас и решила подойти...неуверенно начала говорить Ида.

- Очень хорошо решила, - снова улыбнулся Шямсяддин.

- Вы не знаете...- начала Ида и остановилась.

- Что? - спросил Шямсяддин, хотя хорошо понимал, что интересует Иду.

- Про Фархада, ничего не слышали?

- Нет. Но думаю, все у него хорошо. Он вернется, обязательно.

- Да, да. Я тоже так думаю.

- Тебе может, что надо?

- Нет, спасибо, все хорошо. Я вот только о нем беспокоюсь.

- Все будет хорошо, Ида. Ты надейся. Кстати, куда ты сейчас?

- Домой.

- Пошли к нам. Айша- ханум будет рада. Совсем недавно она спрашивала о тебе.

- Нет, спасибо, - смутилась Ида от такого приглашения. С Айшой, супругой майора Шахсуварова, они познакомились случайно, около года назад. Они с Фархадом выходили из кинотеатра, где шла веселая комедия "Волга-Волга", и в дверях столкнулись с ними. Шямсяддин вел под руку красивую женщину, высокую, чуть полноватую, уверенную в себе.

- Фархад, - окликнул его Шямсяддин, - куда так спешишь? А вы, если не ошибаюсь, Ида? Ну конечно. Как узнал? А разве это трудно узнать? Фархад о вас нам все уши прожужжал. Ну, не смущайтесь.

Вот так, просто, весело, без всяких ненужных церемоний они и познакомились. Потом несколько раз они с Фархадом были в гостях у Шямсяддина, и каждый раз, Ида чувствовала, что здесь рады ей. Айша понимала ее с полуслова, Ида даже секретничала с ней, рассказывая многое, о чем не решалась говорить с матерью. Здесь, в этом доме, она познакомилась и с Лейли, дочерью Айши от первого брака. Девочки очень быстро подружились и часто впоследствии, виделись в городе, ходили друг к другу в гости. Лейли очень понравилась и Инессе Львовне, особенно то, что несмотря на молодость она была довольно толковым врачом и внимательно выслушав жалобы Инессы Львовны относительно постоянных головных болей и мучавшей отдышки, дала несколько довольно дельных советов; но самое главное, она настояла на немедленной сдаче анализов. Как всякая женщина, Инесса Львовна верила в то, что она хронически больна различными заболеваниями, и лечилась самозабвенно, так что совет Лейли попал на благодатную почву. Но, к сожалению, после отъезда Фархада Ида виделась с Лейли только раз, на концерте в зале консерватории, куда она ее пригласила. А через неделю после этого Лейли уехала на практику в свое село, в Вейсали.

- Пошли, Ида, - настаивал Шямсяддин, - и Лейли, кстати, будет.

- Она вернулась? - обрадовалась Ида. - Когда?

- Вчера, я тоже ее еще не видел. Сегодня обещала зайти и, говорят, не одна.

- С Гудрятом?

- По-моему, я единственный, который все узнает последним, - улыбнулся Шямсяддин.

Засмеялась Ида, вспоминая, как шушукались они с Лейли, запершись в ее комнате, как рассказывали друг другу о своих любимых и мечтали. А сегодня Лейли официально приведет в дом своего Гудрята. Такого Ида пропустить не могла, и она согласилась.

- Надо будет предупредить маму.

- Как придем, Айша- ханум позвонит твоим. Лейли будет очень рада, спасибо тебе.

Через полчаса подруги, забыв обо всем, что-то горячо шептали друг другу на ухо, закатывали в восторге глаза, смеялись, иногда плакали, но никому не открывали своих секретов. Гудрят, смуглый, черноглазый молодой человек, словно выточенный из одного цельного камня, покорно стоял рядом, не прислушиваясь к их шепоту. Сила его чувствовалась на расстоянии, твердо стоял он на земле, и красота его была неброской, но такой, которая не оставляет ни одну женщину равнодушной, и звенят тогда в их голосах игривые нотки в разговоре с ним. Но строго следила за ним Лейли, не позволяя никому, подходить к Гудряту достаточно близко. Только Иде она сделала исключение, потому что знала Фархада.

Айша с любовью следила за дочерью, с любопытством разглядывала ее жениха. Она долго противилась этому, правда, не открыто, на прямой вопрос Лейли она не смогла привести разумных доводов, но душа ее всегда была против. С первого дня, как увидала она, как достает этот мальчонок груши для Лейли, и позже, когда слышала, как избивает он всех в школе, кто только посмеет посмотреть в ее сторону. И что самое обидное, это нравилось ее дочери. Думала Айша, что в Баку, пока будет учиться в медицинском, пройдет у Лейли это детское увлечение. Не прошло. Гудрят тоже приехал на учебу, в технический вуз. Когда приехал, как сдавал экзамены, никто не знал, просто однажды Лейли, выходя с занятий, заметила его, стоящего у забора напротив и спокойно лущащего семечки. Лейли даже не удивилась. Она остановилась, внимательно осмотрела его, потом, как будто они расстались вчера, протянула ему свою сумку с книгами.

- Что встал, сумку возьми, тяжелая, не видишь?

И когда Гудрят, взяв сумку, словно на привязи, покорно пошел следом, она недовольным голосом отчитала его:

- Почему, так долго тебя не было?

Глава шестая

После этой встречи на душе у Иды наступило спокойствие, она поверила каждому слову Шямсяддина, который успокаивал ее насчет Фархада, словно он только вчера вернулся из Испании. "Не мог он просто так сказать, если не был бы уверен", успокаивала себя Ида и была счастлива. Но дождь, что разбудил ее ночью, снова взбудоражил ее опасения, и уже сомневалась она во всем. Неужели никто не сможет сказать ей правды, и она, к ее удивлению, снова оказалась у дома на набережной. Долго бродила она на бульваре, глядя на темные окна; но не говорили они с Идой, погруженные в безмолвие. Хотя за этими стенами, и это знали многие, криком кричали тысячи людей, даже не от побоев, от бессилия и отчаяния не выдавала она никому своей тайны. Наступил вечер, Ида чувствовала как холод прошелся по ее телу и издрогла она в ознобе. Она поежилась и пошла домой, ничего не узнав в этот вечер.

То же произошло и на следующий день, Ида не знала, чего она ждет, кого она хочет видеть, о чем спросить, просто ей надо было приходить сюда. Здесь, ей казалось, она становилась ближе к Фархаду, и она успокаивалась. А на третий день, когда Ида уже собиралась уходить, ее окликнули.

- О, кого мы видим? Неужели это вы? Здравствуйте.

- Здравствуйте, - ответила Ида, повернувшись на голос и вздрогнула. Это был Гурген Саркисян, сослуживец Фархада, человек, видеть которого Ида точно не хотела. От него исходила какая-то скрытая угроза, даже улыбка его не скрывала этого.

- Вы знаете, а я вас недавно видел.

- Да, и где?

- А в зале консерватории, на концерте.

- Вы ходили к нам на концерт? - искренне удивилась Ида.

- Нет, что вы. Музыку вашу я не понимаю. Мы сопровождали гостей из Москвы. Я стоял в холле, когда вы прошли. Хотел вас окликнуть, но вы были не одни, с какой-то девушкой.

- Да, это моя подруга.

Гурген говорил неправду, он и тогда хотел подойти к ней, и даже, изобразив на губах улыбку, уже двинулся к Иде, стоявшей к нему спиной, когда девушка, которая разговаривала с ней, подняла глаза и взгляды их встретились. Вздрогнул Гурген от этого взгляда, словно нож вонзился в сердце, покрылся потом и задрожали ноги его. Не помнил он, как отвернулся и спрятался за колону, и Ида, удивленно повернувшись, чтобы рассмотреть, что такое увидала Лейли за ее спиной, что передернуло ее, словно увидела змею. Но не заметила его Лейли. Этот взгляд действительно испугал Гургена. Он уже видел его, давно, еще в детстве. Так смотрел на него тот самый Ага, которого они с отцом потом застрелили в лесу. Тогда, еще когда Ага был в их доме, а отец его с матерью ползали у него в ногах, он, Гурген это хорошо помнил, под его взглядом задрожал и от страха заплакал. Часто потом по ночам он видел эти глаза и всегда просыпался в холодном поту и молился неистово своему богу, прося прощения за тот свой грех. И снова этот страх охватил его, под взглядом этой девчонки, словно ожил грозный Садияр-ага и пришел по его душу.

- Ну, как вы, хорошо? - задал он Иде ничего не зачавший вопрос.

- Да, спасибо, до свидания.

- Подождите, может, вам что надо?

- Спасибо, - сказала она еще раз и хотела уйти.

- Жаль, а я думал, вы о Фархаде хотели что-либо узнать?

Услышав имя Фархада, Ида остановилась и быстро повернулась к Гургену.

-Вы что-нибудь знаете о нем? Нет, правда, вам, наверно, что-то говорят? Вы должны знать...

Гурген понял, что попал в точку, теперь уже роли поменялись, и уже не он, а Ида сама стремилась поговорить с ним.

- Ну, это не простая информация, сами знаете.

- Да конечно, я понимаю. Но умоляю вас, только одно, он жив? Мне этого достаточно.

- Я все выясню, но это не просто, нужно время, - начал говорить Гурген, быстро соображая, что бы еще такое придумать, пока Ида столь заинтересована. - А вы знаете, давайте встретимся в воскресенье, днем, часов в двенадцать, к тому времени я что-нибудь выясню.

...

Через два дня в назначенное время, Гурген ждал ее у большого платанового дерева, что раскинулась у входа на бульвар. Платан весь был усеян набухшими почками, готовыми в любую минуту взорваться молодыми листочками. Ида не хотела приходить сюда, здесь каждый уголок напоминал ей Фархада, и она не хотела проходить по этим местам с другим человеком, но Гурген настоял именно на этом месте, и ей пришлось подчиниться. Пришла она вовремя, но еще раньше пришел Гурген. Она увидела его еще издали. На этот раз он был в гражданской одежде, и на его худой фигуре она смешно болталась. Худая шея его торчала из широкого воротника коричневого костюма. Погода было теплой, и Гурген, сняв плащ, держал его в руках. Когда Ида подошла, он как фокусник вытащил из-под плаща три гвоздики и с напускной галантностью протянул их девушке.

- Спасибо, только это лишнее, я не на свидание сюда пришла, - не взяла цветы Ида.

- Ну что вы, я в хорошем смысле. Просто мне хотелось сделать вам приятное.

- Еще раз спасибо, но этого не нужно было.

- В следующий раз учту, но сейчас прошу вас, не откажите. У меня глупый вид с цветами, когда рядом такая девушка и без цветов, - и он снова хохотнул над своей шуткой, от которого у Иды по спине пошли мурашки. Что-то в его смехе ее раздражало, но цветы она взяла.

- Вы что-нибудь узнали?

- Главное, он жив, - и видя, как заблестели от радости, глаза девушки, он добавил: - Правда, говорят, заболел или ранен , не знаю, но что-то такое.

- Ранен или заболел?

- Кажется, ранен, - ответил Гурген, - справедливо полагая, что на войне быть раненым намного вероятней, чем заболеть.

- Куда ранен, не знаете? - уже настоятельно требовала у него ответа Ида. Глаза у нее наполнились слезами, когда она представила себе Фархада, лежащего на земле, истекая кровью.

- Не знаю. Только не плачьте, говорят, легко. Уже даже здоров. Да, да, мне обещали узнать.

- Кто?

- Есть такой человек, из нашего управления. Только его сейчас здесь нет. Будет вечером, можете прийти.

- Куда?

- Тут, недалеко. Я вам покажу.

- А тот человек тоже подойдет?

- Да, конечно.

- И он мне скажет, что с Фархадом? - всхлипывая спрашивала Ида, глядя прямо в глаза Гургена.

- Тот человек сам оттуда, и он видел его. Придете?

- Да, конечно. Когда?

- Приходите к семи часам. Я встречу вас и мы пойдем к нему.

- Домой?

- Ну да.

- А мы не можем встретиться где-нибудь в другом месте, не в доме, - уже не столь уверенно спросила Ида.

- Нет, это его условие. Он не может появляться пока на людях. Вы меня понимаете? Это не от него зависит.

- Но тогда, как же мы можем прийти к нему, наверное, это тоже запрещено?

- Но вы же со мной, - ответил Гурген, и снова хохотнул.

Глава седьмая

Ида нравилась Гургену давно, с первого дня, когда он увидел ее рядом с Фархадом. Может, если бы она была одна, он просто посмотрел на нее, не решившись подойти; но увидев, какими влюбленными глазами смотрела она на его сослуживца... Злоба охватила его сердце. Никто никогда не смотрел на него такими глазами. Только в детстве, наверное, так смотрела на него мать, но это было так давно и так больно для него, что вспоминать об этом он не хотел. Не мог. Как только он вспоминал ее, краска стыда заливала его лицо. Не помнил он больше ее ласковых глаз, те глаза, что вспоминал он, были полны ненависти и презрения. И просыпался он в холодном поту, когда снились они Гургену.

В то утро, когда он в последний раз проснулся в отчем доме, с тяжелой после вечерней попойки головой, первое, что его смутило, был негромкий всхлип и завывание, которое доносилось из-за стенки, отгораживающей мужскую половину от женской. Он прислушался: кажется, плакала Айкануш, его сестра, во всяком случае, плач походил на детский. Шатаясь, он прошел на другую половину и от увиденного тотчас же отрезвел. Мать его лежала на кровати в разорванной рубахе, голая и не пыталась ничем прикрыться. В кровь искусанные губы ее набухли и выла она, словно раненая волчица, вцепившись пальцами в грязную простыню. И глядя на нее глазами полными ужаса, всхлипывала ее дочурка. Только младшая спала. Так и не проснулась она, и не видела, что сделали с ее матерью двое мужчин, пришедших с Гургеном и кому мать ее прислуживала вечером. Ей повезло в отличие от Айкануш, ее старшей сестры, проснувшейся от странных звуков и ужаснувшейся от увиденного. Кричать хотела она, но только встретилась глазами с мужчиной, странно возвышающимся над матерью, уткнувшейся головой в подушку и закусившей ее, чтобы не закричать от разрывающей ее боли. Мужчина приложил палец к губам, приказывая ей молчать, а потом пригрозил пальцем. Потом был другой. И все это видела Айкануш и не смела произнести ни звука. Под утро ушли они, и лишь тогда завыла мать, тихо, протяжно, страшно. И заплакала вместе с ней Айкануш. А может не так все это было, может, было еще страшней, не знал этого Гурген, но каждый раз, при воспоминании об этом, его воспаленное воображение рисовало ему эту страшную картину, и каждый раз все более подробно и изощренно. И уже забывал Гурген, что это была мать его, так распаляло его виденное, что задыхался он от жары, и тогда, когда желание распирало его, он находил женщину, дешевую, грязную, часто некрасивую, но это не имело для него никакого значения. Ее он фактически не замечал, да и не нужно ему было ее видеть, она была для него лишь объектом, с которой он мог удовлетворить свои фантазии. А часто он еще ночью, сразу после всего, прогонял ее, сунув в руку несколько бумажек, и проваливался в сон, глубокий, тяжелый, безо всяких видений. Но не приносил он удовлетворения и успокоения, и просыпался Гурген разбитым, уставшим и с чувством вины.

"Нет у меня больше сына, - прошептали в то утро губы Сусанны, когда она, повернув голову, увидала Гургена. - Говорила тебе, не иди за Агой, не послушал, убежал за отцом своим, а теперь уходи прочь и будь ты проклят. Отец всю жизнь жил волком - и ты в него пошел". Сусанна говорила, глядя прямо в глаза Гургена, не пытаясь прикрыть свою наготу. "Проклинаю молоко, которым вскормила тебя". В ужасе отпрянул Гурген и побежал во двор. Карен и Давид, с которыми он приехал, уже седлали коней. В бешенстве выбежал Гурген из дому, еще не решив, что предпримет, но тут, под строгим взглядом Карена, сорокалетнего бородача, мужчины исполинского роста и силы, он вдруг как-то сник, осел и заплакал. Усмехнулся Давид, державший на всякий случай наготове винтовку, но, поняв, что больше ничего не случится, опустил ее и сел на коня. Следом на своего вороного коня, осевшего под его тяжестью, сел Карен и посмотрел сверху вниз на Гургена.

- Ты с нами или остаешься?

Молчал Гурген, не в силах что-либо произнести.

- Ладно, не вой, как баба. Садись на коня, поехали. А это все забудь. Так будет лучше.

И ускакали они, а через несколько минуту за ними поскакал Гурген, размазывая по лицу слезы.

Через два месяца, когда от разрыва снаряда разворотило внутренности Давида и, пока были у него силы, он руками хватал вываливающиеся кишки и пытался запихнуть обратно, как будто этим мог исправить что-то в своей судьбе, Гурген стоял рядом и молча наблюдал за ним.

- Помоги, - хрипел Давид, лежа в траве и снизу глядя на него, пристрели меня, больно.

Но не помог ему ничем Гурген, молча смотрел он на мучения своего товарища, и не было в сердце у него ничего, ни чувства радости, ни сожаления.

Другой знакомый Гургена, Карен Ашотович Багдасарян, и после войны, пользуясь близким знакомством с Микояном, красным комиссаром, хорошо устроился в органы НКВД, куда перетащил, как только появилась возможность, и Гургена. Теперь он был его непосредственным начальником, и всегда служил Гургену защитой. Ни о родителях своих, ни о сестрах никогда больше не слышал Гурген, и жил, словно не было их никогда на свете. Было ему уже за тридцать, но о женитьбе он и не думал, убила у него всякое желание та ночь.

Ида была первой женщиной, к которой у него было настоящее влечение, может оно возникло у него в отместку на то, что не любил его никто. Гурген замечал всегда: как то сторонились его девушки, со страхом смотрели ему в глаза, это было приятно, но кроме страха ему хотелось видеть в них что-то другое. То, что читал он в глазах многих осужденных, которых вели на расстрел или допрос, и понимал Гурген, что это то, ради чего и живут люди на этом свете, это то, ради чего отдают люди свои жизни. И может, как это часто бывало раньше, когда он наступал ногой себе на горло, чтобы никто не догадался о его намереньях, он и на этот раз прошел бы мимо, но обстоятельства оказались сильнее. Не мог он видеть, как смотрела Ида на своего мужчину, и зло охватило его. Не знал он еще, что будет, что скажет ей, когда вел он Иду обманом к себе домой, в комнаты на втором этаже старого дома. И не думал он о том, что грязным был пол и ни разу не были мыты стекла. И смотрел через них на мир Гурген, и мысли его покрывались плесенью. Не видел он этого, так как приходил сюда в основном ночью и сразу же заваливался спать. А женщины, которых приводил сюда иногда, иногда жили в условиях еще хуже этого; да и не говорил он с ними ни о чем.

- Куда мы идем? - один раз спросила его Ида, когда зашли они в темный подъезд, стены которого были разрисованы старыми, потрескавшимися фресками. Рисовал их, видать, местный умелец, настолько бездарными и примитивными они показались Иде, неплохо разбиравшейся в живописи.

- Это конспиративная квартира, - солгал ей Гурген, - человек, должен сюда подойти, если уже не подошел.

Поднявшись на второй этаж Гурген негромко постучался в правую дверь. Постоял немного, к чему-то прислушиваясь, потом постучал во второй раз. Ида уже хотела уйти, ей не нравилось здесь, не такой она представляла себе сегодняшнюю встречу. Матери она сказала, с кем она идет встречаться, и хотя она не советовала ей идти или предлагала пойти вместе, Ида настояла на своем и пошла одна. Отцу они ничего не сказали, да и не было его сегодня дома, в гостях он был у своего друга.

- Еще не пришел, - заговорщицки зашептал Гурген и вытащил ключи, ничего, подождем немного, где бы он ни был, он сейчас придет.

В комнате стоял смрад. Пахло грязным бельем и протухшим хлебом. Иду чуть не стошнило, Насколько мерзко ей было здесь. Гурген, казалось, не замечал ее состояния. Закрыв дверь и оставшись с Идой наедине, он как-то весь преобразился. Предложил ей сесть, но не показал стула, спросил, хочет ли она чаю, но не слушал ее ответа, словно ушел в себя и все в нем действовало вне связи с другой частью тела. Руки дрожали, - Ида увидела это, когда он пытался убрать со стола грязную посуду, дрожали настолько сильно, что тарелка чуть не упала, и тогда Гурген вдруг зло выругался и пришел в себя.

- Ида, я обманул вас. Никто сюда не придет. Это моя квартира. Я здесь живу.

Ида рванула к двери, потянула на себя, но заперты они были. И тут сзади ее обняли потные, горячие руки Гургена, и где бы они не прикасались к ней, словно раскаленное клеймо обжигали они ее. Влажные, горячие губы его впились в ее шею, плечи, руки и вздрогнула от отвращения и ужаса Ида, оттолкнула его.

- Постой, Ида, люблю я тебя. Ты такая красивая.

- Дрянь, скотина, пусти меня, я сейчас закричу.

- Кричи, кричи, сколько хочешь, никто не придет, - усмехнулся Гурген.

Но Ида, к его удивлению, оказалась достаточно сильной, и понял Гурген, что так просто ему ничего не добиться. Снова Ида оттолкнула Гургена, попытавшегося приблизиться к ней, да так сильно, что он, споткнувшись о стул, упал возле зеркального шифоньера, единственной приличной мебели в этой комнате, его гордости и предмета зависти соседки из квартиры напротив, каждый раз пилившей своего мужа, требуя от скромного преподавателя университета приобрести ей точно такую же. И он, бедный ученый, каждый раз обещал ей это, надеясь хоть таким образом выиграть еще несколько дней спокойной жизни, пока, как он надеялся, новая блажь не победит в красивой, но глупой головке его жены, мечту о зеркальном шифоньере. Ида стояла у двери и от всей силы трясла ее, надеясь открыть, и одновременно барабанила по ней. Гурген шума не боялся, двери были большие, двойные, и заходя вслед Иде, он прикрыл их обе, так что шума в подъезде, это он знал точно, почти не было слышно.

- А ты хорошо подумала, прежде чем кричать, сучка, - вдруг зло крикнул он, лежа на полу. По лицу Иды текли слезы, она продолжала стучать в дверь.

- Об отце своем ты подумала? О чертовом жиде, профессоре этом вонючем.

Остановилась Ида, пораженная. Никто никогда не называл ее отца в ее присутствии столь грубо. Наоборот, все говорили о нем с обожанием, и она привыкла к этому. И отсвет славы отца отражался и на ней.

- Что вы сказали? - провернулась она к Гургену, даже сейчас обращаясь к нему на "вы".

- То, что слышала, сучка. Вот посажу твоего отца, этого прихвостня мирового империализма, по-другому завоешь, и ты и мать твоя, старая потаскуха.

- Как вы смеете, - в ужасе с придыханием вымолвила Ида. Ноги ее дрожали и она оперлась о дверь, чтобы не сползти на пол. - Как вы смеете, повторила она, - говорить такое о моем отце, о матери?

- А что мне твой отец? - уже просто грубил Гурген, - думаешь, не знаю о его связях с троцкистами, а переписка с Зиновьевым, а статьи в газетах? Все я собрал о нем, весь он у меня в папке! Один мой рапорт, одна докладная записка начальству - и где будет твой хваленый профессор? Знаешь? Знаешь, хорошо знаешь! Вот тогда мать твоя, да и ты с ней вместе прибежите сюда, и не только сюда, куда захочу, туда и прибежите, в ногах будете валяться. Интересно, оттолкнешь тогда ты меня или нет? - и опять хрипло засмеялся Гурген. Приподнявшись, он словно шакал приближался к своей добыче.

- Неправда, это неправда, - шептала Ида, но картины, одна ужаснее другой рисовались в ее воображении. Сколько их знакомых, о которых никто не мог сказать ничего плохого, исчезали у не на глазах. Видела она, как мрачнел тогда отец, слыша об этом, как не спал по ночам, шагая из угла в угол, и мать ее ходила за ним, успокаивая его как могла, и подсовывала очередную рюмку с мятными каплями. - Мой отец ученый, он не враг.

Но не слушал ее больше Гурген, знал, что она больше не посмеет кричать, так сковал ее страх.

...

Через два часа, Ида была уже дома. Мать была на кухне, отец еще не вернулся.

- Это ты, доченька?

- Да, мама.

- Что-нибудь узнала?

- Все хорошо, мама.

- Ну, слава Богу. Извини, у меня молоко на плите. - Каждый день на ночь она кипятила молоко и заставляла всех его пить. "Это полезно, и для сна, и для кишечника", - уверяла она, хотя Ида ненавидела молоко с самого детства.

И хорошо, что Инесса Львовна торопилась и не успела внимательно рассмотреть свою дочь. Она не увидела ее заплаканные глаза, грустные, вмиг повзрослевшие, в которых теперь поселилась печаль.

Ида зашла в ванную комнату и заперлась. Колонка горела и она наполнила ванну чуть ли не кипятком, затем, раздевшись, она вошла в нее. И хотя вода была слишком горячей, Ида молча опустилась в нее и закрыла глаза. Она снова вспомнила грязные простыни, пропитанные потом, от прикосновения с которыми все ее тело покрывалось пупырышками, и ее затошнило, да так сильно, что она едва дотянулась до унитаза. Потом она взяла терку и стала неистово себя растирать. Слезы градом лились из ее глаз, но она продолжала себя тереть, словно хотела содрать с себя оскверненную кожу.

- Ида, ты скоро? - послышался из-за двери голос матери.

- Да мама, скоро.

- Ну, я пошла лечь, что-то голова разболелась. Молоко твое на тумбочке, обязательно выпей.

И тут Иду снова затошнило.

Глава восьмая

Дверь как обычно была открыта, и Ида, чуть замешкав на пороге, пересилив себя, снова вошла в уже знакомую комнату. Лучи солнца едва пробивались через опущенные шторы. В комнате к счастью для Иды, если это можно назвать счастьем, царил полумрак.

- Никто не видел тебя? - раздался из глубины комнаты приглушенный голос Гургена, хриплый от возбуждения. Ида не повернулась к нему и ничего не ответила. Она стояла посреди комнаты, затем, когда глаза привыкли к полумраку и вещи стали видны более отчетливо, она, повернувшись прошла в соседнюю комнату, где была кровать. Гурген шел за ней тяжело дыша, все еще не решаясь дотронутся до нее. Здесь Ида остановилась, сняла шляпу, перчатки и бросила их поверх мужской одежды в беспорядке лежавшей в кресле, направо от двери. И тут дрожащие потные руки Гургена обхватили ее, жадно шаря повсюду. Ида закрыла глаза, как она делала каждый раз, когда Гурген начинал раздевать ее, и не открывала их, сколько бы он ни просил, до самого конца. Молча лежала она в насквозь пропахшей постели, на несвежей, мятой простыне, пока Гурген, вдруг обмякнув, не отваливался в сторону. Также молча одевалась она, и, не глядя на своего насильника, уходила.

- Придешь в следующую среду, в пять часов, - кричал ей вслед Гурген, а когда за Идой закрывалась дверь, в бессильной злобе добавлял: сука.

Так продолжалось уже почти два месяца. Раз в неделю, по требованию Гургена она приходила сюда, на те несколько минут, которые казались ей бесконечными. Это уже была не та безмятежная, веселая девочка, весело бегущая по жизни, у которой было два солнца, одна на небе, а другое в душе.

В тот вечер, в доме у Фархада, когда она впервые увидала себя рядом с ним в старинном зеркале, что стояла в его спальне, солнце зажглось в ее сердце, хотя на дворе было темно. И светило оно для Иды отныне всегда, пока не закрыл его тяжелой дверью Гурген.

Ида, возвращаясь домой, прошла мимо скамейки, на которой сидели парень и девушка. Они сидели далеко друг от друга, но каждый, кто смотрел на них, улыбался и понимал, что более близких людей сейчас нет на всем свете. Каждый раз как парень в форме моряка поворачивался к ней, она смущенно отворачивалась, но улыбка, что блуждала по ее губам, говорило о счастье, что переполняло ее. Слезы заволокли глаза Иды : еще совсем недавно и она была такой счастливой и влюбленной. Теперь она просила Бога только об одном: чтобы снова не пришлось ей увидеть Фархада. Впервые она несколько дней назад поймала себя на мысли, что пожелала, чтобы Фархад не вернулся из Испании. Но тут же ужаснулась своей мысли, " нет, о Боже, не слушай меня, я дура, дура, о чем я говорю. Нет, пусть с ним ничего плохого не случиться, но может, он полюбит там другую. Испанки, говорят красивые. Да, да, пусть останется там, не вернется. Пусть он не вернется, - шептала она себе, но... помолчав, обречено добавила, - я не смогу жить, если он будет рядом и не со мной". Снова и снова в голове ее бродили эти мысли, мешали сосредоточиться.

И в это время закричала девушка, что сидела на скамье. Ида повернулась на крик и увидела, что та, глядя в ее сторону что-то кричит, размахивая руками.

- Что случилось? - удивилась Ида и, услышав нарастающий шум за спиной, резко повернулась. Но было поздно. Трамвай, который на скорости вынырнул из-за поворота, пытался затормозить. Ида стояла на путях, зачарованно глядя на эту махину, которая медленно, как ей казалось, надвигалось на нее, и она не в силах была пошевельнуться. Через мгновение раскаленная волна окатила ее, и все перемешалось, крики окружающих, скрежет педалей и звон разбитого стекла. Но Ида больше ничего не слышала. Солнце медленно гасло на небе и поглотила все ночь.

Глава девятая

Первое, что увидел Фархад, когда открыл глаза, было небо. Оно было пронзительно синее, уходящее в такую даль, что захватывало дух. Не помнил он, когда он в последний раз смотрел так в небо. Обычно мы редко поднимаем голову, чаще смотрим под ноги, чтоб не упасть, а когда случайно поднимаем голову, останавливаемся, пораженные его величием. И забываем мы, о чем думали только что, что тревожило нашу душу не давая уснуть по ночам, настолько никчемными они теперь кажутся перед этим величием силы и вечности. О, Аллах, сколько жизней можно было бы спасти, сколько душ оберечь от греха, если бы вовремя посмотреть на небо. И сквозь гул, который раздается в голове, покой медленно растекается сверху вниз по телу, освобождая его от всех злобных мыслей и поступков, и засыпаешь ты, отныне спасенный.

Он спал, лежа на повозке, которая медленно поднималась в гору. Впереди рядом с кучером, свесив сбоку ноги, сидела Габриэлла. Иногда она поворачивалась к Фархаду, который лежал без сознания, с перебинтованной головой, поправляла на нем шинель, и снова смотрела на дорогу.

Вчера, после взрыва она одна осталась стоять на месте, не шелохнувшись. Ни один осколок не задел ее, только оглохла она на первое время, постепенно, звуки стали возвращаться и первое, что она услышала стоны тех, кто минуту назад шли с ней рядом. Она оглянулась, никого рядом не было, и тогда она пошла на стон, он раздавался справа. И чуть не упала наткнувшись на изуродованное тело молодого Аурелино. Он еще был жив, точнее тело его еще жило, страдало от боли, и не могла определить Габриэлла, что она сейчас ему желает, выздоровления или скорой смерти. Конец наступил скоро, и все это время рядом с Аурелино сидела Габриэлла, положив голову его себе на колени. И спокойно ушел из жизни молодой солдат. Закрыв глаза ему и поцеловав на прощание, Габриэлла осторожно встала, словно боялась потревожить его сон. Словно во сне переходила она от одного к другому и не верила, что все они погибли. Уходить собралась она, когда вдруг снова услышала слабый стон. И уже через минуту она двумя руками разгребала черную, жирную землю с толстыми корнями многолетних полевых трав, глубоко впившихся в почву, настолько сильно и цепко, что даже взрывная волна не могла оторвать их друг от друга. Фархад, засыпанный тяжелыми комьями земли, был в тяжелом состоянии, глаза были закрыты, и лишь, иногда, он слабо постанывал; левая рука его лежала неестественно вывернутой и вся была залита кровью. Габриэлла за последнее время такие раны видела уже не раз и поэтому первым делом схватила бинт, что носила с собой и крепко перевязала его руку повыше локтя. Но когда она попыталась приподнять его, он, громко застонав, потерял сознание. И все же ей удалось высвободить его, и приподняв за правую руку, взвалить себе на шею. Сколько она так шла, не знает, она просто шла, и главное для нее было вывести его к людям. А кто там будет впереди, ее уже не интересовало, раненый человек уже перестает быть воином, он просто больной. И долг каждого помочь человеку в беде. Но только к полудню она увидела на дороге повозку. И снова ей повезло. Этот день действительно стал для нее счастливым. В повозке ехал одинокий старик, и его не нужно было ни о чем просить. Он сам, остановив свою хромую лошадь, бросился к Габриэлле. Вдвоем они подвели Фархада до повозки и уложили поверх старого, мятого сена, что лежало внутри. Старик, сняв с себя выцветавшую шинель, укрыл им Фархада, причитая по поводу его раны.