Князь Кий: Основатель Киева

I

нязь Яросвет за последние год-полтора сильно сдал. То голова к вечеру начинала болеть, то сердце вдруг прыгало вверх и тотчас соскакивало вниз, какое-то время молчало и опять начинало прыгать вверх-вниз — большое, тяжёлое, и становилось трудно дышать. Видно, сказывались неурядицы в государстве: несмотря на огромные усилия, никак не удавалось накрепко привязать к себе племена русов. Особенно вольготно чувствовали себя древляне, защищённые от княжеской Власти лесными просторами. Там, в дремучих лесах, они жили, как им захочется, даже дань платили неисправно.

Надо было думать о высоком — как укрепить Русь, а в голову лезли совсем другие вещи. Дочь за последние месяцы будто подменили. То ходила счастливая, при каждом удобном случае не могла наговориться о Кие, с таинственным видом сообщила, что ждёт от него ребёнка — глаза при этом лучились каким-то необыкновенным внутренним светом, — то вдруг потухла, замкнулась, стала будто чужая. Дошёл слух, что Кий завёл в своём войске наложницу. Сам частенько грешил князь, много поплакала от него покойница княгиня, считал это обычным делом для мужчин — иметь любовниц на стороне. Но тут глубоко ранило распутство зятя, потому что была затронута честь его дочери — единственной дочери! Думал высказать Кию резкие слова, пристыдить, может, пригрозить своей немилостью... Но в последний момент сдержался, сделал вид, будто ничего не знает о его похождениях, встретил как героя...

Слов нет, радовался князь воинским подвигам и успехам Кия. Большие надежды возлагал на него. Сыновей у него не было, а аут такой боевой и способный зять подвернулся, наследник его имущества, а может, и власти княжеской. Всё-таки в его семье останется булава, а не станет гулять где-то по другим родам. В душе Кий был для него как бы родным сыном. И всё же, несмотря на это, недоброе чувство ворохнулось у него где-то глубоко внутри. Но он постарался скрыть его за суетливостью движений и нарочито приветливым голосом.

— Вот, зятюшка, какое дело назревает, — говорил он Кию при следующей встрече. — Слава о тебе не только по всей Руси прошла, но стали знать о тебе и в Аварии. Это не пустые слухи, а сообщают мои соглядатаи, которых я содержу там. Они говорят, что тысячи рабов надеются на Кия-освободителя. Кому невмоготу, образуют ватаги, нападают на аваров, громят их мелкие отряды. Бунтарей ловят, полосуют плетьми, вешают, вырезают на спинах полосы и кресты, снимают скальпы. Но движение разрастается, вспыхивает то здесь, то там. Закачалась могучая Авария...

Кий усмехнулся:

— Слышал такое...

Меняет человека слава. Зазнайство и кичливость берутся откуда-то. Был простой воин, бывший раб, а теперь вдруг вознёсся так высоко, что и сам леший ему не брат. Даже при князе ведёт себя нескромно. Думает, теперь никто ему не страшен. Вознёсся на голову выше всех и не знает, не ведает о том, что как раз эту голову могут снять в одночасье.

— Да, я про дело помянул, — продолжал князь. — С неделю уже крутится в Родне посол кагана. Требует твоей выдачи. Что мне прикажешь делать?

Князь мельком взглянул на Кия, увидел, как напряглось его лицо, стал жёстким, непроницаемым взгляд. Видно, сразу вспомнил про рабство в Аварии. Знает, как там его встретят. Но он его не выдаст. И потому, что он отец его внучки, и потому ещё, что народ, узнав об этом, по камешкам разнесёт его дворец. Любовь действительно Кий завоевал завидную.

— А надумал я вот что. Скрыться ты должен на некоторое время. Уехать из столицы, чтобы не мозолить глаза аварскому послу. Лучшим местом будет родное племя. Родственники скроют и защитят. А послу отвечу, что наказал тебя своей властью, отправил в ссылку в отдалённый район страны. Никуда не денется — проглотит. Поизмотал ты их войско, побил немало. Урок преподнёс неплохой. После него вряд ли сунутся. Побитая собака каждой палки боится.

Яросвет встал, прошёлся по горнице, остановился у окна, видно, собираясь с мыслями. Потом снова уселся перед Кием и проговорил:

— Хочу опереться на тебя в одном большом деле. Существует государство Русь. Но на самом деле его нет. Есть соединение нескольких племён. И каждое из них живёт своей жизнью, не очень-то обращая внимание на общегосудрственные дела, на меня, своего князя. Вождей племён заботит прежде всего их вольница, их независимость от столицы. Говорят, так исстари повелось. Бьются насмерть за свою вольницу, никак не хотят отдавать её. А это значит, что мы будем, как и прежде, платить дань Аварии, глядеть в рот кагану и выполнять его волю.

— Я согласен.

— Все согласны, а дело с места не трогается. Нам с тобой надо впрячься в этот воз. Коренными впрячься. С моим опытом и твоей молодостью и военным дарованием осилим, одолеем все преграды, добьёмся единства страны. И тогда никто нашей державой не сможет помыкать. Наоборот, придут с поклоном.

— Это и моя мечта. Чтобы никто ни одного руса не смог украсть и продать в рабство.

Князь будто споткнулся, некоторое время смотрел на Кия. Да, верное он решение принял, делая ставку на своего зятя. Человек, прошедший десятилетнее рабство и испытавший на своей шкуре неволю, не сможет отступить ни при каких обстоятельствах, не отступит никогда. Продолжал:

— Мой план заключается в том, чтобы поставить во главе племён своих людей, а точнее — твоих людей. Рядом с тобой прошли суровую школу испытаний твои соратники. Ты их хорошо знаешь. Они приобрели огромное уважение и получили известность в стране. Люди проверенные, бились за Русь не за честь, а за совесть. Мы их поставим во главе племён. Вот как я себе мыслю: осенью пройдут очередные выборы вождей племён. Не сомневаюсь, что тебя изберут вождём племени полян. Колыван поедет к своим соплеменникам — древлянам. Своим авторитетом он приведёт племя к покорности. Щёк возглавит племя кривичей. Остаются северяне. Но они живут под постоянным страхом нападений степных народов, им нужна постоянная помощь. Им не до вольностей. Что скажем, то и сделают. Вот так мы и объединим нашу Русь. — И он обеими руками охватил пространство вокруг себя. Получилось что-то вроде обруча. Глядя вовнутрь сцепленных рук, князь проговорил с силой:

— Вот где они у нас будут все. Ни один не вырвется!

Кий хотел возразить, что, может, Щёк ещё не станет прекословить князю. Но что касается Колывана, то этот человек с независимым рассудочным умом едва ли станет игрушкой в чьих-либо руках... Он хотел сказать об этом князю, но не стал. В последние дни им овладела страшная усталость, накопленная во время непрерывных походов. Он настолько измотался, что перестал воспринимать действительность такой, какая она есть. Голова была будто чугунная, по всему телу разливалась усталость, не хотелось ничего делать, никого видеть, ни с кем говорить. И все похвальные слова в свой адрес он воспринимал как-то со стороны, будто говорили не о нём, а о другом человеке. Поэтому отделывался короткими, порой ничего не значившими фразами, которые окружающие воспринимали как проявление его высокомерия и зазнайства. Его страстным желанием было куда-то уединиться от людей и отоспаться, а потом сесть на берегу реки (он перед собой видел свой родной Днепр) и глядеть в синюю даль неба и ни о чём не думать. Именно поэтому он без возражений принял предложение Яросвета удалиться в своё родное племя. И в то же время не стал втягиваться в подробное обсуждение плана князя по объединению страны, не стал ничего говорить о Колыване. Он только молча кивнул головой, показав тем самым полное согласие с задумкой князя.

— Ну вот и хорошо, вот и ладненько, — по-стариковски обрадовался Яросвет. — А теперь пойдём смотреть твою дочку. Не довелось поди?

Они прошли в горницу Власты. Она спала на кровати, свернувшись калачиком. Но чуток был сон молодой матери. Едва заскрипели половицы, она тотчас поднялась, оправила волосы, кинула тревожный взгляд на дочь, машинально качнула зыбку — она плавно закачалась на тонкой длинной жерди, — стала ревниво следить за каждым движением мужчин.

Яросвет и Кий подошли к зыбке. Кий наклонился и увидел среди белых простынок и кружев красное сморщенное личико с двумя дырочками-ноздрями.

Никаких особых чувств не почувствовал он к этому жалкому существу. Но через силу улыбнулся, разомкнул сухие губы:

— Красавица. Истинная красавица.

— Вся в отца, — поддакнул Яросвет.

Кий поправил простынку, качнул зыбку и растерянно оглянулся. Он не знал, что делать и как поступать дальше. Перехватив его беспомощный взгляд, Власта зашептала торопливо:

— Уходите, уходите скорей, а то разбудите малышку.

Кий уходил в полном недоумении. Сколько слышал раньше отзывов от восторженных отцов о рождении у них сына или дочери. Никакой радости он не испытывал. Выходит, они кривили душой? Или битвы и сражения начисто лишили его нормальных человеческих переживаний?..

Через день Кий с Властой и дочерью выехали из Родни. Он сидел на двуколке, следом в кибитке передвигалась Власта. С Кием отправились с полторы сотни воинов, у которых на Руси, что называется, не было ни кола, ни двора; остальные разбрелись по семьям.

Кий со Щёком вернулись в родовое селение. Всегда молчаливый и угрюмый Хорив был необычайно рад встрече, против обыкновения не командовал, а сам хлопотал по устройству встречи братьев: постелил новые перины, накрыл их шерстяными одеялами. На стол чего только не было наставлено — от: домашнего приготовления до разных заморских продуктов и вин.

— Насовсем, думаю, вернулись в родное гнездо, — говорил он растроганным голосом. — Сколько можно по свету мотаться? Места у нас чудесные! Вы только выйдите на берег Днепра и гляньте на заднепровские дали. Где ещё такую красоту увидите! А земля, а земля какая! Тучный чернозём, душа радуется, глядя на поля...

Кий прошёлся по окрестностям и внимательно присмотрелся к родовому поселению. По сути он впервые это сделал осмысленно: до рабского плена из-за малолетства ему было не понять, а после возвращения из Аварии голова была занята только одним: как организовать борьбу против поработителей. Теперь заботы позади, у него масса свободного времени, ходи и осматривайся.

А места действительно были изумительные. Кажется, сама природа подсказывала обосноваться здесь основательно и надолго. На холмах можно было устроить надёжные крепостные стены, которые со стороны Днепра будут прикрыты высокими кручами; широкие пологие берега могли стать прекрасной пристанью для кораблей и устройства на них складов для хранения товаров. Торговые пути отсюда открывались и в богатейшую Византию, и в торговую Хазарию, и в европейские страны, и в новгородские земли, а дальше — в Балтийское море...

— Родня стала признанной столицей Руси, — говорил он братьям, когда они в очередной раз собрались за обеденным столом. — А у нас, у полян, нет своего племенного центра. Думаю, основать его здесь, на наших землях. Забурлит жизнь, потекут сюда люди со всех концов, и тебе, Хорив, не надо будет ездить с ячменём, репой и прочей продукцией в Родню и другие города, а к тебе сами покупатели будут приходить.

Хорив недоверчиво слушал, сопел, но спорить со старшим братом не решался.

— Я здесь свой терем отгрохаю! — восклицал Щёк и обращался к супруге: — Сделаем так, чтобы он был самым красивым в городе. Пусть завидуют!

Деловитая Нежана деликатно поддакивала, как всегда оставаясь себе на уме.

— Следом за нами потянутся Полянские бояре и купцы, — продолжал рисовать яркие картины Щёк. — Каждый из них выстроит себе по терему, появится ремесленный народ...

— Вот всегда так, — не выдержала Нежана. — Только заведи о чём-нибудь разговор, как мой супруг такое наговорит, что невольно думаешь: ещё чуть-чуть — и в небесную высь полетим!

— Ладно, ладно, — примирительно проговорил Кий. — Разве плохо немного помечтать? Но вот с чего надо начать прямо сейчас, это совершенно ясно: новое жильё следует закладывать. Сколько можно брату надоедать?

— Что ты, что ты, брат! — запротестовал Хорив. — Я так рад, что вы ко мне наконец-то приехали! Живите сколько хотите! Наконец-то наша семья вместе! Вот бы наши родители увидели такое! Вот были бы рады!

Отцовский дом был просторный. Кию и Власте были отведены две комнаты с видом на Днепр.

Власта первой вошла и осмотрела все комнаты, остановилась в спальне, сказала:

— Нет, это не так. Я переставлю всё по-своему, — взялась за стул, передвинула его в угол, потом перенесла скамейку.

— Я позову челядь, всё сделают как скажешь, — шагнул к двери Кий.

— Нет, я сама. Хочу сама, — нахмурив лоб, разымчиво протянула она. — А этот стул я поставлю сюда...

Он впервые после похода рассмотрел её и удивился переменам, которые произошли в ней после родов. Из угловатой, долговязой девчонки она превратилась в красивую женщину. Округлились налились плечи и бёдра, из кофточки выпирали полные груди, изящной была её белая гибкая шея мелкими пушистыми завитушками. Изменилась её походка, она стала плавной, вкрадчивой, непышной, в глазах появилось что-то затаённое, даже загадочное.

Кий взглядом провожал каждое её движение. Когда она взялась за кровать, подошёл к ней:

— Давай вместе.

Они передвинули кровать к стенке, стояли друг перед другом запыхавшиеся. Лицо её разрумянилось, глаза заискрились, полураскрытые полные губы притягивали его взгляд. На него пахнуло сладковатым женским потом, вызвало желание. Он взял её за плечи, легонько привлёк к себе. В её глазах вспыхнул испуг, она машинально упёрлась ему в грудь, сказала придушенно:

— Не надо...

Но он только сильнее притянул её поближе и поцеловал в горячие губы, которые тотчас ответили на поцелуй; она тесно прижалась к нему трепещущим телом...

С этого дня в их отношениях всё переменилось. Она ни разу не напомнила ему о Зимаве, глубоко в сердце загнав боль ревности и обиду. Она стала жить только Кием и только для него. Сама того не замечая, она постоянно следила за ним, где он находится, что делает. Улучив минутку, подходила к нему, присаживалась на колени, обвивала его шею гибкими руками и целовала жадными губами его щёки, глаза, губы, пробуждая в нём желание. И он с удивлением стал замечать, что сам стал тянуться к ней, скучать без неё, радовался, когда видел после недельной разлуки. Он был не первым и не последним мужчиной, который влюбился в свою жену во время семейной жизни. Как и мечтал, стал ходить на берег реки, садился на бережок, смотрел вдаль. Но долго не сиделось. Ему чего-то не хватало, что-то подмывало изнутри. Через некоторое время вставал, бесцельно ходил вдоль Днепра, бродил по городу, наведывался в поля. Однажды набрёл на кузницу. И что-то ворохнулось в груди. Он думал, что на всю жизнь возненавидел рабский труд кузнеца, что никогда не возьмётся за молот. А тут увидел горн, наковальню и другие принадлежности, до боли знакомые с детства, и страстно захотелось ощутить в своих руках знакомую тяжесть молота.

Он вошёл в кузницу, поздоровался с кузнецами. В нос ему ударил неповторимый запах калёного железа, он ощутил знакомую сухость во рту. Немногое постоял молча, наблюдая за работой. Затем попросил у подручного молот и, чувствуя блаженный трепет во всём теле, стал бить по раскалённой заготовке, подчиняя силу удара командам мастера.

А потом они втроём сидели вокруг врытого в землю столика и пили горячий навар из трав. Старшему кузнецу было лет пятьдесят. Волосы у него были пострижены в кружок и перевязаны голубой ленточкой, круглое лицо обрамляла чёрная бородка. Поглядывая на Кия живыми синими глазами, он опрашивал дружелюбным голосом:

— И где так наловчился нашему ремеслу?

— Далеко, отец. В Аварии.

— Драганом меня звать. А его Сидаркой.

Тридцатилетний Сидарка, очень похожий на отца, только без бороды, весело подмигнул Кию.

— А меня Кием нарекли. Хорошо у вас здесь.

— Не жалуемся. Главное, работы всегда достаточно. Идёт к нам народ.

— Возьмёте в помощники?

— С большим удовольствием. А ты случаем не тот Кий, что через всю Аварию с войском прошёл?

— Вроде бы он.

— Так вон ты какой... А в народе говорят, что ты колдун. Только добрый колдун, — поправился он тотчас.

Кий усмехнулся, промолчал.

— Да, чего в народе не скажу!. А кузнец ты хороший, это я могу точно подтвердить.

Давно так крепко не спалось Кию, как в ту ночь. Встал с ясной головой и хорошим настроением. И сразу после завтрака отправился в кузницу.

Так продолжалось с неделю. А потом его отвлекла новая забота. С собой в своё селение он взял Вострогора, придумавшего панцири из пластинок конских копыт. Для него он купил дом, нанял с десяток человек, которые рыскали по округе в поисках конских кладбищ и добывали копыта. Под руководством Вострогора пятеро работников особыми ножами нарезали пластинки, а две женщины нашивали их на многослойные кожаные безрукавки. Пока таких панцирей поступало в племенное войско немного.

Но это было только начало.

В средине лета явился нежданный гость — князь северян, горячий, непоседливый тридцатилетний красавец Кияр. Подбоченясь, он картинно подъехал к терему Хорива, ловко соскочил с коня и, тряхнув кудрявой шевелюрой, крикнул залихватски:

— Есть живые в этом доме?

Из терема в распахнутой рубашке — даже застегнуться некогда — выскочил Щёк, кинулся обнимать давнишнего друга.

— Входи, входи, гость дорогой. Да как же без предупреждения? Послал бы весточку, встретили, как надо!

— Не люблю пышных встреч. Решил накоротке заскочить по пути из Родни. Завтра же утром домой отбуду, дел невпроворот...

Тотчас накрыли стол. Вышел степенный Хорив, пожал сухощавую, но крепкую руку гостя, завёл с ним неторопливый разговор. Следом явился Кий. Кияр вскочил с кресла, подбежал к нему, стал говорить, не скрывая своих чувств:

— Следил за твоими подвигами! Ловко вы провели аварских военачальников! Жалею, что не было меня с вами! Погуляли бы мы...

Выпили, закусили. Разговор вёлся вокруг различных эпизодов похода войска Кия, сражений с аварами.

Вошла Лебедь. Кияр порывисто встал и проговорил удивлённо:

— Как! Неужто это Лебедь? Да когда же она успела вырасти?

Братья оглянулись на сестрёнку, засмеялись.

— Да, вот она уже такой стала, совсем взрослой, — сказал Щёк.

Та стояла в двери в светло-жёлтом платье, подпоясанном золотистым поясом, стройная, статная. На губах её блуждала робкая, несмелая улыбка, в глазах таились невинность и любопытство, и вся она была столь красива и привлекательна, что Кияр не утерпел, подбежал к ней, взял за руку и посадил рядом. Братья только переглянулись между собой.

Кияр не только на другой день не уехал, но прожил ещё целую неделю, ловил каждое мгновение, чтобы побыть с Лебедью. Они подолгу гуляли по окрестностям, сидели на берегу Днепра, катались на лодке по его водным гладям. А перед отъездом Кияр собрал братьев в отдельной комнате и объявил решительно и серьёзно:

— Что хотите со мной делайте, но потерял я голову из-за вашей сестрицы. Жить без неё не смогу. Ждите вскорости сватов. Не отдадите, умыкну! Клянусь Перуном-громовержцем, где бы ни спрятали, найду и увезу Лебедь с собой!

Братья хорошо знали и любили этого честного, прямого и откровенного человека, и поэтому Хорив ответил за всех:

— Засылай сватов, Кияр. С радостью породнимся с тобой. Люб ты нам.

Свадьба Кияра и Лебеди состоялась 3 жовтеня (3 октября) в праздник Перуна и Роси, когда закончились сельскохозяйственные работы, гуляли целую неделю, а потом молодожёны отбыли в Чернигов, столицу северянского княжества.

Вскоре после этих событий в Родне состоялось племенное вече. Со всей округи приехали его участники. Соседние с площадью улицы запрудили кони, двуколки, телеги, арбы. К полудню вся площадь была заполнена народом.

Мелькали островерхие шапки и разноцветные кафтаны мужиков, красочные платки и кофточки женщин.

Ровно в полдень на помост вышел кудесник племени, принёс жертвы верховному богу Роду. Затем поднялся племенной вождь Годин, полный, длиннобородый старик, поднял над собой знак власти — особой формы серп. Говор постепенно стих.

— Соплеменники! — произнёс он хрипловатым голосом. — Ровно год назад вы избрали меня вождём племени. Целый год мы мирно жили. Вырастили и собрали хороший урожай. Нам удалось избежать многих бед и потрясений. Сейчас вы оцените мой труд и выберете себе нового вождя. А я слагаю перед вами символ власти, — и он положил на стол знак вождя.

Некоторое время стояло молчание. Потом на помост выскочил молодой парень, энергично тряхнул светлой шевелюрой, крикнул в толпу:

— Да что там говорить! Довольны мы правлением Година! Спасибо ему за всё! Только сейчас мы хотим Кия! Всё племя стоит за Кия!

И разом зашумела площадь, и дружно стали выкрикивать:

— Кия! Хотим Кия!

Тут же на вече Кий объявил — племенной центр переносит из Родни в своё родовое имение и приглашает всех именитых и простых людей селиться на его землях; кому надо, он окажет поддержку как рабочими руками, так и средствами.

— А как будет называться новая племенная столица? — выкрикнули из толпы.

— Не знаю. Не придумал, — растерянно ответил он.

— А чего тут думать? — продолжал тот же голос. — Киевом и назовём. В честь нашего племенного вождя! Добре я говорю, господа поляне?

— Добре, добре! — поддержала толпа.

II

Нежана встретила Щёка у крепостных ворот, опрометью бросилась навстречу. Он нагнулся, подхватил её под мышки и кинул в седло перед собой. Она, тонкая, гибкая, обвила его руками, прижалась пылающими щеками к его лицу. И так они ехали среди людского ликующего моря, радостные и счастливые. У Щёка исчезли последние сомнения. Чего греха таить, разное думал он за год разлуки с ней, порой навевались сомнения в её верности. Но теперь чувствовал, как ждала она его, как соскучилась по нему. Неожиданно она отстранилась и спросила деловитым голосом:

— А где твоя военная добыча?

— За нами в двух телегах везут.

— Ого! Какой ты молодец!

Когда он хотел свернуть на свою улицу, она остановила его и показала в противоположную сторону:

— Теперь наш дом вон там!

Он удивился, но ничего не сказал. А когда она приказала остановиться перед двухэтажными хоромами с высоким крыльцом, над которым на резных столбах возвышалась надстройка под крышей, он, что называется, лишился дара речи и только переводил взгляд с терема на Нежану и с Нежаны на терем. Она радостно засмеялась его растерянному виду и велела заезжать на просторный двор. А сама ухватила Щёка за руку и повела в гостиную, где его встретили дюжина гостей и богато накрытый стол. Чего только на нём не было: отечественные и заморские вина, жареное и варёное мясо, солёная и заливная рыба, фрукты и овощи.

— Да ты настоящей боярыней стала! — не удержался он.

Она в ответ только хитро улыбнулась.

Наутро, поправившись после обильного застолья, Щёк приступил к Нежане:

— Откуда всё это?

И она поведала ему, что в течение года многим знатным людям, главным образом купцам и владельцам мастерских, предоставляла взаймы те богатства, которые он ей оставил; «срезала» большую «прибыль и увеличила их капитал почти в два раза. Один купец попал под «злостную несостоятельностей: взял у неё большую сумму, но кувыркнулся в запой и промотал весь заем. Нежана подала на него в суд, который встал на её сторону и присудил передать ей терем, а самого должника отдать ей в отработку на год.

— Теперь он у меня подметает двор и отворяет ворота, — насмешливо проговорила она.

— Как же тебе суд поверил? — не переставал удивляться Щёк.

— А я учёного грека держу при себе, — с гордостью ответила она. — Он всё записывает, да не один, а при свидетелях.

— И не жалко этого купца? — спросил он, стараясь припомнить привратника, который открывал ворота перед телегами с добытым добром, но, кроме расплывчатой фигуры и серого фартука, перед глазами ничего не возникало.

— А кто меня пожалеет? — резонно возразила она. — Да и поделом ему: кто заставлял пить? гулял, миленький, месяца два с дружками-товарищами за мой счёт, и — пожалуйста! — жалей его! Нет уж, раз попалась птичка в мои руки, ни за что не вырвется, будь спокоен.

И он, глядя на неё, видел, что и правда, из таких цепких рук не уйдёт никто. Она сильно изменилась внешне. Повзрослела, стала держаться уверенно и независимо, даже несколько высокомерно, приобрела привычку щуриться, словно приценивалась к окружающему. Новая Нежана ещё сильнее нравилась ему. По характеру весёлый и незлобивый, находчивый и смелый, Щёк любил сильных и волевых людей, привязывался и охотно подчинялся им. Жил он легко и беззаботно, как птичка: пошлёт его командир разведать расположение противника в степи или в лесу, он выполнит его задание лихо и с выдумкой. Поручит он ему ещё что-то сделать, он разобьётся, но Кий будет доволен. Теперь такую сильную личность он увидел в своей жене и готов был подчиняться любой её прихоти.

Она же сказала наставительно:

— Значит, так. Погуляли вчера — и хватит. Всех не накормишь и не напоишь. Сегодня за день переворошим всё, что ты привёз. Кое-что сразу на рынок, кое-что оставим на свои нужды, иное отдадим купцам для продажи в заморские страны. Я думаю, милый, ты не возражаешь?

— Конечно, не возражаю.

— Я знала, что ты у меня умница. Другие приду! из похода и вот направо-налево разбазаривают свою добычу. Вон какие они щедрые! Водят за собой толпу оборванцев. Пока он поит их, они ему пятки лижут. А как кончится добро, бросят и даже здороваться перестают. Мы такими не станем.

Через неделю внезапно заявился к Щёку сам князь Яросвет. Переполох в доме был великий! Нежана вновь расстаралась, стол накрыла поистине царский. Яросвет был в добром расположении духа, шутил, смеялся, похваливал еду и питьё, украдкой поглядывал на красивое личико и ладную фигурку, хозяйки, вызывая ревнивое чувство у Щёка: ишь, старый кобель, молодость вспомнил, глядя на чужую красавицу жену, мало погулял в молодости, на былое потянуло! Старик, старик, а туда же!

— Наслышан я о твоей жене, — плутовато щуря глаза, Говорил Яросвет, когда они остались одни. — Опутала она город обязательствами. Кто ей только не должен!

У Щёка брови конёчком, лицо сама приветливость и угодливость, но втайне ему хотелось швырнуть чем-нибудь в похотливого старика.

— Известными людьми стали вы оба. Только и разговору о вас. Прославился ты во время похода. В народе настоящие легенды слагают. Прямо-таки необыкновенными богатырями представляют вас, особенно Кия, тебя и Колывана.

И, видя протестующий жест Щёка, князь заторопился в словах:

— Нет, нет, всё верно! Народу нужны герои! Нужны люди, которым он бы верил! Без этого немыслима жизнь государства!

Кинул испытующий взгляд на Щёка, продолжал:

— Говорили мы с Кием по этому поводу. И родилась у нас мысль продолжить борьбу с Аварией, но только другим способом.

Щёк удивлённо поднял брови, но смотрел по-прежнему весело и безмятежно.

— Есть и иной способ борьбы — это укрепление мощи Руси. Объединить надо племена в единую силу, вот тогда мы станем по-настоящему угрожать нашему соседу.

— Но что тогда станет с вековой вольницей русов?

— Русы приобретут ещё большую свободу, потому что мы перестанем зависеть от Аварии. Прекратим платить ей дань.

— И что требуется от меня? Ведь ты не зря ко мне приехал...

— Угадал. Есть у меня мысль послать тебя в племя кривичей. За твои военные заслуги выберут они тебя своим вождём.

— А я должен их привести к покорности тебе, князю Руси? — догадался Щёк.

— Вот-вот. И ехать должен немедля.

«Ах, ты, кобель старый, — ругнулся про себя Щёк. — Я отбуду из Родни, а ты тем временем к моей жёнке подсыпешься! Ну уж нет, не получится».

— Я хотел бы всей душой, да не в состоянии, — сокрушённо сказал он. — Дела семейные. Сам видишь, как жена развернулась. Одна не справляется. Нужна мужская рука.

— Жаль, очень жаль.

Яросвет встал, прошёлся по горнице, внимательно оглядывая стены, окна, потолок.

— Завидный терем отгрохал купец! Он, почитай, бесплатно тебе достался. Расположились вы в нём основательно, вольготно. Только вот какое дело... На днях встретил я судью Дермела. Поговорили о том о сём. И высказал он мне подозрение, что не всё чисто у грека с какими-то записями. Что купец намерен подать на пересуд, и может случиться так, что сумеет терем вернуть себе, а жену твою за подлог в кутузку упечь. Вот какие пироги...

Уж чего-чего, а с соображалкой у Щёка было всё в порядке. Недаром Кий держал его командиром отряда разведчиков. Дважды повторять ему было не надо.

— Да что я говорю? Супруга целый год без меня отлично справлялась. Думаю, хватит у неё ума ещё на годик-другой.

— Вот и ладненько, вот и хорошо, — обрадовался Яросвет и, поговорив немного о пустяках, простился и ушёл. Любезно улыбаясь и крепко обнимая князя на прощание, Щёк думал про себя: «Погоди, подвернёшься мне где-нибудь под горячую руку, хрыч старый. Уж я тебе не спущу!»

III

Весной под началом Кия оказалось десять тысяч хорошо вооружённых воинов-соплеменников: в металлических панцирях из пластинок конских копыт, с длинными обоюдоострыми мечами; щиты по-прежнему были деревянными или плетёными. Кий всю зиму и весну проводил регулярные занятия по греческому образцу. Для этого он выписал из Боспора наставников по военному делу требовал от них полной отдачи сил, сам участвовал наравне со всеми.

Домой приходил усталый, но довольный. Власта, ещё более раздобревшая, цветущая, срывалась ему навстречу и не знала чем угодить. Он находил где-то в углу дочурку Елю с куклами, брал её на руки, и они все трое садились за ужин. Он всё больше и больше привязывался к этому чудесному созданию с льняными волосами и голубыми глазами — его глазами! — лепетавшему у него на коленях. Отцовское чувство целиком захватило его. Многолюб от природы, он перечеркнул в своей памяти прошлое и полностью отдался любви к своей жене и дочери.

А утром — снова на полигон. Кий видел, как на глазах меняется его войско. Пройдёт ещё немного времени, и он с помощью князя возьмётся за воинство всей Руси. С этими мыслями он отправился однажды к Яросвету. Тесть принял его радушно. Расспрашивал, как поживает Власта, как растёт внучка, какие причуды появились у неё за последнее время. Долго и весело смеялся над рассказами Кия.

Потом Кий свернул на серьёзный разговор:

— Во главе племён поставлены наши люди. Пора переходить к формированию общегосударственного войска. Мой план таков. Каждое племя выставляет отряд из десяти тысяч человек. Они направляются в Родню. Мы их размещаем, вооружаем и проводим обучение.

— Обученные и хорошо вооружённые войска — мечта каждого правителя. Но как вожди племён отнесутся к тому, что придётся отрывать столько мужчин в самый разгар летних работ? Как справятся с заготовкой кормов на зиму, с уборкой урожая? Не оставим мы голодным народ?

— А как бывало раньше, когда приходилось отправляться в походы против различных врагов? Целыми годами велись войны. Вдобавок к этому, прорывались супостаты на наши земли, грабили, разоряли, жгли дома и посевы... Как-то выбирались из всех трудностей! А теперь предлагается собрать, войско, обучить, чтобы оно было в постоянной боевой готовности, умелое и дисциплинированное, способное в любую минуту дать отпор противнику. Не будет грабежей, насилий, пожаров, не будет сожжённых полей, уведённых в плен русов...

— Ты мои мысли читаешь. Я всё время княжения мечтал о таком воинстве. Но только-только делал Г первые шаги к нему, как натыкался на яростное сопротивление вождей племён.

— Теперь там другие люди.

— Ты ручаешься, что Щёк и Колыван пойдут за нами?

— За Щёка — вполне, за Колывана — с оговоркой. Он сложный человек, скрытный, хитрый, изворотливый. Но думаю, любовь к родине пересилит его капризы.

— Ты знаешь их такими, какими они были в твоём подчинении. К тому же вы были в постоянной опасности, в окружении неприятеля. Там другой дух и настроение иное. На первом месте — товарищество и взаимовыручка. Иначе — не выживешь. Иначе — сомнут. И всё это понимали. Теперь Щёк и Колыван получили власть. А власть коренным образом меняет человека. Более того, иногда делает его совершенно другим.

— Подумаешь, какая власть — вождь племени. Я никакой перемены в себе не почувствовал.

— Потому что стоял во главе большого отряда, руководил операциями и военными действиями на протяжении двух лет. И избрание на спокойную должность вождя племени прошло для тебя незаметно. Иное дело Щёк и Колыван...

— Не будем торопиться с выводами. Я бы попросил съездить в ближайшее время к Щёку и поговорить с ним. Именно самому съездить в Смоленск, чтобы выразить уважение Щёку. Это его подкупит и сделает уступчивым. Я хорошо знаю своего брата, он очень любит делать услужение близким. Это у него внутри сидит. И на этом можно сыграть.

— Хорошо, я подумаю. Наведывался я к нему осенью. Деловой разговор получился. — Помолчал, покрутил седой головой. — Жена у него настоящая красавица. С дерзким взглядом. Ох, любил я таких в молодости!

«Ты и сейчас ни одну юбку не пропускаешь, — ехидно подумал про него Кий. — Услышала бы жена, в гробу перевернулась».

IV

Смирена, жена Колывана, невысокая, толстенькая пышечка, была в постоянном движении, вечно чем-то озабочена, всегда в каком-то деле: то руководила челядью при уборке дома, то убегала на скотный двор и следила за доярками, конюхами, то перекатывалась с одного конца поля на другой, наблюдая за работами с зерновыми или репой. Но главной её заботой был уход за мужем. Насколько она помнила, он постоянно чем-то болел. И болезни-то вроде были несерьёзными — то начинал вдруг покашливать, то целыми месяцами сморкался, то хватался за грудь или живот, — но мучили они его непрестанно. Она привыкла видеть его недовольным, со страдальческими глазами и от всей души жалела.

И теперь, по возвращении из похода, она старалась как можно чаще быть около него, особенно после того, как его избрали вождём племени древлян. Она изучила распорядок дня мужа, которому он следовал со скрупулёзной точностью. Она и существовала лишь для того, чтобы в положенный час подать всё необходимое ему. Едва вставал, как несла тазик с водой, мыло и полотенце и из кружки начинала поливать, наблюдая, как он медленно, точно раздумывая, намыливал руки, лицо и шею, не спеша смывал пену. Подав полотенце, Смирена внимательно смотрела на то, как он тщательно вытирается, видела, как проступают бугорки его позвонков, и очень переживала за его худобу.

Не взглянув на неё, он протягивая полотенце и шёл в свою горницу, где, удобно усевшись в кресло с покатой спинкой, начинал пить приготовленный ею морковный настой. Пил не спеша, мелкими глоточками, глядя невидящими глазами перед собой. Она знала, что с этого момента он погружался в глубокое раздумье и его ни в коем случае нельзя было беспокоить.

Примерно через час она несла ему завтрак — тщательно переваренную баранину с отварной репой, которые он ел небольшими кусочками, а потом запивал морковным соком. Посидев некоторое время за столом, как бы прислушиваясь к тому, как организм начинал переваривать полученную пищу, он медленно вставал и шёл в гостиную, где принимал посетителей, решал насущные вопросы, улаживал споры соплеменников.

Сегодня с утра у Колывана побаливала голова. Он наклонял её то в одну, то в другую сторону, прижимал к вискам тонкие синюшные пальцы, надеясь, что боль пройдёт, но она не прекращалась. Такая несильная, но надоедливая, тягучая боль. Умывшись, он с кружкой морковного отвара уселся в своё кресло и стал думать. Он вновь и вновь перебирал в памяти все походы русов, и ему становилось всё обидней и обидней от мысли, что все победы Кий приписал себе, оставив в тени его, Колывана. А ведь именно он со своей хитростью и изобретательностью обеспечил блестящее проведение почти всех воинских операций. Разве не он предложил выдать отряд Кия за разбойников во время похода на буртасов? Не будь такой задумки, едва ли удалось заманить лесных жителей в ловушку и разгромить под Брянском. Колыван всё придумал, всё разложил по полочкам, а на руках носили не его, а Кия... То же самое произошло и при стравливании кутургуров с аварами... А сколько искусства проявил он, Колыван, во время почти годичного похода русов по лесам?.. Достаточно было Кию лишь один раз не послушаться его, Колывана, поступить по-своему и ринуться сломя голову на Каменск, как всё войско оказалось перед угрозой полного уничтожения. Именно тогда ему стало ясно, что настоящий командир войска не Кий, а он, Колыван. Кий всего-навсего хороший воин, храбрый воитель, красивый и сильный, умеющий увлечь за собой людей как личным примером, так и зажигательными речами. И только.

Именно тогда, с попытки прорваться к Каменску, понял Колыван непреложную истину: только на нём держатся победы отряда, а не на Кие, который, беззастенчиво крал их и присваивал себе. Значит, он может бросить вызов Кию и победить его. А что такой момент наступит, он не сомневался. Не переживёт своего десятилетнего срока княжения Яросвет. Почему ему так казалось, Колыван и сам не знал, но был убеждён, что скоро начнётся борьба за драгоценную булаву. Вот тут-то и надо Колывану перехватить княжеский престол. А это можно сделать только после многоходовой комбинации, которую надо выносить в голове и осуществить методично и последовательно. Надо думать и думать, тщательно всё рассчитать, чтобы не совершить хотя бы маленькой, но роковой ошибки. Ошибки такого рода, как он прекрасно понимал, часто стоят жизни.

Прежде всего, надо найти главное звено в цепи. В настоящий момент таким звеном является племя кривичей во главе со Щёком. Удастся привлечь его на свою сторону, победа будет обеспечена. Против двух племён — древлян и кривичей — сил у Кия не хватит. На государственном вече их голоса будут решающими.

Следовательно, надо основательно взяться за Щёка. Этот всегда улыбчивый человек был прекрасным разведчиком: неутомимым, находчивым, смышлёным. К тому же он умел ладить со всеми, у него не было врагов. Он всегда умудрялся находить золотую середину, старался всем помочь и всем быть нужным. Чудесного характера был Щёк. Даже непонятно было, с какого края к нему подступиться.

Но он-то, Колыван, знал одну большую слабость Щёка: тот был только хорошим исполнителем, а своего мнения в крупных вопросах не имел и всегда шёл за сильным человеком. Поэтому его можно было легко убедить и переубедить, лишь бы он поверил в тебя. Следовательно, надо почаще с ним встречаться, беседовать, прощупывать настроение, воздействовать на его взгляды, создавать и формировать мнение...

Придя к такому выводу, Колыван решил ехать в Смоленск. Но он никому не сказал, что целью его поездки является встреча со Щёком; он приказал собираться в столицу. И только в последний момент оповестил своих близких, что сначала решил завернуть к своему однополчанину и другу Щёку, чтобы вспомнить былые походы и старые раны.

Дождались, когда сошли вешние воды и установились дороги. Выехали в ясный солнечный день.

Но после обеда закружила пурга. Снежинки оседали на лице, приятно холодили, превращались в капельки, текли тонкими струйками, щекоча кожу. Так и мысли Колывана кружились сумбурным вихрем в голове, потом успокаивались, но не согревали душу, а оставляли на ней чёткие, ясные и расчётливые решения, холодные и лишённые всяких чувств; немигающие глаза его при этом смотрели в одну точку, отсвечивая ледяным блеском.

Щёк выскочил из своего терема, одетый по-домашнему, облапил худенькую фигурку Колывана, закружил вокруг себя. Он был искренне рад его приезду. В гостиной был наскоро накрыт стол. Лицо Щёка сияло неподдельной приветливостью, брови-конёчки взлетали, точно крылья птицы, глаза лучились ясным светом. Даже иссушенная, расчётливая душа Колывана смягчилась от такого душевного приёма.

— Не обессудь за угощение, — говорил Щёк, широким жестом приглашая гостя за стол. — Жена осталась в Родне, распоряжается нашим хозяйством, а я вот здесь...

Тут Щёк вспомнил, какими жадными глазами провожал гибкую фигуру Нежаны князь, и холодок прокатился в его груди и голос невольно осёкся. Много было молодых парней и мужчин в столице, но почему-то думал он только о старике-князе — возможном любовнике своей Нежаны. А почему — сам себе ответить не мог.

Колыван заметил странный блеск в глазах Щёка, подумал, что он переживает разлуку с женой, пошутил:

— Мама моя когда-то стращала: «Смотри, Колыван, дождёшься у меня: женю, а жену-то не дам!» Так и у тебя получается...

И удивился, как потемнели глаза у Щёка. Подумал: «Что-то тут не так!» И тотчас перевёл разговор на другую тему.

— С чего приступил к управлению племенем? Хорошо ли встретили?

— Да как сказать... По-разному встретили. Но приходится начинать чуть ли не сначала! Разделил всех воинов на тысячи, включил в округа не только бойцов, но и их семьи, а тысяцких назначил своими заместителями, наместниками. Ну, а дальше пошло проще: тысячи распределил по сотням, а сотни по десяткам. Есть с кого спросить за дела не только военные, но и гражданские. Теперь вот на очереди вооружение и обучение воинскому делу бойцов. Дел — непочатый край. В общем, кручусь с утра до ночи, и конца не видно. А как твои дела?

— Немного полегче. Мой предшественник оставил мне неплохое наследство. С управлением землями дела обстоят нормально. Соседи не беспокоят.

— У меня в этом отношении гоже спокойно. Проучили тогда буртасов, затаились в своих лесах, не высовываются.

— Я вот думаю: хорошо, что у нас, вождей племён, такие вольности, что не зависим от князя и не посылаем ему воинские отряды. А слупись такое — чем бы пришлось отбивать набеги неприятельские?

— Не с чем.

— Вот-вот! Ему, князю, в своей Родне спокойно. Когда до него доберутся? Только через наши кости. Жирует со своей дружиной. А дадим ему своих воинов, он и их приберёг к рукам, а нас бросит на произвол судьбы. Что, раньше не так бывало?

— Так, так, Колыван. Давай выпьем ещё. За нашу вольность вековую.

— Правильно, веками мы жили вольно! Платили малую дань князю, а свои вольности не отдавали никому. И не должны отдавать! На этом стояла и будет стоять Русь!

— И впредь надо держаться вместе на страже наших вольностей! — Перед Щёком возникло ненавистное лицо Яросвета, и он грохнул кулаком по столу.

— Пусть только попытается старый дуралей вмешаться в дела моего племени. Я его собственными руками задушу!

Колыван пожевал тонкими сухими губами, взглянул на Щёка проваленными, в чёрной обводке глазами, откинулся на спинку кресла. Чеканно стал ронять слова:

— Яросвет хоть и с горячим характером человек, но у него трезвый ум. Поэтому он никогда не решится урезать наши вольности, потому что знает: тотчас начнётся смута в государстве. Не Яросвета надо бояться, а совсем другого человека.

Щёк опьяневшими глазами смотрел в лицо Колывана, силясь понять, куда он клонит.

— Кто же тогда? Князь у нас один — Яросвет.

— Кия. Кия бойся.

— При чем тут Кий?

— А при том, что он зять князя. И имеет сильное влияние на него. Наверняка какие-нибудь козни против нас замышляет.

— С чего ты взял?

— Просто хорошо знаю. Сколько лет провоевали рядом. Я его каждый шаг могу предугадать наперёд.

— Кию я верю, он мой брат, — Щёк даже заметно протрезвел, произнося эти слова. — К тому же я с ним столько военных дорог прошагал — плечом к плечу и за него готов в огонь и воду пойти. К таким победам привёл! Он непобедимых аваров побил!

— Его ли в этом заслуга? Вспомни, кому ты приносил разведданные в первую очередь? Мне. И мы с тобой обсуждали их, прикидывали, какие меры принять, а уж потом наши решения Кий выдавал за свои. Настоящие творцы побед не Кий, а мы с тобой!

— Может, оно и так, но тебе с Кием меня не поссорить!

— Хорошо, хорошо. Я и не собираюсь. Боюсь, что он вольности наши отберёт, когда князем станет.

— Ого! Когда это будет! За десять лет столько воды утечёт.

— Верно. Но готовиться нам надо сегодня. Я за тем и заехал к тебе, чтобы договориться на всякий случай. Вместе нам надо быть. Если встанем рядом, никакой Яросвет не страшен! Отстоим наши вольности и не допустим княжеской руки в свои владения!

— Правильно! Будем вольными, как в старину заветную!

Наутро Колыван уезжал в Родню. Пожимая на прощание его сухую руку, Щёк говорил:

— Не верю я, что Кий пойдёт против нас с тобой. Слишком много военных дорог прошли вместе. Это никогда не забывается. Я так говорю, как если бы он не был моим братом.

Колыван кивнул головой, и кибитка тронулась.

«Нет, Щёк не из тех, кто до конца верен своему слову, — думал он. — Его легко переубедить. Вчера он стоял за древнюю вольность племён, а сегодня готов склониться к плечу Яросвета. Видно, придётся рассчитывать только на свои силы».

На душе Колывана было тоскливо и муторно.

Щёка не удалось перетянуть на свою сторону. Возможно, придётся поделиться своими правами вождя племени с Роднёй. И всё же он решил стоять до конца. «Попятиться всегда успеем», — вслух сказал он, увидев деревянные стены и башни столицы.

V

Князь поселил Колывана в лучшую горницу дворца, приставил самых лучших слуг. На каждом шагу, ему оказывали почёт и уважение. Рассудочного и расчётливого Колывана это нисколько не тронуло, л только ещё больше насторожило. Сохраняя безмятежный и приветливый вид, он, однако, внутри напрягся, как тетива лука, готовый к любым неожиданностям. Он всё больше и больше приходил к выводу, что князь собирается вести с ним переговоры дополучить важные уступки.

Предчувствие его не обмануло. На третий день он был приглашён в горницу князя, где за столом сидели сам князь и Кий. После обмена приветствиями и улыбками Яросвет стал говорить о трудностях в обороне Руси и необходимости создания государственного войска.

— Тут мы с Кием прикинули и пришли к выводу, что не столь обременительным было бы, если каждое племя направило в Родню по тьме (десять тысяч) своих воинов на летний период, а мы со своей стороны их обучили греческому строю под руководством боспорских советников.

Сердце у Колывана упало и покатилось куда-то в бездонную темноту. Ему стало трудно дышать. Он расстегнул ворот рубашки. То, что он ожидал в далёком будущем, при княжении Кия, начиналось сейчас, сию минуту, здесь, за столом. Началось неожиданно, хотя он и готовил себя к этому.

Он ответил не сразу. По своей привычке, начал вести разговор издалека, с раздумий и рассуждений, тягуче и нудно, ходя вокруг и около.

— Конечно, — начал он, — мысль о создании единого войска очень дельная и привлекательная. Она давно носится в воздухе. Помнится, я ещё был мальчишкой, когда приезжал со своими родителями на вече в Родню; шнырял между мужиками, которые казались мне настоящими великанами; тогда тоже раздавались предложения об организации мощного войска, которое смогло бы накрепко закрыть от врагов наши границы...

Он ещё долгое время рассуждал о своём детстве, какие мысли одолевали его, ребёнка, потом перешёл к высказываниям отца, братьев, дядей и других родственников, постепенно, настойчиво внедряя мысль, что исстари племена жили вольно и благодаря их добровольной и бескорыстной поддержке крепла великая Русь.

Яросвет хмурился, Кий с едва заметной улыбкой в упор рассматривал испитое лицо Колывана, терпеливо слушал его скрипучий голос. Ни тот, ни другой ни одним словом не прервали его, давая полностью высказаться.

— Думаю, подытоживая вышесказанное, следует заметить, — медленно, раздумчиво продолжал Колыван, — что рано поднимать этот вопрос на государственном уровне. Народ привык к вековой вольности и не поймёт ущемления своих прав, которые идут от дедов и прадедов наших. Надо, как и ранее, князю опираться на вождей племён, которые аккуратно платят дань, защищать их от многочисленных врагов, окружающих границы наши. Может следует повторить походы против них, такие же, какие мы совершали под командованием Кия. Я бы первым поддержал такое начинание. На большее пока племена не способны, да и, насколько я знаю, просто не пойдут ввиду сложившихся внутри них обычаев и традиций.

Наступила долгая пауза. Колыван невозмутимо мял пальцам неизвестно откуда взявшийся у него мякиш хлеба и внимательно смотрел на него, будто в нём сосредоточилась сама суть его помыслов в этот момент; Яросвет не двинулся и, склонив голову набок, о чём-то сосредоточенно думал; Кий откинулся на спинку кресла и насмешливо рассматривал Колывана. Задал прямой вопрос:

— Так ты, значит, против единого войска?

— Против. Потому что это идёт вразрез с вековыми обычаями нашего народа.

— Обычаи разные бывают. От некоторых следовало бы отказаться.

— Деды веками жили по ним и нам завещали их хранить.

— В том числе, например, такую традицию — платить дань Аварии? Ведь мы платим её десятилетиями.

Колыван промолчал, продолжая невозмутимо заниматься хлебным мякишем.

— Может, у тебя есть какие-то свои собственные соображения по укреплению государства? — спросил Яросвет.

— Никаких других соображений у меня нет, — категорично заявил Колыван.

Переговоры закончились ничем, а на другой день Колыван уехал.

После его проводов, когда князь медленно поднимался по ступенькам красного крыльца, Кий произнёс:

— Он не уступит, я знаю. Раз он так сказал, то будет стоять до конца.

— Выходит, хороним свои планы?

— Ни в коем случае. Надо его заставить силой.

— Нет, — возразил Яросвет, — на пролитие крови родичей я не пойду никогда.

— И не надо, — возразил Кий. — Просто мы соберём войско, двинем против него и покажем, что он остался в одиночестве. И тогда он сдастся.

— И какие же силы мы двинем?

— Княжескую дружину — раз. Войска Щёка — два. Тысячу-две прихватим у северян. Ну и разумеется — войско моего племени. На сражение он не решится, иначе мы его потреплем, как котёнка. И таким образом приведём к покорности.

— Щёк пойдёт против Колывана?

— Думаю, да. Но надо предварительно переговорить. Хорошо бы тебе. Слово княжеское для него много значит. Или поедем вдвоём.

Но Яросвет решительно отказался.

— Трястись на старости лет... Нет уж, езжай один. Вы же братья.

«Где не надо, он шустрый. А тут старичком прикидывается, — недовольно подумал Кий. — Лукавый мужичок, другого не скажешь».

Делать нечего, пришлось в Смоленск ехать одному. Щёк оказался на охоте и явился на другой день после его приезда. Тотчас запалили костёр, стали жарить тушу кабана. Одуряющий запах мяса напомнил Кию походную жизнь. Странная натура человеческая: чем дальше в прошлое уходят события, тем легче забываются трудности и в памяти остаются только приятные воспоминания. И сейчас, сидя плечо к плечу возле костра, Кий и Щёк вспоминали различные эпизоды военной жизни, и они казались необыкновенно увлекательными, и им порой казалось, что происходило всё не с ними, а с кем-то другим или в каком-то другом мире.

— А помнишь, брат, как мы обвели аваров, пройдя через болото! — восторженно выкрикивал Щёк, в возбуждении подскакивая на своём месте. — Они собираются напасть на нас, а мы с другой стороны, со спины...

— Нет, как ни говори, но Голунь мы взяли просто голыми руками. Какая слаженность действий! Сорвись один человек, проболтайся ненароком — и вся операция полетела бы к чёрту!

— А у меня картина перед глазами: наши бегут, следом мчится конница аваров, ещё немного и — разгром. И тут нам навстречу с развевающимися волосами женщина! Это был удар молнией в сердце каждого руса! Я прямо обеспамятствовал! Откуда сила... нет, не сила, а ярость взялась! Как ударили мы по противнику!

— Да, ударили, — сник Кий и задумался, вспомнив Зимаву и короткую военную любовь свою. Где-то она теперь? Наверно, возрождает жизнь на пепелище, родит детей, а первый ребёнок от него, Кия...

Щёк понял, что затронул больную тему, замолчал, а потом тихонько встал и удалился, оставив Кия одного со своими мыслями.

Когда кабан был готов, устроили пир рядом с тушей. Слуги раскинули на земле холстину, принесли хмельное, и началось веселье. Надвинулась ночь, засияли высокие звёзды, темнота подступила к самому костру, и так это было знакомо: будто снова в военном походе, будто снова собрались после удачной военной операции боевые товарищи и пируют во славу новой победы над врагом!

— Сколько мы друзей потеряли! — обнимая Кия, говорил Щёк, и пьяные слёзы текли по его щекам. — Как станешь вспоминать, так сердце болью исходится...

— Но во имя чего переносили такие тяготы, потеряли друзей, шли на жертвы? Неужели во имя того, чтобы продолжать платить дань Аварии и быть у неё в услужении, как многие века?

— Нет! Конечно нет! — стучал кулаком по своему колену Щёк.

— Вот в этом и соль! В этом гвоздь вопроса!

— Выпьем ещё, брат!

— Выпьем, братишка, мой боевой друг!

Серьёзный разговор между ними состоялся на следующий день. Как ни странно, начал его Щёк.

— Был у меня Колыван на днях, — отложив в сторону кусок мяса и тряпкой вытирая губы, проговорил он. — Выпили мы с ним за встречу, за наши боевые успехи. Крепко выпили. И склонял он меня к нашей старинной племенной вольности. Дескать, за счёт её держалась и держится наша Русь. Я тоже того же мнения держусь и ему об этом сказал. А в душе что-то скребёт. Будто не так я поступаю. Как ты на это смотришь?

Кий крякнул, ощерился, взглянул на Щёка.

— Что-то скребёт, говоришь? В душе свербит? И не случайно. Ответь мне, друг сердечный, ради чего, мы воевали против Аварии?

— Чтобы отучить нападать на нашу страну.

— И только?

— «только»?

— Разве не говорили десятки раз, что мечта наша — Освободить Русь от аварской дани, а славян от рабства?

— Говорили, конечно. Да мало ли о чём мы мечтали!

— Нет, нет, не уходи от вопроса. Если не свобода Руси, если не избавление от рабства славян, то ради чего мы столько жизней положили? Как же ты быстро забыл, вернувшись к сытой, спокойной жизни!

— Ты прав, брат! Скотскую жизнь я веду. Лишь бы повкуснее пожрать да на бок завалиться! Истинная скотина...

— А разве можно добиться победы над аварскими войсками разрозненными силами племён? Ответь мне, братишка. Ответь как на духу, потому что мы с тобой братья.

— Нельзя, Кий. Никак нельзя.

— Вот в том-то и дело.

Кий прошёлся по горнице. Щёк, наблюдая за ним, невольно отметил, как изменился он за последние два года: лицо его возмужало, посуровело, вокруг губ прорезались глубокие складки, в голубых глазах появился стальной блеск, взгляд их стал жёстким, движения приобрели решительность и властность. Многое дали Кию сражения и битвы с врагами. И у Щёка невольно возникло огромное уважение к своему командиру и старшему брату, желание помочь ему.

Наконец Кий опустился на скамейку прямо перед Щёком и, глядя ему в глаза, проговорил твёрдо:

— Не прав Колыван. Не прав, призывая к племенной вольнице. Если мы пойдём по его совету, то обречём себя на вечное подчинение Аварии. Жизнь неумолимо требует объединения всех русов вокруг князя. Другого пути у нас нет. Ты согласен?

— Согласен, Кий, — горячо ответил Щёк.

— А раз гак, то слушай план, который мы выработали с князем Яросветом. Колыван был в Родне, отказался действовать сообща. Мы решили двинуть против него войска...

— Воевать против Колывана я не буду! — отрезал Щёк.

— Никто воевать и не собирается! Мы только объединим силы всех племён, княжескую дружину и войдём в пределы владений племени древлян. Колыван не такой дурак, чтобы затевать безнадёжное сражение. Он будет вынужден принять наши условия. Согласен со мной?

— Пожалуй, да.

— Какое «пожалуй»? Какое «пожалуй»? Ты должен выступить сообща с нами! Или у тебя другая задумка? Тогда выкладывай, я тебя с интересом выслушаю.

— Других мыслей у меня нет.

— Так вот. Если мы принудим к подчинению Колывана, тогда получим возможность создать хорошо вооружённое и обученное войско и совсем по-другому заговорим с той же Аварией!

— Под твоим знаменем, Кий, я не только против Аварии, против самого чёрта пойду!

— Ну вот и договорились. Значит, докладываю о нашем разговоре великому князю. А ты готовь воинов своего племени к скорому походу. Не в наших интересах терять время. Надо ковать железо, пока горячо. Это я тебе как бывший кузнец говорю!

VI

Расставшись с Кием, Яросвет некоторое время занимался княжескими делами: рассудил двух бояр, споривших о лесном массиве; принял дань от северян; наконец, отправился в конюшню, с удовольствием потрепал холки и погладил по мордам любимых лошадей. И вдруг, будто бес толкнул, приказал оседлать белого жеребца и поскакал к терему Щёка.

Сначала на крыльцо выскочила челядь. Узнав князя, тотчас скрылась за дверью, и почти тут же вышла хозяйка. Нежана была одета по-домашнему — в расшитое узорочьем голубое платье, подпоясанное вязаным поясом; волосы заплетены в две толстые длинные косы. Бывают же такие женщины, невольно подумал князь, что всё в них красиво: и стан, и лицо, и одежда. Но особенно обворожительными были глаза — большие, сияющие, они как будто притягивали к себе.

— Не дома ли случайно хозяин? — здороваясь, спросил он.

— Как осенью уехал в Смоленск, так ни разу не заявился, — ответила она, вздохнув. — Уж так он службу княжескую исполняет, уж так исполняет, что про дом свой родной забыл.

— А я и не знал, — притворно вздохнул князь. — Так что же мне делать? Разворачиваться у ворот вроде неудобно, хозяйку обидишь...

— Милости просим! Чем богаты, тем и рады!

Она пошла вперёд. Он, молодцевато прыгая по ступенькам, догнал её, коснулся руки. Её будто обожгло, она взглянула на него всполошёнными глазами, поспешно отвернулась. «Эге, — подумал опытный до женского сословия князь, — да ты совсем изголодалась по мужской ласке, голубушка».

А Нежана и вправду чувствовала, что неладное с ней творится. Ждала-ждала она своего Щёка из похода, думала, насовсем приехал, а он махнул хвостом и укатил в свой Смоленск, оставив её в холодной постели. И тут заметила она за собой, что ловит взгляды каждого мужчины, от нечаянного прикосновения их вздрагивает, и её обдаёт жаром, что ночами просыпается и не может уснуть, а от ласкового слова волной подпирает в горле клокочущее чувство. Она совсем растерялась и ходила, точно во сне, взволнованная и потерянная. Ей очень хотелось, чтобы кто-то её пожалел и приласкал, и никакими средствами не могла она избавиться от этого состояния.

Проворными мышками зашмыгали холопы, накрывая стол. Хозяйка умело руководила ими. Наконец были поставлены яства и питьё.

— Присаживайся, Нежана, почти гостя.

— С удовольствием, князь.

Яросвет налил медовуху в два стакана. Щуря хитроватые глаза, предложил:

— Выпьем за благополучие этого дома!

— Спасибо. Не пью, князь.

— Но немного можно...

— Разве что чуть-чуть.

Выпили.

— А теперь, Нежана, по обычаю хозяйке следует поцеловать гостя.

Нежана вздрогнула, долго смотрела на князя глубоким, взволнованным взглядом внезапно потемневших глаз, потом, словно очнувшись, поднялась, подошла к нему и прикоснулась жаркими губами к его щеке. Он тотчас взял её за плечи, притянул к себе и стал целовать в губы. Она охнула и ослабела. Тогда он подхватил её на руки и понёс в спальню.

Зачастил с той поры Яросвет в дом Нежаны, а по столице пополз нехороший слушок, будто спуталась жена Щёка с самим великим князем...

VII

Подготовка к походу заняла две недели. Северяне прислали полтысячи всадников. Князь взял с собой тысячную дружину, Кий — пять тысяч хорошо обученных и вооружённых воинов своего племени. Зато Щёк расстарался, под его рукой оказалось около пятнадцати тысяч воинов.

— Хочу проверить боеготовность племени, — гордо подбоченясь на коне, заявил он князю и Кию.

Объединённые силы переправились через Днепр и двинулись по степи и через сутки встретились с воинством Колывана. С возвышенности, где остановились княжеские войска, оно виделось как на ладошке. Колыван собрал сколько смог, не менее пятнадцати тысяч. Кия это не удивило, он знал, что его бывший помощник использует все возможности и будет торговаться до конца.

В первый день он вообще на переговоры не пошёл, ссылаясь на нездоровье. На другой день попросил личной встречи с великим князем, причём во второй половине дня. Он явно тянул время, неизвестно почему.

А Колыван ждал известий из Родни. Несколько дней назад он узнал от своего человека, что столица полнится слухами о любовной связи князя и Нежаны, жены Щёка. Едва выслушав, он кинулся к сундуку и стал бросать в кожаный мешок драгоценности.

— Не медля ни минуты, скачи в столицу! — приказывал он слуге. — Я распоряжусь выделить тебе две лошади. Найди в доме Щёка Ерумила. Он прошёл рядом со мной все походы, сейчас в услужении Щёку. Щёк верит ему. Отдай все драгоценности, что в этом мешке. И скажи, что он получит в два раза больше, если на пару дней приедет ко мне. Привези его с собой! Во что то бы ни стало! Щедро награжу и тебя! Разбейся, но Ерумил должен быть здесь!

И, наконец, он их дождался. Усадил Ерумила, невысокого жилистого мужичка с умными глазами перед собой за стол, сказал:

— Сейчас я позову сюда Щёка. Ты должен ему сказать правду об отношениях князя и Нежаны.

Ерумил степенно помолчал, убрал руки со стола, вздохнул глубоко:

— Не могу. Поэтому не буду.

— Но ведь об этом говорит весь город!

— Пусть говорят. Мне до этого нет никакого, дела.

Колыван встал в тупик.

— Чего ты хочешь? Ещё больше драгоценностей? Я согласен.

— Ничего мне не надо.

— Так... Что ж, я понимаю. Тогда садись в угол и ничего не говори. Сиди и молчи. Больше от тебя ничего не требуется. Хорошо?

Ерумил молча прошёл в угол.

Тотчас Колыван послал гонца к Щёку, приглашая на переговоры. Тот, поставив в известность князя и Кия, прискакал в сопровождении десятка воинов. Сбросил поводья на холку коня, шлёпнул его ладошкой и направился в шатёр Колывана. Были сумерки, поэтому он не разглядел, да и не желал разглядывать всех, кто был в шатре. Он видел перед собой только Колывана, шагнул к нему, дружески протянул руку:

— Доброго здоровья, однополчанин.

— И тебе того же.

— Зачем звал? Мировую предлагаешь?

— И мировую тоже...

Колыван медлил, по привычке не начиная сразу главного разговора.

— Прослышал, был у тебя недавно Кий в гостях?

— Да. Брат гостил у меня.

— Военные походы вспоминали?

— Конечно. Мы такие боевые вёрсты прошли, столько друзей потеряли, что нас уж ничто не может разлучить.

— То же самое не так давно ты говорил и мне. А вот теперь войной пошёл.

— Ладно, Колыван, хитрить. Сам прекрасно знаешь, что никакой войны не будет. Пришли мы к тебе с миром, чтобы договориться о совместных действиях против аваров.

— Против аваров, против аваров... Вот с такими чистыми намерениями?

— Хватит тянуть. Рассказывай, зачем звал?

— Скажу, конечно. Как без этого? Начну с того, что со лживыми людьми ты связался. Они тебя обманывают и используют в своих целях, а ты, как дурак, и уши распустил.

— Но-но, ты поосторожней! У меня меч под рукой, могу и...

— Не сможешь, Щёк. Не захочешь. Только сообщу одну весточку про великого князя...

— Сообщи! Думаешь, я тебе поверю? Ты хочешь натравить меня на него. Но у тебя ничего не выйдет.

— Слушай внимательно: тебя окрутили, оболтали, в поход позвали, а сами втихомолку подсмеиваются над тобой.

— Ну знаешь, Колыван, моё терпение на пределе!

— Так! — Колыван приблизился к Щёку и, уперев в него исступлённый взгляд обведённых чернотой проваленных глаз, произнёс резким голосом: — Великий князь любовницей сделал твою жену! А Кий его покрывает!

Молниеносным движением Щёк выхватил меч и рубанул перед собой. Стол развалился надвое.

— Врёшь, собака!

— Нет, не вру! Вот перед тобой сидит слуга твой, верный Ерумил.

Щёк бросил бешеный взгляд в угол и узнал согнувшуюся фигуру Ерумила.

— Это правда, Ерумил?

Ерумил молча отвёл взгляд...

Щёк медленно, бессильно опустился на табуретку, посеревшее его лицо исказила жалкая улыбка. Он невидящими глазами смотрел куда-то в сторону, рука судорожно то сжимала, то разжимала рукоятку меча. Наконец, лицо его стало оживать, на нём проступила краска. Он сузил глаза, затем резко встал, зло кинул:

— Ну, это им так не пройдёт!

И выбежал из шатра.

VIII

С восходом солнца Кия разбудил караульный.

— Древляне вышли в степь и строятся в боевой порядок.

Кий вышел из шатра. Солнце светило в глаза. Он прикрыл их козырьком ладошки. Действительно, в войске Колывана наблюдалась суета, угадывалось построение воинов по сотням и тысячам. В центре толпы стояли пешие, по краям в лавы сбивалась конница.

Кий приказал дать сигнал подъёма. Из походного шатра вылез Яросвет. Они оба смотрели на древлян.

— Колыван решил дать бой, — наконец подытожил виденное Кий.

— Он что, с ума сошёл? — ответил князь. — Но всё равно нам нельзя равнодушно наблюдать. Надо готовиться к сражению. Как там Щёк?

К их удивлению, Щёк уже выстроил свои войска. Таким образом, против Колывана на правом фланге у князя стоял пятитысячный отряд Кия, в центре располагалась дружина князя, на левом фланге развернулись пятнадцатитысячные силы Щёка.

— Как Колыван решился взять на себя ответственность начать братоубийственную войну? — недоумевал князь. — Ты все походы был с ним рядом. Неужели он способен на безумие?

Кий растерянно ответил:

— Ничего не могу понять. Может, он просто хочет показать силу. В крайнем случае первыми нам начинать сражение нельзя. Будем стоять и ждать.

С холма было видно, как войско древлян закончило боевое построение. Вот прозвучали звуки сигнальных рожков, и оно шагом двинулось в наступление. Кий наблюдал за ним, и ему казалось, что это происходит во сне, настолько всё было неожиданно, необъяснимо, противоестественно.

Вдруг кто-то закричал на левом фланге:

— Смотрите, что творит Щёк!

Кий развернул коня в сторону кривичей. То, что он увидел, привело его в ещё большее изумление, если не в ужас. Щёк нацелил свои боевые порядки на великокняжескую дружину.

— Он совсем рехнулся! — крикнул Кий, подскакивая к Яросвету.

Великий князь крутился на вороном коне бледный как смерть. Он сразу понял нависшую опасность — превосходящие силы брали их в тиски. Он ногами в бок толкнул коня и понёсся к своей дружине, стал перестраивать её фронтом против кривичей. А в это время перед строем древлян с высоко поднятым мечом выскочил Щёк, что-то гортанно выкрикнул и кинулся вперёд, увлекая за собой войска.

И почти тут же войско Колывана подняло дружный крик и бегом кинулось на отряд Кия; обгоняя пеших воинов, помчалась конница. Кий понял, что дорого каждое мгновенье. Выскочил на коне перед своим отрядом, поднял обе руки, потом соединил их, образуя острый угол. Это был сигнал построения в аварский клин, которому он учил своих воинов целый год. Команда была понята, каждый воин знал свои действия и быстро выполнял. Уже через несколько минут против толпы Колывана выстроился мощный бронированный клин, выставив перед собой длинные пики. Кий занял место в самом острие клина: наступали смертельно опасные мгновения, командиру надо было быть впереди, чтобы вдохнуть в них силы своим примером!

Поднял меч — сигнал для наступления. Кони, с места набирая скорость, перешли на рысь. Вот они, орущие толпы разрозненных, не знающих строя древлян, русов... Клин сомкнутым, бронированным кулаком врезался в рыхлую массу людей и, прорубая себе дорогу, разрезал её на две половины.

Нестройная толпа оказалась позади. Остановив движение клина, Кий отъехал в сторону и увидел то, что повергло его в ярость: объединённое войско Колывана и Щёка обрушилось на княжескую дружину и она, окружённая со всех сторон, погибала под ударами в десятки раз превосходящих сил противника. И он бессилен был ей помочь!..

Он дал команду, не нарушая строя, двигаться в сторону Днепра. Все ждали, что, расправившись с дружинниками, толпы объединённых племён бросятся на них. Однако этого не случилось. Только потом Кию стало известно, что разгрому его войск воспротивился Щёк, даже пригрозил Колывану ударить в спину, если он попытается расправиться с ним.

Прибыли в родное племя. Простоволосая, ослепшая от горя и слёз Власта бросилась на грудь:

— Папа, родненький! Погиб мой папа...

Наскоро снарядили повозки в столицу. Улицы Родни были запружены народом, толпившимся вокруг погибших воинов. Плач, стоны и рыдания неслись со всех сторон; княжеская дружина была сформирована в основном из жителей города.

Пока Кий пробирался сквозь горевавшую толпу, ему показалось, что постарел на десять лет. В гибели людей была и его вина: нельзя быть таким самонадеянным и самоуверенным! Урок ему на всю жизнь!

Тяжело поднялся по красному крыльцу княжеского дворца, вошёл в горницу и увидел лежащего во всём белом Яросвета. Остановился у изголовья. Лицо князя мало изменилось, только осунулось и стало более внушительным; казалось, что князь знает что-то такое, чего не знает никто, и Кий не мог оторвать от него своего взгляда, словно надеялся понять тайну, которую князь уносил с собой.

Истошный крик и причитания женщин — родственниц князя и нанятых плакальщиц — били по ушам. Кий немного постоял и вышел на свежий, воздух, присел на первую попавшуюся скамейку в садике. И вдруг ярко вспомнилось: был солнечный день, они с князем сидели на этой скамейке. Щурясь и подставляя лицо солнечному теплу, Яросвет вдруг заговорил проникновенным голосом:

— Стал ты для меня, Кий, родным сыном. Так случилось, что одна дочь у меня родилась. Передам я тебе всё богатство своё и престол свой великокняжеский...

Когда Кий протестующе поднял руку, князь остановил его:

— Заслужил ты большую любовь и авторитет у русов. Быть тебе великим князем, поверь моему слову. Но должность эта очень тяжёлая. Со стороны кажется завидной, а впряжёшься — передохнуть некогда. Говорю тебе, как отец говорит родному сыну...

Совсем недавно рядом сидели, а теперь лежит он хладным трупом...

Через неделю, едва завершились тризны по погибшим, поступило приглашение на общегосударственное вече для избрания нового князя. Кий догадывался, почему Колыван и Щёк торопились: Родня была занята их войсками и теперь никто не мог воспрепятствовать их воле. Он прибыл в столицу с небольшим числом соплеменников. Не так много прислали и северяне, белые хорваты, дулебы... Зато повсюду встречались люди Колывана и Щёка, вели себя шумно и развязно, пытались задираться, всем видом показывая, что они настоящие хозяева на вечевой площади и в самой столице.

Кий прохаживался по площади, беседовал со знакомыми людьми, участниками военных походов. Они жали друг другу руки, обнимались. Ему рассказали, что, явившись домой, Щёк хотел жестоко наказать свою супругу, но она сама встала перед ним на колени и протянула плеть, склонив опозоренную голову. Щёк, любивший жену свою, простил её. Он легонько ударил её три раза плетью по спине, а потом поднял с колен и увёл в покои. Вспыльчивый, но отходчивый и добрый был человек Щёк...

Кий неожиданно вплотную столкнулся с ним при подходе к площади. Оба замерли, не зная, что сказать. Кий смотрел на него с высоты своего роста, не скрывая чувства презрения, копившегося в нём все эти дни. Тот как-то сжался, заморгал белёсыми ресницами, на губах появилась жалкая улыбка — всегда он старался приспособиться к ситуации и казаться хорошим, пытался всем угодить.

— Кий, — сказал он извиняющимся голосом, — я тебе всё объясню, Кий...

Кий продолжал молча смотреть на него холодным взглядом.

— Но так поступать с человеком, как Яросвет, тоже нельзя! — выкрикнул он. — У меня тоже есть самолюбие!

Кий не проронил ни слова.

— Он заслужил своё! Я нисколько не раскаиваюсь! Око за око, зуб за зуб!

Дав ему выговориться, Кий произнёс ледяным голосом:

— Ты трижды глупец, братишка. Колыван обвёл тебя вокруг пальца, как малое дитя... На твоей совести тысячи погибших русов. Придёт время, и ты не раз покаешься в содеянном.

И, круто повернувшись, ушёл в толпу.

Вече Открыл верховный жрец. Он принёс жертвы богам, помянул погибших, после чего обратился к народу:

— Князь наш Яросвет погиб в битве. Сегодня нам предстоит избрать нового великого князя.

Сначала несколько голосов, а потом уже мощный крик взметнулся над площадью:

— Колывана!.. Колывана хотим! Колыван нам люб!!!

Кое-кто пытался выкрикнуть имя Кия, но там сразу начиналась возня, глухо забухали кулаки, и крики смолкали.

Вече дружно проголосовало за Колывана.

IX

Кий с самого начала предполагал, что кровавые раздоры на Руси не останутся без внимания со стороны каганата. Лучшего момента для мести за унизительное поражение от его отряда трудно было придумать. И — верно. Уже через месяц из Аквинкума поступили сообщения от соглядатаев, что аварские войска усиленно готовятся к походу на Русь.

Кий в числе первых понял нависшую грозную опасность. Он созвал племенное вече и предложил готовиться к выезду в леса и Карпатские горы — женщинам, детям, старикам. Свою семью он отправил в дулебский род, корни дружбы с которым уходили в века.

Наконец прибыл приказ от князя: явиться в Родню всеми наличными силами. Значит, авары выступили в поход против Руси. Самое страшное случилось: надвигалась большая война с непредсказуемыми последствиями. С тяжёлым чувством выезжал он в Родню. Она была запружена войсками. Прямо на улицах располагались воины, варили пищу, отдыхали в тени деревьев, без дела гуляли. Знакомая картина сосредоточения большого войска.

На совещании у Колывана было сообщено, что авары идут крупными силами по главной дороге, соединяющей оба государства. Так что им не миновать реки Рось. Поэтому князь принял решение попытаться задержать противника на переправе, измотать его силы и заставить отступить.

Наутро войска русов заняли левый берег реки. На той стороне в разных направлениях скакали конники — разъезды русов сторожили приход аваров.

Но вот они направили коней в воду, махали руками, кричали. Все поняли: идут вражеские войска.

И действительно, в клубах пыли появились первые массы конницы противника. Колеблющиеся линии стремительно приближались. Стали слышны выкрики врагов, сплошной гул конских копыт. Взволновались русы, принимая удобную позу, покрепче перехватывая копья, мечи... Кий с соплеменниками занимал вторую линию обороны. Он спешил своих воинов и построил в фалангу глубиной пятнадцать рядов. Он видел, как аварские конники закрутившись у самой переправы, через мгновение ринулись по пологому скату вниз и, вспенивая воду, устремились к противоположному берегу. Достигнув глубины, они сбавляли темп движения, кони барахтались в воде, медленно плыли. И в этот момент по команде первые линии русов послали навстречу им тысячи стрел. Стрелы летели непрерывно, и вот уже по течению потекли люди и кони. Вырвавшихся изреки крюками, мечами и стрелами стали поражать передовые воины. Русы в азарте вбегали в воду, преследуя противника; вдоль всей реки завязалось кровавое сражение.

Сначала успех клонился в сторону русов, но с той стороны бросались всё новые и новые массы конницы, они густо плыли по реке, волна за волной обрушиваясь на русов. Вот уже вырублены первые ряды, двумя большими языками авары стали пробиваться всё выше и выше на берег. И тогда Кий поднял свой меч. Выставив вперёд длинные пики и защитившись с фронта щитами, фаланга стремительно рванулась вниз по скату берега и нанесла страшный удар по аварским войскам. Её натиск отличался невероятной силой. Противник был смят и сброшен в воду. Немногие уцелели, переправившись на тот берег.

Но тут прискакали гонцы, которые сообщили Колывану, что справа и слева Рось перешли большие массы конницы аваров. Князь тотчас дал команду к отступлению. Противник, изнурённый сражением, не преследовал.

Ночь и следующий день русы отходили вглубь страны. Наконец Колыван приказал остановиться и готовиться к решающему сражению... Кий на коне проскакал местность будущей битвы: ровная, как стол, степь, справа — лес, слева — заросшие кустарником буераки. С флангов позиции русов не обойти, аварам придётся атаковать только в лоб. Удобную для боя позицию выбрал Колыван.

Князь собрал вождей племён, тысяцких и сотников и изложил план сражения. Авары, как обычно, двинут в центр бронированный клин. И тут он устроит им такое, обо что они сломают свой железный нос: в центре поставлены связанные железными цепями ряды телег; телеги он приказал нарастить заранее приготовленными досками, за ними встанут воины, как за крепостной стеной. Конницу же он поставит по краям с тем, чтобы, когда застрянет в телегах аварский клин, ударить по его бокам и довершить разгром нападением на тыл. В резерве он оставлял свою дружину.

— Есть ли поправки или возражения? — спросил Колыван. Все закивали в знак согласия. Кий хотел обратить внимание на то, что противник применяет несколько вариантов боя и надо готовиться к любым переменам, но воздержался: его могли не так понять после недавних межплеменных распрей...

Утро выдалось солнечное. Авары не появлялись. Только к полудню подошли основные силы. Кий уже решил, что сегодня они не начнут сражения. Однако неожиданно большие массы конницы нанесли удар по центру русов. Её встретила туча стрел, а потом перед мордами лошадей выставился частокол длинных пик с металлическими наконечниками. Однако всадники прорвали первые линии и углубились в подразделения русов. Колыван понял опасность манёвра аваров: они прощупывали оборону центра русов и могли добраться до телег. Тогда он приказал Щёку ударить во фланг противника. Кий видел, как, вырвались на просторы поля всадники Щёка; сам он, посверкивая блестящим мечом, картинно мчался впереди всех, развевался за его спиной чёрный плащ, словно крыло ворона...

Конная атака аваров была отбита. Наступила длительная пауза. Кий внимательно вглядывался в передвижения во вражеском стане, пытаясь разгадать замысел командования неприятеля. Однако перед строем аварского войска постоянно скакали отряды конницы, поднимая густую пыль, маскируя передвижения подразделений.

Наконец конница умчалась за боевой строй, наступила короткая зловещая тишина. И Кий увидел другое построение вражеских войск. Он всегда был высокого мнения о полководческом мастерстве аваров. Но то, что предстало перед его взором сейчас, превзошло все его ожидания. Враг двинулся на русов в совершенно ином порядке.

В центре, колыхая длинными пиками, ровными рядами шествовала пехота. Видимо, налётом конницы врагу удалось выявить скованные телеги, поэтому железный клин был направлен на левый фланг русов, на войско Кия.

Не медля ни минуты, Кий выехал перед строем своих соплеменников и развёл руки в стороны. Это был сигнал перестроения из клина в фалангу. Всадники тотчас соскочили с коней, коноводы увели их в тыл. Спешившиеся воины стали строиться в линии. И вот уже перед аварским клином, ощетинившись длинными пиками, стояла фаланга пехоты, глубиной до пятнадцати рядов.

Противник всё ближе, ближе. Взметнулись тысячи стрел, но враг вроде и не заметил их. С треском и хрустом, звоном мечей и криком тысяч человеческих глоток, сходным со звериным рёвом, клин врезался в строй русов. Началась жестокая сеча...

Кий видел, как были смяты и потеснены первые ряды, но затем движение клина замедлилось, а потом и совсем остановилось. Мужественные, самоотверженные воины его племени выученными до автоматизма приёмами стаскивали с коней аварских всадников; закованные в железные кольчуги, панцири и латы, на земле они становились совершенно беспомощными, и с ними легко расправлялись пешие бойцы. Юркие крепыши с засапожными ножами подныривали под коней, вспарывали им брюха, и они валились, подминая под себя всадников. Могучие русы длинными тяжёлыми мечами наносили страшные удары в уязвимые места — этому они тоже учились на специальных чучелах... Вот почему остановился железный клин в плотной фаланге пехоты. Пройдёт ещё некоторое время ожесточённого противостояния, и русы начнут отгрызать от железного клина кусок за куском, станут теснить его, а затем погонят обратно, вспять. В этом Кий не сомневался.

Между тем великий князь, стоявший на поставленных друг на дружку телегах, тоже внимательно следил за сражением. Его испугал внезапный удар аварского клина по левому крылу войск. Но потом он с удивлением увидел быстрое перестроение воинов Кия и их умелые действия против бронированного чудовища. В душе он вынужден был отметить, высокое полководческое мастерство своего заклятого врага — Кия.

А затем произошло такое, что сразу заставило забыть про левый фланг. Конница Щёка стала сдавать назад, сначала медленно, местами, но потом всё больше уступая бешеному натиску противника.

И вдруг Колывана что-то кольнуло в сердце и горячей волной прошлось по всему телу: он увидел тот момент, который может решить исход боя: аварская конница увлеклась схваткой с подразделением Щёка и открыла свой правый бок. Надо было немедленно ударить по уязвимому месту!

Всё это промелькнуло в голове Колывана в доли мгновения. Он проворно спустился с телег, вскочил на коня и, дав команду своей дружине, первый рванулся на врага. Он мчался, ощущая во всём теле никогда не испытанную лёгкость, будто он летел на крыльях, возносясь неведомой силой. Его конь, чутко слушая команды хозяина, мощной грудью ударил в бок лошади противника, та покачнулась и слала заваливаться вместе с седоком. Но Колыван не стал глядеть на поверженных, он мчался вперёд и вперёд, с радостью слыша за собой дробный стук сотен копыт и крики воинов дружины. «Так, только так, — говорил он себе в пылу боя. — Только так, и мы победили!»

Вдруг стрела с хрустом вонзилась ему в грудь. Боли он не почувствовал, только что-то изменилось в его сознании, будто он завис на короткое время над землёй и висит неизвестно на чём. А потом на него грянула земля, пёстрая от трав и цветов. Он хотел тотчас вскочить и крикнуть слова команды, но только прохрипел еле слышно и бессильно раскинул руки. Перед своим лицом он увидел цветочки колокольчика и поразился их необыкновенно насыщенному, почти неестественному цвету. И это было последнее, что он увидел в своей жизни.

Дружинники заметили падение своего князя. В их рядах случилось замешательство. Этого было достаточно, чтобы аварское командование поняло опасность удара и кинуло против русов свой резерв. Положение было выровнено. Начался тягучий, изнурительный бой. Авары медленно теснили русов. Но наступала темнота, она заставила противные стороны разойтись и покинуть поле сражения.

Кий отступал со своим воинством на север. Рядом с ним шли подразделения племени северян во главе с вождём Кияром. В полночь они остановили своих воинов на отдых. Выставили охранение, которое менялось каждый час. Прохаживаясь между спящими бойцами, Кий непроизвольно разбирал все моменты боя и всё больше и больше удивлялся непонятному просчёту командующего аварским войском; начав битву в полдень, он потерял возможность преследования и уничтожения войска русов. Видно, рассчитывал на лёгкую и быструю победу. Темнота спасла их от полного разгрома, только конница Щёка была всерьёз потрёпана. Подразделения же Кия и Кияра сохранили основной состав и оставались боеспособными.

С рассветом движение войска продолжилось. Оно вошло в дремучие леса, и авары отстали. Население Руси, узнав о нашествии аваров, снималось с насиженных мест и уходило вместе с войсками. Вперемежку с воинами шли мужчины и женщины, старики и дети, ехали на арбах, телегах, в кибитках, на двуколках, толкали перед собой тачки с вещами, гнали овец, коз, табуны лошадей. По ходу движения останавливались, разводили костры, готовили пищу и, перекусив, двигались дальше. Все они спасались от жестоких и беспощадных аваров, изуверские методы расправы которых с покорёнными народами были хорошо известны.

Кий ехал посредине этой массы людей, где перемешались его воины и мирное население, и думал о том, какую большую роль играет порой в истории народа и государства случайность. Вот только что, несколько месяцев назад, они вместе с князем Яросветом объединили большую часть страны и были на пути к заветной цели — созданию хорошо вооружённого и обученного войска. Казалось, ничто не могло помешать осуществлению давней мечты, задуманной и взращённой в рабских бараках Каменска: собрать все силы Руси и бросить их на разгром царства насилия и рабства — Аварского каганата. Он шёл к этой цели через походы на буртасов, кутургуров, провёл своё войско через леса и болота. Он стал народным героем, о котором рассказывали легенды и в которого верили славяне, что он сумеет побороть векового врага. Но вот простая случайность, глупая любовная интрижка обрушила все его планы, и надо было начинать всё сначала.

X

Войско остановилось в лесах, стало приводить себя в порядок. Кий посылал разведчиков по разным направлениям. Он стремился связаться с конницей Щёка и как можно больше знать о расположении аварских войск. Вести приходили неутешительные: авары заняли Родню, разорили её до основания, а затем рассыпались по стране, грабя и угоняя в рабство население. Однако железные когорты не решились продвинуться в дремучие леса, за Десной укрылся Щёк. Он подчинил свои отряды Кию беспрекословно: самостоятельно действовать он никогда не умел.

Сначала редко, а потом всё чаще стали приходить вести о выступлениях русов против захватчиков. Создавались вооружённые отряды, которые по ночам нападали на небольшие подразделения захватчиков, а днём представлялись мирными жителями. К Кию являлись ходоки и просили возглавить народное движение. Победит аваров и спасёт Русь только Кий, говорили в народе.

Однако сам Кий прекрасно понимал, что простое возвращение его с племенным войском мало что изменит в военной ситуации. Необученной и плохо вооружённой толпе восставших селян и горожан справиться с железными когортами аваров не удастся. Торопливым и необдуманным шагом можно было завалить и погубить большое дело. Нужен был какой-то новый, неожиданный ход, может, военная хитрость, и Кий прикидывал различные варианты, чтобы действовать наверняка.

А пока приходилось заниматься текущими делами. Незаменимым помощником ему был Кияр, муж его сестрёнки Лебеди, вождь племени северян. Высокий, черноволосый, с горящими глазами, он был неутомимым работником и руководителем. Почти двадцать лет со своим племенем отбивал он постоянные набеги кочевников. Степняки были очень бедны, даже князья не имели одежды наряднее овчинного тулупа. Их главным занятием были война и грабежи. Они отличались храбростью в бою и особо жестоким отношением к противнику: пленным перерезали жилы и так бросали на съедение комарам и на голодную смерть. Никаких договоров не признавали. Заключив сегодня, они уже завтра их нарушали и продолжали совершать грабительские набеги. Под руководством Кияра северяне усвоили зоркость и ловкость своих врагов, их знакомство с природой, военные приёмы и хитрости и успешно применяли против коварного врага. Они в последнее время не только отразили все нападения степняков, но сами вторгались в их пределы, построили ряд крепостей и таким образом преградили им дорогу на Русь.

Теперь Кияр все силы отдавал организации войска для борьбы с аварами. Кий и он были почти всё время на ногах. Сначала надо было устроить воинов на новом месте, разместить, накормить, поднять боевой дух. Уже через месяц были возобновлены военные учения. Пробирались тайными тропами, минуя засады аваров, группами и в одиночку приходили воины из Руси. Всех их надо было вооружить, распределить по десяткам, сотням, тысячам. Вскоре Кий имел в своих руках сильное, боеспособное войско, с которым можно было решать сложные задачи.

Горячий, экспансивный Кияр был мастером на образные картинные обобщения. Как-то, когда они с Кием выслушивали очередное донесение разведчиков, он, теребя чёрные усы, неожиданно выпалил:

— Послушай, Кий! А не кажется ли тебе, что аварское войско напоминает кровожадного паука, раскинувшего сеть над всей Русью?

Кий подхватил его мысль, она уже давно засела в его мозгу. Он резким движением поставил на столе точку и провёл от неё сеть линий.

— И посмотри, как надо поступить с этим пауком: нанести удар по его телу, а паутина сама собой спадёт!

Они некоторое время восторженно глядели друг другу в глаза, радуясь, что с полуслова поняли друг друга и пришли к единому решению.

— Надо незаметно подвести войска к стенам Родни, — продолжал развивать общую мысль Кий, — и внезапно захватить её. Если мы возьмём столицу, то по всей Руси вспыхнет всеобщее восстание, и аварам ничего не останется, как уйти восвояси!

— Вот-вот! Вся система господства врага держится на гарнизоне в Родне! — заторопился Кияр. — Но в ней осталось всего тысяч пять воинов, остальные рассеялись по всей стране для грабежа.

Не имея достаточно сил, аварское командование решило покорить огромную страну и разбросало свои силы на необъятных территориях. Да и что это за войско? Из крепких боевых единиц оно превратилось в мародёров, грабящих население. Оно отяготило себя награбленным имуществом и думает теперь не о войне, а только о том, как бы спасти своё богатство.

— Сама обстановка подсказывает, — решительно проговорил Кий, вставая во весь свой огромный poet; — что настало время нанести кинжальный удар по Родне и захватить её. Наши войска должны тайно, в короткий срок достичь столицы, внезапно напасть на аварский гарнизон и уничтожить его. Но надо подойти быстро и скрытно, и успех будет обеспечен!

Началась тщательная подготовка к сложнейшей операции. Знали о ней всего три человека — Кий, Кияр и Щёк. Решено было идти только по ночам. Всех воинов посадить на коней, каждый всадник должен был иметь запасного коня. С собой брать лишь вооружение и продовольствие на время пути. До предела облегчённое войско могло из лесов достичь Родни за шесть-семь дней. Такое же время отводилось и коннице Щёка. Назначен был и срок соединения всех отрядов — 22 вересеня (22 сентября), на день равноденствия и рождества Златогорки, дочери Святогора.

Первый выступил Кияр. Его путь пролегал вдоль Десны и был немного длиннее, чем путь Кия. Блестя белозубой улыбкой, этот бесстрашный и отчаянный командир обнял на прощание Кия и сказал убеждённо:

— Всё будет хорошо! Мы их проведём и выведем, а потом раздавим в кулаке, только мокрое место останется!

Кий не стал урезонивать своего зятя. Он знал, что за бахвальством, которое иногда прорывалось у него, скрывались хитрый и расчётливый ум, завидное хладнокровие.

Следующим вечером вышел отряд Кия. Он вёл его всю ночь, не делая остановок. Разведка определила место дневной стоянки — в долине реки, где было достаточно сочной травы и хорошая питьевая вода. Выставили секреты по всем направлениям, войско хорошо отдохнуло.

Только на третью ночь столкнулись с сотней противника. Она конвоировала большой обоз с награбленным имуществом. Избежать встречи было никак нельзя. Тогда Кий принял решение уничтожить врага. Вправо и влево поскакали сотни, отрезая пути отступления. Авары сначала приняли их за своих, а когда разобрались — было поздно. Кинулись было врассыпную, но были настигнуты русами и все до одного зарублены.

Встреча трёх отрядов произошла в указанный срок — 22 вересеня на берегу Днепра у селения Большие Пески. Первым подошёл отряд Щёка, затем Кияра, и, наконец, к утру выдвинулось соединение Кия. Короткая радостная встреча. Состоялось совещание командиров, на котором заслушали донесение разведчиков, из которого явствовало, что гарнизон Родни даже не подозревал об их приходе. Поэтому нельзя было терять ни минуты. В предрассветной тишине стали развёртываться тысячи; охватывая крепостные стены с трёх сторон. Зазвучали сигнальные рожки, и массы конницы устремились к крепостным стенам. Две башни были захвачены с ходу, открыты ворота, и конница разлилась по улицам города, вырубая в панике разбегавшихся полусонных врагов.

Менее чем за час город был взят. Щёк кинулся к своему дому. То, что увидел он, потрясло его: в нём была устроена казарма аварского подразделения. Вся мебель была разграблена или разломана, стены испакощены. В доме остались две старенькие служанки. Они рассказали ему, что перед приходом врагов Нежана собрала всё ценное, погрузила в кибитку и выехала из города. Однако их настигли всадники, хозяйку и прислугу перебили, драгоценности разграбили. Только двум старушкам удалось спастись, они получили несколько пинков и отправлены умирать в степь, но чудом спаслись, помогли добрые люди...

Щёк приказал принести из его походной сумки вино и устроил тризну по погибшим жене и слугам. Он пил много, мешал вино с обильными слезами.

«Колющий выпад кинжалом в самое сердце аварской армии», как потом назвали эту операцию, коренным образом изменил ситуацию на Руси. Весть о захвате столицы войском Кия моментально облетела всю страну. Началось всеобщее народное восстание. Разрозненные отряды аваров оказались в окружении восставшего народа, некоторые из них сумели пробиться в Аварию, но многие были истреблены или взяты в плен.

Постепенно налаживалась мирная жизнь. На 3 жовтеня (3 октября) 631 года, в день Перуна и Роса, Кий назначил общегосударственное вече. Год назад в этот день он был избран вождём племени полян.

Накануне вече в гости его пригласил Щёк. В пустынном доме был поставлен стол, на котором стояла кое-какая закуска, вино.

Обрюзгший от ежедневной пьянки хозяин дома молча обнял брата, усадил за стол. Стали выпивать, перебрасываясь редкими фразами. Наконец Щёк сказал то, ради чего, как видно, пригласил к себе Кия:

— Я потерял всё. И дом, и жену, и богатство. По своей глупости потерял. Не послушался в своё время тебя и жестоко поплатился за это. Я навлёк великие беды на страну, и нет мне прощения.

— Ну что ты, брат, — ответил Кий. — Не надо казнить себя. Держи нос выше. Мы с тобой ещё повоюем!

Утром Кий вышел на крыльцо и увидел толпу перед домом Щёка. При его появлении народ стал кричать слова приветствия, кидать кверху шапки, а потом его подхватили на руки и понесли к вечевой площади. Там он был бережно поставлен на помост. Главный жрец сотворил положенные молитвы, принёс жертвы богам и обратился к народу:

— И теперь мы должны выбрать себе князя...

Договорить ему не дали. Площадь взорвалась восторженными криками:

— Кия! Кия! Кия!

XI

— Эх, сейчас жахнуть бы по перепуганным аварам и на их плечах ворваться в Ольвию! — возбуждённо говорил Кияр, когда после всех торжеств по случаю избрания Кия князем они остались наедине. — Не устоят побитые вояки, ей-ей, не устоят!

Год-два назад Кий, наверно, так бы и поступил: собрал воодушевлённые победой разрозненные отряды русов и бросил вслед разгромленному противнику. Смелость города берёз; а может, и государства!.. Но сейчас он не тот. Он — князь Руси, ответственный за судьбу державы, народа. Это вначале он, не очень-то обращая внимания, сколько у него сил, и не предполагая, как всё сложится, кинулся против буртасов и кутургуров сломя голову, вторгся в пределы Аварии. Им владело одно желание: отомстить за беды, нанесённые врагами Руси, и за свои личные обиды; поддавшись охватившему его чувству, повёл он вдруг свой отряд на Каменск...

Нет, сейчас он будет действовать совсем по-другому. Прежде чем принять решение, семь раз взвесит, примерит, прикинет. Сколько ему лет? Двадцать пять? Только двадцать пять? А кажется, что он прожил полстолетия и стал опытнее и мудрее многих пожилых людей. Жизнь его многому научила.

И потому ответил Кияру:

— Меня тоже подмывает такое желание. Но прикинь сам. Воинские отряды русов разрозненны, мало обученных войск — твои и мои. И только. Остальные подразделения — это толпа, которую легко бить. Это раз. Далее, серьёзно стоит вопрос о продовольствии. Русь разграблена, на свой народ надеяться нечего. А авары наверняка будут уничтожать и сжигать всё при своём отступлении. И, наконец, на носу зима. Чем станем кормить конницу?.. Начать поход легко, но надо думать, как его победоносно завершить.

— Да, ты прав, Кий, — после короткого молчания согласился Кияр. — И всё же...

— И всё же, — прервал он его, — мыслей о походе против Аварии я никогда не оставлял и не оставлю. Но время коротких наскоков прошло, нам надо думать о сокрушении аварской державы. Свои планы держать в глубокой тайне, но уже с завтрашнего дня готовить войско, заняться вплотную и всерьёз вооружением и обучением наших подразделений!

20 сиченя (20 января), в праздник Бел-горюч камня Алатыря, прибыл посол Аварии с предложением подписать мирный договор. Встречен он был подобающим образом. Условия мира, привезённые им от кагана, во всём повторяли прежде существовавшие: полное подчинение каганату, выплата Русью дани в прежнем объёме.

Кий выслушал посла и назначил ему приём через неделю, а затем созвал командиров всех воинских отрядов. Развернулись жаркие споры. Мнение большинства горячо высказывал Кияр:

— Это за что же мы воевали? За что столько людей положили? Чтобы снова платить дань Аварии? И как это воспримет народ? В стране нас просто не поймут и будут плеваться от возмущения!.. Нет, вы подумайте, какая наглость! Разве мы потерпели поражение и наша страна под пятой аваров? Я видел другую картину! Я видел, как они, точно угорелые, улепётывали через Днепр! А теперь является их посол и требует с нас уплаты дани. Дулю ему, а не дань! — едва не задохнувшись от охватившего его возмущения, закончил своё выступление Кияр.

С мест послышалось:

— Нельзя отдавать такие богатства... Это будет позором... Вроде бы нас побили, а не мы их... Нельзя отдавать наше добро, лучше на строительство войска его пустить.

После их высказываний в воздухе повисло долгое молчание. Все смотрели на Кия. Именно от него зависело решение: отправлять аварам дань или оставить её у себя.

У Кия хищно изогнулись лепестки носа, тонкие жёсткие губы крепко сжались, взгляд стал холодным и непроницаемым. Все невольно притихли, чувствуя, что князь скажет что-то важное и определяющее.

— Если мы откажемся платить дань кагану сейчас, то через месяц-другой надо ждать его войска у границ Руси, — чётко, как давно продуманное, отчеканил Кий. — Русь в развалинах. Русь разграблена. Русь истощена. Русь обескровлена. Поэтому будем платить дань. Так я решил!

Никто не смел ему перечить.

XII

Минуло пять лет. Получив хорошую трёпку, авары не решались сунуться на Русь и были весьма довольны тем, что к ним продолжала исправно поступать дань. Их, степных кочевников, пугали дремучие леса и бесстрашие народа, дружно поднявшегося на защиту своей родины. Русь за это время залечила раны, отстроилась, окрепла.

Кий редко бывал в Родне, с которой у него были связаны тяжёлые воспоминания, и большую часть времени проводил в родовом гнезде. К нему потянулись бояре, купцы, ремесленники, возвели новые дома и терема, на берегу Днепра возникла пристань. Тогда он приказал обнести селение крепостной стеной. Новый городок в народе стали называть по имени его хозяина — Киевом.

За это время Кий понял, что своими силами Русь не в состоянии свергнуть иго кагана, раскинувшего владения от Азовского моря до Альпийских гор, сотрясавшего своими полчищами могущественную Византийскую империю, громившего Тюрингию, Чехию, Силезию, победившего и взявшего в плен короля Франкского королевства Сигберта Австразийского. В первую очередь он обратил свои взоры на Византию, самую могущественную державу тогдашнего мира. От русских купцов, возивших за Чёрное море меха, мёд и пеньку и возвращавшихся с шелками, вином и благовониями, он много узнал об этой удивительной стране, обладавшей огромными богатствами, сильным флотом и многочисленной армией. И Кий отправился в столицу империи, чтобы заключить союзный договор против Аварского каганата.

Правил в Византии тогда Ираклий, который, как сообщает «Повесть временных лет», с большим почётом принял князя Руси и «великие почести воздал ему». Но увидел Кий собственными глазами, что тяжелейшее время переживала империя: персы овладели востоком страны, арабы захватили Египет, Палестину и Сирию, лангобарды отняли Италию, а персидская армия вместе с аварами только что, к 626 году, осаждала Константинополь. В отчаянии Ираклий тогда даже собирался перенести столицу в Карфаген...

Тогда Кий обратил своё внимание на Восток. В 635 году булгарский князь Кубрат отделился от Тюркского каганата и на Волге и Каме основал Булгарское царство. К нему и направил Кий своё посольство, предлагая военный союз против аваров. Ответ был получен незамедлительно: Кубрат не только давал согласие на взаимное сотрудничество, но предложил план совместных действий.

Получив столь важное и желанное известие, Кий пришёл в терем верховного жреца Руси Ведомысла. В покоях его попросили подождать. Через некоторое время мудрый старец ступил в помещение, поддерживаемый двумя своими служками, с трудом опустился в кресло напротив Кия, долго не мог отдышаться.

В последнее время он испытывал недомогание и явился к князю, превозмогая болезнь. Наконец, взглянув на Кия из-под густых кустистых бровей острыми совиными глазами, спросил глухим голосом:

— С чем явился ко мне, сын мой?

Кий слегка поклонился, сказал после некоторой паузы:

— Надумал я, отче, в этом году пойти на великий государственный шаг, который может переменить судьбу державы нашей. Посоветуйся с богами и звёздами и ответь мне: благоприятствует ли судьба моему начинанию?

Долго думал Ведомысл, склонив старческую голову. Кий уже решил, что верховный жрец заснул, но он шевельнулся и, не поднимая глаз, произнёс:

— Законы Прави даны Всевышним для всех Звёздных миров в Начале Творения. Расположение звёзд, движение планет и светил подчинены Прави — единому для всей Вселенной закону. Познав Правь, научишься предсказывать небесные явления, познаешь будущее земной жизни, ибо Прави подчинены и небо, и земля.

Он замолчал и, повёртывая в руках свой посох с острым концом, выискивал новые точные слова для князя.

— Тебе, князь, следует знать, что расположение звёзд, движение планет и светил в последующие годы крайне благоприятны всем твоим начинаниям и не использовать столь благоприятную ситуацию означало бы совершить непоправимую ошибку. Мы же со своей стороны, жрецы и волхвы, чародеи и кудесники, кощунники и кобяки, звездочёты и предсказатели, пойдём в народ и вселим в него силу и веру, и боги помогут во всех делах и начинаниях твоих.

17 квитеня (17 апреля), в день почитания бога Велеса, Кий провёл совещание командиров воинских подразделений. Он открыл его без предисловий:

— Мною принято решение начать войну против Аварии. Иного выхода у нас нет. Ни мирные договоры, ни регулярно уплачиваемая дань не спасали нас от вторжений. Как говорится, как волка ни корми... Только разгром Аварского каганата спасёт нас от грядущих бед. Поможет нам в этом булгарский царь Кубрат со своим войском.

— Сейчас настал благоприятный момент для нападения. Враг благодушествует и не ждёт нашего нападения. По сообщениям наших соглядатаев, войска кагана разбросаны по всей территории державы.

Этим мы и воспользуемся. Мы навяжем противнику нашу волю. Во время нашего похода по северу Аварии мы нарушили это правило и поставили аваров в тупик. Сегодня у нас появляется возможность повторить наш успех. С востока нас поддержит булгарский царь Кубрат. Он оттянет на себя половину войск противника.

Войну против Аварии я планирую провести в два этапа. Чем это вызвано? В восточной Аварии два центра — Ольвия и Каменск. Ни один из них они не сдадут без боя. Поэтому на первом этапе мы внезапно переходим Днепр и стремительно идём на Каменск — центр экономического могущества Аварской державы. Без него она — ничто. Это знает каждый. Поэтому авары будут отстаивать его всеми наличными силами. Но подтянуть всё своё войско к Каменску кагану мы не дадим. Он просто не успеет этого сделать и бросит в бой только часть своей армии. Мы непременно разобьём его на подступах к Каменску, а затем двинемся на Ольвию, где уничтожим остатки войск противника и прогоним за Днестр.

Затем началось детальное обсуждение предстоящей войны.

27 квитеня (27 апреля) 636 года, в день Эли Алатырки, дочери Святогора, Кий получил известие, что булгарский царь напал на аварские войска, расположенные у Азовского моря. Через десять дней войска русов перешли Днепр и двинулись на Каменск. На горизонте теснились грозовые тучи, но настроение у воинов было бодрым и приподнятым.

Они шли беспрерывным потоком, громкими криками приветствуя Кия и его воевод, стоявших на высоком берегу и следивших за переправой.

Противоположный берег был пуст. Авары совершенно не ожидали нападения. Только кое-где появлялись группы кибиток, но и они быстро скрывались в синей дымке горизонта. Разведка доносила: на расстоянии двух дневных переходов войск противника не обнаружено. Путь на юг был открыт.

Целый день заняла переправа, а наутро все силы были брошены в степь. Теперь разведка сообщала князю, что авары бегут к Каменску. Местное население, узнав о вступлении войск русов в пределы Аварии, восстало. Оно нападало на ненавистных поработителей и поголовно истребляло их — от детей до стариков. Никого не щадили и стремительно наступавшие войска. Ненависть к врагу, накопленная за десятилетия жестокого ига, была таковой, что сметалось с лица земли всё аварское: по дороге Кий видел трупы людей и животных, разбросанные среди разломанных и сожжённых кибиток, поверженные культовые сооружения, гибель и запустение. В нем порой возникало чувство сожаления, но он знал, что остановить уничтожение было не в его силах; это было глубокое, идущее из глубины души каждого воина и порабощённого жителя озлобление к угнетателям, жесточайшими методами правившим местным населением и бессовестно грабившим соседние страны. Да и в душе Кия это сожаление появлялось на некоторое время, а потом вытеснялось воспоминаниями о своём десятилетнем рабстве...

На третий день наступления разведка доложила, что навстречу движется многочисленное войско неприятеля. Кий отдал приказ остановиться, после столь стремительного перехода воинам нужен был отдых. К вечеру подошли соединения противника.

Когда забрезжил рассвет, Кий поднял своё войско. Авары тоже строились в боевые порядки. Всегда они начинали бой первыми, двинув на врага железный клин.

Но на этот раз Кий решил опередить их. Он выдвинул вперёд большой отряд конницы и бросил её на передний край противника с задачей: осыпать врага тысячами стрел, потрепать боевые порядки, но в длительный бой не ввязываться и тотчас возвращаться назад. Отряд выполнил приказ точь-в-точь. Не успел он вернуться на исходные позиции, как Кий бросил второй отряд, затем третий. А потом снова первый, второй, третий... Конница подняла перед строем аваров плотный столб пыли. Под его прикрытием Кий двинул вперёд фалангу, построенную в двадцать рядов, по фронту она занимала расстояние до одного километра. Фаланга незаметно подошла к передним рядам противника на короткое расстояние и получила тактическое преимущество для короткого удара. И тогда Кий бросил её в атаку. Атака была стремительной и страшной, сопровождалась воем труб, звуком рожков и громкими криками. Натиск глубокоэшелонированной массы пехоты оказался неотразимым. Авары, истерзанные постоянными наскоками конницы, были деморализованы, не успели восстановить боевой порядок и не смогли выдержать внезапного и мощного удара. После короткого ожесточённого боя они начали медленное отступление. Видя это, Кий бросил на фланги неприятельского войска конницу. Но здесь она встретила яростное сопротивление, успех клонился то в одну, то в другую сторону. Тогда он ввёл в бой свою личную дружину. Она со всей силой нанесла удар по центру и завершила разгром так и не сумевшего перестроиться в боевые порядки противника. У аваров произошло перемешивание войск. Теперь с русами сражались не стройные ряды воинов, а толпа, которая рассекалась на отдельные части проникающими языками конницы. Ею командовал Щёк. Его красный кафтан мелькал то в одной, то в другой заварухе. Он всюду успевал. Его не брали ни меч, ни стрела. «Со смертью играет», — подумал о нём Кий, с замиранием сердца следя за братом.

К обеду сопротивление врага было сломлено. Началось его преследование, которое продолжалось до самого Днепра. Здесь многие из степняков, не умевших плавать, сдались в плен, другие пытались переплыть рек) на лошадях или подручных средствах; множество погибло в широких и глубокий водах великой реки.

Но Кия это уже мало заботило. Он готовился к завтрашнему дню. Где-то там, на юге, за зелёными холмами и туманным синим горизонтом — совсем недалеко! — раскинулся город Каменск, центр рабовладения Аварского каганата, место страдании, унижения и горячей, неизбывной любви... Завтра, завтра он войдёт в него со своим победоносным войском, встречаемый восторженными криками тысяч и тысяч освобождённых им рабов...

Кий не спал всю ночь, готовясь к этой встрече, представлял её во всех деталях. Он то выходил из палатки, вглядывался в плотную темноту, подставлял лицо слабому моросящему дождичку, зарядившему с вечера, то вновь зарывался в войлок, пытаясь забыться в освежающем сне... Под утро всё-таки задремал. Его разбудили громкие голоса. Один из них ему показался знакомым.

Он вышел наружу. Светлело, небо вот-вот должно было вспыхнуть утренней зарей. Двое воинов держали за руки авара.

— В чём дело? — спросил он.

— Да вот напролом пёр к твоей палатке, князь! — ответил один из его охранников.

— Брат, это я! — воскликнул авар на родном языке, и Кий узнал в нём Мадита.

— Отпустите! — приказал он и шагнул навстречу пленнику. Они крепко обнялись.

— Я к тебе стремился, Кий. Был уверен, что встретимся! — хриплым от волнения голосом говорил Мадит в плечо князя.

— Ты в безопасности, брат, — растроганно отвечал ему Кий и повёл в свою палатку. — Рассказывай, как оказался в моём стане.

— Да как? Служил кагану, воевал. Дослужился до сотского. Потом услышал: Кий на Аварию двинулся. Ну, думаю, кроме него, моего брата, больше некому! А раз так, то я должен быть рядом с моим названым братом! Улучил момент и дал деру! Вот теперь перед тобой! Потому что нет для меня никого роднее, чем ты, Кий! Верно служить тебе буду!

— Ни сотским, ни десятским поставить тебя не могу, языка славянского не знаешь. Так и быть, включаю тебя в число личной охраны. Будешь рядом со мной постоянно, брат!

Они ещё некоторое время проговорили, вспоминая сослуживцев, военные эпизоды, но наступало утро, пора было собираться.

Кий так торопился, что не стал ждать построения войска. Он вызвал к себе военачальников и строго-настрого предупредил о том, что в Каменске их встретят толпы освобождённых рабов и чтобы ни один волос не упал с их головы, а также не трогать оставшихся жителей из числа аваров, а приводить к нему, Кию; он сам будет судить их справедливым княжеским судом.

Пока войско строилось в колонны, Кий, взяв с собой сотню всадников, поскакал в направлении Каменска. Город явился перед ним неожиданно, когда он поднялся на холм. Справа простиралась водная гладь Днепра, слева извивалась река Конка, и между ними, опоясанные деревянными стенами и крепостными башнями, виднелись здания города. Справа? вблизи главной крепостной башни, теснились бараки, в одном из них он прожил все годы рабства; бараки были все одинаковые, но он всё-таки узнал тот, в котором когда-то обитал. Гулко билось сердце, когда рассматривал он тёмные крыши бараков и Акрополь, где жила знать, где когда-то встречался он с Тамирой...

Кий не выдержал, плёткой хлестнул коня и помчался к городу. За ним поскакала сотня конников. Но чем ближе он подъезжал к городу, тем большее недоумение охватывало его. Уже с полтысячи шагов оставалось до крепостных стен, уже можно было разглядеть толстые дубовые брёвна, из которых были сложены городские укрепления, но ни одной души не виднелось вокруг. Неужели авары, известные своей неимоверной жестокостью, перебили всех обитателей бараков, а сами скрылись, боясь возмездия?..

Ворота главной крепостной башни, через которую его ввозили на повозке мальчиком-рабом, были открыты настежь. Ни охраны, ни рабов, никого. Улицы города тоже пусты. Только раздавался глухой дробный стук копыт лошадей. Где люди? Где жители крупного города?..

Кий промчался по центральной улице и въехал в Акрополь. Вот он, дворец начальника гарнизона Каменска, вот здесь жила Тамира. Может, она и сейчас находится в своей светлице?

Кий соскочил с коня, взбежал по знакомым ступенькам, широко раскрывая двери, стремительно прошёл по всем комнатам дворца. Вымерший дворец. Вымерший город. Может, мор пронёсся?

Кий, обессиленный, присел на ступеньку крыльца. Перед ним стояла его сотня.

— Доставьте ко мне любого, кого найдёте, — устало сказал он.

Вскоре привели двоих измождённых стариков в драной одежде. Оба пали на колени.

— Поднимите их.

И по-аварски:

— Кто такие?

— Рабы мы, господин...

— Где остальные рабы?

— Утекли, господин.

— Почему?

— Не гневайся на нас, господин, мы люди маленькие, мы с самого детства находимся в рабстве.

— Я объявляю вас свободными людьми. Говорите правду. Вам ничего не грозит.

— Три дня назад, господин, прошёл по городу слух, что идёт страшное войско Кия, которое уничтожает всех аваров. Вот все собрались и бежали куда глаза глядят.

— А вам, рабам, чего бояться? Вы же не авары!

— Мы выросли в этом городе, наши деды и прадеды тоже жили в нём. Мы разучились говорить на родном языке. А Кий, как нам сказали, убивает всех, кто говорит на аварском языке. Вот рабы, забрав свой скарб, бежали, спасая свои души.

Кий понял всё. Авары сумели запугать его именем даже рабов. Безмерная жестокость его войска и восставшего населения сгубила промышленный центр Аварии, на который он так надеялся, когда мечтал о дальнейшем процветании Руси. Он лишился главного — умельцев, мастеров своего дела, которые теперь рассеялись по белу свету.

Он уже хотел отпустить бывших рабов восвояси, но потом решил задать ещё вопрос:

— Что вам известно о дочери начальника гарнизона Каменска?

— О какой дочери? Их у него, кажись, целых три было, — ответил один из стариков.

— Чего ты балаболишь! — возразил ему второй старик. — Не три, а две. Так рассказывали у нас в бараке.

— Ладно! — прервал их Кий. — Две или три, не это важно. Мне надо знать о той, которую звали Тамирой.

— Да мы вообще не знали их имён. Они жили здесь, а мы — там, — и старик махнул рукой в сторону бараков. — Кто их знает! Может, которую и Тамирой звали.

— Замуж, наверно, вышла, какая у них ещё судьба может быть, — рассудительно сказал низкорослый старик.

— Да, конечно, — согласился Кий. Он понял, что его мечты увидеть кого-либо из старых друзей рушатся на глазах.

Он встал и, бросив на ходу: «Рабов накормить, отпустить и никакого вреда не причинять!» — пошёл по городу. В первую очередь он посетил кузницы, где пришлось работать самому. Всё было знакомо, всё напоминало его рабские детство и юность. Казалось, прошлое приснилось или сейчас он спит и ему видится необыкновенный сон; вот он проснётся, и надсмотрщик кнутом погонит его махать кувалдой...

Но нет, это не сон... Он трогал инструменты, оборудование. Некоторые горны были ещё тёплыми, валялись молот, другой подсобный инструмент. Вроде бы оставили рабы своё дело на один денёк и ушли, может, на праздничное гуляние, или хозяин куда-то позвал, и вот-вот вернутся и возьмутся за привычное дело. В других мастерских та же картина: тигли со следами зелёной окиси на внутренних стенках, бронзовый и железный шлак, железная руда, полуостывшие плавильные печи, валялись в беспорядке остатки литейного и кузнечного ремесла, и всё это в огромном числе...

Кий нашёл свой барак. За прошедшие годы он обветшал, но было видно, что его неоднократно ремонтировали. Нары кое-где были заменены на новые. То место, где они спали с Дажаном, было отгорожено новыми досками, значит, в последнее время здесь жила семья. И всё тот же тяжкий, настоянный запах множества людей. Он угнетал и давил, и Кий поспешно вышел на вольный воздух.

Он приказал поставить палатку вдали от города, в тенистом саду одного из аварских вельмож. Здесь им было получено важное известие: булгарские войска наголову разгромили аваров на реке Дон и стремительно движутся на соединение с русами.

Встреча произошла через три дня. Ликованию воинов не было предела, сила союзников удвоилась, все верили в скорую победу над общим врагом. Кий и Кубрат уединились в княжескую палатку и стали обсуждать план предстоящего сражения. Оно должно было стать решающим. Обе стороны понимали, что от него зависело всё: поражение аваров означало потерю всех восточных владений, а разгром русов и булгар вёл к восстановлению аварского ига и уплату позорной дани.

Кий и Кубрат решили совместно руководить боем, но верховное командование Кий отдал булгарскому царю, который был почти в два раза старше, его. Войска русов было решено расположить на левом краю, в центре Кий поставил свою фалангу, которую углубил до 25 рядов; булгары заняли правое крыло составили запасные полки.

Позади войска для Кия и Кубрата была устроена пирамида из телег, с высоты которой они внимательно наблюдали за перестроениями аваров, в центре противник поставил свой железный клин, конницу разместили по обоим флангам; между клином и левым флангом конницы встали наёмники.

И вот всё замерло. Над полем установилась зловещая тишина, которая обычно предшествует кровавому сражению.

Послышались отдалённые звуки труб, и аварское войско медленно двинулось в наступление. Набирая темп движения, вперёд выдвинулись закованные в латы всадники; рядом с ними шли огромного роста наёмники, теперь Кий узнал их — это были лангобарды, в бытность службы в аварском войске он встречал их и знал, какие они сильные и мужественные в бою воины.

Исход боя во многом решал удар железного клина, это понимали все. При его приближении передняя шеренга фаланги русов встала на колени и, уперев копья в землю, выставила острия на уровне лошадиных грудей; вторая шеренга положила копья на плечи воинов первой и их острия целили зуда же; воины третьей шеренги повторили действия второй. Таким образом, фаланга встречала конников врага частоколом острых пик, которые зашевелились, задвигались, заученно-точно нацеливаясь на незащищённые места воинов и лошадей противника.

Вот передний ряд клина коснулся фаланги и стал вдавливаться вглубь неё. Теперь всё решали мужество, упорство и военная выучка русских воинов.

На правом фланге конница противника опрокинула булгарские отряды, но по ней ударили всадники Щёка. Он первым мчался на вороном коне в красном кафтане и островерхой шапке; на нём не было никакого защитного вооружения, кроме щита; меч он держал на уровне плеча, готовясь к встрече с противником. Который раз замечал Кий его безрассудную храбрость и удивлялся, что из самых жарких схваток он выходил без единой царапины. Ах, братишка, братишка, да хранят тебя боги!

Внезапный удар конницы смял противника. Щёк погнал конницу аваров в степь. Но почти тут же возникла новая опасность. В бой пошли лангобарды. Высокорослые, с ярко блестевшими щитами, в сияющих поножах, одетые в чёрные хитоны, они, потрясая железными щитами и огромными мечами, вдруг с громкими криками яростно кинулись на подразделения русов. Удар был настолько сильным, что русы не выдержали и стали подаваться назад.

Но лангобарды, увлёкшись лёгкой победой, кинулись вперёд, не заботясь о своём правом фланге. И тут Кий спрыгнул со своей вышки, вскочил на коня и во главе дружины ударил в бок лангобардов. Началась безжалостная рубка заметавшихся по полю гигантских воинов.

Удача не приходит одна. Из степи вырвалась конница русов. Это Щёк, разогнав аварских конников, не стал увлекаться погоней и вернул своё подразделение к месту боя. Он ударил во фланг железного клина, расстроил и смял его ряды. Создалась противоречивая обстановка: на левом фланге наступали авары, а булгары в свою очередь теснили противника. Победа могла склониться как в одну, так и в другую сторону.

К Кию склонился булгарский царь.

— Кажется мне, великий князь, что пора вводить в дело все наши запасные силы.

Кий чуть подумал, ответил:

— Пора.

Массы свежих войск решили исход сражения. Авары сначала начали пятиться на всех направлениях, а потом отступление превратилось в беспорядочное бегство. Началось беспощадное преследование врага.

Радость победы была омрачена гибелью Щёка. Кию об этом сообщили сразу после окончания сражения.

— Где он? — спросил он у сотника.

— Там, на пригорке...

Кий ударами пяток послал коня вперёд. Пригорок зарос по-весеннему свежезелёной травой, среди этой травы он и увидел брата. Короткий аварский меч достал его сзади, почти надвое развалил левое плечо.

Он склонился перед Щёком, прикрыл его глаза, безжизненно глядевшие в небо. Кто сейчас скажет, чем руководствовался его братишка в последние дни и недели своей жизни: то ли мстил за поруганную честь жены и разграбление родного дома, то ли стремился найти смерть в ожесточённых схватках, чтобы покончить с угрызениями совести, обвиняя себя во многих бедствиях своей страны? Может, то, может, другое, а может, всё, вместе взятое, кидало его с безрассудной храбростью в самое пекло сражений.

И вдруг пронзил память один случай из детства. Произошёл он на Вербное. Был шутливый обычай среди детей в этот день встать пораньше, чтобы пучком вербных веток постегать засонь и ленивцев.

Шустрее всех среди братьев был Щёк. Он поднялся ни свет ни заря и уже взялся за прутья, но мать ему посоветовала:

— Ты хоть руки вымой перед действом...

Щёк удалился в умывальню, а она разбудила Кия и Хорива, они перешли на другую кровать, а на прежнюю она накидала одежду и закрыла одеялом.

Явился Щёк, взял в руки прутья и уже хотел снять одеяла, но мать остановила:

— Нельзя голеньких бить, напугать можешь, за икаться будут.

Тогда Щёк стал изо всей силы стегать по одеялу Кий и Хорив не выдержали, высунулись из-под одеяла и стали громко смеяться. Щёк оглянулся, увидел их, но продолжал стегать, приговаривая:

— Верба-хлёст бьёт до слёз! Верба-хлёст бьёт до слёз!

Долго потом смеялись в семье: видит Щёк своих братьев на другой кровати и всё-таки хлещет...

Боги небесные, приснилось, что ли, это или действительно было в жизни? И почему любимый братишка лежит здесь, в далёкой от родины причерноморской степи, неподвижный и бездыханный?..

Вечером состоялись похороны. Из сломанных телег, разрушенных домов и сараев сложили огромный костёр и на вершину его водрузили лодку с положенным в неё во всём воинском вооружении Щёком. Тут же забили его боевого коня, зарезали собаку петуха, курицу и всё раскидали возле лодки; подходили воины и бросали одежду, обувь, посуду, оружие — всё то, что понадобится покойному на том свете. В полном молчании выстроились войсковые подразделения. Жрец обошёл вокруг горы набросанного дерева и, бормоча молитву, окропил её священным напитком. Затем Кию передали зажжённый факел, и он бросил его в середину деревянного нагромождения. Пламя сначала несмело, а затем всё более и более набирая силы, охватило его со всех сторон и вскоре превратилось в ревущий огненный вихрь, поглотив и лодку, и Щёка... Кий как-то безнадёжно и обречённо махнул рукой и побрёл прочь, спотыкаясь на ровном месте...

Перед воротами Ольвии Кий и его войско встретила представительная делегация жителей. Возглавлял её глава греческой общины Синесий, толстый, большеносый, большеглазый купец. Он поклонился Кию, держа в руках шкатулку с драгоценностями; все члены делегации выложили свои дары.

Синесий произнёс речь, торжественную и напыщенную, подчеркнув, что Ольвия — греческий город, захваченный аварами, что они, греки, в полной мере испытали на себе аварское иго и видят в войске русов и булгар своих освободителей. Теперь греки вновь стали хозяевами своего города и просят пощадить его, не подвергать грабежу и разрушению. А Ольвия дарит победоносному войску драгоценности и богатства, обещает кормить войско, а в будущем вести с Русью и Булгарией беспошлинную торговлю.

Кий видел, как его воины стремились к Ольвии, богатейшему портовому городу на Черном море в надежде поживиться несметной добычей. Но теперь он вспомнил брошенный Каменск, его пустые бараки и мастерские, массовое бегство рабов в страхе перед его войском. А ведь они ждали своих освободителей, ждали и мечтали десятилетиями!..

Так неужели и здесь он допустит бесчинства над теми людьми, которые встретили его воинство как освободителей?

Колебания Кия продолжались какие то мгновения. Он не спеша слез с коня, подошёл к Синесию и принял из его рук шкатулку, передал её своим приближенным, а затем обнял грека и произнёс по-аварски:

— Благодарю жителей Ольвии за тёплый приём войска русов. Город я передаю снова в руки греков. Пусть между Русью и Ольвией отныне установятся хорошие, дружественные отношения.

Ликованию греков не было предела.

Кий завернул своё войско у ворот Ольвии и увёл в степь. Здесь и был устроен отдых. Целых три дня воинов-русов кормили и поили жители Ольвии. На четвёртый день он поднял свои подразделения и бросил их в преследование аваров, ушедших в сторону Днестра. Преследование велось неспешно, но настойчиво. Кий не хотел больше ни мести, ни сражений, ни крови; он только стремился изгнать злейших врагов — аваров со всей территории Причерноморья. Наконец, 1 купальня (22 мая) 636 года, в Ярилин день, разгорячённые кони вынесли Кия и его дружину на берег Днестра. С высокой кручи увидел, как по широкой глади воды плыли к тому 6ерегy лодки, шлюпки, баркасы, баржи, парусные и гребные суда, большие и малые...

— Убегают авары! — восторженно закричали многие воины.

— Жаль, не на чём их догнать! — поддержали их другие.

— Пусть бегут, — проговорил Кий. — Пусть утекают. Обратного пути у них не будет никогда.

Он некоторое время постоял на берегу Днестра, задумчиво переводя взгляд с водной глади с рассеянными на ней плавучими средствами, до отказа набитыми людьми, на зелёные кущи противоположного берега. Что-то скребло в его душе, что-то мешало радоваться в полную силу своей победе над поверженным врагом, какая-то тоска заливала ему грудь, стесняла дыхание. Он вздохнул и снова стал смотреть на удаляющиеся суда.

Он не знал, что на одном из них, спасаясь от его войска, уплывала со своим семейством Тамира.