Князь С Н Трубецкой (Воспоминания сестры)

В-третьих, моральные действия - прямые и косвенные.

В-четвертых, - жизненность легальной студенческой организации и живой чисто академический интерес такой организации.

В-пятых - если нужно, патриотизм, возвращение через Болгарию со скандалом.

В-шестых- опять "отеческое попечение". Хочу ехать в конце будущего августа и вернусь в половине сентября - через Киев: устройте нам встречу. Экскурсии Общества разрешены нашим уставом, вся штука в возможном удешевлении. Сведущие люди говорят, что нам удешевят наверное. Как тебе нравится этот план?"

Приложение 22.

Письмо к брату Евгению, январь 1903 г.:

"Имею сообщить тебе много любопытного... Во-первых, получив предложение выбрать кураторов, мы окончательно и навеки их провалили. Отчасти могу приписать это себе. Я понял, что Совету наступил момент победить и заставить себя уважать, и нашей компании удалось добиться своего. В результате, мое предложение прошло единогласно, а по предложению Хвостова, Совет отправил в Петербург ректора, который представил министру наше общее решение. И министр согласился... Этого мало: в замену кураторов Совету предоставляют избирать комиссию со своим собственным председателем для заведования студенческими делами, комиссию в состав которой входит ректор: это учреждение фактически существует у нас уже полтора года и теперь получает санкцию специально для Московского университета. Вместе с тем специально для него будут нами переделаны {218} правила для студентов. При свидании расскажу тебе чрезвычайно любопытные подробности. Наши мотивы следующие: 1) фактическое существование названной комиссии: учреждение кураторов было бы проявлением неодобрения и недоверия к нам; 2) чрезвычайно успешное развитие студенческих внекурсовых организаций: одно мое общество - около 800 членов - в своих 10 секциях занимает 20 профессоров и приват-доцентов, при чем заседания происходят почти ежедневно. По примеру нашего Общества возникают медицинское, художественно-литературное, касса взаимопомощи и т. д.; 3) для курсовых совещаний остаются лишь вопросы политические или суд над отдельными представителями университетского и общего начальства, суду не подлежащими; 4) в кураторы никто не пойдет, потому что все заняты, и "отеческое попечение" и без кураторов процветает; 5) nomen ipsum curatorum apud professores odiosum est. (Оказывается, профессора встретились с Его Величеством, который тоже находит это название весьма неудачным).

Слава Богу, министерство наше положительно много разумнее и благонамереннее всех предшествовавших, почему оно вняло нашей просьбе, вникнувши в дело. Мы объяснили, что с нашей стороны было не ослушание, а, наоборот, действительное "попечение". В результате нам дают денег на экскурсию!"

Приложение 23.

Письмо С. Н. к Б. Н. Чичерину:

"Не стану оправдываться перед Вами за раздел Китая. Грешен, но ничего не могу поделать, - уж очень я терроризирован. Сам знаю, что его не поделят, но знаю и то, что оттуда не уберутся, не уйдут, отступления нет или, что то же, его не будет. И создается невозможное- положение, начнется страшная борьба с монголами на всё грядущее столетие, борьба, в которой мы еще более одичаем и осамодержимся. Я не понимаю, как этого не будет: Китай больше не {219} может спать, не может не вооружаться, разве это трудно? Ведь Япония доказала, что это легко, ведь оружия и теперь в Китае множество. Надо только, чтобы китайская армия стала немножко приличнее, чтобы три или четыре китайца могли побить одного из нас, вот чего я боюсь, и чего можно бояться. Надо быть пророком, чтобы этого не бояться, ибо по естественным соображениям это слишком возможно.

Как делить Китай, и возможно ли сделать это теперь? Это вопрос другой, я думаю, что раздел возможен теперь или никогда, но обсуждать проект раздела - занятие бесполезное, ввиду того, что раздела не будет - на это у государственных людей Европы не хватит ни мудрости, ни энергии, а "политику открытых дверей", которая окончательно разбудит и вооружит зверя, ему навяжут непременно. Для меня вопрос ставится так: может ли Россия, может ли Европа бороться с Китаем? Если нет, то наша историческая судьба предрешена во-первых, в Азии, а затем по этому самому и у себя дома. Вот тяжелая мысль, которая меня угнетает, и я крайне желал бы убедиться, что тревога моя смешна и напрасна".

Приложение 24.

Письма С. Н. к жене с дороги и во время пребывания в Греции:

"Очень тоскую. Вчера вечером лег опять в 9 час. один в огромном купе с С. Глебовым (С. Глебов, родной племянник С. Н., студент.), которого на ночь взял к себе. Днем опять больше сижу у себя. Молодежь веселится по-детски: поют песни и по очереди бегают править паровозом под руководством машиниста и снимают его из маленьких кодаков. От всего в восторге, и всем довольны. Иван от меня не отходит и смотрит за мной, как нянюшка. Сегодня остановка в Курске. Нам устроили громадный зал и отличный завтрак за 50 коп. с персоны, тут только я {220} понял, как нас много вместе, и как много хороших студентов. Держат себя замечательно сдержанно и прилично. Левушка (Лопатин) совсем поражен, Н. В. Давыдов в восторге".

Едем без приключений. На станции Артаково хотели отцепить, но уладили недоразумение и продолжали ехать с почтовым. То же было и в Киеве, где провели всего час. Потешно было, как в Артакове более ста студентов кричали на начальника поезда, но надо отдать справедливость, - сразу умолкли по моей просьбе. Вообще умны необычайно, и Левушка ставит им 5+ за поведение. В Конотопе за несколько часов до нашего проезда были большие беспорядки: четверо рабочих убито, станция разгромлена. В Киеве путь охраняется войсками".

По прибытии в Одессу С. Н. писал жене 3 августа:

"По прибытии сюда мы были великолепно приняты и помещены в Ришельевской гимназии, где нас кормят до отвалу. Погода не жарче, чем у нас, но море дает свежесть. Все купаются целый день, и я тоже купался: температура 18° или 19° и отличная, совершенно безопасная плажа, так что я не боюсь за моих экскурсантов.

На другой день по приезде ко мне явился дипломатический агент с шифрованной депешей от Зиновьева: "Ввиду неудобств, связанных с многодневным пребыванием экскурсантов в Константинополе, передайте Трубецкому, самое лучшее ехать пароходом прямой Александрийской линии прямо - Афины". Наряду с этим была депеша от (брата) Гриши (Брат С. Н., кн. Г. Н. Трубецкой.).

Можешь себе представить общее разочарование. Но тут мы опять могли убедиться, как дисциплинировалась моя молодежь, до чего мило и безропотно сразу все подчинились. Правда, все им ново и все их тешит, но отказаться от Константинополя было тяжко. {221} Я поехал к попечителю, который велел нас держать и кормить до середы. Я, разумеется, запротестовал и в результате за самое роскошное содержание с нас теперь берут по 40 коп. в день. Вернувшись от попечителя, я нашел дома письмо от Гриши, пришедшее одновременно с его депешей, где он объясняет мне, что препятствия к нашей экскурсии не со стороны Константинополя, а со стороны нашей дипломатии, которая собиралась предъявлять Турции какие-то требования и не желала нашего визита в это время. Он прибавлял, что, если наши требования будут удовлетворены, и гроза из Петербурга разойдется, то нас пустят осматривать Константинополь: письмо это было помечено четвергом, а в субботу я уже получил депешу, чтобы мы ехали, и что мы можем осмотреть Константинополь. Эта депеша огорчила моих мальчиков хуже первой: она была получена за час до отхода парохода, и было уже слишком поздно собираться. Человек 10 наших ушло на весь день, а агентство, получив от нас отказ, пустило других пассажиров и перевезло все кровати на другой пароход, идущий в среду.

Поднялся общий вопль, когда за нашим обедом дипломатический агент сообщил эту депешу: кто кричал: "ехать, ехать сейчас", кто искал товарищей, - единственный случай увидать Константинополь упустить нельзя, а между тем, с следующим пароходом, всего один день стоянки. Ввиду этого я сразу принял решение - сдать экскурсию Н. В. Давыдову и немедленно поехать в Буюк-Дере, чтобы там переговорить с Зиновьевым, и, если возможно, при его помощи устроить все, т. е. стоянку в Константинополе и осмотр. Русское Общество, в принципе, согласилось простоять там, если нужно, три-четыре дня. Конечно, я не буду просить посла, а только устрою дело, если, действительно, препятствий нет. Три дня я проживу у Гриши и в четверг отправляюсь на пароход из Буюк-Дере и въеду со всеми в Константинополь. {222} В Одессе все налажено, все помещены роскошно и ведут себя прилично. Пароход "Николай II", самый большой изо всех, приготовлен, стоит и ждет, программа до середы утром установлена: сегодня Русское Общество катает студентов на своем пароходе по окрестностям Одессы, завтра катание на яхтах от Яхт-Клуба и осмотр порта, доков и судов; после завтра поездка в Аккерман. В Одессе к нам присоединилось еще несколько из наших студентов и, кроме того, Мануйлов (неожиданно) и профессор Мальмберг, который по утрам читает лекции в нашем помещении об Акрополе и греческом искусстве.

Меня прибежали провожать почти все наши студенты. Дипломатический агент пришел в ужас и в крайнюю ажитацию. Он уверял меня, что об этих проводах узнают державы и выйдет дипломатический инцидент. Под конец он бросился меня целовать, и я простился, не зная - пьян ли он или спятил?

Теперь я сижу и еду: море неподвижное, зеркальное, опаловое и теплое, в каютах душно, но на палубе хорошо. Со мною П. Бутенев и Гучков (А. И.), которого я отчитываю... Он имеет убитый вид и сам сознает дикость своего поведения... Я ему говорю, что его поездка может иметь либо трагический, либо комический, жалкий исход, и что его долг - очнуться... Если б он знал, до чего мне тоскливо и скучно ехать не в поход, а на простую экскурсию... Что мне еще про себя сказать? Изо всех впечатлений моих это самое сильное. А здоровье мое великолепно... Жаль только, что не удалось еще искупаться - это так бодрит. Встретил в Одессе А. Лопухина. Весь Юг в брожении, стачках, волнениях - тоже скоро Македония своя будет!

Предупредительность по отношению к нам - огромная. Дай Бог, чтобы и дальше так продолжалось".

Приехав в Буюк-Дере, С. Н. остановился у своего брата, князя Григория Николаевича, куда он было {223} перетащил и А. И. Гучкова, но последний вскоре уехал-таки в Софию, хотя и "обещал клятвенно" С. Н. к бандам не присоединяться. Из Буюк-Дере С. Н. успел два раза съездить в Константинополь, осмотреть. Св. Софию и стены с семибашенным замком, которые он объехал верхом в сопровождении А. И. Гучкова.

"Про Босфор скажу, - писал он, - что я ожидал большего: сравнивать его с Неаполитанским заливом, или хотя бы с Рейном, около Ремагена - нельзя. Тона какие-то аляповатые, и постройки необычайно безвкусные. Есть, конечно, и очень красивые места, но, например, мне въезд в Стокгольм гораздо больше нравится. От Константинополя самое сильное впечатление, это, конечно, Св. София: как об ней не кричи, все-таки дух захватывает от этой легкости, гармонии и величия. Она выше всяких ожиданий, каковы бы они не были - это, действительно, единственное в своем роде "чудо света". Поэтичны стены, и я рад, что видел их вдвоем с Гучковым, без толпы в чудный синий день.

7-го августа мы с Гришей выехали на шлюпке навстречу "Николаю II", на котором шла экскурсия, встретившая нас криками "ура". На палубе меня облепили студенты и, как дети, наперерыв, принялись рассказывать, до чего им было весело в Одессе, где их буквально носили на руках. Город дал им завтрак с шампанским, ужин и бал на лимане. Они накупили несколько корзин роз и засыпали ими одесских барышень, у которых имели безумный успех. Одесские дамы явились провожать студентов на пароход и, как мне говорили, иные даже плакали. Затем Давыдов, Огнев и Лопатин сообщили мне, что в Одессе все говорят, что таких студентов там никогда не видали. Но, в сущности, мы сами такими их еще не видали, - такая деликатность, вежливость, предупредительность по отношению к нам и ко всем старшим и беспрекословное подчинение малейшему требованию. В {224} Константинополе все разместились отлично по подворьям, где афонские монахи угощали студентов: какой-то архимандрит даже в ресторанах платил за них по счетам. В самый день приезда успели сходить только в св. Софию. На другой день разбились на партии смотреть музей, мечети, дервишей, базар. Во главе каждой партии были руководители от института, кавассы, и затем каждая конвоировалась нарядом из полицейских чиновников, командированных турецким правительством. Предупредительность турок громадная: полицейские предлагали студентам всюду возить их даром, на счет султана, всюду пускали даром и даже за переход через мост денег не брали. У меня на козлах, вместо кавасса, всегда сидел какой-нибудь полицейский, выраставший из земли, как только я брал извозчика или выходил из дома. К удивлению, и толпа настроена самым благодушным образом: на базаре в толпе кричали: "Не берите с них лишнего, они наши гости". И все это в минуту, когда наша эскадра стояла в 4-х часах от Босфора.

Видел я чудные здешние саркофаги и присутствовал на чортовых мефимонах у дервишей: это необычайно омерзительное препровождение времени, которое тебе известно по описаниям, и которого я тебе описывать не буду, так как ты не любишь описаний. Несмотря на дождь, ливший весь день, студенты бегали неустанно, осматривая все возможное (Разделившись на 2 группы, студенты осматривали оттоманский музей под руководством Ф. И. Успенского (завед. русск. археол. институтом в Константинополе), Р. X. Леппера и проф. Мальмберга. Вечером в помещении института Ф. И. Успенский познакомил экскурсантов с задачами и главнейшими работами этого учреждения.). Иван их осуждал: ""Он" едет с научной целью - зачем "он" на базар бежит, где одна дрянь, Ваше Сиятельство? Монахи даже удивляются... зачем "он" трубку у простого турки торгует?" {225} Я сделал все распоряжения и в 5 час. уехал в Буюк-Дере, чтобы там переночевать: утром встал чем свет, чтобы поспеть к посадке студентов на пароход, отходивший в 10 час. Дождь продолжал идти, но это не мешало общему веселию. Мы тронулись, и я лег спать. Благовоспитанности наших студентов нет пределов: вечером, на Мраморном море наш священник по просьбе команды служил всенощную, а студенты хором пропели ее и довольно стройно. Приехали в Смирну; сейчас едем на берег."

В Афинах у С. Н. непредвиденно много времени уходило на представительство, что вызвало в нем понятную досаду:

"Вот уже четвертый день, что я в Афинах, - писал он, - и еще толком ничего не видал - все бегаю с официальными визитами. Ты не можешь себе представить, что за чудной народ греки. Наш приезд (в этот курятник) политическое событие первостепенной важности. Сперва в нашу честь хотели иллюминовать Акрополь и представлять Эврипида в театре Диониса. Но потом решили, что это все происки Королевы, России и Славянства, и что такого национального позора, как торжественный прием нашей экскурсии перенести нельзя. Одна газета предлагала в день нашего приезда закрыть все магазины в знак национального траура, другая - освистать нас, третья - разместить по клоповникам и кормить тухлой икрой. Всех лиц, которые стояли за наш прием, предлагалось шельмовать и ругательски ругали.

Ко всему этому примешалась какая-то филэллинка, графиня Ина Капнист, которая начала агитацию в нашу пользу с каким-то Пестанжогло, и в результате получился кавардак!.. Правительство испугалось, с одной стороны, все официальные встречи, спичи, приветствия, представления, иллюминацию отменили, с другой - испугались, что это нас и Россию обидит, и сделали всё возможное, чтобы искупить свою вину. {227} Премьер-министр приезжал ко мне извиниться и долго, запутанно объяснял, что они слишком поздно узнали, и не успели и т. д. Я слушал милостиво и прощал.

Правительство предоставило в мое распоряжение особенный военный корабль, на котором мы будем плавать вокруг Греции от воскресения до пятницы, и по пути посетим Дельфы, Олимпию, Навплию, Коринф и т. д. В Олимпии в нашу честь будет дан праздник от археологического общества (на казенный счет). Полицеймейстер приставил ко мне для особых поручений особого городового, который состоит при моей особе, а министр - директора департамента древностей.

Газет здесь нет числа, и все нас ругали: но затем наступил поворот. Сперва полаяли, а потом завиляли хвостами. В каждом номере об нас статьи, известия, заметки. Корреспонденты ходят за мной, как собачки, и теперь только кому-нибудь что-нибудь скажешь, сейчас подхватывают и на другой день пишут чорт знает что. Сперва ругали всех, потом написали, что я несомненно богат и филэллин; потом, что все русские студенты филэллины; потом, что я в дурных отношениях с моим правительством; потом, что все студенты в дурных отношениях с правительством, и что потому нас надлежит вдвойне чествовать. В начале писали: "Позор благополучно миновал", - когда была отменена торжественная встреча, а теперь бегают за студентами и пишут статьи об их занятиях, впечатлениях, о их необычайном приличии, их костюмах, пище и шляпах. Описывают, как они купаются, и виноград едят, описывают мою, внушающую уважение, наружность и даже написали, что я ношу "чудовищную панаму", которая должна стоить по меньшей мере 5.000 франков. Я сам это читал и здешний charge d'affaires просил ему показать эту редкость. Должен покаяться, что вид у меня растерзанный, но это {227} только прибавляет ко мне уважение со стороны властей, когда они ко мне являются. Не беспокойся, однако, когда я езжу с визитами, я бываю tout ce qu'il y a de plus приличен (сюртук и фланель) и изъясняюсь на таком французском языке, какого здесь не слыхали. Все это чрезвычайно комично, но бесило меня, потому что все бегают по древностям, а я занимаюсь визитами. Надеюсь, кончил сегодня представлением диадоху (наследнику). Пока я успел видеть лишь музей и акрополь при закате солнца. И то и другое, а в особенности акрополь, превзошли мои ожидания. Мне кажется, - я видал виды красивее, но никогда не видал пейзажа более одухотворенного. Конечно, тут большую роль играют воспоминания: но, во-первых, эти воспоминания материализируются здесь во всех очертаниях местности и в памятниках, а во-вторых, и это - общее место, - ландшафт, линии гор и скал и вырез островов сами имеют здесь архитектурную красоту. Кроме того, я нигде такой дали как здесь не видал - в одно и то же время и синей и прозрачной. Это именно волшебная даль. Здесь я впервые понял, что такое этот "воздух" греков, который является какою-то видимой, живой, одухотворенной стихией.

Жарко здесь очень, но жара переносится несравненно легче, чем у нас, потому что нет тяжести и духоты. Каждый день у нас делится на две части: от 7-12 и от 4-х час. вечера. В это время студенты, разделившись на 3 группы, с тремя специалистами во главе, осматривают древности с величайшим неутомимым рвением, несмотря на палящее солнце. Романович с С. Глебовым и другими ходят на Акрополь смотреть восход солнца. С 12 до 4-х отдых, обед и купание в Фалероне (1/2 час. по трамваю). В море 25° Реомюра и после купания окатываются свежей водой. Более синего моря я не видал. Купаюсь ежедневно и чувствую, что это мне полезно - несмотря на жару и суету {228} я устаю несравненно меньше, нежели в мои поездки в Москву.

В субботу 16 мы были в Элевзисе. Одна половина экскурсантов поехала утром на лошадях по священной дороге, - другая по железной дороге с тем, чтобы поменяться на обратном пути. Я избрал последнее. Странное впечатление - прочитать "Элевзис" на маленькой станции - меньше нашей "Климовки" (Климовка - полустанция по Курской дороге (на пути в Меньшово) переименованная впоследствии в Гривно.), домик с двориком под крышей из живого винограда с гроздьями, которые можно рвать прямо с потолка. Экипажи уже приехали и ждали нас. Мы обошли развалины громадного храма, расположенного террасами на берегу очаровательной бухты. Кругом деревня, поля, оливки и море, которое глубоко врезается в берег. На заднем плане холмы, которые отделяют Элевзис от соседей. От храма уцелело только основание и обломки, по которым виден отчасти архитектурный план, видны основания колонн и их обломившиеся капители, триглифы и т. д. По этим кусочкам можно при помощи объяснений строить себе в воображении нечто очень величественное. Но для того надо много потрудиться. Нужно стать археологом-архитектором, вроде Дерптфельда, которого мы слушаем в Афинах (Проф. Дерптфельд прочел экскурсантам 2 лекции: 1) о раскопках в Трое, 2) о том, что Итака Одиссея не есть Итака, а Левкадия. Лекции иллюстрировались снимками, которые демонстрировались при помощи волшебного фонаря.) а кругом такая ласкающая красота этой дивной бухты, совсем голубой, такого голубого цвета, какой в других местах только на небе бывает, и так чувствуется прозрачность воды, что археологическим изысканиям предаваться не хочется. И, тем не менее, всё-таки и развалины влекут к себе и невольно к ним возвращаешься, когда толпа уходит. Это кладбище богов, и все эти обломки колонн, даже с внешней стороны {229} похожи на какое-то кладбище. И вместе с тем, - будь ты археолог или нет, одни эти обломки колонн невольно заставляют твое воображение продолжить их очертание, иногда они прямо грезятся, и перед тобой встает воздушный призрак. С развалин мы, конечно, пошли купаться, а потом завтракать. Завтрак был заказан на славу. В

Афинских кухмистерских нас кормят чорт знает чем, хотя и дешево, а тут все натуральное - яйца, жареные на вертелах целые бараны, салат из томатов, дыни, виноград и вино со льдом. С Одессы мы не собирались ни разу все вместе и при том в деревне. Все развеселились, и сразу началось какое-то неудержимое веселье, gaudeamus, русские песни и под конец трепак в присядку. За дорогу успел спеться и подобраться отличный хор, есть несколько прекрасных голосов и три умелых регента: трудно описать, что это было. Элевзис, во всяком случае, такого вакхического веселья с древних времен не слыхал. Кругом собралась толпа смотреть и слушать, нас угощали, а под конец, когда завтрак кончился, с нас так и не приняли денег. Затем разошлись - кто пошел в Афины пешком (20 верст), кто опять купаться, ловить губки, морских гусей и змеевиков, а мы вернулись по жел. дороге. Извозчики не дождались, и уехали пустые, так что священной дороги мне видеть не пришлось. (Дорогу эту описал А. И. Анисимов. ("Экскурсия студенческого Общества в Грецию", Москва 1904 г.).

"Священная дорога в Элевзис... В древности ежегодно осенью по ней двигались священные процессии к морю. Путь лежит все время среди лесистых гор и отличается редкой красотой, особенно в том месте, когда между расступающихся скал на вас вдруг глянет смеющееся изумрудное море. Остатки древнего святилища, даже в теперешнем их виде, когда на месте сохранились лишь фундаменты храмов, базисы колонн, да мраморные плиты священной дороги, дают полную возможность восстановить в воображении великолепную картину былого величия Элевзиса, расположенного на береговой возвышенности, храмы поднимались друг над другом по направлению к морю и на его лазурном фоне, сливающемся с синевою дальних гор, должны были производить впечатление мраморного колосса, вздымающегося высоко к небу целым лесом колоннад. На самой вершине каменистого холма, где помещался прежде когда-то древний Акрополь, теперь одиноко высится маленькая старинная греческая церковь"...). {230} Вино со льдом мне, однако, даром не прошло. Ночью у меня сделалась холерина с адскими судорогами в ногах. Я разбудил Огнева, который моментально сделал мне компресс и заставил растирать ноги... К утру послали за другим доктором, Балиновым (из Мещерского), который оказался удивительно милым и энергичным прекрасным врачом. Я так ослаб, что не мог говорить и даже двинуться. Тем не менее, общим советом решено было, что мне все-таки лучше быть, даже больному, на пароходе, среди врачей, в дивном воздухе, чем в Афинах, где пыль, духота и шум невообразимые. Вечером меня спустили в коляску и с Иваном отправили в Пирей на пароход, а там моментально уложили в каюту"...

Это военное судно "Канарис", данное греческим правительством в наше распоряжение. Мне на море сразу стало лучше, и силы вернулись - я заснул и проснулся утром в Коринфском заливе.

18 августа, рано утром, мы приехали в Дельфийский порт, где нас встретили довольно радушно население и местные власти. Я был еще весьма слаб, сутки не ел и потому сел в коляску с Лопатиным, а не на осла. Остальные поехали на чем попало: на ослах, лошадях - было пять-шесть экипажей. Дорога замечательно красивая, сперва оливковой рощей, а потом высокий и продолжительный подъем вверх с видом на море и высокие горы. Я никак не подозревал, что Дельфы так высоко в горах: подъем два часа на лошадях. По дороге, в деревушке Крисе, была встреча: девушки, дети кидали в нас цветы, а мэр и {231} школьный учитель говорили речи: я даже отвечал по-гречески, что вызвало большое удовольствие, и на другой день в газетах была телеграмма, что князь Трубецкой, "хотя и больной холериной", сказал, что мы счастливы, что наша мечта исполнилась, и что мы посетили Элладу, которой мы более благодарны, чем все прочие народы: те получили от нее искусства и науки, а мы также и нашу веру. Эллины наши учителя. Для меня был сюрприз, что читать здешние газеты я могу без труда, а при некотором усилии могу связать и несколько слов.

Дельфы произвели на всех нас большое впечатление необыкновенной красотой горного пейзажа и фантастической обстановкой, расположением древнего святилища, расположенного по очень крутому склону горы. Самых развалин я почти не осматривал, так как совершенно не в силах был карабкаться по скалам в течение двух часов: я видел только общий вид их да музей, расположенный в изумительно красивой местности. Завтрак был устроен у Кастальского источника, который течет в колоссальной, узкой, отвесной расселине, той самой, где Пифон гнездился. Там под платанами на краю глубокого обрыва соорудили стол на 150 чел. и во время завтрака играли какую-то совершенно одуряющую, оглушительную музыку на двух дудках и колоссальном барабане. Одну такую дудку я везу Владимиру, но при всех моих усилиях я не мог извлечь из нее ни единого звука: должно быть, чего-нибудь в ней не хватает. Поздно вечером, уже при луне, вернулись домой и легли спать. Я за весь день выпил 2 чашки черного кофе с сухарями и съел один желток.

Утром я был разбужен шумом чего-то упавшего в воду: я взглянул в иллюминатор и увидал Генике, который организовал купанье. Я не выдержал и, как был, прямо с кровати выскочил на палубу и, несмотря {232} на протесты докторов, бросился в воду. В воде не меньше 23°, так что, кроме пользы, это купанье мне ничего не принесло. Действие происходило в Катаколо, откуда мы, разумеется, одетые, отправились в Олимпию на экстренном поезде, нами заказанном.

Там уже природа совсем другая, - поразительное разнообразие греческих ландшафтов. Ничего сурового, много зелени, когда кругом всё выжжено, tout est riant. Вся Олимпия в холмах, образующих как бы естественный стадий настоящее место для игр: какое-то веселое праздничное настроение чувствуется во всей местности. Чудный музей, который мы долго и с толком рассматривали, разделившись на две группы, и чудные развалины. Когда я взошел на порог храма Зевса Олимпийского и слушал объяснения, рассматривая архитектурные планы и реставрации, j'ai eu un moment d'emotion. Невольно встают двойные колонны, обломки которых тут находятся, и какая-то тень грезится над черными камнями, лежавшими под Фидиевскими истуканами: а кругом остатки храмов и жертвенников всех богов, развалины сокровищниц всех народов Греции.

В Олимпии нам давали торжественный завтрак-обед на 155 чел. от греческого археологического общества с политическими и иными речами. С нами был Смирнов, греческие офицеры, Кавадиас, представители прессы и т. д. Мне пришлось отвечать экспромтом по-французски так, чтобы политики не было: я говорил вроде, как со школьным учителем, и хотя совершенно не обдумал, что скажу, но вышло вполне прилично и, главное, тактично, так что меня одобряли. Студенты вели себя прекрасно, и потом греческая печать единогласно всех нас хвалила. Вернулись мы на корабль уже ночью и опять купались при полной (почти) луне. Потом был ужин, на котором студенты съели 70 гусей и много другого.

{233} 20 утром приехали в Коринф. Я с раннего утра сидел на палубе и любовался чудными берегами залива. Если я выражал особое удовольствие по поводу какой-нибудь местности, пароход моментально туда направлялся. Благодаря этому мы прибыли в Коринф только в 12 час. и, выкупавшись, высадились на берег. Студенты и мы все поехали или пошли в старый Коринф (за 4 версты), где находятся живописные развалины древнейшего храма Афродиты и замечательно любопытные раскопки американской школы, обнажившие на большой глубине остатки древнего Коринфа, замечательно сохранившиеся. Я там застрял, вместе с наиболее солидными и ленивыми, и при помощи Кавадиаса часа три осматривал эти раскопки. Молодежь большей частью вскарабкалась на Акрокоринф, почти отвесная высота с остатками генуезской крепости, откуда открывается громадный вид на два моря, и виден Афинский Акрополь. Туда надо влезать более 2-х час., и я не пожалел о том, что остался, так как видел поразительный закат солнца с развалин храма Афродиты. Вечером опять возвращение на пароход, купанье, продолжавшееся всю ночь, а в пятом часу генеральное купанье перед отъездом в Арголиду. Экстренный поезд был назначен в 51/2 утра.

Это был самый утомительный изо всех дней: в 71/2 до 103/4 Микены; от 12 - 4-х Навплия, где пришлось подняться в полуденный зной по лестнице в 1.000 ступенек счетом, - нечто кошмарное, на живописнейшую крепость, в которой содержатся преступники, осужденные на смертную казнь; в 41/2 до 5 развалины Тиринфа; в 51/2 до 61/2 развалины Aproca, a в 9 час. торжественный обед в Коринфе, который мы, по настоянию Н. В. Давыдова, опять-таки с речами давали грекам и офицерам. Этот обед останется мне долго памятен по той суматохе, которая в это время шла между студентами из-за посадки на пароход, чуть было не окончившейся скандалом. На другой день {234} благополучно вернулись в Афины, где должны провести еще 3 дня. Всех впечатлений, анекдотов, рассказов не передашь - des journees bien remplies.

Пока могу сказать в общем, что поездка оказалась очень удачной. Только одно серьезное заболевание - один студент ехал больной, и в Афинах у него оказался легкий тиф. Его поместили в офицерскую палату в русский госпиталь королевы, где за ним идеальный уход. Он вне опасности и поправляется. Остальные заболевания от злоупотребления виноградом - пустячные, у всех благополучно проходившие.

Далее, поездка оказалась дешевле, чем мы думали, не дороже 70, вероятно, 60 руб. с человека (Стоимость поездки обошлась, в конце концов, еще дешевле в 55 руб. с человека, включая сюда проезд из Москвы до Пирея и обратно, стол, помещение, все поездки в Греции на лошадях и по железной дороге, а также и общие расходы и взнос каждого экскурсанта на образование небольшого фонда в 500 руб. для будущих экскурсий Общества. Уменьшению личных расходов каждого экскурсанта способствовало приобретение около 300 костюмов, выписанных по заказу из Вены через фирму Мандль: эти тропические костюмы цвета faux khaki из очень прочной и немаркой материи составляли общую походную форму и обходились от 2 руб. 80 коп., тужурка и брюки, до 3 руб. 50 коп. пиджак, брюки и жилет. По ходатайству С. Н. они были освобождены от таможенного сбора.). Только нам она обойдется не дешево, благодаря представительству. Признаться, я всего ожидал, только не того, что мне придется занимать роль какого-то "представителя", получать почести, словом, быть официальной персоной с визитами, речами, тостами и т. д., меня даже сделали кавалером какого-то греческого ордена - первого в моей жизни. Это отнимало массу времени и надоедало мне пуще всего! Жара была очень сносная. Все-таки даже в Афинах "бриза" есть, а при нашей tournee, кроме Олимпии, совсем не было жарко."

{235} Подъезжая к Одессе, с парохода С. Н. писал 29 августа:

"Последние дни в Афинах прошли прекрасно: и обед, который давала в пятницу графиня Ина Капнист всем студентам, праздник в нашу честь на русском броненосце, в Фалере, от нашей эскадры; ночь на Акрополе при полной луне; обед у Смирнова, наконец, отъезд - все это вперемежку с купаньем, визитами, интервьерами. Мне жаль, что я не был простым участником экскурсии, (впрочем тогда я бы не поехал), потому что мне удалось видеть меньше, чем другим... Едем очень благодушно с удивительным комфортом - мне и здесь дали директорскую каюту.

Мне приходилось путешествовать не раз, но никогда не приходилось в такой степени, как в эту поездку, изо дня в день из часа в час поглощать в себе столько разнообразных впечатлений, столь быстро сменявшихся, жить исключительно восприятием".

Приложение 25.

В сохранившемся черновом наброске статьи С. Н. находим яркую картину своеобразной греческой жизни:

"Все, что мы слышали о нравах современных греков, (мы, лично, не могли наблюдать частной жизни), рисует их с симпатичной стороны: гостеприимство, умеренность, мало того, относительно большая строгость нравов составляет их особенность. Потребности скромны, роскошь почти отсутствует. Жизнь в Греции чрезвычайно дешевая, драхма (25 коп.) имеет покупную цену нашего рубля. Люди богатые, получившие европейское образование, живут иногда совсем по-деревенски. Полной простотой, отсутствием какой-либо внушительной показной обстановки отличаются и присутственные места. Иные приемные министров напоминают помещения наших участков или иные камеры мировых судей: ход со двора, по грязной лестнице, грязный досчатый коридор, где толпится всякий {236} сброд и, наконец, самая приемная - небольшая комната с досчатым полом.

Совсем другое впечатление производит на случайного туриста общественная и политическая жизнь греков, более поддающаяся наблюдению: как в древней Греции, она протекает на глазах у всех, отчасти даже прямо на улице.

С утра до ночи вы можете видеть в кофейных многочисленных и с виду совершенно праздных представителей афинского демоса, которые пьют кофе, воду с мастикой или лимонад, читают газеты, рассуждают о политике.

Невольно спрашиваешь себя, каков постоянный род занятий этих уличных политиканов? Чем живут, когда работают эти сограждане Сократа, подобно ему проводящие жизнь на улице в беседах о делах человеческих? Не получают ли они некоторую мзду за свое участие в делах родного города, как во времена Перикла? За участие в политических манифестациях они, несомненно, получают, хотя и сущие гроши, от заинтересованных лиц и партий, но, по-видимому, они и бескорыстно, по собственному влечению готовы манифестировать шумной толпой при всяком удобном случае, как рой шумных насекомых, увлекаемые общим безотчетным возбуждением.

Во время нашего пребывания в Афинах манифестации происходили ежедневно: через месяц предстояли выборы городского головы. И вот, каждый вечер сторонники теперешнего головы, г. Меркуриса, получив подкрепление из Пирея, отправлялись к нему в "салон", т. е. попросту и без евфимизмов, на двор, где он их принимал и произносил им речь, среди восторженных кликов и взрыва петард. Затем он пускал им несколько ракет с разрывными гранатами, откуда сыпались портреты виновника торжества, после чего приверженцы Меркуриса удалялись шумной процессией с криком: "Меркурис! Меркурис!" То же самое {237} происходило в то же самое время в "салоне" г. Ангелопуло - противника помянутого Меркуриса. Обе процессии ходили ежедневно по городу, иногда с музыкой, бенгальскими огнями, петардами и выстрелами, тревожа сон мирных обывателей. Так называемые "люстры" (чистильщики сапог), играющие большую роль в уличной жизни, пирейские босяки и, наконец, уличные мальчишки составляют главный контингент этой армии манифестантов. Живо помню одного восьмилетнего карапузика, который кубарем подкатился мне под ноги с яростным криком: "Меркурис!" Он, очевидно, принимал меня за сторонника Ангелопуло, и если б я ему ответил криком: "Ангелопуло", я подвергся бы нападению.

Эти уличные сцены занимали нас по вечерам, когда мы часам к 9-10 сходились посидеть за столиками на площади Конституции, где регулярно проходили манифестанты. Возбуждение возрастало со дня на день, при встречах происходили драки, перешедшие в кровопролитные, когда револьверы сменили петарды, и началась пальба.

"Хорошо, что студенты уехали во время, - пишет нам один из наших афинских друзей, - у нас ежедневные беспорядки, город прямо на военном положении, конные патрули, пикеты на улицах. Но это ничему не мешает, и на-днях на улице Стадия было настоящее сражение. Я сам слышал около сотни револьверных выстрелов. Несколько человек было убито, около 16 ранено... Должно быть, сладко умирать за Меркуриса". При этом надо принять во внимание, что выборы Меркуриса, состоявшиеся недавно, были безусловно обеспечены уже в начале августа, так что вся эта электоральная борьба представлялась, по-видимому, лишней. При каждой новой ракете или новом выстреле мы невольно себя спрашивали: неужели они прибавят шансы избираемого? Казалось бы, за один скандал ему можно было бы класть налево. Заметьте при {238} этом, что г. Меркурис и г. Ангелопуло или Каменолопуло, как его называли наши экскурсанты, представляют собой не принципы, а личные партии: Ангелопуло - кандидат Делианиса, а Меркурис - Феотокиста, противника Делианиса. То же самое происходит и в области высшей политики. Феотоки, бывший министр, враг Делианиса, а г. Раллис, глава теперешнего министерства делианист.

Мы долго старались понять, из-за чего тут собственно прошибать друг другу головы. Помню один горячий спор, в котором участвовали врачи, журналисты, один банкир, один ученый. Этот спор был вызван моим вопросом о принципиальной разнице между помянутыми вождями партий: одни утверждали, что разница в вопросе о сокращении бюджета на 5 миллионов рублей, другие настаивали на том, что разница в принципе. Но самый принцип, по-видимому, заключался в коринке, и спор сводился к вопросу о коринковой монополии. Впрочем, сегодня коринковая монополия, вчера - перевод Евангелия на новогреческий язык в фельетоне какой-нибудь афинской газеты - все это предлоги для уличных движений, которыми пользуются все эти Феотокисы, Делиансы, Раллисы и Меркуриросы.

Партий принципиальных, как в других парламентских странах - незаметно: есть личные партии Иван Ивановича и Петра Петровича, и все - эти Костаки и Разорваки интригуют друг против друга, пользуясь самыми различными предлогами и пускают друг против друга имеющиеся у них под руками средства. Главнейшим из таких средств служат уличные беспорядки, устраиваемые при посредстве всякого сброда, "люстров", уличных мальчишек и босяков - и прессы, которая, несмотря на неограниченную свободу, занимает очень жалкое положение и не пользуется особым уважением греческого общества. Один грек уверял меня, что в газетах пишут те же "люстры" и уличные мальчишки, которые манифестируют на {239} улицах. Не знаю, насколько это верно, но мне приходилось слышать не раз, что иные сотрудники афинских газет под гнетом острой нужды ищут себе мест в качестве прислуги или лакеев. То же делают, впрочем, и студенты афинского университета, как на это указывает даже путеводитель Мейера.

Читая греческие газеты, вслушиваясь в речи и политические разговоры, нельзя не дивиться какой-то острой мании национального величия, которая выражается в необычайно напыщенной форме и соединяется с не менее тяжелой манией самого азартного и неизбежно мелкого политиканства. Былая слава Греции, ее могущество, ее культурное значение без остатка присваиваются современной Грецией. Греки говорят о Фемистокле и Перикле, как о своих премьерах, ближайших предшественниках достопочтенных г.г. Ралли, Феотоки и "великого старца" Делиани, а о памятниках древней Греции, как о своих памятниках, забывая даже и то, что добрая половина из них раскопаны иностранцами: например, Дельфы - французами, Олимпия, вся Греция микенского периода - немцами, Коринф - американцами.

Один греческий сановник благодарил нас за то, что мы приехали посетить их памятники, чем вызвал мой наивный ответ, что это собственно не стоит благодарности, и что их памятники принадлежат всему человечеству. Он же спрашивал меня с упреком, зачем в России изучают древний, а не новый греческий язык, что было бы несравненно полезнее. За наше пребывание в Греции нам пришлось слышать многое против нашего и европейского классицизма. Эрасмовское произношение считают ересью, и с первого дня нашего пребывания в Афинах были сделаны попытки нас обратить и словом и делом - путем присылки брошюр. Истинный героический язык есть тот, на котором говорят греки, а не тот, которому учат в Европе. Археологии и древней истории также нужно учиться у греков, потому что историческая и {240} филологическая критика Запада есть сплошное заблуждение, вызванное тлетворным сомнением.

Мы видели одного из последних могикан этой патриотической археологии, предостерегавшего нас от пагубного влияния Запада - очевидно, в лице знаменитого проф. Дерптфельда, лекциями которого увлекались наши экскурсанты. Спешу, однако, оговориться: у греков есть весьма солидные археологи, как например, Теунтас, известный знаток микенского периода, или Кавадиас, генеральный эфор (инспектор древностей греческого королевства), сделавший чрезвычайно многое для развития и правильной постановки археологического дела в своем отечестве. По-своему и г. Кавадиас являл нам образец греческого патриотизма, на сей раз, однако, свободного от шовинизма, патриотизма, просвещенного и гостеприимного, который и других стремится заставить полюбить дорогую родину и дать им почувствовать то, что в ней истинного, ценного и прекрасного. Он любит родную страну и как ученый и как патриот, и тот, кто любит древнюю Грецию, изучает ее, с любовью проникается древностью, тот является ему эллином по духу. Такое же отношение видели мы и со стороны других интеллигентных греков. "Преклоните колена перед святилищем Афины Паллады, перед развалинами храма панэллинского Зевса. Станьте гражданами духовной Эллады, не знающей границ и простирающейся за моря и горы". Так говорили нам наши греческие друзья и доброжелатели... Но у нас были далеко не одни доброжелатели в Греции, и с первого взгляда могло показаться, что у нас гораздо больше врагов, чем друзей.

Мы приехали в Грецию в момент сильного политического возбуждения против России и славянства по поводу последних македонских событий. Как и все на Востоке, в македонском движении греки видят дело России и русского панславизма. Если всякий истый грек есть панэллинист, то ему представляется, что {241} всякий добрый русский должен быть панславистом: иначе не может быть, и это не только в глазах греков, но в глазах всех балканских народностей, в глазах австрийцев и немцев.

Мы узнали, что в России господствует партия московских панславистов, руководящая нашей политикой вообще и балканской в особенности. Во главе этой партии, главная резиденция которой в Москве, находится самый популярный и влиятельный человек в России К. П. Победоносцев! И этой самой партией устроено и поддерживается македонское движение, которое угрожает не только Турции, но и Греции. Греки таят на нас много обид: во-первых, греко-болгарская церковная распря, в которой мы поддержали схизматиков против патриархата и в лице экзархата создали могущественный орган болгарской пропаганды в Македонии; во-вторых, последняя война, в которой мы обманули ожидания афинских политиканов; правда, в народе смотрят так, что если б не русский царь, турки были бы в Афинах, и нам пришлось это услышать в приветственной речи одного сельского учителя, но есть греки, которые утверждают, что война была проиграна благодаря России: не будь России, греки взяли бы Константинополь. Наконец, всего более виновата она в современном македонском движении. Понятно, что наш приезд в настоящую минуту даже несколько удивил греков...

Мы не станем повторять рассказ о той травле, которая поднялась в прессе по случаю прибытия экскурсии: в газетах сообщалось, что она наспех организована русским правительством с какой-то тайной, враждебной целью, а, может быть, и для того, чтобы усыпить внимание греческого народа и тем временем, под шумок, осуществить свои панславистские замыслы в Македонии".

Наряду с необыкновенно любезным приемом местных властей офицеров на "Канарисе" и, главное, {242} самым радушным отношением сельского населения, такая враждебность свидетельствовала о каком-то двойственном отношении Греции к России, которое невольно остановило на себе внимание С. Н. Он писал по этому поводу:

"Сама по себе дружба или вражда маленькой Греции не имеет для России особого значения, но в этом сочетании любви к России, веры в нее, надежды на нее и разочарования, озлобления и ненависти, скрывается факт общего значения: ведь то же самое повторяется и у болгар, и у сербов, и у румын... Басни о нашем панславизме смешны и нелепы, но, опровергая их, мы едва ли многое выигрываем в уважении тех самых руссофобов, которые их распространяют, и вместо того, чтобы смеяться над ними, полезно было бы выяснить себе, почему они так упорно держатся?

Хотим ли мы этого или нет, у нас есть великая историческая миссия на балканском полуострове, миссия, завещанная всем нашим прошлым. Но, в настоящую минуту, все другие народы - немцы, австрийцы, греки, славяне, турки помнят об этом и сознают гораздо больше и сильнее, нежели мы сами. Разочарование, наступившее после турецкой войны, полное крушение славянофильских идеалов в России и, наконец, современное тревожное состояние русского общества, все это временно заставляет нас забывать идеи, за которые еще наши отцы сражались. Этим объясняется, хотя и не оправдывается то поразительное равнодушие, с которым русское общество относится к событиям величайшей важности, разыгрывающимся на Балканском полуострове и к ужасной резне в Македонии, которая всполошила даже английское общество: к бурам мы относились с большим участием!

Такой индифферентизм, являющийся зловещим признаком общественной деморализации, мешает нам понимать настроение балканских народностей. Между тем эти последние видят в России защитника, судью, {243} власть, облеченную не только силой, но и нравственным авторитетом. В России каждая из этих народностей чувствует оплот и надежду, но вместе и опасность для своих исключительных притязаний; узду для своих вожделений, и отсюда является самая сложная смесь всевозможных чувств по отношению к России - надежд, претензий - справедливых и несправедливых, разочарований, иллюзий, любви, благодарности, страха, ненависти. Всякий ложный шаг нашей политики, малейшая неискренность, могущая подать повод к иллюзиям, малейшая пристрастность или непоследовательность, могут вести к сложным недоразумениям... Мы так мало думаем о балканских народностях, что с трудом можем себе представить, что такое для них Россия, и до какой степени много она для них значит. Для народных масс она является здесь не только реальной силой, но нравственной величиной: это самый ценный результат русской восточной политики, и мы не должны смотреть равнодушно, как он разрушается вместе с нашим авторитетом. Многие, особенно в настоящую минуту, всеобщего упадка патриотизма, считают, что для нас безразлично отношение к нам балканских народностей, и что стремление к поддержанию нашего нравственного авторитета среди балканских народностей есть пустое дон-кихотство. Но ведь помимо интересов нравственных, у нас есть и реальные политические интересы на Балканском полуострове, интересы, о которых невольно вспоминает всякий русский турист, переплывая проливы. А эти реальные интересы, т. е. верховная власть ключей, может быть достигнута нами поздно или рано лишь в том случае, если Россия будет на Балканах в действительности тем, чем она является теперь в идеале Балканских народностей, властью, облеченной и силой и нравственным авторитетом. В авторитете самый прочный залог нашего империума, и отречься от нашей миссии по отношению к нашей меньшей братии, балканским {244} народам, значило бы отречься и от наших прав и наших реальных русских интересов.

В самом деле, откиньте авторитет, и что же останется тогда, кроме силы и насилия? А заменять оттоманскую империю, зиждущуюся на насилии, мы, очевидно, не можем, да и не хотим. Ни один здравомыслящий русский не думал никогда о насильственном захвате или присоединении Балканских земель и народностей. Основание нашей мощи на Балканах заложено прочно и зацементировано русской кровью. В настоящее время от нас требуется не столько материальных жертв, сколько нравственного мужества, последовательности, широкой и твердой политики, веры в наше призвание. Утратили ли мы ее, и способны ли мы на это в настоящую минуту? Во главе нашей дипломатии стоят такие даровитые политики, как гр. Ламздорф и кн. В. С. Оболенский...

Вот мысли и впечатления, которые проносились в нас во время нашего путешествия. Мы не видели самого пожара, хотя были близко от него, всюду летали искры и галки, и мы слышали только смятение домовладельцев..."

Приложение 26.

На страницах "Освобождения" (П. Б. Струве) № 10, за 1903 г., было помещено сообщение о состоявшемся собрании и полностью воспроизведена речь кн. С. Н., при чем сообщалось следующее:

"Надо сказать, что с самого момента основания этого Общества, теперь захватившего более половины всего студенчества (Московского), раздавались голоса, что Общество это воздвигнуто на костях павших товарищей (в беспорядках прошлого года), что во главе его стоят оппортунисты, что Общество это тормозит "движение", служа клапаном, умиротворяющим, отвлекающим от "движения" и т. д. Весной на Общество было воздвигнуто сильное гонение радикальной партии, обвиняющей бюро в оппортунизме. Агитация против Общества не прекращалась и поныне. Между {245} прочим, обвиняли Общество в том, что устраивая известную экскурсию в Грецию, оно взяло 3.000 руб. у правительства для "увеселительного путешествия" в то время, как сотни студентов исключаются из университетов за невзнос платы, и т. д. Последней попыткой была попытка подорвать выборы распространением нижеследующей прокламации:

"От ликующих, праздно болтающих,

Обагряющих руки в крови

Уведи меня в стан погибающих

За великое дело любви,

Товарищи! Вас, ищущих разрешения мучительных жизненных вопросов об истине, справедливости, благе общественном и личном, направили в этот зал, где сулят вам не только разрешение но нечто большее - стать носителями истины, осуществителями справедливости, раздаятелями благ, учителями жизни под руководством искусившегося в житейской премудрости князя-философа Трубецкого. И многие из вас принимают эти "посулы" всерьез, ни на минуту не допуская мысли о том, что это не более, как политическое шарлатанство, к которому заинтересованная сторона, правительство, прибегает для разряда революционных газов в безопасной среде. Свободная мысль и речь поощряются в подобных Обществах, но только подобных... За то у кое-кого увеличивается надежда, что эти "прекрасные в сущности вещи" не скоро станут достоянием так некстати возжаждавших их масс. Вам снисходительно разрешают именоваться "промеж себя" всевозможными якобинскими кличками, вплоть до "социал-демократов" в то время, как людей, стремящихся воплотить в жизнь почерпнутые из одного источника с князем истины, беспощадно разят, карают по такой-то и такой-то статье: одно, вишь, дело теория, а другое практика!

Товарищи! Не философ, поощряемый правительством и взирающий на жизнь с высоты своего {246} княжеского величия, приведет вас к познанию истины, но жизнь, ее практика, выполнение ее указаний. А ее указания в настоящий момент ведут нас "в стан погибающих за великое дело любви" к обездоленному народу и мстящих за попрание элементарных нравственных и физических потребностей.

Товарищи! Нравственные силы наряду с физическими для своего развития нуждаются в активности, а пустые словопрения способны лишь атрофировать их. Поэтому жестоко обманываются те из нас, кто, не расставаясь с мыслью отдать со временем свои силы на служение и во благо масс, идет к цели путем, указываемым перстом правительства, опытного в искоренении.

В настоящий момент напряженной борьбы лучших сынов родины с произволом и насилием правительства за угнетаемое большинство, в настоящий острый момент ваши силы, более чем когда-либо, нужны народу. Помощь в настоящем, как бы мала она ни была, неизмеримо ценнее той грандиозной помощи, об оказании которой в туманном будущем вы мечтаете. Плюньте на эту игру в общественность и соединяйтесь в революционные организации! Москва, 9 октября 1905 г.

Революционная группа студентов".

Приложение 27.

Речь С. Н. на собрании Историко-филологического Общества 9 октября 1903 г.:

"Может быть, я увлекался, обманывал себя, но думал и говорил всегда, что придаю нашему Обществу большое значение во внутренней жизни университета. Нам нужно не его бюрократическое преобразование, не эфемерные картонные домики, нам нужна органическая реформа: она нам безусловно необходима. Нам нужно, чтобы университет перестал быть агрегатом "отдельных посетителей", чтобы он стал одним целым организмом, одушевленным одними {247} и теми же научными и нравственными идеалами. Нам нужно, чтоб искусственные программы, нормирующие преподавание, уничтожились бы, чтобы развилась в университете свобода преподавания, чтобы преподавание определялось научными требованиями факультетов и запросами общества: нужно, чтоб университет приблизился к обществу и стал действительно светлой и мощной общественной силой. А для этого, прежде всего, нужно, чтобы произошло сближение между учащими и учащимися. Это, по-моему, единственно правильный путь к выработке русского самобытного и национального университета, это представляется мне благородной и плодотворной работой, для которой наше Общество и все другие, какие последуют за ним, могут и должны трудиться. Я, господа, нисколько не скрываю ни от себя, ни от вас, и все кто меня знают, знают, что я говорю правду, что за стенами университета есть великие задачи, гораздо более значительные, нежели те, о которых я теперь с вами говорю, но из-за этих великих задач нам не следует забывать тех непосредственных, на которые кроме нас некому работать, которые просто силой вещей вверены нам самим русским обществом. Университет не был и не будет никогда школой общественного индифферентизма, а наше общество тем паче. Если бы я это думал, я первый ушел бы. Я желаю каждому из вас выйти из университета во всеоружии знания, желаю каждому из вас вынести из университета святую любовь, святую ненависть. Святую ненависть по отношению к тому, что тормозит развитие русской жизни, но пока вы в университете, помните, что России нужна эта светлая культурная общественная сила, которая называется университетом, и что для этой силы все мы, насколько можем, должны работать.

Но, может быть, вы скажете мне, что я обольщаюсь. Мне представляется, что наше Общество и те общества, которые за ним последуют, могут здесь {248} делать многое. Я укажу вам на прошлый год. Я не скажу, что мы сделали много. Результаты, достигнутые нами, были незначительны, малы. Было недостаточно энергии, недостаточно веры, было много недоверия, вражды против Общества, которая не рассеялась еще до сих пор. Об этом свидетельствуют и вот эти листки (он показал прокламацию). Но, господа, кроме того вы должны признать еще и то, что мы делали много невольных ошибок: наши первые шаги были неуверенны... И все-таки, результаты, достигнутые нами, более значительны, чем мы могли ожидать, чем могло сниться несколько лет назад. Ведь, на самом деле, это не слова, мы перестали быть "отдельными посетителями" университета. Учащие и учащиеся соединились в той мере, в какой прежде никогда не было. Вспомните наши прошлогодние заседания. Мы собирались чуть ли не ежедневно. Вспомните, сколько жизни и оживления вносилось в нашу среду, как свободно обсуждались самые различные, самые широкие вопросы науки и общественной жизни. И ведь это не праздные слова - это служило делу нашего образования, образования общественности, и в итоге этой скромной общественной деятельности мы добились еще одного важного результата, который для студенчества прошел довольно незаметно, но для университета имел громадное значение: было уничтожено кураторство. За это уничтожение высказались члены Совета в виду тех отношений, какие сложились между учащими и учащимися, в виду той единственной возможной формы общения между нами, которая исключает всякую насильственную опеку.

Для профессоров кураторство было более одиозно, чем для студентов, которые его не видали. То что мы сделали, те отношения, которые сложились между нами, сделали невозможной эту бюрократическую организацию. Ведь это что-нибудь стоит... Но мало этого! Была создана автономная университетская комиссия с выборным составом для заведования студенческими {249} учреждениями. Она до сих пор не проявляла своей деятельности, потому что она никому не хочет навязываться. Я сам близко знаю некоторых членов комиссии и скажу, что она призвана служить процветанию, а не быть тормозом для студенческих учреждений. Я не хочу сказать, что эта комиссия разрешила все вопросы университетской жизни, нет, и тут будет еще много борьбы. Является вопрос, насколько прочно это учреждение. Я не хочу, чтобы вы обманывались, но, все-таки, это первый раз, что является в истории университета факт такого рода, и это не пройдет бесследно. Это указывает нам путь, по которому мы для решения наших чисто университетских дел можем идти. Я не хочу уверять вас, что этим все достигнуто. Это только намек на то, что мы должны сделать, опять-таки для решения чисто университетских вопросов. Я буду говорить не свое мнение. Я укажу, чего добиваются, за редкими и печальными исключениями, университетские деятели.

Во-первых, преобразования университета на началах автономии. Во-вторых, довольно щекотливый вопрос - я буду откровенен, вопрос об инспекции. В-третьих, вопрос об уничтожении курсовых делений и развитии свободного преподавания. Мне кажется, что во всех этих трех направлениях наше Общество должно работать. Чем более наша университетская жизнь будет приобретать характер автономии, тем прочнее будут заложены основания автономии университета, и это будет реформа действительно органическая, с которой правительству придется в конце концов считаться. Это есть самый надежный путь к достижению цели и потому, чем шире мы разовьем нашу деятельность, тем лучше не только для нас, но и для университета. Далее вопрос об инспекции, этой Ахиллесовой пяте, которая щекотлива, как всякая пята. Чтобы не сказать лишнего, я предлагаю кому-нибудь вступить со мной в сократический диалог и отвечать "да" или "нет". {250} Обращаясь к А. И. Анисимову (секретарю Общества), С. Н. сказал: "Александр Иванович, что, мы видим инспекцию в наших собраниях?" Анисимов: "Нет". С. Н.: "Что, возможно существование университетских обществ с участием инспектора?" Анисимов: "Нет".

С. Н.: "Довольно, этим всё сказано. В университете, где царит большая непринужденность, мы инспекции не видим: мы видим ее только в часы обязательных занятий. Пройдет несколько лет, и мы будем в праве спросить: зачем она нужна, и не представляется ли она инородным телом в университете? Пойдем дальше. Вопрос об организации свободного университетского преподавания... Здесь, господа, мы можем сделать всего больше. Здесь мы можем специализироваться, как мы желаем, здесь мы можем достигнуть и крупных результатов в смысле расширения общеобразовательного значения университета. Мы это доказали на таком примере, как устройство экскурсии, в которой могли участвовать студенты всех факультетов. Мы надеемся, что возникнет еще несколько обществ, подобных нашему, и все общества в России будут устраивать подобные экскурсии, исправивши те промахи, какие были сделаны в нашем первом опыте. Далее, организация общих публичных лекций, какие существуют в германских университетах, где наряду с такими лекциями, какие есть у нас, и которые всего более подходят под рубрику привата, существуют еще, с одной стороны, и privatissima, с другой - публичные лекции на общеобразовательные темы, которые имеют значение для всего университета. В прошлом году одним из наших сочленов, кажется, медицинского факультета, возбуждался вопрос об утверждении серии таких чтений для всего университета. При известной {251} доле энергии мы, конечно, можем этого достигнуть и организовать такие чтения. Я сам предлагаю свои услуги, но на будущий год.

Вот задачи, которые предстоят нам и которым мы можем и должны, по моему мнению, посвятит свои силы. Но, ведь, есть много и других, которые были намечены, но не были достигнуты, отчасти вследствие недостатка солидарности, раздоров, которые парализовали нашу деятельность. Я указал бы здесь на злополучный "Сборник". Материал готов, но нет редакционной комиссии. В начале был широкий план, который представлялся осуществимым, превратить такой сборник в периодический орган университетского Общества, который служил бы объединительным целям. Мало ли других задач, которые сами явятся, и, господа, я от всей души желаю, чтобы вы трудились дружно и энергично. Для этого нужны не игра в пустые словопрения, не громкие слова, не игра в "запросы", не устройство "инцидентов" в бюро с целью бросить тень на деятельность Общества, возбудить подозрения в студенчестве... В ком и против кого? В нас самих, против нас самих. Господа! Для этого нужна солидарность, нужно доверие, нужна общественная дисциплина.

Выберите теперь бюро, которому вы могли бы доверять, и окажите ему должную поддержку. Это совершенно необходимо для того, чтобы Общество существовало и развивалось, чтоб оно не погибло от печальных и праздных раздоров. Отнеситесь к этой задаче с должным вниманием и строгостью, но избранникам вашим дайте и вашу поддержку".

Приложение 28.

В первой половине января 1904 г. С. Н. писал А. И. Анисимову:

"Известия, полученные мною из Москвы - очень грустны. Что есть люди, желающие во что бы то ни стало, закрытия Общества, чтобы ловить рыбу в {262} мутной воде, это меня не удивляет: эти господа точно так же желали бы нагаек, потому что нагайки могут еще более служить их целям. Но что меня глубоко огорчает так это то, что эти господа, не брезгающие никакими средствами, в таком страшном меньшинстве, и что большинство, которое с ними не солидарно, бессильно против них по какой-то трусливой и постыдной дряблости. Я получил несколько писем, в которых меня предупреждают, что к февралю Общество закроют, или же все председатели из него уйдут. Это не шутки: студенчеству грозит прямо позор, если оно это допустит. А средство предупредить позор я вижу только одно: кучке радикалов противопоставить кучку преданных Обществу лиц, которые не задавались бы широкой "академической" программой, а просто без различия партий и оттенков соединились бы для того, чтобы оградить Общество от гибели, клятвенно обязавшись его поддерживать. Кучка эта может быть и небольшая, но верная: если возможно, организуйтесь десятками или восьмерками с тем, чтобы члены восьмерок или десяток обязались присутствовать на тех общих собраниях (или секционных), где потребуется их помощь, и положили конец проискам явных врагов Общества.

Сами вы сделайте скорей первые шаги в этом направлении, но не выдвигайтесь слишком, предоставьте действовать другим. То, что мне пишут, делает для меня несомненным, что против нас ведется организованная борьба, и если этой организации вы не противопоставите другую, наше дело будет проиграно. Общие собрания надо делать возможно реже; мало того, провести меру для ограждения Общества, воспрещающую не только постановление резолюций, но даже дебаты по каким-либо требующим резолюций вопросам в тех собраниях, в которых нет законного числа членов... Письму этому широкой огласки не давайте, потому что я слишком далеко от Москвы, но, не говоря о моем плане, скажите моим {253} друзьям, что, если они допустят погром, то это будет позорно".

Приложение 29.

Письмо П. И. Новгородцева, заступившего место председателя Историко-филологического Общества.

31 января 1904 г.

"Многоуважаемый Сергей Николаевич. Я сказал Николаю Васильевичу (Давыдову) (Давыдов был товарищем председателя П. И. Новгородцева.), что и со своей стороны напишу вам в дополнение к тому, что вы уже знаете о нашем Обществе, но теперь вижу, собираясь исполнить свое намерение, как трудно это сделать в кратком письме. Для того, чтобы рассказать Вам все, что мы пережили за этот год, в частности, что испытал я лично, потребовался бы длиннейший рассказ, который я предпочитаю сделать при личном свидании, которого с нетерпением ожидаю. Пока скажу кратко, что я не вижу никакой возможности сохранять далее наше Общество, его необходимо закрыть. Мы ждем только Вашего приезда, чтобы это сделать. Отсутствие Ваше в решительный момент больно чувствовалось всеми. Мы избегли окончательно скандала только прекращением общих собраний. Но одновременно с закрытием Общества следует провести и другую меру: обеспечить самостоятельное существование отдельных секций. Студенты привыкли к работе секций: это стало потребностью, и мы уже слышали целый ряд однохарактерных резолюций по этому поводу. Очень жаль, что для Вас теперь все это уже стало далеким. Николай Васильевич говорил мне о том, что Вы готовы сделать. Вашу мысль, чуть ли не в одном письме к Н. В. высказанную, как предположение, московская молва уже превратила в принятое решение, и я уже слышал вчера, из совершенно неожиданных источников, что Вы решили не возвращаться в Россию. Я лично думаю, что, {254} возвратившись сюда, и опять войдя в более близкое соприкосновение с университетом, Вы не оставите его. Издали без той деловой связи, которая создается непосредственными впечатлениями, многое представляется иначе и неправильно: вблизи все это смягчается той массой подробностей, которая составляет конкретную картину. Что мы вступаем теперь в новый период университетских отношений, это ясно для всех нас. Но многие из нас того убеждения, что именно теперь легче и возможнее остаться в университете, чем два-три года назад.

Во всяком случае, то или другое предположение Ваше по отношению к университету для многих из нас настолько важно, что мы ждем подробной беседы с Вами. Опыт нынешнего года дал нам много новых результатов, которые не могут быть для нас безразличны. Все это надо взвесить и принять в соображение. Когда Вы приедете? Мы все ожидаем Вас с нетерпением и надеемся видеть весною. До свиданья. Преданный Вам

П. Новгородцев".

Приложение 30.

Письмо С. Н. брату Евгению:

"На счет внутренних дел можно многое и многое сказать, что и ты сам чувствуешь, но вот с одним, близко нас касающимся делом - университетом я просто не знаю, что нам с тобой придется делать в будущем учебном году? Положение создается совершенно невозможное и, главным образом, благодаря общим порядкам. У меня в Москве арестовали несколько академистов антирадикалов, за речи, произнесенные против радикалов в моем присутствии, и производится дознание о сих речах, произнесенных в нашем Обществе и под моим председательством год назад... Притом без всякой вины и несмотря на ручательство и протест В. Н. Давыдова держали в тюрьме членов бюро. Председатели секций и мои товарищи одни за другими уходят, слагая с себя обязанности (Новгородцев, {255} Мануйлов, Кизеветтер). При таких условиях никакая деятельность невозможна. Главное, как мне пишут, наверху все сочувствуют Обществу и даже с видимым пониманием дела, а какие-то "синие духи" действуют прямо на руку радикалов и создают совершенно невозможное положение... Поживем - увидим!"

Приложение 31.

Письмо кн. П. В. Трубецкой к кн. О. Н. Трубецкой.

"Сережа в таком ужасном настроении по поводу войны, ее позорного начала и будущих общих и частных бедствий, что ужас. Ведь по русским газетам судя, в Москве и вообще в России убеждены, что японцы поступили вероломно, и что есть какие-то наши победы. А тут ясно и определенно знают (основываясь лишь на алексеевских депешах), что японцы поступили правильно, что кроме позорных оплошностей, неряшества и прямо неподготовленности наших людей, ничего со стороны русских до сих пор не было.

Смеются над государевым и вообще русским убеждением в "вероломстве" японцев, толкуют их желанием замаскировать нашу полную нераспорядительность и растерянность и говорят, кажется справедливо, что морское наше дело проиграно: на море - мы побиты. На каком основании в России думают иначе? Депеши Алексеева те же. Мы проверяли по получении наших газет. Как же их толкует публика? Совершенно странно..."

Приложение 32.

Письмо С. Н. к брату Евгению.:

"Не писал тебе так долго не вследствие отсутствия внешних событий в нашей жизни, а вследствие крайне угнетенного настроения, вызванного как критическим состоянием личных дел моих, так и состоянием дел отечественных. Не могу даже описать тот ад, который я переживал. В настоящее время я приобрел одно: несомненную уверенность в нашей победе, основанную не на шовинизме, а на том ознакомлении с делом, {256} которое нам доступно по наиболее серьезным органам немецкой почты и отдельным монографиям. Особенно рекомендую: Dumolard, "Le Japon politique, economique et social" (1904), писано до войны, очень серьезная книга, весьма сухая, но дельная.

Если наше внутреннее и финансовое положение плохо, то японское отчаянно; и эта безумная война есть игра "ва-банк" ошалевшего государства, находящегося накануне банкротства и революции, вся скороспелая культура которого есть действительно une traduction mal faite. (Плохой перевод (плохое подражание).). Кроме того, оказалось, что в двухмесячный срок мы мобилизовали больше их, и темп они потеряли, между тем как все шансы их состояли в том, чтобы действовать так, как они действовали в первую ночь. (Семенов, "Расплата". По прибытии в Порт Артур после 25 января он пишет: "Одно только признавалось всеми, и никто против этого не спорил: если бы японцы пустили в первую атаку не 4, а 40 миноносцев и в то же время высадили хотя бы одну дивизию, то крепость и остатки эскадры были бы в их руках в ту же ночь".)

А теперь выходит, что цепку-то они проломили, а потом оказались "швах", все толки о том, как они бросят разом все силы на Корею и Манчжурию, оказались пуфом, которому верила одну минуту европейская публика и печать.

Наша армия, в которой такой дух, какой проявился при Чемульпо, и такой порядок, какой проявился при мобилизации, - может не бояться японцев. На счет мобилизации все специалисты здесь выражают удивление и изумление: Eine Leistung ersten Ranges, die in der ganzen Welt seines gleichen nicht finden kann, как писал здесь один полковник генерального штаба, лично ездивший за Байкал наблюдать мобилизацию. Это уже одно - памятник министерства Куропаткина и характеризует его, как военного {257} администратора, а в настоящей войне администрация, если не все, то чрезвычайно многое.

Вот пока все, чем могу себя утешать на счет войны. Относительно продолжительности ее трудно что-нибудь предполагать: вернее, подобно Куропаткину, рассчитывать, что она будет очень продолжительная, хотя в здешних банках недоумевают, откуда Япония достанет денег: их рента в Лондоне стоит 64, а при таких условиях заем едва ли вероятен, да и до войны им грозил полный крах.

Не делая себе никаких иллюзий относительно нашего внешнего и военного положения, все-таки крайне затруднительного и тяжелого, я все таки был бы доволен, если бы внутреннее положение не было бы еще более тяжело. Тут дело обстоит гораздо хуже, и я невольно вспоминаю текст о том, что "егда услышите о бранях, знайте мол, что все это "начало болезней", и погодите смущаться хуже будет!"

ЧАСТЬ II

К ГЛАВЕ 1-й

Приложение 33.

Письмо С. Н. к брату Евгению от 8 дек. 1904 г.:

"Милый Женя! Быстро мы живем: в неделю - месяц. И, главное, писать нельзя ни о чем. Ты, может быть, знаешь об наших делах. Приходится перечислять события... Последний раз писал тебе недели две тому назад. С тех пор произошли след. события:

1) По просьбе Шипова и некоторых членов съезда мною была написана "Записка" Мирскому о современном положении и программе реформ".

2) Состоялось у меня первое учредительное собрание редакционного комитета будущей газеты, которую пока решено сделать еженедельной. {258}

3) Я ездил с Шиповым к Мирскому и читал ему "Записку".

4) В Москве состоялся ряд банкетов, постановлений, манифестаций.

5) Последняя из них, устроенная социал-революционерами с прямой целью вызвать кровавое столкновение (они стреляли первые), привела к желаемому ими результату: Москва буквально с ума сошла, и протесты сыпятся с телеграммами, заявлениями и т. п. от самых мирных и трусливых людей на свете.

6) В университете резкая забастовка. Сегодня меня заставили прекратить лекцию, чем я воспользовался для бесплодных попыток защитить Герье, которого студенты освистали за то, что он с каким-то попом оставил залу Городской Думы в виде протеста против неконституционных ее постановлений (это он, бедный, чтоб ему женский университет разрешили!..)

7) У меня инфлюэнция и компресс на печени. С утра нетолченная труба народу: профессора, студенты, барышни, курсистки, дамы, земцы, публицисты, никогда еще ничего подобного не было. Иногда буквально весь день.

При этом я пишу политические записки, доклады, статьи по греческой философии (одну даже по-немецки) и "о бессмертии души"... Последняя всего полезнее для меня, ибо помогает сохранять равновесие.

Снизу надвигается террор, а наверху эти четыре дня страшная растерянность: реакционный манифест вместе с отменой охраны. Поражения Мирского, колебания... Манифест отложен, ждут другого или того же самого 15 декабря.

Газету мне, вероятно, разрешат (только, очевидно, если положение печати не изменится, мы не выпускаем)...

Вскоре пришлю тебе мою "Записку": очень одобряют, имела большой успех и здесь и у Мирского. Он {259} на меня произвел самое лучшее впечатление. Но Правительства нет и в такой момент!.. Что-то будет!.. Надо молиться Богу. Крепко целую. Сережа.

Слухам о противоестественном кровопролитии не верь, раздуто страшно. Правительственное сообщение ближе к истине, хотя есть два-три серьезных поранения."

Приложение 34.

Письмо С. Н. к брату Евгению от 15 декабря.:

"По-моему о реакции пока говорить преждевременно. Может быть, завтра начнется реакция, а, главное, что есть и будет - это все возрастающий революционный сумбур. Указ правительств. Сенату или, как говорил вчера Ключевский, "указ Витте быть Симеоном Бекбулатовичем" (замечательно остроумно) - меня утешил. (добавление ldn-knigi: источник - http://www.hrono.ru/biograf/bekbulat.html

Симеон Бекбулатович (до крещения Саин Булат) (ум. 1616, Москва) касимовский хан. Номинальный вел. князь. Сын царевича Бек-Булата, потомок ханов Золотой Орды. Вместе с отцом перешел на службу к Ивану IV Васильевичу Грозному. Участвовал в Ливонских походах 70-х гг. В 1573 крестился. Осенью 1575 в Успенском соборе Кремля Симеон был коронован и стал называться вел. князем всея Руси, а царь стал именоваться князем Иваном Васильевичем Московским. Формально страна была разделена на владения вел. князя Симеона и на "удел" Ивана, но фактически правителем гос-ва оставался Иван Васильевич. "Политический маскарад" (В.О. Ключевский, С.Ф. Платонов), при к-ром Иван Грозный продолжал сохранять власть, современниками и историками объяснен не был.

Множество предположений (внешнеполит. необходимость, испуг Ивана Грозного предсказаниями волхвов, напророчивших на этот год "московскому царю смерть", необходимость усиления террора и др.) не доказано и не опровергнуто. Через 11 мес. Симеон получил в удел земли в Твери, а Иван Грозный снова стал царем. Земельные владения Симеон потерял при Борисе Федоровиче Годунове. В 1606 был пострижен в монахи. Похоронен в Симоновом монастыре. Использованы материалы кн.: Шикман А.П. Деятели отечественной истории. Биографический справочник. Москва, 1997 г. )

Уничтожение сословности в земстве, мелкая единица, торжественное уничтожение крепостнических проектов Плеве - все это необходимые шаги для подготовки правильного всенародного представительства. Витте к тому же в ближайшем будущем должен указать пути. Слава Богу, что в указе ничего не было о представительстве, а то хотели было припустить несколько выборных от городов, от земства и дворянства в Государственный Совет. Во всяком случае, это не может остановить движения, а только поддаст воды на мельницу. То же следует сказать и о "прокламации" Правительственного сообщения (Правительственное сообщение, приписывая подъем общественного движения вредному влиянию лиц, стремящихся внести в государственную жизнь смуту, объявляет требования общества "недопустимыми в силу освященных основными законами Империи незыблемых начал нашего государственного строя" и угрожает в отношении нарушителей порядка применять "все находящиеся в распоряжении властей законные средства".), в коем усматривают руку сознательно провокаторскую того же Симеона Бекбулатовича. Это брандер опасный для порядка, для власти, но не для движения. {260} Кроме того, мы знаем, кто будет исполнять "Указ", жулик, правда, но умный и безмерно честолюбивый, не останавливающийся ни перед чем. А кто будет исполнять "правительственное сообщение"?.. Есть ли в эту минуту исполнитель? Может быть, сегодня есть. Вчера его не было. Подождем телеграмм. Может быть, это сообщение "всерьез", а "указ" - "нарочно", а, может быть, и наоборот - сообщение "нарочно". Во всяком случае, конечный результат один. Правительству не верят ни тогда, когда оно грозит, ни тогда, когда оно обещает...

К ГЛАВЕ 3-й

Приложение 35.

В конце апреля в Москве должен был состояться Аграрный съезд земских и городских деятелей,

Изо всех вопросов, поднятых в то время, земельный вопрос представлялся Сергею Николаевичу самым трудным и сложным и, по его собственному признанию, он был неясен для него. Он писал брату Евгению в Киев (апрель 1905 г.).

"Милый Женя! Христос Воскрес! Послал тебе депешу: журнал выходит 1-го мая. Это, я тебе скажу, и страшно и трудно из-за сотрудников. Экономисты прибрали к рукам конституционалистов. И что я с этими конституцион-экономистами буду делать? Не знаю... Пусть П. присылает статью и, главное, пусть сам приезжает к 30-му апреля на бой с нашими экономистами (прирезочниками), а то они подбирают исключительно свою компанию и навязывают свою программу земской конституционной партии, как обязательный "минимум", при чем в циркуляре прямо признают, "конечным идеалом" переход всей земли в руки тех, кто ее обрабатывает. Все это более серьезно, чем тебе это кажется издали.

Для моей газеты все надежды на тебя. Возьми пай стоимостью в 500 руб. (лучше два пая) и уплати {261} за него статьями, но не деньгами; если ты не будешь писать, меня массой завалят левейшие меня... Впрочем, и ты полевел изрядно, судя по резолюции профессорского съезда; по-моему, вообще политической резолюции писать не следовало, хотя по существу с ней можно и согласиться. Для "Московской Недели" нужна самая энергичная твоя поддержка".

На съезде земских и городских деятелей 29 апреля 1905 г. аграрный вопрос обсуждался не во всем объеме, а касался лишь вопроса о малоземельи.

Прослушав доклады M. H. Герценштейна и А. А. Мануйлова, С. H. высказался очень осторожно: в основу программы аграрной реформы положено принудительное отчуждение частновладельческих земель, причем этой мере придается не только главенствующее, но, можно сказать, исключительное значение.

Тот, кто будет голосовать за проект в предлагаемом виде, будет голосовать за ликвидацию частного землевладения. Но в проекте коренной аграрной реформы нельзя обходить вопроса права и, отменяя существующие правовые нормы, необходимо устанавливать новые, между тем докладчики совершенно обходят вопрос о ratio juris точно так же, как они не касаются множества юридических, финансовых и экономических вопросов, от решения которых зависит не только решение, но и самая постановка занимающей нас проблемы. Но и независимо от указанных недочетов, проектируемая реформа возбуждает сомнения.

Что покупаем мы столь дорогой ценой? Обеспечиваем ли мы надолго социальный мир и благоденствие? Обеспечиваем ли мы, хотя бы агрикультурный прогресс, интенсификацию крестьянского хозяйства? Сохраняем ли мы общинное землевладение и землепользование, принудительную общину? Не вводим ли мы мелочную, всепроникающую бюрократическую организацию землевладения и земельных отношений? {262} Говоря о бессословности, не создаем ли мы новое сословие привилегированных мелких землевладельцев?

Все это вопросы, которые остаются открытыми, и я не вижу возможности голосовать проект, пока они не будут выяснены".

Можно сказать, что до конца жизни вопрос в той форме решения, какая предлагалась на съезде - вызывал его возражения.

"Без соединенных энергичных усилий правительства и земства, направленных к интенсификации сельского хозяйства, крестьянство будет голодать на увеличенных наделах, как оно голодает теперь на крупных наделах в Самарской губернии", - писал он на страницах "Московской Недели", и эту мысль он часто высказывал.

"Абсолютного и окончательного решения аграрного вопроса мы не знаем, писал он там же, - и не ищем выхода из современного кризиса ни в отвлеченных идеалах более или менее далекого будущего, ни еще менее в возбуждении масс с целью немедленного и насильственного применения этих идеалов в действительности. Мы будем иметь в виду реальную цель и реальные средства.

Для улучшения народного благосостояния и мирного разрешения аграрного кризиса необходима не одна какая-нибудь мера, а целая система мер. Каждая из них в отдельности, как бы хороша и целесообразна она ни была, сама по себе, без совокупности других, будет недостаточной. В числе этих мер С. Н. указывает на податную реформу, переселение, расселение, пересмотр арендного законодательства, организацию мелкого кредита и проч.

С. Н. указывал, однако, что при условии бюрократического режима такая реформа никогда не получит достаточной широты и прочности, "не будет тем народным делом, каким она должна быть"... и это {263} одно уже должно служить залогом осуществления той политической реформы, без которой немыслимо наше дальнейшее государственное существование.

К ГЛАВЕ 4-й

Приложение 36.

Настроение С. Н. по поводу его выступления 6-го июня нашло себе живое выражение в письме, написанном им вскоре после возвращения из Петербурга одному из сотрудников "Московской Недели", находившемуся в то время заграницей. Письмо это, по счастливой случайности, не было отослано, и княг. П. В. хранила его в качестве исторического документа.

"Многоуважаемый Г. Б.! Не мог Вам ответить немедленно, потому что мы живем в такой суете и толчее, в которой впечатления быстро сменяются в калейдоскопической игре: разбираться в них, записывать их, воспроизводить их, становиться на точку зрения читателей будущих времен - чрезвычайно трудно: sub specie aeternitatis - это калейдоскоп, а с точки зрения времени - пожалуй, тоже калейдоскоп: ничего особенно занимательного, не более того, что дает каждый день, каждый съезд, каждое собрание.

Ни до, ни после "знаменательного свидания", я "никаких иллюзий" себе не делал, никаких непосредственных надежд не питал. Я выполнял натуральную повинность и вначале сильно сердился на то, что меня повезли и заставили исполнять "соло". Но при том и до и после, если у меня не было "непосредственных надежд", у меня была и есть уверенность в том, что правда на нашей стороне, и что нет другого нормального выхода из положения, как то, чтобы обратиться к нам, к тем "земским общественным силам", которые одни могут "строить" теперь... Это я тоже сказал в своей речи, хотя забыл второпях включить это в ее текст, который нас просили восстановить на другой день: в тот момент, {264} когда я говорил, мне удалось возбудить в моем собеседнике минутное впечатление в этом смысле. Я полагаю, что оно было минутным, во всяком случае, кратковременным.

Что поделаешь против абулии, да еще при наличии подавляющей массы ежеминутных, повседневных влияний совершенно другого характера? Но в самый момент, в самый день произведенное впечатление было несомненно сильное и заметное. Вместо заготовленного ответа нам было сказано: "От сегодняшнего дня и впредь "вы будете моими помощниками", а затем "народное представительство ляжет в основу единения Царя с народом", причем, однако, и то и другое выражение было вычеркнуто и заменено на следующий день... Вот Вам суть анекдота! Другие анекдотические подробности, доставившие мне художественное наслаждение, например, беседа с Иваном Ильичем (Петрункевичем) - непередаваемы! - тут надо было бы произвести несколько моментальных снимков, чтобы передать мимику. Иван Ильич застыл в виде совы, а его собеседник имел вид оробевшего ребенка, беседующего с "нехорошим дядей".

"Я чувствовал, что и в эту минуту он меня не любит", - вот слова, которые ему приписывали потом.

В течение некоторого времени мои близкие передавали мне отголоски произведенного нами впечатления. Да и по отношению к нам "сфер" видно было, что оно было произведено несомненно, и то, что оно должно было расплыться, хотя это, по существу, не меняет дела, другого выхода нет, и в конце концов придется "пойти в Каноссу". Самый факт нашего приема об этом свидетельствует, и накануне нашего приема наш собеседник прочел в "Le Matin": "il faudra qu'il y passe!" и принял нас.

Но вот за что я не поручусь, не развратятся ли, не революционизируются ли окончательно самые земские и общественные "строители" до тех пор? - {265} потому что до точки кипения осталось лишь немного градусов, и все последние съезды и собрания представляют несомненно опасные признаки. Вам издали это должно быть виднее. Волна, поднимающаяся снизу, и глупые дразнящие меры сверху делают свое дело и заставляют людей терять не только государственный, но и здравый смысл. Это уж не анекдот, к сожалению, и если здесь приходится говорить о впечатлениях, то это впечатления тревожного сна при высокой температуре или впечатление метели, заметающей дорогу.

Но в самую русскую революцию можно веровать еще менее, чем в генерала Трепова, и в этом приходится убеждаться ежечасно... Во всяком случае поживем, увидим, а писать историю еще очень, очень преждевременно. Пока все-таки мы еще прелюдируем и занавес не поднялся. Смешно видеть, как гримируются некоторые любители, собирающиеся выступать на сцену. Вы избрали благую часть - хорошо быть публикой (особенно на любительском спектакле).

Когда наступит такая конъюнктура, при которой можно будет издавать "Московскую Неделю" - предсказать не берусь: внутренняя цензура может оказаться еще более серьезным препятствием, нежели внешняя - для автора настоящего письма. Но здесь я все еще хочу льстить себя иллюзиями и надеждой.

Примите уверение в совершенном моем почтении и позвольте надеяться, что в случае осуществления моих литературных иллюзий, Вы не откажете нам в Вашем содействии. Кн. С. Трубецкой".

Приложение 37.

Записка С. Н. на запрос сенатора Песковского:

На вопрос, поставленный сенатором Песковским:

"Не было ли допущено полное и явное противоречие между общим направлением съезда 6-го июля и чувствами депутации 6-го июня, выразителем коих являлся С. Н., он отвечал:

{266} "Вопрос этот, помимо общего своего значения, является для меня, да и полагаю, и для других депутатов вопросом личной чести, и я думаю, что самый факт нашего участия на съезде 6-го июня служит доказательством, что такого противоречия со стороны съезда допущено быть не могло". Изложив затем по пунктам те "минимальные условия" правильного народного представительства, в признании коих объединились все группы майского съезда и все общественные деятели, и о которых он доложил государю в своей речи, он писал далее:

"Милостивый ответ Е. В-тва вызвал повсеместное ликование, размеры которого превзошли все ожидания. Я лично получал целые вороха депеш, адресов и приветствий от многочисленных союзов, от городских деятелей, рабочих и крестьян. Многие восторженно указывали в событии 6-го июня начало новой эры непосредственного общения царя с земскими силами, царя с народом. Самые различные общественные группы изъявляли нам свое сочувствие, свою солидарность с земской депутацией... Но администрация сделала всё от нее зависящее, чтобы возможно скорее изгладить это впечатление. Не только не произошло никакой ощутимой перемены курса, несмотря на общие надежды, столь радостно и сильно возбужденные, но все указывало на усиление прежнего течения.

Внезапно пронесся слух, что Булыгинская конституция прошла в Совете Министров, и самый проект появился в газетах. Если русское общество и ранее с крайним скептицизмом относилось к бюрократической попытке учредить народное представительство без и помимо народных представителей усилиями неведомых "государствоведов" Булыгинской комиссии, то опубликованный проект, не удовлетворявший вышеуказанным "минимальным условиям", очевидно не мог рассчитывать на сочувствие земских кругов. К {267} тому же в печати появился другой слух о том, что самый избирательный закон предполагается пересмотреть, положив в основу его сословное начало - вопреки мнению земств и городов и даже вопреки мнению г.г. губернских предводителей.

При таких обстоятельствах состоялся созыв июльского Земского съезда, который обещал быть тем более возбужденным, чем сильнее были обманутые надежды. В довершение всего появились официальные предупреждения, что съезд не разрешен. После милостивых слов Государя, разрешившего нам передать Его слова всем нашим близким, "живущим на земле и в городах", после доверия нам выказанного - это был уже прямой вызов обществу, земству и городам со стороны администрации...

Земские люди отстаивали свое право, дарованное им указом 18 февраля и подтвержденное самим приемом депутации майского съезда, который также был созван помимо каких-либо официальных разрешений...

Я получил приглашение на 6-ое число от бюро съезда и приехал к открытию его, причем мне было поручено тут же сделать сообщение о приеме 6-го июня. Я не счел себя в праве уклониться, хотя и не готовился к этому докладу и вынужден был сделать это в наиболее неблагоприятный момент - сейчас после появления полиции. Несмотря на ее появление, я имел на то прямое разрешение Государя, разрешившего депутатам майского съезда передать радостную весть о Его словах "живущим на земле и в городах", мало того, помимо разрешения, я чувствовал на себе как бы некоторую прямую обязанность: в многочисленных заявлениях, которые я получал (и до сих пор получаю), меня просили сообщить подлинный текст слов Государя и моей речи, так как официальным сообщениям привыкли не верить. Я, тем не менее, признаюсь, что мне крайне не хотелось и трудно было говорить - до такой степени явно было противоречие {268} между тем, что было 6-го июня и тем, что ровно через месяц только что произошло революционеры могли бы злорадствовать и торжествовать. Общий тон съезда несомненно был бы иной, если бы он собрался непосредственно после возвращения из Петергофа... И тем не менее, несмотря на отдельные резкости и постановления, вызванные моментом, я не нахожу, чтобы земская организация себе изменила... Столь же резко, как прежде, проводилась грань между "бюрократией" и "Престолом", между "приказным строем", ослабляющим Престол, узурпирующим его права, нарушающим Высочайшую волю и монархическим началом, между "советчиками" Государя и Его Особою. Не менее решительно, чем прежде, проводилась основная тенденция - необходимость мирного, закономерного развития, мирного разрешения современного кризиса, к которому должны быть направлены все усилия земских людей, все здоровые, созидательные силы страны...

В заключение своей записки С. Н. обращал внимание правительства на небывалый рост всевозможных союзов, кружков для совместного обсуждения волновавших всех вопросов.

Эти явления показывают, как сильна общественная потребность, вызывающая их. С нею бороться не только бесполезно, но и опасно. В настоящую минуту опаснее всего дезорганизация общества, а не организация общественных сил, которая необходима, нормальна и неизбежна. Русское общество не должно осуществлять свое право в борьбе с правительством, и правительство не должно выступать в роли врага законных и нормальных общественных стремлений.

Рознь между правительством и обществом, являющаяся последствием "приказного строя" и обостренная долголетней реакцией, которую покойный Плеве довел до пределов безумия и преступления - вот одно из главных зол нашего времени. Репрессиями можно {269} только увеличить, усилить, а не уничтожить эту рознь, которая дошла до того, что самые преступления, направленные против представителей правительственной власти, не вызывают общего негодования. Льстивые обещания, мнимые "бумажные" реформы столь же мало успокаивают общество и колеблют всякое доверие.

Пора не на словах, а на деле признать, что старый порядок, приведший нас к краю гибели, действительно кончился, и наступил новый порядок, при котором общественное мнение или даже мнения отдельных общественных групп, весьма отличные от мнений правительства и отдельных правительственных лиц, имеют право на свое выражение и не могут быть подчинены полицейской опеке. При режиме народного представительства, хотя бы даже законосовещательного, оно не должно и не может быть иначе...

При режиме правового государства общественные группы и союзы должны свободно организоваться и неизбежно будут организовываться. Правительство, которое будет противиться естественному и нормальному, в корне своем патриотическому движению общества, повредит обществу, повредит еще более самому себе, и всего более Престолу и всей стране, которая все-таки не пойдет по его указке".