Гордон Р. Диксон

«Волчонок»[14] (Пер. С. Поцелуева и Ф. Нахимова)

1

Бык явно не хотел нападать.

Джемс Кейл шагнул вперед и крикнул, но зверь оставался недвижим. Странно. По всем расчетам он не должен был так скоро ослабеть. Хотя, не исключено, что в расчеты вкралась ошибка, и бык устал. Стало быть, придется его заколоть.

Джим снова шагнул к быку, заорал во всю глотку, стараясь раздразнить зверя, и молниеносно отпрыгнул в сторону, когда огромная туша с ревом пронеслась мимо, задев бедро острием рога Спину Джима обдал холод. Как и бык, он действовал по вызубренным за шесть месяцев тренировок программам. Следуя им, Джим мог надеяться на то, что останется невредим, но, в отличие от быка, он обладал свободой воли — свободой переступить границы норм и совершать ошибки.

Малейший просчет — и бык убьет его. Поэтому Джим осторожничал даже сейчас, когда, казалось, силы быка на исходе. Сделав на всякий случай еще несколько обманных финтов, он выхватил шпагу и воткнул зверю в загривок.

Бык споткнулся, рухнул на колени и медленно завалился на бок. Тореадор вытащил клинок, бесстрастно глядя на издыхающего зверя, и в этот момент на песке арены возникла женщина Джим узнал Афуан, тетушку Императора Похоже, она спустилась сюда прямиком из правительственной ложи, где сидела возглавляемая ею делегация Высокородных и где уже толпились многочисленные приспешники из числа обитателей Альфы Центавра 3. Афуан, высокая, статная, от груди до пят закутанная в подобие белоснежного облака, приближалась к нему легкой изящной походкой. У принцессы было узкое, удлиненное лицо с огромными лимонно-желтыми глазами, обрамленными пушистыми ресницами. Кожа цветом напоминала белый оникс. На шее, словно изваянной из мрамора, Джим различил синеватые, чуть пульсирующие нити вен. Афуан была великолепна, как античная статуя. «Шесть футов, шесть дюймов», — мысленно прикинул Джим. Ничуть не меньше, чем у него самого.

— Очень забавно, — скороговоркой произнесла она на имперском наречии с едва заметным шипящим акцентом. — Мы возьмем тебя с собой, Волчонок, э… с какой ты планеты?

— Я, землянин, Высокородная, — почтительно ответил Джим.

— Да-да… Приглашаю тебя на корабль, землянин. Тронный Мир будет рад видеть тебя. — Она покосилась на остальных членов куадрильи. — Но твои помощники останутся здесь. Незачем набивать корабли лишними людьми. Как только ты прибудешь в Мир Владык, получишь все необходимое.

Она повернулась, чтобы уйти, но тут Джим заговорил.

— Прошу извинить меня, Высокородная. Предоставить помощников ты, конечно, сможешь. Но не в твоих силах, Высокородная, дать мне новых боевых быков. Эту породу специально выводили в течение многих поколений. В здешних стойлах всего полдюжины быков, я хотел бы забрать их с собой.

Афуан обернулась и пристально посмотрела на Джима. На мгновение ему показалось, что из-за этих слов пять лет кропотливого труда пошли насмарку — Джим уже приготовился услышать отказ; но Афуан неожиданно произнесла:

— Хорошо. Передай тому, кто примет тебя на корабле, что я разрешаю погрузить и твоих животных.

Она повернулась к поверженному зверю. Тут же, как по сигналу, рядом возникли члены свиты, и все как один уставились на быка. Женщины были одного с Афуан роста, мужчины выше на фут-полтора. Они с любопытством разглядывали костюмы и экипировку куадрильи. В отличие от женщин, мужчины были одеты в короткие юбочки и что-то вроде туник, искусно собранных в складки наподобие земных рубашек. У всех в одежде преобладал белый цвет, лишь на груди и спине Высокородных выделялись разноцветные вышитые полоски.

На Джима уже никто не обращал внимания, поэтому он молча спрятал шпагу в ножны и двинулся прочь. Он прошел по песку арены мимо трибун и вступил в широкий коридор с флюоресцирующими стенами — один из даров Империи жителям Альфы Центавра, которые, однако, ничего не смыслили в принципе его действия.

Джим отпер дверь своей комнаты, вошел внутрь и с первого взгляда отметил сразу два необычных явления.

Первое — присутствие Макса Холланда, представителя Специального Комитета при ООН. Второе — его, Джима, собственные чемоданы, которые он успел упаковать в надежде, что мечты о путешествии на Тронный Мир сделаются явью. Оба чемодана были раскрыты, а их содержимое разбросано по всей комнате.

— Что это значит? — спросил Джим, остановившись в дверях и посмотрев сверху вниз на низкорослого Холланда. Лицо Макса потемнело от злости.

— Не воображайте, — начал он звенящим голосом, но потом взял себя в руки, и голос его окреп. — То, что Афуан согласилась взять вас с собой, еще не значит, что вы должны брать в путешествие непредусмотренные планом вещи.

— Стало быть, вы уже в курсе? — спросил Джим.

— Я, знаете ли, неплохо читаю по губам, — отчеканил Макс. — И у меня есть бинокль.

— Поэтому вы сочли нужным поторопиться, чтобы проверить мой багаж?

— Вот именно!

Макс схватил сначала с кровати шотландскую юбку с прицепленным к поясу небольшим кинжалом, потом рубашку, под рукавом которой была спрятана кобура с пистолетом 45-го калибра, и потряс ими перед носом Джима.

— Вы отбываете в Тронный Мир Великой Империи, в мир, насчитывающий сотни тысяч лет развития цивилизации! И там эти ваши побрякушки применялись так давно, что о них никто уже и не помнит.

— Именно поэтому я и беру их с собой, — отрезал Джим.

Улучив момент, он одним движением выхватил из рук Макса юбку и рубашку и, как ни в чем ни бывало, принялся вновь собирать чемоданы.

— Зачем?! — взревел Макс у него за спиной. — Вы, кажется, возомнили себя единственным участником проекта Незаменимым! Так я вам напомню, что за вашим тореадорством стоит труд тысяч специалистов, несколько миллиардов долларов и резолюция ста восьмидесяти двух правительств.

Не обращая на него внимания, Джим аккуратно свернул юбку и уложил в один из чемоданов.

— Послушайте, вы! — Макс вцепился в его локоть и попытался развернуть его к себе. Джим послушно повернулся.

— Говорю вам — вы не возьмете эти штуки!

— Возьму.

— Я говорю — НЕТ! — заорал Макс. — Кого, черт подери, вы из себя корчите? Вы же всего лишь человек, которого Земля посылает в Мир Владык наблюдать. Понимаете — наблюдать! Не резать людей ножами, не палить из пистолетов, и не привлекать к себе, представителю Земли, больше внимания, чем нужно. Вы — антрополог в роли тореадора, а не шпион с кинжалом за пазухой.

— Я — и то, и другое, и третье, — коротко и холодно ответил Джим.

Краска медленно сошла с лица Макса.

— Господи! — воскликнул он. Рука, стиснувшая плечо Джима, разжалась. — Десять лет назад мы даже не подозревали о существовании этой громадной Империи с тысячами обитаемых миров — от Альфы Центавра да самого Центра Галактики. Пять лет назад вы, Джим, были всего-навсего порядковым номером в длинном-предлинном списке, из которого мне ничего не стоило этот ваш номер вычеркнуть. Одно движение карандаша! Еще год назад я мог это сделать! Честно скажу — я всегда сомневался в вас. Как назло, тогда вы продемонстрировали наилучшую подготовку, и меня просто не стали бы слушать. И что же? Я оказался прав.

— Империя и крохотная Земля, — возбужденно продолжал Макс. — Когда-то они нас забыли и могут забыть снова — по вашей вине. Оказывается, вас и близко нельзя подпускать к Высокородным… — Макс поперхнулся и часто задышал. — Ладно, все. Никуда вы не летите. Я отменяю Проект. Земля сделает из меня котлету, но лишь после того, как улетит корабль.

— Макс, — сказал Джим с сочувствием в голосе. — Вы забыли об одной маленькой детали. Дело в том, что меня пригласила сама принцесса Афуан. Неужели вы полагаете, что вам с вашими запретами позволят высунуться? Неужели вы до сих пор не поняли, что не только вы сами, а даже вся Земля уже не в силах повлиять на ход событий?

Макс стоял молча. Глаза его налились кровью.

— Мне очень жаль, Макс, — произнес Джим. — Но что случилось, то случилось. И с этого момента я следую лишь собственным соображениям.

Он вернулся к чемоданам.

— Собственным соображениям?! — в голосе Макса сквозило ледяное презрение. — Неужели вы настолько убеждены в своей непогрешимости? Ха! Бросьте! Рядом с Афуан и ей подобными вы такой же невежественный и тупой дикарь, как любой другой землянин. Вы уверены, что Земля не является одной из колоний, которую они случайно выпустили из поля зрения? Или сходство наших рас с расами Альфа Центавра Три не более чем совпадение? Вы уверены? Ни вы, ни я, никто из землян не уверен. Посему, не говорите мне о собственных соображениях. Оставьте их на тот случай, когда от ваших действий не будет зависеть судьба и будущее нашей планеты.

Джим пожал плечами. Он продолжил было сборы, но Макс внезапно схватил его за руки, стараясь вновь повернуть к себе лицом.

На этот раз Джим быстро высвободился, ребром ладони несильно ударил Макса по шее и большим пальцем прижал голландцу кадык. Холланд побелел, принялся судорожно ловить воздух, но Джим удержал его без особых усилий.

— Эй… ты, придурок! Ты меня задушишь! — через силу прохрипел Макс.

— Если придется, — спокойно ответил Джим. — Это одна из причин, по которым туда лететь должен именно я.

Он отпустил Макса, застегнул упакованные чемоданы, взял их и вышел из комнаты.

Уже на улице, спиной почувствовав взгляд, Джим оглянулся — Макс стоял на пороге и смотрел вслед.

— Эй, ты, шпион! — завопил он изо всех сил. — Попробуй только натвори там что-нибудь! Если из-за тебя у Земли возникнут неприятности, лучше не возвращайся. Я сам убью тебя! Как бешеную собаку!

Джим не ответил. Под знойными лучами Альфы Центавра он уселся в открытый, похожий на земной джип, автомобиль. Шофер дал газ.

2

Шофер был землянин из торговой делегации. На Альфе Центавра Три сейчас гостили, включая земную, три делегации с разных планет. Все они собрались здесь для представления августейшим очам последних достижений своих цивилизаций, причем каждая тешила себя надеждой на особое внимание Высокородных. Но больше всего шансов на успех имела Земля — в силу новизны и экзотичности товаров. Можно было надеяться, что Высокородные не откажут себе в удовольствии (а Земле — в милости) приобретения для мира Владык такую изысканную забаву, как бой с быком.

После долгой езды по городу машина наконец выскочила на космодром — ровную, как сталь, бетонную пустыню, протянувшуюся до самого горизонта. Вдалеке возвышался яйцеобразный предмет — корабль Высокородных.

Шофер подвез Джима к самому кораблю.

— Подождать? — спросил он.

Джим покачал головой, выгрузил багаж, и машина умчалась в направлении города. Скоро она пропала из виду.

Он поставил чемоданы на гладкий бетон и повернулся лицом к кораблю. Снаружи корабль выглядел весьма странно. Не было видно ни иллюминаторов, ни люков, никаких отверстий. Наверное, подумал Джим, они меня не ждали. Или не заметили. Он уселся на один из чемоданов и стал ждать.

Ждать пришлось около часа. Затем — совершенно неожиданно — он очутился не на бетоне взлетного поля, а в похожем на яйцо отсеке с темно-зелеными стенами. На полу лежал такого же цвета ковер, на котором валялись в беспорядке разнокалиберные подушки. Рядом с собою он обнаружил свой второй чемодан.

— Извини, что заставила тебе ждать, Волчонок, — произнес женский голос. — Я занималась другими приемышами.

Он обернулся — позади стояла девушка. По стандартам Высокородных рост ее был невелик, всего пять футов десять дюймов. Кожа тоже была чуть темнее, чем у принцессы Афуан, примерно как кожа индейца в сравнении с кожей белого человека. Густо-золотые с красными искорками глаза нисколько не напоминали лимонно-желтые зрачки Афуан. Овал лица был круглее. Девушка улыбалась, причем так, как никогда не позволила бы себе улыбнуться холодная принцесса голубых кровей; на ее лице от линии носа, собирались симпатичные лучики-морщинки. Распущенные по плечам золотистые волосы вились пушистыми локонами, чем, по мнению Джима, выгодно отличались от прямых, как солома, шевелюр Высокородных.

Улыбка ее внезапно исчезла, лицо потемнело от прихлынувшей крови. Она краснела! Джим изумился, наблюдая это явление у представительниц великой расы.

— Ну и смотри! — гордо и с вызовом заявила она. — Мне стыдиться нечего!

— Стыдиться? — озадаченно воскликнул Джим. — Чего?

— То есть как?

Краска снова отлила от ее щек, и во взгляде появилось смущение.

— Извини, — сказала она. — Ну конечно, ты же Волчонок, для тебя разницы никакой, так?

— Очевидно, так, — произнес Джим и добавил: — Это потому, что Волчонок не совсем понял о чем речь.

Она рассмеялась. Немного печально, как ему показалось, и неожиданно погладила его по руке. Прикосновение было мягким, почти неощутимым.

— Скоро ты все поймешь, хоть ты и Волчонок. Видишь ли, я — в некотором смысле дегенератка, в моем генном коде случайно объявился какой-то давным-давно исчезнувший ген… О нет, родители мои принадлежат к Высокородным. И Афуан никогда не изгонит меня из своего окружения. Правда, она почти не обращает на меня внимания, но это не беда. Мне хватает забот с приемышами, вроде тебя. — Она кинула взгляд на чемоданы. — Здесь твои одежда и снаряжение. Сейчас я их посмотрю.

В ту же секунду чемоданы исчезли.

— Э-э… постой-ка… — возразил Джим.

— В чем дело? — она посмотрела на него с удивлением.

Столь же загадочным образом чемоданы очутились на прежнем месте.

— Да нет, все нормально, — успокоил ее Джим. — Просто мне понадобится еще кое-что. Я говорил с Афуан — в городе осталось полдюжины боевых быков, которые будут нужны мне для представлений. Афуан велела передать, что разрешает погрузить быков на борт.

— О!.. — воскликнула девушка. — Конечно! Попробуй мысленно представить, где находятся твои быки.

Джим напряг память. В голове возникла картина: ряд приземистых строений неподалеку от Торгового представительства Земли. Внезапно у него появилось ощущение, словно бы в голове кто-то легонько щекочет перышком, — и тут же он обнаружил себя перед боксами, в каждом из которых стояли прозрачные контейнеры с замороженными тушами быков. Девушка стояла рядом.

— Да-а… — протянула она, и тотчас же они оказались в просторном складе с отливающими металлом стенами; здесь аккуратно размещались разнообразные ящики и целые штабеля непонятных предметов, среди которых уже стояли контейнеры с быками.

Джим нахмурился — в помещении было довольно тепло, градусов двадцать.

— Вообще-то они заморожены… — начал он, но девушка перебила:

— Можешь не волноваться. — Она весело улыбнулась. — Все будет в порядке. Я дала задание механикам корабля. — Улыбка стала еще шире. — Бели хочешь убедиться, пойди и потрогай.

Джим подошел к контейнерам, вытянул руку, но существенных изменений не уловил. И только прикоснувшись к стене одного из них, почувствовал вдруг страшный холод. Он поспешно отдернул руку.

— Понятно, — сказал он. — Теперь уж точно все в порядке. С быками хлопот не будет.

— Хорошо, — ответила она.

И вновь они переместились — на этот раз в большой и светлый прямоугольный зал. Джим даже вздохнул — такая форма помещения была ему куда привычнее. Одна стена была прозрачной — сквозь нее просматривался пляж и морская гладь, но в самом зале находились не менее любопытные объекты.

Здесь были самые разнообразные и причудливые создания, каких только могла породить Природа — от маленькой рыжей белочки до странного лохматого существа, являющего собой нечто среднее между обезьяной и человеком.

— Мои приемыши, — сказала за спиной Джима девушка.

Он посмотрел в ее смеющиеся глаза.

— То есть, конечно, они не мои, а Афуан. Вот… — она остановилась приласкать белочку, которая с готовностью выгнула спину, точно довольная кошка — Это Ифни.

Разглядывая зверей, Джим не увидел ни привязей, ни клеток. Тем не менее, животные держались друг от друга на приличном расстоянии.

Вдруг девушка ахнула.

— Прости меня, Волчонок, — спохватилась она — Ведь у тебя тоже, наверное, есть имя. Как тебя зовут?

— Джемс Кейл, — произнес он в ответ. — Джим.

— Джим, — повторила она, чуть склонив голову набок, стараясь как можно правильнее выговорить непривычное имя. В языке Империи звук «м» был долгим, отчего краткое «Джим» приобрело в ее устах некоторую музыкальность.

— А тебя как звать? — осведомился Джим.

Она вздрогнула и взглянула на него с огромным удивлением.

— Но ты должен называть меня Высокородной, — сказала она надменно, но спустя мгновение все ее высокомерие испарилось и в девушке взяла верх ее природная мягкость.

— Конечно, у меня есть имя, даже не одно, а несколько дюжин. Но обычно я пользуюсь одним. Я — Ро.

— Благодарю тебя, Высокородная, — почтительно произнес он.

— Нет уж, называй меня Ро! — Она внезапно умолкла, словно испугавшись собственных слов. — По крайней мере, когда мы вдвоем. В конце концов, ты — тоже человек, Джим, хотя и Волчонок.

— Насчет этого тебе придется просветить меня, Ро, — сказал Джим. — Почему вы называете меня Волчонком?

Какое-то время она озадаченно смотрела на него.

— Разве ты… Ну конечно! Ты же единственный, кто этого не понимает!

Она снова, как в прошлый раз, покраснела. Очевидно, виной тому была пигментация кожи. Но для Джима это оказалось в новинку. Взрослая женщина, к тому же голубых кровей, а краснеет как школьница!

— Это не очень лестное имя… Оно означает., ну, как будто ты потерялся в лесу и тебя воспитали дикие звери, и поэтому ты не знаешь, что такое быть человеком… — Краска все гуще заливала ее лицо. — Прости… мне не стоило тебе говорить… называть тебя Волчонком. Но я исправлюсь. Я буду всегда называть тебя Джимом. Отныне и всегда.

Джим улыбнулся.

— Это не имеет значения.

— Нет, имеет! — жестко сказала она, рывком подняв голову. — Я знаю, каково это, когда кому-то навешивают кличку. И я не позволю издеваться над моими питомцами. То есть, не моими, а принцессы Афуан…

— Спасибо, — поблагодарил Джим.

Ро снова ласково коснулась его руки.

— Идем, полюбуешься на моих приемышей. — Она пошла вперед, он покорно отправился следом, разглядывая все, что попадалось на пути. Казалось, ничто не разделяло находившихся в питомнике существ, но между тем, окруженные со всех сторон невидимыми барьерами, они не могли приблизиться друг к другу ближе, чем на пять-шесть футов.

Он отметил, что все твари походили на земных животных, либо живущих на земле, либо вымерших в давние геологические эпохи. Сам по себе этот факт был примечателен: он как будто подтверждал гипотезу, что население Империи и люди Земли произросли от одних корней. Отсюда следовало, что жизнь на различных планетах развивалась параллельно. Впрочем, даже очень разительная схожесть фаун столь далеких друг от друга миров, в конце концов, еще не доказывала общности генов.

В поведении питомцев Ро Джим подметил еще одну любопытную черту. Большинство животных, даже весьма свирепого вида, с готовностью отзывались на ласки девушки. Правда, попадались и такие, которые никак не реагировали на знаки внимания. Например, большая, ростом с южно-американского ягуара, кошка, окраской напоминавшая леопарда, а мордой лошадь. Спокойно позволяя себя гладить, этот зверь, однако, хранил совершенное равнодушие. И наоборот, странное, похожее одновременно на обезьяну и человека, существо всячески льнуло к заботливым рукам, и, словно в ответ на ласку, печально заглядывало в глаза Ро, тихо покачивая головой.

Оставив питомцев, Ро повернулась к Джиму.

— Ну, вот, ты увидел их всех. А… ты не поможешь мне за ними ухаживать? Я просто не в состоянии уделять всем зверям достаточно внимания… Афуан, случается, месяцами о них не вспоминает… О нет, с тобой такого не произойдет! Ты — другое дело! Ты должен устраивать зрелища пред очами самого Императора. К тому же ты — не животное.

— Благодарю, — процедил сквозь зубы Джим.

Она удивленно на него посмотрела, а потом рассмеялась и тронула его руку уже знакомым жестом.

— А сейчас я провожу тебя в твою комнату.

Тотчас они оказались в новом помещении. Как и в питомнике, одна из стен имела иллюзию прозрачности, открывая вид на океанский пляж. Иллюзорные волны прибоя пенились совсем рядом, в каких-нибудь тридцати футах.

— Здесь ты будешь жить, — сказала Ро.

Джим огляделся. Нигде никакого намека на дверь.

— Может ты научишь бедного Волчонка, как попадать из этой комнаты в соседнюю?

— В соседнюю? — Она нахмурилась. Он сразу понял, что Ро восприняла этот вопрос буквально.

— Нет, — сказал он. — Необязательно в соседнюю. Я имел в виду — любую другую комнату. И если на то пошло — скажи-ка, что находится там?

Он указал на стену, расположенную напротив пляжа.

Po взглянула туда, куда был направлен его палец, вновь нахмурилась и покачала головой.

— Не знаю… — пробормотала она. — А какая разница? Ты волен идти куда хочешь. Расположение комнат не играет никакой роли.

Джим мысленно сделал зарубку на память.

— Но мне же надо знать, как перебраться из комнаты в комнату.

— О! — догадалась она. — Конечно, ты не знаешь! Здесь все делает корабль. Как только ты наладишь с ним связь, он исполнит все, что пожелаешь. — Ро вдруг просияла. — Хочешь посмотреть корабль? Я тебе покажу. А пока познакомься со своими апартаментами. Осмотрись, разложи вещи, а я потом вернусь. Когда бы ты хотел меня видеть?

Джим с натугой перевел пятнадцать земных минут в единицы времени Империи.

— Отлично. — Ро улыбнулась и исчезла.

Оставшись в одиночестве, он осмотрел комнату. Ковры и разноцветные подушки напомнили ему яйцеобразную камеру, куда с площадки космодрома переместила его Ро. Стоявший в углу внушительных размеров куб он поначалу принял за кровать. Затем долго отыскивал глазами ванную. Ничего похожего. Однако стоило мыслям о ванной стать отчетливее, как взгляду его предстал небольшой закуток с теснившимися внутри унитазом, мини-бассейном и еще каким-то предметом непонятного назначения.

Он повернулся, взял в руки чемоданы и краем глаза уловил, что ванная бесследно исчезла в стене. Но стоило ему взгромоздить оба чемодана на верхнюю плоскость куба, как раздвинулась другая стена, открыв внутренности платяного шкафа.

К этому моменту Джим уже поймал себя на том, что к обычной гамме ощущений добавилось новое, постороннее. Не найдя иного разумного объяснения феномену, Джим решил, что это и есть пресловутая «связь с кораблем».

Он попытался представить свою одежду висящей в шкафу, и она послушно там очутилась. Ему оставалось только удивиться, что вещи висели ровно, но без каких бы то ни было подпорок и вешалок. Прямо в воздухе.

Джим пожал плечами, постоял немного и вдруг, повинуясь неясному порыву, снял с призрачной вешалки шотландский костюм с кинжалом. Переодевшись, он отправил в шкаф свое походное облачение.

Шкаф закрылся, и в этот момент в комнате возник посетитель. Джим ожидал увидеть Ро, но перед ним стоял высокий, около семи футов, мужчина с лицом цвета белого оникса.

— Вот ты где, Волчонок, — произнес Высокородный. — Пойдем. Мекон хочет видеть тебя.

Через мгновение они оказались в пустой комнате, и только в дальнем углу на подушках лежал зверь — кошка с лошадиной мордой, в точности такая, какую Джим видел среди питомцев Ро. Животное подняло голову и впилось в него пристальным взглядом.

— Обожди здесь, — сказал Высокородный. — Мекон прибудет через минуту.

Едва спутник исчез, как огромная кошка спрыгнула с подушек и ленивой походкой направилась к Джиму.

Он оставался спокоен. Зверь на удивление жалобно взвизгнул — звук был настолько тонок, что странно было слышать его от такого большого животного. Короткий толстый хвост вдруг поднялся трубой, массивная голова пригнулась к полу, нижняя челюсть почти касалась ковра. Зверь раскрыл пасть, обнажив длинные острые клыки, и продолжая тонко визжать, медленно пополз на брюхе вперед. Визг становился все громче.

Джим стоял, не шевелясь. Примерно в двенадцати ярдах зверь замер. Хвост заметался из стороны в сторону, как маятник, и комнату заполнил утробный вой.

Трудно сказать, сколько времени стояли они друг против друга. Секунды превратились в годы. Но вдруг вой оборвался. Зверь взвился в воздух, целясь Джиму в горло.

3

Оскаленная пасть мелькнула у самого его лица и… растворилась в воздухе. Джим по-прежнему стоял не шевелясь.

В комнате возникли трое Высокородных. По дракону на тунике Джим узнал своего недавнего спутника. Второй был почти коротышка — едва ли на три дюйма выше Джима. Третий, напротив, обладал впечатляющим ростом даже для Высокородного — сановитый, изящный, с высокомерной усмешкой на губах. Джим раньше не замечал на снежно-белых лицах Высокородных подобных усмешек.

— Говорил я тебе, что они храбрецы, эти Волки, — сказал третий, обращаясь к коротышке. — Твой фокус не удался, Мекон.

— Храбрецы… — проворчал Мекон. — Слишком уж гладко все получилось, Словиель, чтобы говорить о храбрости. Можно подумать… Ведь он даже не пошевелился! Можно подумать, что его…

Мекон замолчал и как-то суетливо заглянул в лицо Словиелю.

— Договаривай, Мекон, договаривай, — процедил Высокородный. В голосе его засквозила угроза. — Что ты собирался сказать? Что его предупредили?

— Нет, Мекон совсем не это имел в виду, — вмешался вдруг давешний спутник Джима, вклиниваясь меж двумя собеседниками, готовыми, казалось, испепелить друг друга взглядами.

— Хотелось бы услышать это от него самого, Трахи, — тихо, но внятно сказал Словиель.

— Я?.. Ну да, я совсем не это хотел сказать. Я уже и не помню, что я хотел сказать, — промямлил помрачневший Мекон.

— Стало быть, я выиграл? — сказал Словиель. — Один Пункт Жизни в мою пользу?

— Один… — слова застряли у Мекона в глотке. Лицо побагровело, совсем как у Ро. — Один Пункт в твою пользу.

Словиель рассмеялся.

— Не переживай, старина, — сказал он. — Ты еще вполне можешь отыграться. Я готов и дальше держать с тобой пари, конечно, если повод будет интересным. И благородным.

Было видно, что Мекона вновь охватывает ярость.

— Ладно, — отрезал он. — Черт с ним, с этим Пунктом. Я хочу знать, почему Волчонок не испугался зверя? Ведь это совершенно неестественно!

— Почему бы тебе не спросить его самого? — поинтересовался Словиель.

— Я его и спрашиваю! — рявкнул Мекон. — Отвечай, ты, Волчонок, почему ты не испугался?

— Принцесса Афуан пригласила меня на Тронный Мир, чтобы показать Императору, — спокойно ответил Джим. — Вряд ли меня можно будет показать, если меня растерзает зверь. Чья бы ни была эта кошка, он должен был позаботиться, чтобы я остался цел.

Словиель, запрокинув голову, расхохотался. Щеки Мекона вновь налились кровью.

— Вот как?! — воскликнул он, трясясь от злобы. — Ты, наверное, думаешь, что до тебя и дотронуться нельзя? Да я тебя в порошок…

Он замолк, ибо в этот момент в комнате появилась Ро и встала между ним и Джимом.

— Что вы делаете! — закричала она — Он должен быть со мной! И он здесь не для этого, чтобы с ним забавлялись все, кому не лень, ясно? И…

— Заткнись, грязнолицая! — взревел Мекон. Рука его потянулась к висевшей на поясе небольшой черной трубке.

Пальцы сжали оружие, но Ро успела перехватить его руку.

— Ах, ты, дрянь… — Мекон занес над головой Ро кулак, но тут Джим шагнул вперед. Высокородный взвыл и, выпустив трубку, схватился за правое предплечье. От ладони до локтя по его руке тянулась тонкая кровавая черта. С равнодушным видом Джим спрятал кинжал в ножны.

В комнате воцарилось гробовое молчание. Трахи, Ро, великолепный Словиель — все смотрели на хлынувшую из раны кровь. Рухни сию минуту стены комнаты — едва ли Высокородные выглядели бы более ошеломленными.

— Волчонок… он… меня… — прошептал Мекон, дикими глазами глядя на свою руку. Потом медленно поднял взгляд на своих товарищей. — Вы видели, что он сделал?… Нет, вы видели что он сделал?! — его голос сорвался на визг. — Дайте мне трубку. Подать сюда мою трубку.

Трахи нерешительно двинулся к Ро, в руках которой осталась трубка Мекона, но Словиель поймал его за локоть.

— Нет, — шепнул он. Глаза его сузились. — Похоже, наша невинная игра перестала быть игрой. Не надо. Если Мекону нужна трубка, пусть возьмет сам.

Трахи отступил. Ро внезапно исчезла.

— Разрази тебя гром, Трахи! — завопил Мекон. — Я это припомню! Сейчас же дай мне трубку! Давай трубку, кому сказал!

— Нет, Мекон. — Трахи медленно покачал головой и побелевшими губами произнес: — Словиель прав. Ты должен сделать это сам.

— Да? Ну, так я это сделаю, — Мекон скрипнул зубами и растворился в воздухе.

— Должен признать, ты действительно храбрец, Волчонок, — обратился к Джиму Словиель. — Позволь маленький совет. Если Мекон вдруг предложит тебе трубку — не бери.

Трахи издал губами непонятный звук. Словно собирался что-то сказать, но передумал. Словиель обернулся.

— Ты что-то хотел сказать, Трахи? Или я не прав?

Трахи отрицательно мотнул головой. Однако, поймав его взгляд, Джим почувствовал неприязнь.

Появился Мекон. В кровоточащей правой руке он держал две черные трубки.

— Выбирай любую, Волчонок.

— Благодарю, — проговорил Джим, доставая кинжал. — Я обойдусь этим.

Мекон осклабился.

— Отлично! — И он зашвырнул одну трубку в дальний угол комнаты. — Теперь это не имеет для меня значения.

— А для меня — имеет, — послышался голос за спиной Джима.

Джим быстро обернулся и отступил в сторону, чтобы видеть одновременно всех присутствующих. Голос принадлежал Афуан, явившейся в сопровождении Ро. Позади них возвышалась мужская фигура ростом на дюйм или два выше самого Словиеля.

— Ну?! — резко выкрикнула Афуан Мекону в лицо. — С каких это пор ты заделался столь знатным и самостоятельным, что позволяешь себе покушаться на моих питомцев?

Лицо Мекона, еще хранившее следы недавней ярости пополам с изумлением, застыло. Казалось, его разбил паралич.

Стоявший позади Высокородный растянул губы в улыбку. Улыбка его — высокомерная и ленивая — напоминала усмешку Словиеля, однако за этой улыбкой угадывалось значительно больше могущества. И, возможно, жестокости.

— Боюсь, Мекон, ты чересчур увлекся, — сказал Высокородный. — Оскорбление Ее Высочества обойдется тебе дороже, чем потеря двух-трех Пунктов Жизни. У нас ссылают в колонии и за меньшие прегрешения.

— Здесь спорный вопрос, Галиан, — заметил Словиель. — Волчонок напал первым. Мекон поступил так, как должен был поступить в этом случае любой Высокородный. Конечно, если он достоин своей крови.

Глаза человека, названного Галианом, встретились с глазами Словиеля. Несколько мгновений они сверлили друг друга глазами, и, наблюдая эту молчаливую дуэль, Джим догадался: перед ним соперники. «Когда-нибудь, — читалось во взглядах, — наши дорожки пересекутся. Когда-нибудь. Потом.»

Возникшую паузу разбила Афуан.

— Чепуха! — заявила она. — В конце концов, он всего лишь Волчонок! А ты, Высокородный, хочешь быть на него похожим? — последняя фраза относилась к Мекону. — Сейчас же залечи рану!

Словно очнувшись, Мекон уставился на раненую руку. Буквально на глазах порез стал затягиваться. Сам собой. Прошло не более двух секунд, и от него не осталось следа, лишь багровела на правом предплечье Мекона засохшая кровь. Он потер кожу пальцем — кровь исчезла, и теперь рука выглядела так, словно на ней сроду не бывало никаких порезов.

Джим вложил кинжал в ножны.

— Так-то лучше, — презрительно бросила Афуан и повернулась к своему спутнику. — Займись этим, Галиан. Мекона следует наказать.

— Ты, девушка, тоже можешь идти, — произнес Галиан, когда принцесса исчезла. — Сожалею, что не имел чести знать этого Волчонка раньше. После недавних событий хотелось бы познакомиться с ним поближе.

Ро заколебалась. Облачко странной тоски набежало на ее лицо.

— Ступай, — мягко, но властно сказал Галиан. — Я его не съем.

Ро помешкала еще мгновение, затем бросила Джиму предостерегающий взгляд и исчезла.

— Пойдем со мной, Волчонок. — Галиан вдруг исчез, но секунду спустя появился вновь и понимающе улыбнулся. — Ты не умеешь перемещаться? Ничего, давай руку.

Джим очутился в просторной комнате овальной формы, с низким потолком и желтыми стенами. Из земных аналогов комната больше всего напоминала рабочий кабинет. Здесь было несколько столов — если, конечно, можно так назвать массивные, похоже, каменные плиты, без всяких подпорок висевшие в воздухе. За столами работали какие-то люди, темнокожие и низкорослые, не выше пяти с половиной футов, явно неблагородного происхождения.

Один, правда, был дюймов на десять повыше коллег, фунтов на сто тяжелее и абсолютно лыс, в то время как остальные носили густые шевелюры до плеч — в подражание Высокородным. В глаза бросалась его непропорционально большая голова; шишковатый, обтянутый серой кожей череп был так велик, что лицо — глаза, нос, рот, уши — выглядело на нем словно бы плохо приклеенным, напоминая перекошенную, сморщенную маску.

При виде Галиана человек встал.

— Все в порядке, Рис, — махнул рукой Галиан. — Продолжай работать.

Атлет с лицом младенца послушно сел и вернулся к созерцанию какой-то карты.

— Рис — нечто вроде моего телохранителя, — пояснил Галиан. — Хотя, признаться, телохранители мне ни к чему. Как и любому Высокородному. Это тебя удивляет?

— Я слишком многого не знаю, — заметил Джим.

Галиан кивнул, уселся на одну из подушек и протянул длинную руку.

— Покажи-ка свое оружие. То, которым ты ранил Мекона.

Джим вынул кинжал и подал рукояткой вперед. Галиан осторожно поднес его к глазам, потрогал пальцами клинок, потом столь же аккуратно вернул оружие Джиму.

— Наверное, им можно прикончить обычного человека, — сказал он.

— Да, — ответил Джим.

— Так, — Галиан задумался. С минуту он сидел неподвижно, затем взгляд его вновь остановился на Джиме. — Любопытно. Надеюсь, ты понимаешь, что такие люди, как ты, не должны расхаживать по кораблю и задевать Высокородных, а тем более, наносить им раны?

Джим промолчал. Наблюдая за ним, Галиан улыбнулся — как несколько минут назад улыбался Мекону. Отчасти равнодушно, отчасти жестоко.

— Ты — интересный тип, Волчонок, — задумчиво проговорил он. — Весьма интересный. Видимо, ты даже не догадываешься, кто ты есть на самом деле. А на самом деле ты — да будет тебе известно — букашка, которую любой Высокородный способен раздавить одним-единственным щелчком. Взять того же Мекона. Да он только сжал бы слегка кулак — и от тебя осталось бы мокрое место… Кстати, именно так Мекон и собирался поступить. И поступил бы, не останови его мы с Афуан… Однако я — не Мекон. Начнем с того, что я справедлив, как сам Император. Ведь мы с Императором братья, к слову сказать. Посему, я не использую своего права на щелчок, Волчонок. Вместо этого мы побеседуем с тобой на равных. Как Высокородный с Высокородным.

— Благодарю, — Джим поклонился.

— Незачем меня благодарить, — мягко сказал Галиан. — Ты, Волчонок, не должен ни благодарить меня, ни проклинать, ни умолять, ни восхвалять. Если я говорю, тебе не надо делать ничего, только внимательно меня слушать. А когда задам вопрос — отвечать. Итак, начнем. Каким образом ты попал в эту компанию — Мекон, Трахи, Словиель?

Джим рассказал все как было — сжато и без эмоций.

— Понятно, — выслушав, произнес Галиан. Он обхватил колено длинными руками и, не спуская с Джима глаз, откинулся на подушки.

— Стало быть, ты целиком полагаешься на то, что принцесса Афуан бережет тебя для очей Императора. И отсюда делаешь вывод, что никто не посмеет причинить твоей персоне какой-либо вред. Так? Что ж, даже если ты и прав, Волчонок, все равно ты выказал пример поразительного самообладания. Не повести бровью, когда разъяренный зверь кидается прямо в лицо… Каково! — Галиан умолк, как бы предоставляя Джиму право вступить в разговор, но Джим по-прежнему хранил молчание.

— Я разрешаю тебе говорить, — подсказал Галиан с едва заметным недовольством в голосе.

— Что именно ты хотел бы от меня услышать?

Лимонно-желтые глаза Галиан а по-кошачьи блеснули.

— Да-а, — протянул он озадаченно. — Ты крепкий орешек, Волчонок. Хотя… не смею утверждать наверняка, что в совершенстве постиг ваши волчьи повадки… Оттого и объективность моих суждений под сомнением. — Он придирчиво оглядел Джима. — Скажи-ка, Волчонок, мужчины твоего народа — ведь они ниже тебя ростом?

— В среднем — да, — ответил Джим.

— В среднем? Стало быть, есть и выше?

— Да, — ответил Джим, не желая вдаваться в подробности.

— Как Высокородные? — допытывался Галиан. — Найдутся среди вас люди моего роста?

Подумав, Джим ответил утвердительно.

— Но немного, — уточнил Галиан. Глаза его лучились странным блеском. — Ведь таких людей у вас один на тысячу, они — редкость в вашем племени, не правда ли?

— Правда, — признался Джим.

— Между тем, — продолжал Галиан, — их презирают. Их гонят и избегают, их кличут выродками, отщепенцами. Так или нет? — Его пальцы нервно теребили колено. — Я прав, Волчонок?

— Отчасти — да, — согласился Джим.

— Я так и знал, — Галиан вздохнул. — Видишь ли, у нас, Высокородных, как раз все наоборот. Мы, Высокородные, — не отщепенцы. Напротив, мы единственная благородная раса Ибо превосходим вас, остальных, во всех отношениях — умственно, эмоционально, физически… возможно, ты просто не успел осознать это. Само собой, случай не замедлил подсказать тебе, на чьей стороне сила. Правда, согласись, ты слегка понервничал, но потом тебе повезло — тобою заинтересовался я.

Галиан обернулся к Рису.

— Эй, принеси сюда трубки.

Телохранитель прервал изучение карты и через несколько минут принес две уже знакомые Джиму черные трубки.

— Благодарю, Рис, — Галиан принял оружие. — Так вот, Волчонок, я уже сказал, что второго такого Высокородного, как я, не найти нигде и никогда. Расовых предрассудков я лишен начисто. Не потому, что сентиментален, а единственно потому, что практичен. Смотри внимательно. Я тебе кое-что покажу.

Он сделал знак одному из темнокожих работников. Вызванный немедленно встал и, приблизившись, остановился позади Риса. Галиан протянул ему одну трубку, которую тот сразу и молча заткнул за пояс.

— Рис — мой телохранитель, — пояснил Галиан. — Он буквально рожден быть им. Полюбуйся, до чего ловко он управляется с оружием. Я сейчас дважды хлопну в ладоши. — Галиан повернулся к Рису и его противнику, стоявшему в двух шагах от атлета. — Первый хлопок — сигнал для нападения. Однако, заметь, Рис имеет право воспользоваться своей трубкой лишь по второму хлопку. Смотри внимательно, Волчонок.

Галиан вскинул руки и негромко хлопнул в ладоши — дважды, с интервалом не больше секунды. С первым хлопком темнолицый молниеносно выхватил из-за пояса трубку, прицелился в Риса, и не успел еще раздаться второй хлопок, как трубка выплюнула ослепительную дугу огня. И все-таки Рис успел — выстрел темнокожего наткнулся на встречный, и оба сгустка энергии с треском ушли в потолок.

— Браво, — произнес Галиан.

Противники опустили оружие и отвесили Высокородному поклон. Галиан забрал у темнокожего трубку и, отпустив его взмахом руки, повернулся к Джиму.

— Смотри дальше, Волчонок.

Галиан сунул трубку в петлю на поясе. Словно по команде Рис проделал то же самое.

— Представление продолжается, — вкрадчиво молвил Высокородный. — Теперь — никаких сигналов. Рис выстрелит когда ему вздумается.

Атлет шагнул вперед и очутился на расстоянии вытянутой руки от Галиана. Мгновение помешкав, он как бы невзначай кинул взгляд в дальний конец комнаты, и одновременно его ладонь метнулась к поясу.

Раздался короткий и громкий щелчок — КЛИК!

Джим моргнул. Длинная, похожая на жердь рука Галиана была вытянута вперед; трубка атлета так и осталась в петле, намертво прижатая оружием Высокородного. Галиан коротко рассмеялся и убрал руку.

— Видел? — улыбнулся он. — В быстроте реакции с Высокородным не потягается ни один смертный. Такой, как ты — тем более. Вот почему Мекон хотел заставить тебя драться с ним на трубках. Твои шансы практически равнялись нулю.

Галиан сделал паузу.

— Да, я тебе говорил, — мы — единственная благородная раса. Аристократы. Мои рефлексы быстрее, память — глубже, ум — проницательнее, эмоции — острее… Я, Галиан, превосхожу во всем не только таких людей, как Рис или ты, но и своих Высокородных собратьев. Тем не менее, у меня чертовски много слуг, больше, нежели у любого из наших. И они всегда загружены работой. Ты скажешь, зачем я так поступаю, когда сам могу все сделать гораздо лучше и быстрее?

— Полагаю, — сказал Джим, — ты поступаешь так потому, что не умеешь находиться в нескольких местах одновременно.

В глазах Галиана промелькнула искра.

— А ты умен, Волчонок! На самом деле мне нравится работать с низкорожденными — ведь я для них царь и бог… Кроме того, они могут быть чертовски полезны. Вот что мне пришло в голову: очень возможно, когда-нибудь, мне пригодится и Волчонок со своей маленькой острой игрушкой. Ты удивлен?

— Нет, — Джим покачал головой. — Ты потратил на меня столько времени, что я уже ничему не удивляюсь.

Галиан вновь откинулся на подушки.

— Что ни слово — в точку, — пробормотал он. — Определенно, у этого зверька есть что-то в башке. Сыроватое, конечно, но есть. Нет, не зря я битый час здесь распинаюсь… Да, Волчонок, ты сослужишь мне службу. Потом. В свое время. Почему я заговорил об этом сейчас — догадываешься?

— Вероятно, ты хотел бы оплатить мои услуги вперед? — предположил Джим.

— Верно. — Галиан кивнул. — Знаешь, я уже немолод. Хоть Высокородные не любят упоминать о своем возрасте, тебе я скажу: я далеко немолод. Однако у меня достаточно влияния, чтобы заставить работать низкорожденных. И при этом я даю им все, о чем они могут мечтать.

Джим молча выжидал.

— Так что, Волчонок? — вопросил Галиан спустя минуту. — Говори. Расскажи мне о своих желаниях. И не надейся, что я их угадаю. Сам понимаешь, будь ты одним из наших, я бы ничего такого и не спрашивал, просто исполнил бы и все. К сожалению, я плохо знаю нравы дикарей. Ну, чего тебе больше всего хочется? А?

— Свободы, — ответил Джим.

— Конечно. — Губы Галиана растянулись в улыбке. — Свободы жаждут все, попавшие в неволю. По крайней мере, думают, что жаждут. Свобода… Как это понимать? Наверное, ты желаешь получить право шляться где вздумается и когда вздумается, так?

— Это главное, — сказал Джим.

Галиан наморщил лоб.

— Волчонок… Не знаю, задумывался ли ты над одним очевидным фактом… Видишь ли, ты скоро попадешь в Мир Владык. Тронный Мир… Так вот, оттуда нет возврата. Ты знал это? Что никогда в жизни не сможешь вернуться на родину? Что дорога домой заказана тебе отныне и навек?

Джим изумленно воззрился на Галиана.

— Нет, — сказал он. — Такое мне и в голову не приходило.

Галиан вздохнул.

— Тем не менее, это так. Очень жаль.

Он поднял кверху длинный тонкий палец.

— И все же. Для меня нет невозможного. Да будет тебе известно, Волчонок, что в моих силах вернуть тебя обратно. Само собой, при условии, что ты окажешься полезным…

Галиан согнул ноги в коленях и неожиданно встал, нависнув над Джимом.

— Сейчас я отправлю тебя к Ро. — произнес он. — И пусть все сказанное здесь… Держи язык за зубами, Волчонок, и запомни — твой единственный шанс снова увидеть родной мир зависит от одного обстоятельства — останусь я тобой доволен или нет.

Высокородный замолчал и, казалось, не пошевелил и пальцем, однако Джим внезапно обнаружил себя перенесенным в питомник Афуан. Рядом над трупом животного рыдала Ро. Зверя — словно пережгло пополам молнией. Другая тварь, точная копия мертвой, с жалобным воем металась внутри невидимой клетки.

Джим бросился к Ро, обнял ее — девушка испуганно вскинулась, но узнав Джима, обмякла и доверчиво прижалась к нему.

— Ты жив… Хоть ты-то жив… — бормотала она сквозь слезы.

— Что случилось? — Джим кивнул на дохлую кошку.

Поначалу его вопрос вызвал лишь новый прилив скорби, но, справившись с собой, Ро рассказала, как было дело.

Когда-то зверь принадлежал к числу питомцев Афуан, и Ро любила его, как и всех остальных. Однако принцесса по каким-то своим соображениям подарила кошку Мекону, и тот натаскал ее на людей.

— Все равно не понимаю, — сказал Джим. — Когда я повстречался с ней в первый и, слава Богу, последний раз, она была в порядке. Что произошло?

— Афуан велела наказать Мекона за нанесенное ей оскорбление, а Галиан решил, что лучшим наказанием будет…

Она всхлипнула и, не в силах продолжать, кивком указала на труп.

— Немного странное наказание, — задумчиво проговорил Джим.

— Странное? — Ро взглянула с недоумением. — От Галиана нельзя ожидать иного. Он сущий дьявол, этот Галиан. Другой отнял бы у Мекона любимых слуг или какую-нибудь ценную вещь… Но избрать жертвой несчастную бессловесную тварь, прекрасно зная, что с потерей своей ученой кошки Мекон потеряет, по крайней мере, один Годовой Пункт — на такое способен только Галиан. Конечно, Годовой Пункт намного меньше, чем Пункт Жизни, но Галиан знает — Мекон и без того проиграл и проштрафил достаточно. Наверняка его скоро с позором отправят в изгнание.

— В какое изгнание? — полюбопытствовал Джим.

— Из Мира Владык, разумеется, — ответила Ро.

Она отерла глаза, распрямилась. Дохлая кошка исчезла. Ро посмотрела на Джима.

— Я все время забываю, что ты ничего не понимаешь. Тебе еще многое нужно объяснять. Видишь ли, все Высокородные играют в Пункты. Даже сам Император не в силах запретить эту игру Представляешь, до чего это увлекательная игра, если сам Император не может ее запретить? А весь интерес в том, что потеря определенного количества Пунктов лишает человека права жить в Тронном мире. Навсегда… Но довольно об этом. Давай лучше я научу тебя, как перемещаться по кораблю.

Однако Джима занимали совсем другие мысли.

— Подожди секунду, — сказал он. — Скажи, если бы мне вздумалось отлучиться ненадолго назад, в город, по одному важному делу, смог бы я это сделать?

— О! — Девушка печально покачала головой. — Я думала, уж это-то ты знаешь. Мы давно в пути. Через три дня прибудем в Мир Владык.

— Понятно, — мрачно произнес Джим.

Внезапно Ро побледнела и крепко схватила Джима за руки, не давая ему отстраниться.

— Не смотри так! — воскликнула она. — Чтобы ни произошло, никогда не делай такого лица!

Усилием воли Джим постарался вернуть себе прежний невозмутимый вид, загоняя поглубже вспыхнувшую было ярость.

— Ладно, — сказал он. — Больше ты меня таким не увидишь.

Ро все еще держала его за запястья.

— Ты очень странный, — сказала она. — Почему ты так смотрел?

— Просто Галиан просветил меня кое в чем. Оказывается, я могу никогда не вернуться домой.

— А… ты разве собирался назад? — пытливо глядя, спросила Ро. — Ведь ты еще не видел Мира Владык и понятия не имеешь, что это за мир. Попав туда однажды, ни один здравомыслящий человек не захочет его покинуть. И между прочим, только Высокородные имеют право жить в этом мире. И то, если у них в запасе есть достаточно Пунктов. Даже губернаторы колоний посещают наш мир лишь на короткое время. Исключения крайне редки. Ты, например, такое исключение.

— Понятно, — повторил Джим.

Нахмурясь, Ро опустила глаза и посмотрела на его жилистые запястья, которые до сих пор покоились в ее ладонях. Ей показалось, что сквозь тонкую ткань манжет в нее вливается их сила.

— У тебя сильные руки, совсем как у старкина. И весь ты такой же сильный, — сказала она с удивлением. Для низкорожденного ты слишком высок. У вас все такого роста?

Джим невесело рассмеялся.

— Я был таким уже в десять лет, — и заметив недоумение девушки, добавил: — Это возраст подростка.

— И ты тогда перестал расти?

— Мой рост остановили, — хмуро ответил Джим. — Пришлось пройти кучу тестов и анализов — я был очень высок для своих лет Патологий не нашли, однако скормили-таки для верности какую-то дрянь. И — помогло. Я перестал расти, но продолжал развиваться как обычный ребенок.

Ро внимательно слушала, но Джим внезапно умолк.

— Это все чепуха, — сказал он после паузы. — Кажется, ты собиралась научить меня перемещаться?

— Да… и кое-чему еще! — ответила девушка.

В эту минуту она как будто стала выше ростом, лицо сделалось строже, на нем явственно проступили аристократические черты. Джим вздохнул. Чем не ледяная Афуан?

— Они могут отнять у меня животных, могут замучить их или убить… Но никогда они не отнимут у меня тебя! Я научу тебя всему, что знаю. Конечно, я знаю немного, и ты никогда не сравняешься с Высокородными, но по крайней мере, сможешь выжить в их обществе. Пусть моя кожа темнее, чем у принцессы, — отчеканила Ро с надменностью, адресованной, как понял Джим, отнюдь не ему, — но моя кровь не хуже крови любого Высокородного. И они это знают. Даже сам Император не имеет права без важной причины изгнать меня с Тронного Мира. Все владения Высокородных принадлежат также и мне — по праву! Пойдем. Я покажу тебе, что значит быть Высокородным и гражданином Мира Владык.

Она увлекла его за собой. Под высокими сводами зала с полированными металлическими стенами Джим разглядел одинокого низенького человечка с темно-коричневой кожей и длинными, до плеч, волосами. Человечек стоял возле стены, на блестящей поверхности которой переливался всеми цветами радуги отраженный свет.

По словам Ро, это был единственный член экипажа звездолета — инженер, обязанности которого заключались в устранении неполадок, если произойдет невероятное, и откажет какая-нибудь система.

По существу, корабль не нуждался в экипаже. Он сам регулировал скорость полета, безукоризненно выдерживал курс, кроме того, обеспечивал работу всех систем жизнеобеспечения.

Подобно огромной верной собаке, звездолет исполнял любое желание принцессы Афуан и готов был, правда, в меньшей степени, выполнить волю остальных пассажиров.

— Просто встань здесь и постарайся расслабиться, — учила Ро. — Корабль сам найдет с тобой связь.

— Связь со мной? — переспросил Джим. Он решил, что речь идет о телепатии, хотел было об этом сказать, но не сумел найти в языке Империи подходящего слова. К его удивлению, Ро прекрасно поняла и так, и постаралась как можно подробнее посвятить его в принцип работы корабля.

Оказывается, звездолету требовалось настроиться на индивидуальную частоту мозговых импульсов Джима, дабы впоследствии улавливать любое исходящее от него мысленное желание. Речь шла о мыслеформах. Любые достаточно яркие образы способны вызвать механическую субактивность тела, объяснила Ро. Причем физическое тело отзывается на подобные образы так, как если бы они существовали в действительности. Системы корабля сопоставляют импульс желания с возникшей мыслеформой и обеспечивают его исполнение.

Приблизительно так же осуществлялся и бросок звездолета сквозь многие световые годы за считанные дни. Только для этого требовалось несравненно больше энергии. Корабль вместе с содержимым как бы распадался на части, так называемые «элементарные массы», и, достигнув цели, восстанавливался. Существовал определенный «потолок» расстояния, которое возможно было покрыть за одно перемещение, хотя особой роли это не играло, ибо ограничений на количество перемещений не существовало.

— … В действительности корабль никуда не движется. Он просто меняет пространственные координаты, — тут Ро принялась так сыпать терминами, что Джим отчаялся что-либо понять.

После нескольких попыток перемещения с места на место у Джима вновь появилось недавнее ощущение — приятное щекотание перышком внутри головы…

Вначале он удачно перескочил из одного угла зала в другой. Несколько минут спустя, почувствовав себя уверенней, он стал перемещаться в другие комнаты — разумеется, туда, где уже побывал и мог припомнить интерьер.

Затем Ро повела его к себе и принялась обучать его азам социальных наук Высокородных. Джим был поражен: он никак не ожидал, что Ро — хотя в этом она ничем не отличалась от прочих Высокородных — обладает столь обширными знаниями во всех областях науки и общественной жизни, вплоть до повседневных бытовых мелочей. Зачем ей это было нужно — оставалось загадкой. Например, осведомленность в устройстве корабля. Ясно, что Ро не придется торчать у приборных досок и менять неисправные блоки. И в то же время, если бы возникла такая необходимость, Ро могла построить звездолет в одиночку, полагаясь исключительно на собственные знания.

В свою очередь, Ро приходила в восторг от необыкновенной сметливости и ученических талантов Джима.

— Ты уверен, что все запомнил? — прерывала она урок на полуслове. — Никто и никогда, кроме Высокородных, не усваивал науки с такой легкостью.

В ответ он приводил на память длиннейшие цитаты из лекций Ро, не упуская ни единой мелочи. Успокоенная, но не вполне разуверенная, Ро рассказывала дальше, а Джим продолжал, подобно губке, впитывать в себя премудрости Мира Владык, о расе Высокородных, управляющих громадной Империей с высот этого мира.

Постепенно в сознании стала вырисовываться ясная картина. Словно наполовину разгаданный кроссворд, когда известные слова по вертикали помогают угадать неизвестные по горизонтали. Оказывается, Высокородные не были коренным населением Мира Владык. Более того: нынешние обитатели Тронного Мира добились своего положения с позиции скорее слабости, чем силы.

Сначала, правда, Мир Владык пробовал диктовать свою волю и управлять колонизированными планетами. Попытка эта вскоре провалилась. С развитием космической техники и увеличением мощи флотов колоний, те правдами и неправдами стремились заполучить автономию. По прошествии нескольких тысячелетий Империя расширила свои границы до самых окраин Галактики, где расстояния между обитаемыми планетами столь велики, что даже гигантский Имперский Звездный Флот не в силах был контролировать ситуацию. Колонисты напрочь забыли о Тронном Мире, а если и вспоминали, то лишь как о легендарной материнской планете, прародине цивилизации космических скитальцев.

Однако еще прежде, чем звездная экспансия достигла критической фазы, в некоторых кругах Империи зародилась идея централизованного управления человечеством. Сложился образ планеты — средоточия власти, а на деле представляющей собой интеллектуальный центр Империи. Вселенская библиотека, информационный улей, вместилище новейших достижений науки — такой планетой сделался Мир Владык. Никто не подозревал, что этим будет дан толчок к возникновению новой расы.

Как и следовало ожидать, Мир Владык начал притягивать лучшие умы со всех концов Империи. Образовалось нечто вроде интеллектуальной элиты человечества. Этому способствовали и щедрые гонорары за плоды умственного труда, и возможность общения с лучшими специалистами, и доступность любой информации.

Вскоре иммиграция на планету достигла столь внушительных размеров, что властям пришлось ввести ограничения. Неиссякаемый родник научной и технической мысли, Тронный Мир год от года делался богаче и могущественнее, и постепенно возвысился над всеми остальными планетами. Только лучшие из лучших отныне имели право селиться в Мире Владык. Исключение составлял обслуживающий персонал из квалифицированных мастеровых, живших здесь на положении рабов.

За минувшие со дня основания Центра десять тысячелетий, когда Империя не только не уменьшилась, но даже значительно разрослась, основное население Мира Владык постепенно превратилось в особую расу. Контроль рождаемости, строгий отбор выделили и физические признаки Высокородных — белая, как оникс, кожа, лимонно-желтые глаза, белоснежные волосы. Так сложился облик аристократов, голубой крови Империи. Приток провинциальных гениев практически иссяк — вновь прибывшие не попадали в разряд Высокородных, их уже называли «цветными», и они могли лишь надеяться, что через поколения потомки их, быть может, сподобятся особой чести быть причисленными к белокожей элите.

— Запомни, — наставительным тоном сообщила Ро, когда звездолет совершил посадку в Мире Владык, и они с Джимом готовились покинуть корабль. — Всегда есть шанс, пусть даже самый ничтожный — для всех и даже для тебя, Волчонок. О, конечно, они все кинутся рвать тебя в клочья, едва заподозрят, куда ты метишь. Но если ты умен и готов ко всему, они будут бессильны. Я помогу тебе — и мы еще посмотрим, кто кого!

Ее глаза сверкнули торжеством. Джим улыбнулся и, решив переменить тему, спросил, что произойдет, когда они покинут корабль.

Ро пожала плечами.

— Не знаю. Афуан мне ничего не говорила. Возможно, она захочет сразу представить тебя Императору.

После такого ответа Джим был почти готов к событиям, развернувшимся после приземления. Спустя примерно час стены каюты вдруг исчезли, и он обнаружил себя на арене, с чемоданами у ног. Перед ним выстроилась полная куадрилья — бандерильос, пикадор, всадники на лошадях… Точная копия той, с которой он выступал на Альфе Центавра 3. И только люди в костюмах были маленького роста, темнокожие и длинноволосые.

— Эти лошади — искусственные, — послышался рядом голос.

Джим обернулся и увидел принцессу Афуан. Она стояла в нескольких шагах позади.

— То же относится и к быку, с которым ты будешь тренироваться. Ты должен в точности повторить увиденное зрелище. Гоняй своих помощников до тех пор, пока они навеки не усвоят, чего от них хотят.

Принцесса исчезла. Очевидно, решив, что сказала достаточно.

Джим огляделся. Арена оказалась точной копией арены Альфы Центавра, на хрустящий песок которой он в свое время уложил двух быков. За одним исключением — здесь было до отвращения чисто. Амфитеатры, построенные на Альфе Центавра из бурого бетона, здесь сверкали ослепительной белизной благородного мрамора. Даже песок арены был белый, как снег.

Джим наклонился, открыл один из чемоданов, достал два плаща — один побольше, другой поменьше — и шпагу. Решив обойтись на этот раз без парадного костюма, он закрыл чемодан и отнес пожитки за ближайший барьер.

Внезапно на арене зазвучала музыка. Неизвестно, как и откуда она доносилась, но это была именно та музыка, какая требовалась. Уверенно попадая в такт, Джим прошелся перед куадрильей, демонстрируя изящную походку тореадора, затем приблизился к обитой красным бархатом ложе, по всей видимости, императорской.

Затем произошло невероятное. Длинноволосые, темнокожие человечки передвигались по арене не только со знанием дела, но и в точности копируя движения оставшихся на Альфе Центавра бойцов. Очевидно, все перипетии последнего боя запомнила либо сама Афуан, либо кто-то из ее приближенных, затем они составили программу, по которой муштровались новобранцы. Доходили до нелепостей. Если на Альфе человек прислонялся к барьеру отдохнуть, его дублер в Мире Владык повторял тот же жест с точностью до дюйма. Абсурдность ситуации проявилась еще ярче, когда Джим вышел с плащом один против быка.

Сконструировав искусственного зверя для тренировок, Высокородные запрограммировали его на повторение действий, совершенных убитым быком. Они не подозревали, что тот бык в свою очередь запрограммирован биологами Земли.

Шпага Джима вонзилась в холку зверя, и тот послушно свалился замертво. Джим оглянулся на подручных — не пора ли передохнуть? Но те, казалось, ничуть не устали и готовы были продолжать.

Повторяя программу, Джим смотрел не ка быка — каждый шаг животного он мог предсказать с закрытыми глазами — а ка своих помощников. Теперь он заметил, что, несмотря на отработанность движений, в их поведении присутствовала некая скованность. Видимо, сказывались негибкость мускулов и недостаточная тренированность — важнейшие критерии подготовки куадрильос. Эти люди добросовестно выучили все, что им было приказано, однако к подобным нагрузкам явно не привыкли.

Прежде чем закончить тренировку, Джим в третий раз отрепетировал все представление. С реакцией все было в порядке, программа не требовала особого напряжения сил, но все же под конец он почувствовал себя основательно измотанным. И тем не менее, последующие четыре дня он без устали повторял и повторял все сначала, пока куадрильос не усвоили, наконец, что им надлежит делать и как. Причем, не столько в силу пресловутой программы, сколько благодаря приобретенному опыту и развившимся рефлексам.

Позже Джим обнаружил, что может отчасти управлять действиями быка путем создания у себя в голове соответствующих мыслеформ. Очевидно, где-то здесь, в Мире Владык, существовал центр, подобный корабельным системам мозговых импульсов, только гораздо большей мощности. Это случайное открытие привело к тому, что на шестой день Джим продемонстрировал своей куадрилье новый вариант боя.

Для каждого из шести привезенных быков была предусмотрена своя собственная программа — на случай, если кто-то заподозрит, что быки вообще запрограммированы. Разумеется, он знал все программы до единой. И в этот раз заставил быка работать по программе номер шесть, в надежде, что либо ему и вовсе не придется оживлять последнего быка, либо куадрилья успеет к тому времени позабыть подробности схватки.

На время тренировок в распоряжении Джима было несколько комнат в каком-то бесконечном одноэтажном здании. В отличие от корабельных помещений, здесь имелись двери и коридоры, по которым он мог ходить куда вздумается. Правда, обойдя подряд все комнаты, осмотрев двор и сад, он не встретил ни одного Высокородного, только несколько цветных мужчин и женщин, по всей вероятности, слуг.

Ро не навещала его. Несколько раз появлялась Афуан, справляясь о ходе тренировок. Выслушивая доклады Джима, она не выказывала никаких признаков нетерпения, но когда, наконец, он сообщил о полной готовности к выступлению, лицо принцессы заметно просветлело.

— Прекрасно! — воскликнула она. — Ты будешь выступать перед Императором. Скоро.

И исчезла.

На следующее утро Афуан вернулась и приказала в течение сорока минут приготовиться к выступлению.

— Но я не могу так скоро оживить быка, — возразил Джим.

— Об этом уже позаботились, — сказала она высокомерно.

Джим принялся торопливо натягивать парадный костюм. Для этой процедуры требовался помощник, однако выбирать не приходилось. Он был уже наполовину одет, когда вдруг осознал смехотворность положения и громко расхохотался.

— Ну почему, когда нужно, Ро никогда не оказывается рядом? — задал он вопрос самому себе и белоснежным стенам комнаты.

К его глубочайшему изумлению, Ро возникла перед ним подобно джину из бутылки.

— Что нам делать? — поинтересовалась она вместо приветствия.

Джим остолбенело смотрел на девушку, потом вновь рассмеялся.

— Только не говори, что ты меня услышала, — сказал он.

— Отчего же? — удивилась она. — Я просила дать мне знать сразу, как только ты меня позовешь. Но ты ни разу этого не сделал.

Джим улыбнулся.

— Я давно бы это сделал, если бы знал…

Ро покраснела. Джим довольно ухмыльнулся. Но его легкомыслие вмиг улетучилось, когда девушка воскликнула:

— Я очень хотела тебе помочь! Но, видно, тебе не нужна моя помощь.

— Пожалуй, просить о помощи действительно не в моих правилах, — согласился Джим.

— Ну, хватит препираться. — Ро примирительно улыбнулась и знакомым жестом потрепала Джима по руке. — Кто прошлое помянет… Говори, что нужно делать?

— Мне надо одеться, — признался Джим.

Неожиданно она хихикнула Он удивленно повел бровью.

— Да нет, все в порядке, — поспешно сказала Ро. — Просто одевание — забота слуг. Иначе быть не может. А тут… — Она снова хихикнула и подобрала с пола его шляпу. — Это куда?

— Никуда, пока что, — буркнул Джим. — Это — в последнюю очередь.

Ро послушно отложила шляпу и принялась помогать ему облачаться в снаряжение.

Когда с одеванием было покончено, Ро отступила на шаг и с любопытством оглядела Джима с ног до головы.

— Странный наряд, но тебе идет.

— Разве ты не видела меня на арене? — поинтересовался Джим.

Она покачала головой.

— Я была занята на корабле. И даже не думала, что это так интересно.

С довольно-таки потешным выражением лица она наблюдала, как Джим извлекает из чемодана шпагу и, вооружившись, выпрямляется в полном боевом облачении.

— Зачем это? — спросила она.

— Тряпки, — Джим потряс плащами, — для того, чтобы дразнить быка, а вот этим, — он вытащил клинок из ножен, — убивают зверя в конце представления.

Рука девушки метнулась ко рту, глаза округлились, лицо побледнело. Она непроизвольно шагнула назад.

— В чем дело? — спросил Джим недоуменно.

Ро попыталась что-то произнести, но в конце концов лишь тоненько вскрикнула. От выражения ее глаз Джиму стало не по себе.

— В чем дело? Что случилось? — настойчиво допытывался он.

— Ты не говорил мне… Она наконец совладала с волнением, — Ты не говорил, что собираешься убить быка!

Она всхлипнула, резко повернулась и исчезла из комнаты.

— Н-да, — произнес голос за спиной.

Джим обернулся и очутился лицом к лицу с принцессой Афуан.

— Оказывается, даже неглупые на первый взгляд Волчата способны допускать ошибки. Разве ты не понял, что всякая живность — слабое место Ро? Видимо не понял…

Взгляд Джима сделался подчеркнуто холоден.

— Ты права, — ответил он бесцветным голосом. — Мне не следовало забывать об этом.

— Вот разве что… — Она изучающе сверлила его лимонно-желтыми глазами. — Разве что ты собирался умышленно причинить ей боль. Возможно даже, у тебя сложилось непомерно высокое мнение о собственной персоне… Еще бы! За столь малый срок заполучить не только верного друга в лице маленькой Ро, но и обзавестись таким врагом как Мекон! Добиться участия в своей судьбе двух титулованных особ — Словиеля и самого Галиана!

Внезапно Джим почувствовал, словно ее взгляд проник ему в самую глубину души.

— Ты меня видишь?

— Вижу, — ответил он, не меняясь в лице, но внутренне сжавшись.

Афуан преображалась на глазах. Точнее, облик ее оставался неизменным вплоть до мельчайших деталей, но вдруг сквозь него проступило наружу нечто новое, запредельное. В единый миг Принцесса — рослая статная женщина с лицом цвета оникса, желтыми глазами и золотыми волосами — сделалась привлекательной. И не просто привлекательной, а неотразимо, невероятно желанной. Настолько желанной, что Джиму потребовалось собрать в кулак свою волю, чтобы удержать себя в должных границах. На него обрушился целый водопад возбуждающей энергии — энергии самки, сознающей, что она желанна, и атакующей с бесстыдным бешеным напором.

Лишь долгие годы тренировок и отшельничества помогли ему совладать с этим гипнотическим потоком. Он понял одно: принцесса хочет заставить его предать то, что до сего момента было ему дороже всего на свете. Все, что он долгие годы искал и находил, все, что принадлежало ему одному и никому больше, ибо в исканиях своих он почти всегда шел нехожеными тропами… И это сейчас у него отнимали, требовали отдать на заклание — во имя чего? Ради призрака — принцессы Афуан, которая не будет ему принадлежать никогда. Он это понял. А поняв, обрел силы и устоял.

И вдруг, без всякого перехода, Афуан вновь стала сама собой. Величавой, далекой и недоступной. И по земным меркам — не слишком-то привлекательной.

— Невероятно, — удивительно мягким тоном выговорила она. В этот момент глаза ее казалось, стали слегка раскосыми. — Просто невероятно, особенно для Волчонка… Но, кажется, я поняла. Когда-то давным-давно, в тебе проснулось честолюбие… Причем честолюбие твое больше самой Вселенной!

Спустя секунду Джим оказался перед самым входом на арену. Публика заполнила трибуны до отказа.

Заиграла музыка, и во главе куадрильи Джим направился по снежно-белому песку к императорской ложе. Присмотревшись, он разглядел внутри Галиана, Афуан, а в середине ложи сидел Высокородный с необыкновенно широкими плечами. И только подойдя вплотную, Джим понял, что обознался — рядом с Афуан был не Галиан, а другой Высокородный, очень на него похожий. Потом Джим припомнил: Галиан — родной брат Императора, и значит, он стоит перед августейшей особой Тронного Мира.

Внушительная фигура Императора возвышалась над окружающими, словно утес на морском берегу. Монарх смотрел на Джима честным и открытым взглядом — весьма необычное явление в среде Высокородных. И даже на расстоянии в нем чувствовался глубокий и проницательный ум.

Император улыбнулся Джиму, как будто благословляя на открытие корриды. Глаза сидящей рядом Афуан были пусты и подчеркнуто безразличны.

Джим взял за правило посвящать убитого быка кому-либо из присутствующих, приканчивая животное в непосредственной близости от избранной особы. Нынче избранник напрашивался сам собой. Джим устремил куадрилью в сражение. Несмотря на новизну программы, помощники Джима неплохо справлялись с обязанностями. Быка, скорее всего выбрала Афуан, либо кто-то из ее свиты — понятия не имея ни о каких программах. К счастью, Джим наизусть знал все варианты, и едва бык выскочил в круг, тореадор уже предвидел каждый следующий его шаг.

И все же он не позволял себе расслабиться. Кроме того, ему не давал покоя разговор с Афуан. Принцесса, несомненно, обладала ясным и на редкость беспощадным умом.

Бой близился к закономерному благополучному исходу. Бык, в отличие от убитого на Альфе Центавра 3, оставался в полной силе до последнего момента. Наконец Джим обнажил шпагу, грациозным движением поразил быка прямо напротив главной ложи, и высвободив оружие, сделал несколько шагов к Императору — отчасти из желания посмотреть на реакцию самодержца, а отчасти потому, что помнил слова Ро, сказанные на корабле: от него будут ждать именно этого.

Он подошел к самому барьеру и взглянул в лицо Императору. Тот улыбнулся с высоты. Глаза его, казалось, горели ярким огнем, но Джиму почудилась в этом взгляде непонятная отстраненность.

Улыбка Императора стала еще шире. Из уголка рта скользнула вниз тоненькая струйка слюны.

— Уоу, — произнес он, улыбаясь все шире и глядя сквозь Джима куда-то вдаль. — Уоу…

Джим стоял не шевелясь, не зная, как поступить. Высокородные — и находящиеся в императорской ложе, и во множестве заполнившие трибуны — казалось, ничего не замечали. Как будто все было в порядке вещей.

Джим решил, что лучше вести себя так же. Афуан и приближенные сидели с каменными лицами, невозмутимо наблюдая, как он и Император «ведут приватную беседу». Нелепость ситуации действовала гипнотически, и Джим еще раз недобро вспомнил недавний разговор с Афуан. Разница было лишь в том, что толпа здесь внушала не кому-нибудь, а самой себе — дескать, ничего не происходит, все идет как надо…

И вдруг наваждение кончилось.

Струйка исчезла с лица Императора, будто ее и не было. Улыбка стала тверже, взор обрел осмысленность.

— … более того, Нам будет интересно познакомиться с тобой поближе, — сказал вдруг Император, словно продолжая начатую беседу. — Ты — первый Волчонок, которого Мы видим за долгое время. Как только ты отдохнешь, приходи прямо к Нам, не стесняйся.

Лицо его выглядело открытым и дружелюбным. В глазах искрился теплый огонь.

— Благодарю, Оран, — поклонился Джим.

Он уже знал, как надо говорить с Императором: если беседуешь лично, обязан обращаться по имени. Оран — так его звали.

— Мы будем рады тебя видеть, — сказал Оран, широко улыбаясь.

Он исчез, и через несколько секунд трибуны опустели.

Джим вызвал в голове образ своей комнаты. Оказавшись там, он принялся стаскивать тугой жилет и в тот же миг почувствовал, что ему помогают. Обернувшись, он увидел Ро.

— Спасибо, — проговорил он и улыбнулся через плечо.

Девушка продолжала молча помогать ему; вид у нее был крайне озабоченный, на щеках снова играла краска.

— Конечно, это ужасно… — прошептала она, уставясь в пол. — Но раньше я не понимала. — Внезапно она подняла глаза. — Джим, ведь этот зверь пытался убить тебя!

— Ну да, — Джим тоже покраснел. Игра-то была нечестной. — Да, так оно и есть.

— Как бы там ни было, — угрюмо, но решительно сказала Ро, — если нам повезет, тебе больше не придется этим заниматься. Это великая удача, что ты сразу приглянулся Императору… И… Ну-ка, догадайся!

Наполовину раздетый Джим устремил на нее непонимающий взгляд.

— Что такое?

— Я нашла тебе поручителя! — единым духом выпалила Ро. — Кого бы ты думал? Словиель! Ты ему понравился еще тогда… словом, при первой встрече. Он хочет видеть тебя в числе своих друзей. Понимаешь, что это значит?

Она замолкла, ожидая ответа Джим покачал головой — такого они не проходили.

— Это значит, что ты больше не раб! — пояснила Ро. — Я давно хотела найти для тебе поручителя, но не ожидала, что это окажется так просто. Я специально ничего тебе не говорила. Чтобы не обнадеживать понапрасну. Но Словиель пришел ко мне сам!

— Неужели?

Джим забеспокоился, но постарался это скрыть, подумав, не состоят ли в тесной связи намерения Словиеля, визит Афуан и происшедший на корабле разговор между ним и Галианом. Ему захотелось поделиться этими мыслями с Ро, однако, здраво рассудив, Джим решил повременить. Неминуемо пришлось бы посвящать девушку в подробности визита Афуан, а этого он не хотел. По крайней мере теперь.

Он вдруг спохватился, что Ро продолжает старательно его раздевать и, зайдя в своих стараниях весьма далеко, по-видимому не придает этому никакого значения. Джим и сам спокойно относился к подобным вещам, однако, явное отсутствие чувственности в этой девушке слегка его укололо. Так чистит лошадь богатый хозяин, желая лично продемонстрировать ее гостям во всем блеске и потому не доверяя слугам.

— Спасибо, — Джим отстранился. — Дальше я сам.

Он переоделся в шотландскую юбку и зеленую рубашку с коротким рукавом.

Ро следила за ним с гордым обожанием.

— Расскажи мне поподробнее об этом поручительстве, — попросил Джим. — Зачем это нужно?

— Как зачем? Разумеется, чтобы Мир Владык тебя усыновил. Неужто ты не понимаешь? Я же говорила, что некоторым особо одаренным людям из колоний в порядке исключения дозволяется поселиться в Тронном Мире. Конечно, они не могут быть причислены к Высокородным; самое большее на что они вправе надеяться, что Высокородными когда-нибудь станут их внуки либо правнуки. Это и есть усыновление. Начинается оно, как правило, с согласия кого-либо из Высокородных стать гарантом-поручителем кандидата.

— Ты хочешь, чтобы меня усыновили как Высокородного?

— Ну конечно!

От радости девушка даже стала приплясывать.

— Представляешь? Если кто-нибудь за тебя поручится, значит, процесс усыновления начался. С этого момента, как будущий Высокородный, ты находишься под защитой императорской власти. Если, конечно, сам Император не откажет в усыновлении. Но пока еще никому не отказывали. Даже не знаю, что нужно сотворить, чтобы Император разгневался и выгнал человека с позором. Значит, если Слови ель поручился, ни один Высокородный не имеет права относиться к тебе как к цветному. Жизнь твоя тоже вне опасности. Даже Афуан и Галиан ничего не смогут с тобой поделать. А если что и замыслят, то вначале им придется подать официальную жалобу Императору. Только так.

— Понятно, — кивнул Джим. — Скажи-ка мне вот что, когда я буду разговаривать с Императором, я могу напомнить, что Словиель за меня поручился?

— Разговаривать с Императором?! — Ро расхохоталась. Потом сконфуженно положила руку ему на плечо.

— Извини. Я зря смеялась. Дело в том, что ты можешь прожить здесь всю жизнь, но ни разу не поговорить с Императором.

— Тогда я должен умереть немедленно, — сказал Джим. — Потому что Император пригласил меня сегодня к себе.

Ро долго разглядывала Джима, затем медленно покачала головой.

— Это невозможно, Джим. Он сказал, и что с того? Он мог сказать что угодно. Если он захочет тебя видеть, ты окажешься перед ним в один миг. А до тех пор тебе остается только ждать.

Джим нахмурился.

— Мне очень жаль, — сказала Ро. — Ты этого не знал? Император частенько говорит подобные вещи. А потом забывает о своих словах. Иногда он говорит это, чтобы просто что-нибудь сказать. Или сделать комплимент…

Кажется, у Джима было нехорошее лицо, ибо Ро внезапно побледнела.

— Не смотри так! — вскрикнула она и что было сил тряхнула его за руку. — Ни один человек не смеет так смотреть!

— Успокойся, — Джим принужденно усмехнулся. — Скорее всего, ты ошибаешься. Я навещу Императора. Кстати, где его можно найти?

— Он должен быть во дворце Вотана… — Ро пристально глянула Джиму в глаза. — Неужели ты в самом деле собрался туда? Ну как ты не поймешь? Ведь ты не можешь…

— Объясни, как туда попасть.

— Не смей! — вскричала Ро. — Он прикажет старкинам убить тебя. А скорее всего, они тебя убьют без всякого приказа…

— Ого! А с какой стати нашим старкинам убивать Волчонка? — раздался за их спиной чей-то голос.

Они обернулись и увидели Словиеля. Ро сразу набросилась на него, как будто именно Словиель был камнем преткновения в споре.

— Император сегодня наговорил Джиму всякой чепухи, дескать, чтобы Джим пришел к нему в гости, — тараторила она. — И теперь он просит, чтобы я отправила его туда. Да я в жизни этого не сделаю!

Словиель раскатисто рассмеялся.

— А что здесь такого? Ха! Явиться к Императору! Ро, если ты ему не поможешь, помогу я.

— И ты еще! — вконец рассердилась Ро. — И ты еще собирался за него поручиться!

— Конечно, — подтвердил Словиель. — Потому что я восхищен этим человеком. И еще я мечтаю полюбоваться на рожу Галиана, когда он обо всем узнает… Но если этот… как ты его называешь? Джим?.. Если он так хочет погибнуть раньше, чем поручительство оформят официально, почему я должен заступать ему дорогу?

Словиель через голову Ро глянул на Джима.

— Ты действительно хочешь пойти? — спросил он.

Джим хмуро улыбнулся.

— Я Волк и не привык отступать.

— Отлично, — сказал Словиель. — Я тебя туда отправлю. — Он оттолкнул девушку, пытавшуюся ему помешать, и добавил: — Как посмотрят на это Вотан и Император, узнаешь сам.

Джим очутился в просторной зале с прозрачным потолком, сквозь который виднелись облака. Впрочем, небо могло оказаться иллюзией, но разбираться было некогда — шестеро людей, находившихся в зале, мгновенно заметили его появление. Одним из них был Император. При виде постороннего человека он оборвал речь на середине фразы и чуть отшатнулся от собеседника — пожилого широкоплечего Высокородного, того самого, который недавно сидел рядом с ним в императорской ложе. Рядом с этими двумя, спиной к Джиму, стоял третий, которого Джим видел впервые; сейчас он изумленно обернулся, желая разузнать причину внезапного молчания Императора. Чуть поодаль расположились трое мускулистых атлетов с серой кожей и лысыми головами — очевидно, той же расы, что и Рис, телохранитель Галиана. На них были кожаные набедренные повязки; странные, похожие на тонкий эластик, ленты плотно обтягивали их мощные торсы. Каждый был при черной трубке, и сейчас все три ствола смотрели Джиму прямо в лоб.

— Стойте! — резко произнес Император, и стволы, устремленные на Джима неуверенно заколебались. — Это… — Несколько секунд он смотрел припоминая, потом по лицу поползла улыбка — Ба, это же Волчонок!

— Вот именно! — подал голос пожилой Высокородный. — Что ему здесь надо? Племянник, лучше бы тебе…

— Нет, — прервал его Император, приближаясь к Джиму, — Я же сам пригласил его, разве ты не помнишь, Вотан? Я пригласил его, когда он убил быка.

Его рослая фигура оказалась между Джимом и телохранителями. На середине пути Император замер, улыбаясь.

— И ты сразу поспешил к нам, верно, Волчонок? — дружелюбно спросил он. — Ты не хотел заставить нас долго ждать?

— Да, Оран. — ответил Джим.

Старик, названный Вотаном, подошел и встал рядом с Императором. Лимонные глаза грозно сверкнули из-под нависших белых с чуть заметной желтизной бровей.

— Племянник, — глубокомысленно изрек он. — Этого Волчонка следует наказать. Он совершил поступок. Сам знаешь, стоит раз пропустить, и законы перестанут быть законами. Разве позволительно нарушать закон?

— Будет тебе, Вотан! — отмахнулся Император. — Много ли у нас Волчат, знающих наши законы? К тому же, я сам его приглашал. Присядь, Волчонок. И ты, дядя, и ты, Лорава… — Император обернулся к третьему Высокородному худощавому юноше. — Давайте все сядем и поговорим с Волчонком. Скажи нам, Волчонок, откуда ты? Из какого-нибудь отдаленного уголка Империи, верно?

— Да, Оран, — ответил Джим.

Принимая приглашение, он сел. Недовольный Вотан молча опустился на подушку близ Императора, Юный Лорава торопливо бухнулся на первую попавшуюся.

— Забытая колония, забытый мир… — словно про себя пробормотал Император. — Населенный дикими людьми и, конечно, дикими зверями…

— Да, — сказал Джим. — У нас пока хватает диких животных, хотя за последние века их стало значительно меньше. Люди любят подчинять природу.

— Иногда люди не прочь подчинить и себе подобных, — заметил Император.

По его лицу внезапно пробежала тень, словно он припомнил некий печальный случай из жизни. Джим украдкой наблюдал за Императором. Трудно было поверить, что этот человек совсем недавно выглядел совершенным дебилом.

— Но ваши мужчины… и женщины — они похожи на тебя? — спросил Император, заглядывая Джиму в глаза.

— Мы все разные, Оран.

Император рассмеялся.

— Ну конечно!! Вы же все дикие! Не то, что мы, Высокородные Мира Владык!

Из голоса Императора внезапно исчезли нотки иронии.

— Как получилось, что мы вновь обрели ваш мир после того, как потеряли много тысяч лет назад?

— Это не вы нас обрели, — поправил Джим. — Это мы обнаружили один из окраинных миров Империи. Совершенно случайно.

В комнате повисла тишина, которую прервал внезапный смех Лоравы.

— Он лжет! — воскликнул юноша. — Они нас разыскали? Они?! С какой стати они тогда терялись?

— Молчать!! — рявкнул на Лораву Вотан. — Ты утверждаешь, Волчонок, что твой народ прошел весь путь самостоятельно? От первобытных войн до космических путешествий?

Джим ответил лаконичным «да».

Вотан смотрел на него тяжелым взглядом.

— Это дело необходимо расследовать, племянник, — повернулся он к Императору. — Оно того заслуживает.

— Расследовать… да-да… — судя по всему, мысли далеко унесли Императора. Он уставился куда-то в пустоту, лицо его стало меланхоличным. Вотан глянул на племянника, встал и, подойдя к Джиму, повелительно тронул пальцем за плечо. Послушно поднявшись, Джим последовал за Вотаном в противоположный конец залы.

— Лорава, ты пока не нужен, — сердито бросил Вотан увязавшемуся за ними юноше. Затем повернулся к Джиму.

— Словиель обратился к нам с поручительством за тебя. Насколько мне известно, ты был привезен принцессой Афуан и, если я верно понял, имел в пути беседу с Галианом. Это так?

Джим кивнул.

— Понятно, — сказал Вотан. Внезапно взгляд его буквально впился в Джима. — Кто из этих троих предложил тебе своевольно нанести визит Императору?

Джим покачал головой и слегка улыбнулся возвышающемуся над ним старцу.

— Нет. Я пришел сам — в ответ на приглашение Его Величества О своем намерении я поставил в известность только двоих — Словиеля и Ро.

— Ро? — Вотан нахмурился. — Цветная девочка, выродок, которую держит при себе Афуан?.. Это она посоветовала тебе?

— Напротив, она пыталась меня удержать, — возразил Джим. — Что касается Словиеля, ему показалось забавным, что я собрался к Императору…

— Забавным?! — повторил Вотан. — Ну-ка, посмотри мне в глаза, Волчонок!

Джим взглянул в лимонно-желтые зрачки под навесом кустистых бровей. Сверкнув неожиданно ярко, они поплыли перед глазами, стремясь слиться в одно огромное желтое око.

— Сколько у меня глаз? — услышал он рокочущий голос Вотана.

Два глаза плыли навстречу друг другу, точно два полыхающих солнца Джим почувствовал, как сознание обволакивает тягучая пелена — это было очень похоже на гипноз Афуан.

Он сосредоточился — и солнца разделились.

— Два, — ответил он твердо.

— Ошибаешься, Волчонок, — настаивал Вотан. — У меня всего один глаз! Один!

— Нет, — возразил Джим. — Я вижу два.

Вотан нахмурился. Взгляд Высокородного потускнел, напряжение спало.

— Стало быть, так я ничего не выясню, — задумчиво проговорил он вполголоса. — Но ты понимаешь, Волчонок, что мне ничего не стоит узнать правду?

— Да, — сказал Джим. — Я в этом убежден.

Вотан задумался.

— Пожалуй, тут скрывается много больше, нежели видно на поверхности… Конечно, Император вправе обращаться с тобой, как с человеком, за которого поручился Словиель, но… Недурно бы придумать что-нибудь. Посмотрим…

Он резко повернулся и бросил в пространство:

— Лорава!

Юноша явился на зов.

— Император назначает Волчонка офицером старкинов. Проследи за исполнением приказа. И пришли ко мне Мелнеса.

Лорава исчез. Спустя несколько мгновений перед ними возник субъект в тунике и юбке традиционного белого цвета. Он был худощав и смугл, почти как Джим, и рыжеволос. Голова у него была маленькая, лицо невыразительное, лишь глаза выделялись на нем черными, словно уголь, колючими точками. Высокородным он, очевидно, не являлся, однако от его облика исходило столько воли и уверенности, что на фоне звероподобных Старкинов-телохранителей этот человек смотрелся куда более выгодно.

— Мелнес, — обратился к нему Вотан. — Перед тобой — Волчонок. Только что Император назначил его офицером старкинов. А несколько часов назад он выступал на арене.

Мелнес кивнул. Черные глаза его стрельнули в сторону Джима, затем снова вернулись к фигуре старца.

— Именно так. Офицером старкинов дворцовой охраны. Лораве приказано проследить за формальностями. Я хочу, чтобы ты, Мелнес, растолковал ему обязанности. Эти обязанности должны быть максимально необременительны.

— Да, Вотан, — голос у Мелнеса был глубокий и сильный. — Я сделаю все, что нужно.

Вотан обратился к Джиму.

— Мелнес — мажордом дворца. Практически, он начальник всего цветного населения Мира Владык. Если возникнут проблемы, обращайся к нему. А сейчас ты вернешься к себе и больше никогда не появишься здесь самовольно, то есть, пока за тобой не придут.

Джим вызвал в уме обстановку помещения, где остались Ро и Словиель, и в тот же миг очутился на месте.

Они еще не ушли. Ро сразу кинулась ему на шею. Словиель засмеялся.

— Итак, ты остался в живых, — томно выговорил он. — Почему-то я так и предполагал. Даже предложил Ро побиться об заклад на один Пункт, но она не захотела. Рассказывай, что там было?

— Меня назначили офицером старкинов, — спокойно сказал Джим и тут же поймал быстрый взгляд Словиеля. — И еще, Вотан сообщил, что Император дал согласие на твое поручительство.

Ро вздрогнула и отступила на шаг с нескрываемым изумлением в глазах. Брови Словиеля взлетели вверх.

— Джим! — страшным голосом прошептала Ро. — Что там произошло? Что там случилось?

Джим вкратце пересказал события. Словиель восхищенно присвистнул.

— Прошу прощения, — сказал он. — Кажется, у меня появился отличный шанс выиграть несколько пари, прежде чем эти новости облетят Тронный Мир. — И он исчез.

Ро, однако, не двинулась с места. Посмотрев на девушку, Джим увидел в ее лице серьезное беспокойство.

— Джим, — начала она. — Неужели Вотан говорил обо мне в таком тоне? Что это я подучила тебя нарушить закон и потревожить покой Императора? Ведь он прекрасно знает, у кого я служу.

Джим ответил утвердительно. И улыбнулся, правда, улыбка вышла мрачной.

— Интересно, не правда ли?

Внезапно Ро задрожала.

— Нет! Это страшно! — тихо, но выразительно произнесла она — Это страшно! Я могла бы научить тебя многому и помочь тебе выжить в этом мире. Но теперь, когда в твою жизнь вмешались другие… — голос ее пресекся от волнения.

Джим молча разглядывал девушку, затем не спеша произнес:

— Ро, скажи мне, Император болен?

— Болен? — удивленно переспросила Ро. — Ты имеешь в виду — нездоров? — Она рассмеялась. — Джим, никто из Высокородных никогда ничем не болеет. Тем паче Император.

Джим покачал головой.

— Нет, с ним явно что-то не в порядке. И думаю, это не секрет для многих. Ты заметила, какое у него было лицо, когда он заговорил со мной на арене?

— Не понимаю.

— Неужели ты не видела? У него изо рта текла слюна, он издавал какие-то идиотские звуки… Впрочем, ты же сидела далеко…

— Джим! — Ро привычным жестом опустила руку на его плечо.

— Каждое место на трибунах снабжено фокусирующим устройством. Когда ты дрался со своим животным… — при этих словах девушку охватила невольная дрожь, — я видела тебя так, как если бы находилась рядом. И когда ты подошел к императорской ложе, я тоже не отводила глаз. И если бы что-нибудь было не так, я бы заметила.

Он помолчал.

— Ты не видела того, что видел я? — спросил он наконец.

Ро бесстрашно выдержала его взгляд. Хотя Джим понимал — сейчас ей не очень-то хотелось смотреть ему в глаза.

— Я все видела, — убежденно произнесла она. — Как он с тобой разговаривал и как приглашал в гости. От начала и до конца.

Она продолжала смотреть на него так же честно.

Джим отвел глаза и заметил футах в пяти рослую фигуру бритоголового старкина.

Мгновенно насторожившись, он спросил:

— Ты кто?

— Меня зовут Адок — 1, - ответил старкин. — Но я — это ты.

6

Нахмурясь, Джим принялся бесцеремонно разглядывать пришельца, однако тот не выказал и тени смущения.

— Ты — это я? — переспросил Джим. — Не понял?

— Ну как же, Джим, — вмешалась Ро. — Он твоя замена. Ведь ты не можешь быть настоящим старкином. Сравни-ка себя и его.

— Высокородная абсолютно права, — заявил Адок — 1. — В случае, когда нестаркину по рождению жалуется звание офицера, ему обеспечивают замену.

— Стало быть, он мой заместитель? — догадался Джим.

— Я сказал: официально я — это ты, — сказал старкин. — Официальное мое имя Джемс Кейл. Я — Волчонок с планеты… — он долго не мог выговорить слово чужого языка, — Земля.

— Ты назвался иначе. Или мне послышалось?

— Для тебя я — Адок-1, - сообщил старкин. — Друзья твои могут называть меня по желанию, либо Адок-1, либо Джемс Кейл. Разницы нет.

— Я буду звать тебя Адок, — сказала Ро. — А ты зови меня Ро.

— Я понял, Ро, — старкин поклонился.

Джим недоуменно покачал головой. Желая побольше разузнать о новоиспеченном заместителе, он засыпал его вопросами. Как выяснилось, тот был начисто лишен чувства юмора До тупости. Послушный, точно пес, старкин был готов не задумываясь пожертвовать жизнью во имя любого каприза своего хозяина, но в то же время называл фамильярно Джима по имени, отчего возникало впечатление, что Адок-1 испытывает перед ним двойственное чувство. Предполагая свое превосходство, старкин в то же время вынужден был находиться в полной зависимости от Волчонка.

Впрочем, детальным исследованием характера Адока можно будет заняться потом. Есть дела поважнее, решил Джим.

— Значит тебя приставили ко мне, — сказал он. — И что мне с тобой делать?

— Начнем с того, что мы будем все делать вместе, — сказав это, Адок-1 кинул быстрый взгляд на Ро. — Если Ро извинит нас, я посвящу тебя в обязанности старкинов.

— Кстати, и мне пора к питомцам, — заметила Ро. — Я появлюсь позже.

Коснувшись привычным жестом его плеча, она исчезла.

— Ладно, Адок, — Джим повернулся к старкину. — С чего начнем?

— С твоего позволения, осмотрим жилье подчиненных. Разреши проводить тебя.

— Валяй, — ответил Джим, и они переместились в помещение, напоминающее бесконечный плац. Несмотря на высоченный потолок, Джим чувствовал себя несколько неуютно.

— Где мы? — спросил он у Адока Плац был пустынен, лишь вдали мелькали несколько силуэтов.

— Здесь устраивают парады… — Адок покосился на Джима, и по каким-то признакам тот догадался, что старкин пребывает в крайнем изумлении.

— Мы находимся примерно на глубине полумили от поверхности. Ты ничего не чувствуешь? Дело в том, что резкие перепады давления вызывают у Высокородных беспричинную тревогу.

— Нет, ничего такого я не заметил, — покачал головой Джим.

— Если тебя что-то гнетет или пугает, лучше скажи мне об этом, — посоветовал Адок. — Даже о том, о чем ты не сказал бы никому другому. Я должен знать в каких условиях тебе нужна дополнительная психологическая защита.

Джим хмыкнул. Место, где они находились, мало способствовало излиянию чувств, но Адок ему определенно нравился.

— Не волнуйся, — успокоил Джим. — Обычно я не подвержен психологической слабости. Но в случае чего обещаю поставить тебя в известность.

— Договорились, — Адок кивнул. — Теперь я скажу вот что. Время от времени тебе придется самому участвовать в парадах, и ты должен уметь перемещаться сюда самостоятельно. Запомни обстановку. А потом мы отправимся в арсенал — подберем тебе оружие.

Арсенал представлял собой ярко освещенный, узкий коридор, в стенах которого были вмонтированы открытые кабинки. Там висели кожаные юбки и длинные серебристые ленты.

В одной такой кабинке Джим выбрал себе снаряжение. Затем они побывали в казарме старкинов-солдат, осмотрели жилье, учебные классы, столовую, убогое и странное подобие зимнего сада с искусственным освещением и, наконец, к полному изумлению Джима, торговый центр, набитый множеством старкинов и их слуг-людей еще более низших каст.

Следующим этапом была просторная благоустроенная зала, напомнившая Джиму обиталище Императора. Здесь у него пропало гнетущее чувство, и он сделал вывод, что снова вернулся на поверхность.

Перед Джимом материализовался Мелнес — человек с кожей оливкового цвета. Взгляд его был направлен на Адока, а не на Джима, как можно было ожидать.

— Я показал ему все, — доложил Адок Верховному Холопу Мира Владык. — И, памятуя твой приказ, доставил сюда.

— Хорошо, — резко произнес Мелнес. Черные бусинки его глаз уставились на Джима. — Кстати, Его Величество соблаговолил принять поручительство для твоего усыновления.

— Благодарю, — церемонно поклонился Джим.

— Я имею в виду не проистекающие отсюда выгоды, — произнес Мелнес. — Я сказал это, чтобы ты уяснил свое положение. Став кандидатом в Высокородные, ты стал выше меня и всех прочих цветных. С другой стороны, как офицер старкинов рангом ниже командира десяти полков, ты находишься в моем подчинении. К тому же, по происхождению ты — дикарь.

— Понимаю, — Джим кивнул.

— Здесь имеет место противоречие, и чтобы его разрешить необходим разумный компромисс, — твердо заявил Мелнес. — Запомни, любые твои поступки будут расцениваться как поступки Высокородного. Но при исполнении обязанностей офицера тебе надлежит подчиняться мне беспрекословно. Правда, я сомневаюсь, что тебе это понравится.

— Я тоже сомневаюсь, — сказал Джим, спокойно глядя в блестящие глаза Мелнеса.

— Это твое право, и я не имею права наказывать тебя своей властью. Однако, в случае необходимости, я подам жалобу Его Величеству и уволю тебя из офицеров. Не стоит тешить себя мыслью, что Его Величество не обратит на мою жалобу никакого внимания. Обратит. На любую.

— Понимаю, — как можно мягче произнес Джим.

Мелнес ненадолго задержал на нем взгляд и исчез.

— Джим, — подал голос Адок. — Если хочешь, вернемся в казармы. Я научу тебя обращаться с оружием.

Джим кивнул и они отправились в казармы. Адок надел на Джима доставленные из арсенала ленты и пояс.

— Существуют два типа оружия, — принялся поучать Адок, закончив подгонку снаряжения. — Эта штука имеет собственный источник энергии, ею пользуются все охранники Мира Владык, — с этими словами он взял в руки маленькую черную трубку. Потом, помолчав, коснулся пальцем серебристой полоски, охватившей левый бицепс Джима.

— А это — оружие второго рода. В данный момент оно бесполезно, поскольку незаряжено. Вначале его следует подключить к источнику энергии; каждая из лент одновременно служит и оружием, и ускорителем.

— Ускорителем? — переспросил Джим.

— Да. С помощью этих лент твои мышцы смогут работать гораздо быстрее. С лентами нам придется потренироваться, и со временем, возможно, тебе разрешат посетить наземный Полигон. Там ты сможешь испытать свое вооружение.

— Понятно, — сказал Джим, разглядывая ленты. — Значит, это самое «оружие второго рода» делает человека могущественней?

— Хорошо обученный старкин в полном вооружении стоит трех полков колониальных войск.

— Стало быть у колоний нет своих старкинов?

— Старкины подчинены Императору и никому больше.

— Странно. В пути, на корабле, я беседовал с одним Высокородным по имени Галиан, у которого телохранителем был человек, сильно похожий на старкина.

— В этом нет ничего странного, — сказал Адок. — Император дарит старкинов Высокородным, если те в них нуждаются. Но приказы Императора имеют приоритет.

Джим кивнул. Слова Адока как будто подтверждали сказанное Мелнесом.

— В подземельях Мира Владык живут только слуги?

— Да, Джим.

— Раз уж мне придется бывать здесь по долгу службы, я должен знать подземелья как можно лучше. Как велика их протяженность?

— Под землей столько же помещений, сколько наверху, — ответил Адок. — А может быть и больше. Я их все не знаю.

— А кто знает?

На секунду Джиму показалось, что Адок пожмет плечами, однако он сказал снова:

— Никто не знает. Хотя… может быть, Мелнес…

— Н-да, — задумчиво произнес Джим. — Если и знать, то кому, как не Мелнесу.

Минуло несколько недель. За это время Джиму довелось участвовать в нескольких подземных парадах. Каждый раз его обязанности ограничивались стоянием во главе подразделения из семидесяти восьми старкинов в полном вооружении. Однако самый первый парад произвел на него сильное впечатление.

Необъятных размеров казарма, сколько хватало глаз, была набита полками старкинов — невысоких, мускулистых, с серыми лицами и бритыми головами. Доселе он полагал, что по сравнению с Высокородными старкинов значительно меньше, но лишь приняв участие в параде, осознал, насколько заблуждался. Позже, произведя с помощью Адока несложные подсчеты, Джим установил, что на плацу присутствовало тысяч двадцать, а возможно, и больше, вооруженных до зубов головорезов. И если Адок не преувеличивал, что каждый старкин стоит нескольких сотен колониальных солдат, то явившаяся глазам Джима армия соответствовала трехмиллионной орде туземцев. Вдобавок Адок сообщил, что парад этот — один из пятидесяти, проводимых в Мире Владык.

В самом деле, подумал Джим, с такими силами Высокородные могут чувствовать себя в полной безопасности.

Кроме парадов, в обязанности Джима входило постижение тайн имперского оружия — преимущественно «второго рода».

Он еще не умел, как следует пользоваться гибкими серебристыми полосами, ускорителями мышечных реакций. Адок учил его проделывать с ними несложные физические упражнения — бег, прыжки и прочее, постепенно увеличивая нагрузки. Первая тренировка продолжалась меньше пятнадцати минут, по прошествии которых Адок едва ли не с отеческой заботой уволок Джима в комнату, заставил лечь на громадную подушку, заменявшую постель, и осторожно размотал ускорители.

— Теперь ты должен отдыхать не меньше трех часов, — сказал он тоном, не допускающим возражений.

— Зачем? — Джим всмотрелся в склонившееся над ним серое лицо.

— Затем, что мышцы твои подверглись небывалой перегрузке. Они работали в темпе, к которому организм не привык. И последствия не заставят себя ждать. Сейчас ты чувствуешь лишь усталость и недомогание, но что будет спустя три часа — не передать словами. И лучший способ свести неприятные последствия к минимуму — часа три лежать без движения. Постепенно тело привыкнет к ускорителям, и недомогание прекратится. А сейчас — отдыхай.

Адок исчез, предварительно потушив свет. Джим остался лежать в полумраке. Ничего особенного он не ощущал, но памятуя слова Адока, пролежал все три часа не шелохнувшись.

Время истекло, но он не уловил никаких перемен. Джим задумался.

Это открытие не укладывалось в ряд известных фактов, и возникшая в мозгу общая картина пока оставалась туманной. В конце концов она прояснится, а до тех пор… К счастью, еще с детства, вынужденный проводить годы в молчании и одиночестве, он приучил себя к безграничному терпению.

Поскольку Адок предупредил его о неизбежном недомогании и Джим не знал, ведется ли за ним наблюдение со стороны Высокородных или их слуг — у каждой из сторон могли быть свои интересы, — он вытянулся на мягком ложе и погрузился в сон.

Кто-то легонько встряхнул его за плечо. Джим открыл глаза. В полумраке комнаты над ним склонилась Ро.

— Галиан хочет, чтобы ты встретился с одним человеком, — сказала она. — Мне передала Афуан. Человек этот губернатор Альфы Центавра.

Минуту Джим пытался вникнуть в смысл сказанного, затем резко стряхнул с себя сон.

— С какой стати мне встречаться с губернатором Альфы Центавра? — поинтересовался он, садясь.

— Но ведь он т в о й губернатор! — воскликнула Ро. — Любая новая колония передается в ведение ближайшего губернатора.

— Впервые слышу, — буркнул Джим. — Я что, обязан засвидетельствовать ему свое почтение?

Ро заколебалась.

— Видишь ли… Теоретически он имеет право отозвать тебя из Мира Владык в любой момент — ведь ты его подданный. С другой стороны, поручительство за тебя одобрено Императором, и узнав об этом, губернатор вряд ли захочет неприятностей. Мол, кто их знает, без пяти минут Высокородный… Запомни: престиж колонии неизмеримо возрастет, если выходец из нее останется в Тронном Мире и сделается Высокородным. Поэтому губернатор поостережется причинить тебе вред, а ты, напротив получишь независимость от него. Конечно, ты должен соблюдать этикет.

— Тебя послали за мной? — спросил Джим.

Ро кивнула. Она протянула руку и он осторожно сжал ее ладонь. Это был самый простой способ перенестись в незнакомое место.

Они попали в небольшую комнату, поразительно похожую на рабочий кабинет Галиана на борту звездолета. За парящими в воздухе столами сидели уже знакомые слуги, невдалеке расположились старкины-телохранители. Здесь же Джим увидел Галиана и рядом с ним — причудливо разодетого человека, отдаленно напоминавшего индейца Южной Америки. Насколько Джим помнил, это было национальное облачение туземцев Альфы Центавра, хотя для коренного жителя Альфы губернатор был все-таки высоковат.

— Вот и вы, — приветствовал, повернувшись, Галиан. — Джим, надеюсь, тебе интересно будет познакомиться с твоим уездным начальником. Его зовут Ук Бен. Ук — это тот самый Джим Кейл, кандидат в жители Владык Мира.

— Хо’ошо, — сказал с улыбкой Ук Бен.

В стремлении подражать акценту Высокородных губернатор несколько перебирал и поэтому сильно картавил.

— Я хотел бы видеть тебя, Джим, и пожелать удачи. Твоя планета совсем недавно пе’ешла под напіу ю’исдикцию и — я весьма го’жусь!

Ук Бен улыбнулся. Казалось, его нисколько не волновала реакция окружающих на это выступление, а между тем во всем облике Ро — от макушки до пят — сквозило презрение, а в желтых глазах Галиана мелькала ирония. Джим внимал губернатору и бесстрастно и молча.

— Да… Вот и все, что я хотел тебе сообщить! Не буду более отнимать твоего д’агоценного в’ремени! — единым духом выпалил Ук Бен.

Джим молча разглядывал этого горе-комедианта, выставленного на посмешище Галианом. Он не мог понять одного — зачем Галиан вызвал его сюда. Но надо полагать, причина этому была.

— Благодарю, — сказал Джим. — К сожалению, мне и в самом деле пора на тренировку.

Он оглянулся.

— Ро?

— Буду рад лицезреть тебя снова, — произнес Галиан.

Казалось, что Галиан получил от этой сцены все, что хотел, но что именно, оставалось загадкой. И времени для выяснения не хватало.

Джим протянул руку Ро, и они возвратились к нему домой.

— Зачем потребовалась эта комедия?

— Не знаю, — Ро грустно пожала плечами. — Когда в Мире Владык начинают твориться непонятные вещи, это опасно… Я постараюсь выяснить. До свидания.

Оставшись в одиночестве, Джим попытался вызвать в памяти подробности встречи. Его встревожила стремительность событий и было опасение, что он может не углядеть за вероятным подвохом.

— Адок! — громко позвал он в пустоту.

Перед ним возникла красная фигура старкина.

— Ну как? — полюбопытствовал Адок. — Ты отдохнул?

— Пустяки, — оборвал Джим. — Скажи-ка, Адок, там, внизу, где живут слуги, есть библиотека?

— Ты имеешь в виду учебный центр? Могу проводить тебя туда. Я там ни разу не бывал, но где находится — знаю.

Джим кивнул. Адок коснулся его плеча, и они переместились в уже знакомый Джиму подземный сад. Адок секунду помешкал, затем устремился в боковую улочку.

— Если не ошибаюсь, это где-то здесь.

Джим последовал за ним. Пройдя улицу, они подошли к широкой каменной лестнице, ведущей в открытый павильон.

По лестнице сновали люди. По пути Джим пристально разглядывал спешащих слуг, и когда они с Адоком миновали подъем, внимание его было вознаграждено. Он увидел, как похожий на Мелнеса черноглазый человек с желтым лицом кинул взгляд на одного из входящих, коротышку с длинной черной шевелюрой, и тот как бы случайно опустил ладонь правой руки себе на талию, чуть выше пояса. В ответ желтолицый небрежно коснулся левого бицепса правой руки. После чего оба, не сказав друг другу ни слова, разошлись.

— Ты видел? — тихо спросил Джим Адока, едва они вошли в павильон. — Что означают эти жесты?

Адок долго молчал, чем вызвал недоуменный взгляд Джима. На доселе бесстрастное лицо старкина набежала тень.

— Странно, словно бы про себя произнес Адок. — Такое уже было. Это немой язык.

— И о чем они говорили?

— Не знаю. Это древний язык. Высокородным он стал известен лишь после первого восстания слуг, несколько тысяч лет назад. Слуги пользуются им довольно часто, но нам, старкинам, ничего не рассказывают — мы слишком преданы Императору.

— Понятно, — задумчиво протянул Джим.

Они миновали холл и попали в просторное помещение, залитое светом от непрерывно вращавшихся шаров. Адок, остановившись, кивнул на эти маленькие солнца.

— Это один из архивов. Архивы предназначены для Высокородных. Справа — комнаты, там ты можешь получить нужную информацию.

Он проводил Джима по коридору до первой свободной комнаты, в ней стояли стул и стол, весьма похожие на обычную зеленую парту.

Джим уселся за стол. Возле самого края крышки обнаружилось несколько небольших черных ручек. Адок повернул одну из них, и поверхность стола превратилась в светящийся экран, на котором было одно слово: «готов».

— Говори прямо в экран, — подсказал Адок.

— Мне необходимо посмотреть данные, касающиеся экспедиций к системе Альфа Центавра, — медленно проговорил Джим.

Надпись исчезла. Слева направо по экрану поползли строчки.

Информация была не совсем подходящая. Вынужденный просматривать общие сообщения обо всех экспедициях подряд, он ждал отчета лишь об одной — той, что побывала на Земле.

Очевидно, на просмотр всей информации уйдет несколько дней, а то и недель.

— А можно побыстрее? — обратился он к старкину.

Тот слегка передвинул ручку — строчки побежали живее, но все равно Джиму казалось, что они еле-еле ползут. Тогда он вывернул регулятор до самого ограничителя. Адок вскрикнул.

— Джим, да ведь ты читаешь почти как Высокородный!

Джим не ответил. Он сосредоточенно вглядывался в экран.

Лишь в перерыве между сменой кассет он осознал, что прошло довольно много времени, и ноги затекли от долгого сидения в одной позе.

Он разогнул спину, отключил экран и посмотрел на неподвижно стоявшего поодаль Адока.

— Ты все это время меня ждал? — удивленно спросил он. — Долго я читал?

Бесстрастным голосом Адок назвал время в имперских единицах. По земным меркам это соответствовало почти четырем часам.

Джим встал, потянулся, сделал небольшую разминку и вновь уселся за стол. На этот раз он затребовал сведения по Немому Языку.

Оказывается, Немой Язык имел пятьдесят две разновидности. Очевидно, в Тронном Мире было не одно восстание рабов, а значительно больше, и знаки языка менялись после каждого бунта. Для себя Джим решил, что обязательно просмотрит материалы по всем вариантам — пусть даже на это занятие уйдет несколько дней. Поглаживание подбородка, скрещивание пальцев — каждый жест был своего рода символом, суть которого требовалось постигнуть.

Джим погасил экран и вышел в коридор. Адок безотлучно следовал по пятам. Около часа они бродили по аллеям подземного сада, заходили в магазины, толкались в людных местах, и везде Джим высматривал знаки Немого Языка.

Он видел множество сигналов, но ни один не был похож на уже известные ему разновидности. Однако Джим старался запоминать не только знаки, но и обстоятельства, в которых они были показаны. Затем он отпустил Адока и вернулся к себе.

В одиночестве побыть не удалось — явилась Ро в сопровождении Словиеля. Откуда она узнала, подумалось Джиму, что он уже дома? Неужели за ним непрерывно наблюдают? Возможность подобной слежки, если учесть, что девушка пришла почти сразу после его возвращения, настораживала. Пожалуй, нужно выпытать у нее все до конца.

Здороваясь, Джим уловил в настроении гостей нотки озабоченности. На лице Словиеля застыла хмурая усмешка.

— Что-то случилось? — поинтересовался Джим. — Или я ошибаюсь?

— Не ошибаешься, — произнес Словиель. — Император утвердил мое поручительство, и Галиан кстати, почему ты не сказал, что он твой приятель? — Галиан предложил устроить по этому поводу небольшой банкет, так сказать, отметить событие. Зачем ему это понадобилось, как ты думаешь?

Джим поразмыслил.

— На этом банкете будет присутствовать Император? Словиель нахмурился. Видимо, счел вопрос неуместным, тем более в устах цветного.

— Зачем ты это спросил?

— Затем, что Мелнес очень умный человек, — ответил Джим.

7

Словиель напрягся, словно зверь перед прыжком.

— Довольно, Волчонок! — рявкнул он. — Хватит, мы уже наигрались в намеки и иносказания!

— Джим… — предостерегающе начала Ро.

— Мне очень жаль, — твердо произнес Джим, выдержав взгляд Словиеля. — Это касается не тебя, а Императора. Я кое-что узнал, но тебе я ничего не могу сказать. И ты не заставишь меня это сделать, ибо с твоей стороны такой поступок выглядел бы крайне неприлично — поручительство кое к чему обязывает. Пойми, — продолжал он, стремясь убедить Словиеля. — Сейчас я просто не имею права разгласить эту тайну. Лучше давай договоримся: если под конец банкета ты, Словиель, не получишь от самого Императора либо Вотана подтверждения правомочности моего молчания, я согласен ответить на любой твой вопрос. Идет?

Словиель, казалось, превратился в статую. Затем, будто бы очнувшись, вздрогнул, вздохнул, губы его сложились в обычную томную усмешку.

— Н-да… Тут ты, похоже, выиграл, Волчонок. Действительно, я не вправе устраивать допрос с пристрастием человеку, поручителем которого являюсь. Однако! Тебя, оказывается, не проведешь! Предвижу, в будущем ты сделаешься заядлым игроком в Пункты. Хорошо, можешь хранить свой секрет — пока…

С этими словами Словиель исчез.

— Джим, — шепнула Ро. — Я боюсь за тебя.

Голос девушки был неподдельно озабоченным. Джим кинул на нее быстрый взгляд. И понял, в чем дело: Ро смотрела на него с участием, но уже не так, как раньше, когда он входил в число ее любимых питомцев. Она смотрела на него, как на равного. Джим был растроган. Никто, будь то мужчина или женщина, не проявлял о нем столько заботы в течение многих лет.

— Хоть мне-то ты можешь сказать, почему Галиан решил устроить банкет и почему Мелнес — очень умный человек? Ты намекаешь, что между Мелнесом и Галианом существует связь? Но разве такое возможно? Высокородный и цветной?

— Ты и я, — заметил Джим.

Ро покраснела. Джим уже знал, что для нее краска на лице значит куда меньше, чем для любой земной женщины.

— Но я — совсем другое дело! — жарко воскликнула Ро. — А Галиан — один из самых высокопоставленных сановников, и не только по происхождению…

— То-то он постоянно твердит, что не прочь воспользоваться услугами цветных.

— Верно, — Ро задумалась. — А ведь ты еще ничего мне не рассказал.

— Здесь почти нечего рассказывать, — Джим вздохнул. — Мелнес действительно умный человек. Но люди совершают ошибки не только по глупости, но и от большого ума. В моем случае Мелнес переусердствовал, демонстрируя мне свое негодование из-за того, что я, видишь ли, подотчетен ему только по службе.

— Но почему он возмущен?

— Причин сколько хочешь. Самое простое объяснение — зависть. Какой-то там Волчонок вдруг заимел поручителя, в то время как он, Мелнес, не имеет ни малейшего шанса сделаться Высокородным. Почему? Потому что он слишком хороший слуга. В то же время, у него хватило ума не перегибать палку и не вызывать во мне ответного гнева. Ведь я скоро могу стать Высокородным, а значит, выйду из его подчинения. Более того, он сам окажется тогда у меня в подчинении.

— Но ведь это не все?

— Да, Мелнес решил, что я шпион, засланный Высокородными в среду слуг. И он показал, что недоволен одним, в то время как на самом деле был озабочен совсем другим. И дал понять, что разглядел во мне шпиона.

— А с какой стати тебе или кому бы то ни было за ним шпионить?

— Пока не знаю, — признался Джим.

— Но ты считаешь, тут замешаны Император и Галиан. Почему?

Джим улыбнулся.

— Ты хочешь знать слишком много и все сразу. Даже больше, чем знаю я… Но теперь ты понимаешь, почему я не хотел распространяться на эту тему при Словиеле?

Ро медленно наклонила голову. Затем взглянула на Джима.

— Джим, скажи пожалуйста, кем ты был? Чем ты занимался на своей планете, кроме боя с быками?

— Я был антропологом, — ответил он. — Искусству тореадора я обучился гораздо позже.

Ро недоуменно нахмурилась. Слова «антрополог» в имперском языке не существовало — употребляя его, Джим попросту соединил два других — «человек» и «наука». Пришлось растолковать:

— Я изучал доисторическое прошлое людей. В частности — происхождение культур. Всех культур человечества.

Он видел, как Ро напряженно подыскивала в памяти нужные сведения.

— А! Ты имеешь в виду…

Она произнесла слово на имперском языке, которого Джим не знал. Лицо ее прояснилось, и она ласково тронула Джима за руку.

— Джим, бедный Джим! Немудрено!

Опять — в который раз! — Джим с трудом удержался от улыбки. Всякое он думал о себе, но называть себя «бедным» как-то не приходило в голову.

— Немудрено? — переспросил он.

— Ты так стараешься держаться подальше от Высокородных. Нет, я не себя имею в виду. Но теперь-то я поняла, отчего ты такой. Мне тоже было бы плохо, если бы я узнала, что люди моей расы по сравнению с Высокородными ничем не отличаются от обезьян и прочих недочеловеков, и что вся моя прежняя работа пошла насмарку…

— Не совсем так.

— Джим, позволь кое-что сказать тебе, — в голосе Ро появились менторские нотки. — То же самое случилось и с нами, Высокородными. Несколько тысяч лет назад Высокородные считали, что их родина — Тронный Мир, а сами они произошли от местных аборигенов. Но это было ошибкой, и в конце концов, мы были вынуждены признать ее. Слишком похожи оказались формы на всех освоенных людьми планетах. Было доказано, что миры эти заселялись из единого Центра, причем те, кто это делал, исчезли задолго до нас. Между прочим, есть вполне достоверные свидетельства, что эти неизвестные существа почти одновременно появились на всем великом множестве планет. Как видишь, иногда и Высокородным приходится мириться с разочарованиями…

На этот раз Джим не выдержал и улыбнулся.

— Не беспокойся, — сказал он. — Конечно, когда я узнал о существовании Империи, это был сильный удар. Но теперь это в прошлом.

Похоже он ее убедил.

Торжество по случаю утверждения Императором поручительства Словиеля намечалось через три недели. Все это время Джим посвятил разучиванию боевых приемов старкинов и владению оружием. Он подолгу пропадал в учебном центре, а в перерывах между тренировками шатался по подземному городу, запоминая знаки Немого Языка. Вернувшись домой, он составлял каталог символов, и понемногу в беспорядочной их мешанине стала вырисовываться некая система.

Ему помогали две вещи.

Во-первых, будучи антропологом, он знал, что любой язык знаков развивается на примитивной основе, вытекающей из самой человеческой природы. Как сказал однажды один видный ученый — чтобы понимать дикарей, совершенно не обязательно знать их язык. Все ясно и так. К примеру, жест проголодавшегося — показать на рот, затем похлопать себя по животу. Никаких проблем.

Во-вторых, число передаваемых сигналов в силу необходимости должно быть ограничено. Каждый символ несет информацию, эквивалентную нескольким фразам, стало быть, если наблюдать продолжительное время, можно отметить повторяющиеся знаки.

В конце концов, успех был достигнут. На исходе второй недели Джим расшифровал символ приветствия, заключавшийся в прикосновении большого пальца к безымянному. С этого момента дело пошло быстрее.

Что же касалось поисков сведений об экспедиции в Солнечную систему, то они плодов не принесли. Очевидно, в библиотечных записях вообще не было упоминаний об этом путешествии. Джим просмотрел громадное количество материалов, практически по всем разделам архива, посвященного звездным экспедициям Мира Владык. Безрезультатно.

— Ты должен иметь в виду, что можешь перерыть весь архив, но не найдешь даже упоминания об этой экспедиции. Хотя сведения о ней, наверняка, имеются, — сообщил ему Адок, когда Джим поведал о своих неудачах.

Они гуляли по подземному саду. При последних словах Адока Джим замер, как вкопанный.

— То есть как? Ты хочешь сказать, что мне разрешено просматривать лишь часть материала?

— Извини, Джим. Конечно, я не знаю, была ли экспедиция на твою планету секретной, но разве ты можешь поручиться, что это не так?

— Да, — признал Джим. — Тут моя вина. Про секретность я совсем забыл. Естественно, кое-какие эпизоды своей истории Высокородные предпочтут держать в тайне.

Он помолчал.

— Только причем здесь Земля? Адок, подскажи, кому разрешен доступ к секретной информации?

— Но ведь!.. — воскликнул Адок с оттенком удивления в голосе, что для старкина было крайней формой проявления эмоций. — Высокородным разрешен доступ к любой информации. Ты можешь отправиться наверх и все узнать в учебном центре для детей Высокородных…

Внезапно он осекся.

— Нет, — продолжал он тихо. — Я постоянно забываю… Ты, конечно, можешь посетить центр, но это ничего не даст.

— Думаешь, Высокородные не позволят мне воспользоваться архивами?

Ни в чем нельзя быть уверенным здесь, в Мире Владык, думал Джим, наблюдая за старкином. Даже, в казалось бы, неподкупной честности Адока. Если Адок заявит, что ему, Джиму, запрещено пользоваться учебными центрами для Высокородных, это будет вторым запретом, с которым он столкнется в Мире Владык, формально не имеющим ни единого запрета. Первым, насколько, он помнил, был запрет наносить визиты Императору по собственной воле.

Адок покачал головой.

— Нет, не думаю, чтобы кто-то тебе помешал. Просто техника наземных центров рассчитана на истинных Высокородных — тебе она не по зубам. Скорость чтения у них во много раз больше твоей.

— Ты видел меня за работой, — возразил Джим. — Разве они читают быстрее?

— Намного, — убежденно ответил Адок. — Намного быстрее.

— Я попробую, — сказал Джим. — Отведи меня в наземный центр.

Адок не стал пожимать плечами — трудно было судить, способен ли он вообще на подобный жест, — а послушно перенес Джима в некое подобие древнегреческого храма. Сплошной лес колонн и ни одной стены. Само собой, имелись пол и крыша. За колоннами проглядывали зеленые лужайки и голубое небо. На разложенных подушках сидели дети всех возрастов. Взор каждого был устремлен в персональный экран, который без всякой опоры висел в воздухе и автоматически менял положение, едва ребенок принимал другую позу.

На появление Джима и Адока никто не обратил внимания.

Джим остановился за спиной мальчика лет десяти-двенадцати; ростом тот был почти с него самого. По экрану с невообразимой скоростью бежали строчки на имперском языке. Попробовав, как обычно, разделить их на отдельные слова, Джим к своему глубочайшему удивлению, не смог этого сделать.

Его словно ударило током, в душе вспыхнула ярость. Он не привык отступать. Он был убежден, что дело не в каком-то его изъяне — ведь он видел текст точно так же, как и дети Высокородных. Просто мозг его не был приспособлен к такой сумасшедшей скорости восприятия.

Джим решился на последнюю отчаянную попытку. Все вокруг — пол, потолок, колонны, даже мальчик перед экраном — перестало существовать. Внимание целиком сконцентрировалось на бегущей строке. От напряжения трещала голова, шум в ушах делался все громче…

Он почти добился своего. Строчка на миг распалась на гирлянду слов, в мозгу отложился даже смысл нескольких фраз… Кажется, речь шла о старкинах…

Он заставил себя расслабиться. Напряжение было слишком велико. Мало-помалу из пустоты выступило окружающее.

Внезапно он почувствовал на себе взгляд. Сидящий перед экраном мальчик наконец-то заметил незнакомца и в крайнем изумлении уставился на Джима.

— Ты кто? — спросил он в замешательстве.

Не ответив, Джим коснулся руки Адока и перенес его к себе домой.

В привычной домашней обстановке ему стало легче. Он уселся на подушку, сделав знак Адоку сесть рядом. Тот повиновался. Вскоре дыхание Джима стало ровнее, на губах даже появилось некое подобие улыбки.

— Почему ты не говоришь, что ты меня предупреждал? — обратился Джим к Адоку.

Старкин покачал головой, давая понять, что не приучен высказывать вслух подобные вещи.

— Между прочим, ты оказался прав, — признал Джим.

Минуту он размышлял, затем продолжил:

— Хотя причина тут несколько иная, чем ты думал. Дело в языке. Просто я не очень хорошо знаю язык Империи. Окажись текст на каком-нибудь земном языке, я читал бы не хуже Высокородных.

Тут он резко повернулся и бросил в пространство:

— Ро.

Ответа не последовало. Впрочем, ничего удивительного: все-таки Ро — Высокородная, у нее могли отыскаться дела поважнее. Она — не Адок, который обязан являться по первому зову.

Тогда Джим отправился к ней сам. Обнаружив комнату Ро пустой, он оставил записку с просьбой прийти к нему сразу, как только она освободится.

Ро появилась два часа спустя.

— Торжество намечается грандиозное, — заявила она, едва возникнув в комнате. — Будет весь высший свет. Видимо кто-то прослышал, что банкет будет не простой, а… — Она умолкла на полуслове. — Джим, я совсем забыла! Ведь ты хотел меня видеть? Что случилось?

— Слушай, — сказал Джим. — Не могла бы ты установить у себя дома учебный экран?

— Что?.. Ну, конечно! Раз тебе нужно… Но почему же ты не хочешь заниматься прямо здесь?

Джим покачал головой.

— То, что я им пользуюсь, не должен знать никто. А если ты, Высокородная, поставишь его у себя, никому не придет в голову заподозрить неладное. Ведь так?

— Разумеется, это в порядке вещей, — согласилась Ро. — Хорошо, я все устрою. Но объясни, в чем дело?

Джим поведал о своей попытке состязаться с юным Высокородным в скорости чтения и о том, что из этого вышло.

— Ты считаешь, что тренировка поможет? — Ро нахмурилась. — Может не стоит слишком на это надеяться?

— Я и не надеюсь, — ответил Джим.

Часа через три экран висел в углу одной из пустующих комнат покоев Ро. Отныне все время, ранее посвящаемое занятиям в подземном учебном центре, Джим проводил за персональным экраном.

Успех, достигнутый за неделю напряженных трудов, оказался невелик. И в последующие дни, разочарованный в своих способностях, Джим бродил в сопровождении Адока по городу слуг, наблюдая и изучая Немой Язык.

К тому времени он уже свободно владел системой знаков, однако увиденное и расшифрованное большей частью являлось слухами и сплетнями. Впрочем, при верном истолковании и сплетни могли сослужить добрую службу.

Из очередной вылазки Джим вернулся приблизительно за час до начала банкета и обнаружил, что дома его ждет Лорава.

— Тебя хочет видеть Вотан, — отрывисто бросил Высокородный, едва завидя Джима.

Джим вдруг очутился в помещении, где никогда раньше не бывал. Лорава находился рядом, по левую его руку стоял Адок — стало быть, приглашение касалось обоих.

Вотан сидел за небольшим пультом, на котором располагались разноцветные рукоятки. Небрежно, словно играючи, Вотан двигал их туда-сюда, а насупленные брови давали понять, что дядя Императора занят весьма важным делом. Тем не менее, едва указанная группа соткалась в воздухе, он немедленно вышел из-за пульта и направился к Джиму.

— Я позову тебя попозже, Лорава, — кивнул он на ходу.

Юноша исчез.

— Волчонок, — начал Вотан, хмуря густые желтоватые брови. — На твоем банкете будет присутствовать сам Император.

— Я боюсь поверить, что банкет устраивается в мою честь, — с поклоном ответил Джим. — Скорее, он в честь Словиеля.

Вотан отмел его возражение жестом длинной, как жердь, руки.

— Виновником торжества являешься ты, и никто другой. Ты — единственный, ради кого туда явится Его Величество. Он снова хочет с тобой побеседовать.

— Но для этого совсем не нужно затевать банкетов, — заметил Джим. — Я бы сам пришел в любое удобное время…

— Император должен появляться в обществе… Впрочем, это неважно, — произнес Вотан с ноткой недовольства. — Запомни, на банкете Император отведет тебя в сторону и начнет задавать вопросы.

— Буду рад ответить на любой вопрос Его Величества, — сказал Джим.

— Вот именно! — воскликнул Вотан, затем хмуро продолжал: — Он — Самодержец, ясно? Ты обязан ответить на любой его вопрос. И как можно полнее. Ты должен говорить до тех пор, пока не исчерпаешь своих познаний, либо пока он сам не остановит тебя. Разумеется, он может не обращать на твою болтовню внимания, но это ничего не значит. Он — Император! Понятно тебе?

— Да, — ответил Джим.

Взгляды их на мгновение встретились.

— Хорошо, — Вотан резко повернулся и зашагал к пульту. Усевшись, сказал: — Это все. Ступай.

Он снова вперился глазами в пульт.

— Какие отсюда следуют выводы? — спросил Джим Адока, когда они вернулись домой и расположились на подушках.

— Выводы? — переспросил Адок.

— Именно, — Джим пытливо посмотрел на старкина. — Тебе речь Вотана не показалась странной?

Лицо Адока было совершенно непроницаемо.

— Ничто, касающееся Императора, не может быть странным, — произнес Адок на удивление слабым голосом. — Вотан велел тебе отвечать на все вопросы Его Величества. Больше он ничего не говорил.

— Пусть так. Скажи, Адок, ведь ты приставлен ко мне заместителем. При этом ты принадлежишь Императору?

— Я уже говорил, Джим, — сказал Адок тем же тихим безучастным голосом. — Старкины всегда принадлежат Императору. Вне зависимости от того, где служат.

— Помню, — сухо произнес Джим.

Он стал переодеваться. Вместо серебристых лент старкинов он надел белоснежный костюм Высокородного, правда, без эмблемы.

Вскоре появилась Ро. То, что появилась она именно в момент, когда он кончил одеваться, укрепило его подозрение, что за ним ведется неусыпная слежка. И если этим воспользовалась Ро, почему не могли воспользоваться прочие Высокородные? Но на разбирательство опять не оставалось времени.

— Вот, — Ро протянула узкую матерчатую ленточку. — Надень.

Джим заколебался. Тогда Ро, не дожидаясь согласия, сама обернула ленту вокруг его левого запястья.

— Смотри, у меня такая же. — Она протянула руку, и Джим увидел точно такую же ленточку; она облегала, как браслет, и чуть заметно пульсировала, словно живая.

— Что это? — полюбопытствовал он.

— Ты еще не знаешь. На больших банкетах очень легко потерять друг друга. Если захочешь меня видеть, эта штука поможет — достаточно представить мой внешний облик. Где бы я ни находилась, мы тотчас окажемся рядом. — Она рассмеялась. Ро была заметно возбуждена, глаза ее сверкали, как два золотистых топаза. — На банкетах всегда такая толпа!

Когда они переместились в Большой Зал Торжеств, Джим понял, что она имела в виду. Помещение напоминало учебный центр Высокородных — ряды колонн, высокий потолок, пол, вымощенный черным, как антрацит, камнем.

По пространству в несколько квадратных миль перемещались, оживленно беседуя, Группы Высокородных в традиционных белых одеждах, мелькали фигуры слуг, разносивших подносы с едой и питьем.

Вначале Джиму показалось, что торжество ничем не отличается от обычных собраний Высокородных, но присмотревшись, он заметил, что и Высокородные, и слуги постоянно то исчезают, то появляются вновь.

Он поступил так, как всегда поступал в подобных случаях — не имея возможности уследить за всем сразу, поставил перед собой главную цель, отодвинув менее важные на задний план.

— Адок, — он повернулся к старкину. — Ты должен мне помочь. Постарайся найти слугу, который мне нужен. Я пока не знаю, как он выглядит, но что он будет отличаться от остальных, знаю точно. Во-первых, он должен все время стоять на одном определенном месте, и — ни шага в сторону; во-вторых, место это будет выбрано с таким расчетом, чтобы его мог увидеть любой слуга с любого конца зала. Займись этим прямо сейчас.

— Хорошо, Джим.

Адок растворился в воздухе.

— Зачем тебе это нужно? — полюбопытствовала Ро, взяв Джима под руку.

Он отмахнулся.

— Потом объясню.

Ответ не удовлетворил любопытство девушки, но от дальнейших расспросов Джима избавило появление Императора и Вотана.

— А вот и мой друг Волчонок! — весело воскликнул Император. — Иди сюда! Поговори со мной!

Сразу после этих слов Ро пропала Стали пропадать и прочие толпившиеся вблизи Высокородные, и наконец вокруг Императора и Джима образовался круг диаметром футов пятьдесят. Три фигуры остались стоять в центре круга Теперь они могли свободно говорить, без опаски быть подслушанными.

— Ступай, — сказал Император Вотану. — Повеселись хоть раз в жизни, старик. Ничего со мной не случится.

Вотан секунду помешкал, потом исчез.

— Ты мне нравишься. Как тебя зовут, Волчонок?

— Джим, Оран.

— Ты мне определенно нравишься, Волчонок Джим.

Император чуть ссутулил свою высоченную фигуру и, вытянув руку, оперся о плечо Джима Затем принялся расхаживать взад-вперед, увлекая за собой собеседника Джим покорно шел рядом, стараясь попадать в ногу.

— Мир, откуда ты пришел, очень дикий?

— Примерно полвека назад это был очень дикий мир, Оран, — ответил Джим.

— Ты хочешь сказать, что вы покорили свой мир всего пятьдесят лет назад?

— Нет, Оран. Свой мир мы покорили давным-давно, но лишь полвека назад мы научились покорять себя.

Оран кивнул, опустив взгляд.

— Да, — вымолвил он. — Человек — самое трудное. — Он ненадолго замолк, погруженный в мысли. — Знаешь, мой брат Галиан считает что из вас получились бы хорошие слуги. И может быть, он прав. Но… — Император поднял на Джима глаза — Может, он и прав, но я так не считаю. У нас и без того слишком много слуг.

Некоторое время они шагали молча.

— У вас есть свой язык? — лицо Императора склонилось к самому уху Джима — Свое искусство, музыка, история, легенды?

— Да, Оран.

— Тогда вы определенно заслуживаете лучшего, нежели участь рабов. И на твой счет, — Император подарил Джиму одну из своих быстрых ослепительных улыбок, — я не сомневаюсь, в один прекрасный день я с удовольствием подпишу приказ о твоем усыновлении. Ты станешь полноправным Высокородным. Ты хочешь этого? — спросил Император.

— Еще не знаю, Оран, — произнес Джим.

— Честный ответ… — шепнул Император. — Честный ответ. Знаешь, Джим, согласно теории невероятности, любые, даже самые невозможные события когда-нибудь, да происходят.

— Невероятности? — переспросил Джим.

Но Оран продолжал говорить, словно не слышал вопроса.

— Где-то, — многозначительно сказал он, — все наоборот. Ты, Джим — Император, твой народ — Высокородные, а я — Волчонок, привезенный из захолустья на забаву тебе и твоим придворным…

Император сильно сжал плечо Джима и посмотрел в упор. Джим не повернул головы и только боковым зрением заметил, что взгляд Императора стал отстраненным и рассеянным. Он по-прежнему увлекал Джима за собой — как слепой, вцепившийся в поводыря. Словно бы за короткий срок они успели поменяться ролями.

— Слышал ли ты когда-нибудь о Голубом Звере, Джим?

— Нет, Оран.

— Нет… — шептал Император. — И я не слышал. Я просмотрел записи легенд всех известных нам миров — и нигде не нашел упоминания о нем. Но если Голубой Зверь никогда и нигде не существовал, то почему он мне мерещится, а Джим?

Рука Орана, словно тиски, сдавливала плечо Джима, но голос оставался тихим, мягким и неспешным. Вряд ли кто из наблюдавшей за ними толпы Высокородных мог заподозрить в этой беседе что-либо необычное.

— Не знаю, Оран, — произнес Джим.

— И я не знаю, Джим. И это самое странное. Я видел его уже три раза, и каждый раз — он стоял в дверях и заступал мне дорогу. Знаешь, иногда я ничем не отличаюсь от остальных Высокородных, а порою на меня словно нисходит просветление, и я все вижу и понимаю гораздо лучше, чем любой из них. Вот почему я знаю, что ты сильно отличаешься от других, Джим. Когда я смотрел на тебя в первый раз, после боя с быком, я внезапно увидел все как будто в сильный телескоп… Ты был далеко, но я видел очень четко. И по множеству мелких деталей, которые никто, кроме меня, не в силах был разглядеть, я понял… Ты можешь быть Высокородным, а можешь и не быть, как хочешь, Джим. Это не имеет значения. Я видел в тебе…

Голос его оборвался, но вцепившись в плечо Джима, он продолжал тянуть землянина вперед.

— Когда я вижу все хорошо и ясно, — вновь заговорил он, — я понимаю, что иду на шаг впереди всех Высокородных. Странно, верно? Сколько веков мы стремились быть на шаг впереди Вселенной! Но мне кажется, что пока мы не в состоянии принять на себя такую ответственность… Понимаешь, Джим?

— Да, Оран, — ответил Джим, но так и не понял, услышал его Император или нет.

— Но как только, — продолжал говорить Оран, — во время таких просветлений я стараюсь пристальнее вглядеться перед собой, — все кругом заволакивает туман, и я теряю свой бесценный дар. Тогда мне начинают сниться сны. И днем, и ночью. Например, уже три раза я видел Голубого Зверя…

Внезапно он замер. Джим решил, что это просто пауза, но рука Императора вдруг соскользнула с его плеча.

Джим повернулся. Оран смотрел на него ясным и осмысленным взглядом и весело улыбался.

— Что ж, не буду больше тебя задерживать, Джим, — произнес он дружелюбно. — В конце концов, это твой вечер, все здесь сегодня ради тебя. Развлекайся, заводи полезные знакомства. А мне надо отыскать Вотана. Он всегда беспокоится, когда меня долго нет рядом.

Император исчез. Джим остался на месте. Пространство вокруг начало мало-помалу заполняться людьми, и вскоре ничто не напоминало о том, что минуту назад здесь ступали августейшие ноги.

Джим огляделся в поисках Ро. Безрезультатно.

— Адок! — негромко позвал он.

Появился старкин.

— Извини, Джим, — заговорил он. — Я не знал, что Император кончил с тобой беседовать. Но я сделал то, о чем ты просил.

— Тогда веди меня туда, откуда я смогу незаметно понаблюдать.

Они оказались в узком, погруженном в полумрак проходе между колонн. Джим вгляделся в просвет — среди висевших в воздухе подносов с яствами и напитками стоял спиной к ним невысокий темнокожий человек с длинными волосами до плеч. Мимо него как раз шел слуга с подносом, до отказа нагруженным снедью.

— Отлично. — Джим заметил место и перенес себя и Адока назад, туда, где только что разговаривал с Императором.

— Адок, я хочу все время видеть Его Величество, то есть, не хочу терять его из поля зрения. И еще я хочу, чтобы ты постоянно за мной наблюдал. Вот что тебе нужно сделать: как только я исчезну, подойди к Вотану — найдешь его поблизости от Императора — и скажи, что он нужен мне как важный свидетель. Затем перенеси его туда, где мы видели слугу. Понял?

— Да, Джим.

— Прекрасно. А теперь скажи, как мне найти Императора.

— Я тебя провожу, — произнес Адок. — Каждый старкин может разыскать своего Императора в любой миг.

Переместившись, Джим огляделся в толпе, и в нескольких футах от себя увидел Императора. Тот смеялся, беседуя с несколькими Высокородными. По правую руку от него, хмурил желтоватые брови Вотан.

Адок занял позицию в двадцати шагах поодаль. Джим кивнул, и они стали двигаться вместе с толпой, стараясь не терять Орана из виду.

На протяжении часа тот дважды куда-то перемещался, и каждый раз Джиму приходилось прибегать к помощи Адока, заново выбирая наблюдательный пункт. К его изумлению, никто из Высокородных не обращал на его маневры ни малейшего внимания. Казалось, его принимали за одного из слуг.

Время тянулось медленно. Миновал еще час, и Джим начал было сомневаться в правильности своих выводов, как вдруг увидел то, чего давно ждал. Император, стоявший к нему вполоборота, внезапно словно окаменел и потерял способность двигаться.

Джим торопливо шагнул в сторону, чтобы увидеть лицо Императора. Остановившимся взглядом Оран смотрел в пустоту, на губах застыла бессмысленная улыбка, по подбородку сползала струйка слюны.

Ни один человек из окружения монарха ничего не заметил. Джим не стал тратить время на разгадку странного поведения Высокородных — взгляд его устремился на слуг. Через секунду он нашел то, что ожидал увидеть — слугу, державшего поднос с маленькими пирожками. Как и Император, раб застыл на месте, словно одеревенел.

Осмотревшись, Джим обнаружил еще троих слуг, впавших в загадочный столбняк. К этому времени даже Высокородные заподозрили неладное. К какому выводу они пришли, Джим понять не успел, ибо тут же переместился в свой укромный уголок меж колонн.

Слуга с подносом по-прежнему пристально всматривался вдаль.

Низко пригнувшись, Джим подкрался к нему и крепко схватил сзади обеими руками.

— Только шевельнись, и я сломаю тебе шею, — прошептал Джим.

Слуга напрягся, однако не издал ни звука и с места не тронулся.

— А теперь делай, что я прикажу, — произнес Джим. Он оглянулся и увидел позади мощную фигуру Адока, наполовину скрытую колонной, и рядом с ним — рослого Высокородного, по всей вероятности, Вотана. Повернувшись к слуге, Джим скомандовал:

— Два пальца левой руки на правый бицепс.

Раб не отреагировал, и Джиму пришлось его слегка придушить, прежде чем он добился своего — медленным, неверным движением раб исполнил приказ.

Один из застывших слуг, находившийся ближе остальных, вздрогнул и, как ни в чем ни бывало, продолжил свой путь. За ним последовали порядком заинтересованные Высокородные.

Зажав рог пленному заговорщику, Джим приподнял его над полом и оттащил назад, за колонны.

Вотан хотел было что-то сказать, но не успел — раб вдруг жалобно вскрикнул, тело его обмякло.

— Н-да, — проговорил Вотан, когда Джим опустил труп слуги на пол. — Кто бы это ни замыслил, он, конечно, не мог оставить этого человека в живых. Боюсь, даже мозг его разрушен.

Оторвав взгляд от мертвого, он посмотрел на Джима. Разумеется, Высокородный понял многое из того, что неминуемо осталось бы загадкой для обычного человека. Он уже знал, зачем был приглашен сюда. Тем не менее, холод не исчез из его взгляда.

— Ты знаешь, что скрывается за всей этой историей? — спросил он.

Джим покачал головой.

— Но ты точно знал, что это должно было произойти. И настолько был в этом уверен, что посмел пригласить в свидетели меня. Кстати, зачем тебе понадобился именно я?

— Ты — единственный Высокородный, который знает, что мыслительные способности Его Величества несколько иного склада, нежели думают. Я бы сказал, — добавил Джим, вспомнив недавнюю беседу, — что они отчасти превосходят возможности остальных.

Прошло несколько секунд, прежде чем Вотан открыл рот. В его глотке что-то проскрежетало, и заговорил он о другом.

— Как ты узнал… э-э… о том, что задумали слуги?

— Я не был абсолютно уверен. Но я изучил Немой Язык слуг и понял, что они что-то затевают. Потом вспомнил о банкете, о своем торжестве и… о стиле мышления Его Величества, и решил, что если что-то случится, то именно здесь и сейчас. Потому, едва прибыв на банкет, я отправил Адока искать доказательства своей гипотезы. А когда он их нашел, стал действовать. Вот и все.

При вторичном упоминании о рассудке Императора Вотан нахмурился, но, выслушав Джима до конца, заметно успокоился.

— Ты славно поработал, Волчонок, — сказал он, хотя голос его оставался мрачен. — Остальным займусь я. Ты же на время покинешь Тронный Мир. Вотан постоял молча, о чем-то размышляя. — Полагаю, — веско произнес он, — теперь Император может повысить тебя в чине. Раз он утвердил твое поручительство, мы назначаем тебя на должность командира десяти полков. И посылаем на усмирение бунта в одну из наших колоний. — Он повернулся, намереваясь исчезнуть, но задержался и бросил через плечо: — Как твое имя?

— Джим.

— Джим… Ладно. Ты хорошо потрудился, Джим. Император оценит твое усердие. И я тоже.

Он нахмурился напоследок и исчез.

8

Планета Атийя, на которую отправили Джима вместе с Адоком и десятью полками старкинов под началом Гарна-2 — действительного командира полков и — в данный момент — адъютанта Джима, была одной из великого множества планет, населенных малорослыми людьми с прямыми, как пакля, волосами. Коротышка-губернатор не пожелал ничего докладывать, пока не были исполнены все формальности приветственного ритуала.

Но увильнуть от расспросов ему не удалось. После окончания ритуала Джим, Адок и Гарн в сопровождении губернатора отправились в резиденцию последнего, в столицу Атийи. Губернатор распорядился было, чтобы гостям принесли удобные подушки и прохладительные напитки, но Джим отменил приказ.

— Мы не нуждаемся ни в еде, ни в питье. Мы хотим знать все подробности бунта: где он начался, сколько народу принимает в нем участие, каким оружием располагают восставшие… Итак?

Губернатор тяжело опустился на подушку и неожиданно разрыдался. Оторопев, Джим на минуту потерял дар речи; из сведений, почерпнутых в Мире Владык, и по собственному опыту он знал, что ни в одном из обитаемых миров мужчины не позволяют себе плакать на людях, да еще столь несдержанно, как это делал сейчас губернатор.

Джим выждал, когда схлынет потоп губернаторских эмоций, затем отчетливо повторил вопрос.

Всхлипывая, губернатор отер слезы.

— Никогда не думал, что они посмеют прислать мне на помощь цветного… — выдавил он, шмыгая носом. — Я присягал Императору, но ведь ты не Высокородный…

Лицо его искривилось, и он чуть было снова не заплакал, грозя оставить слушателей без разъяснений, но упреждая этот порыв, Джим резко скомандовал:

— Встать!

Губернатор инстинктивно поднялся.

— Я прибыл сюда не помогать тебе, а командовать старкинами. Это первое. Второе: заруби себе на носу, у меня есть поручитель. Но дело не в этом. Если Император прислал меня, стало быть, обстановка того заслуживает.

— Но… но… — губернатор судорожно закашлялся. — Я… я солгал! Это не просто смута! Смуты бывают каждый день. Это революция! Все семейные кланы планеты объединились, даже Клуф, мой брат, и тот с ними. Он-то и есть главарь бунта. И они все собрались меня убить, а Клуфа посадить на мое место.

— То есть как? — сурово спросил Джим.

Он знал, что общественная иерархия в колониях построена по образцу и подобию Императорского Тронного Мира. Высший свет состоял из благородных семейных кланов, над которыми господствовал сам губернатор и члены его семьи. Таким образом, каждый губернатор колонии был настоящим провинциальным царьком.

— Почему ты не подавил мятеж в зародыше? У тебя, что, мало оружия? — вступил в разговор Гарн-2. — Почему ты допустил, чтобы дело зашло так далеко?

— Я… я… — губернатор в отчаянии всплеснул руками, не в силах продолжать.

Джим внимательно следил за ним. Почему губернатор, пустив дело на самотек, столь постыдным образом дал мятежу разрастись, он не сомневался ни минуты. Занятия не прошли даром, сейчас Джим отлично ориентировался в имперских нравах. Губернатор бездействовал до тех пор, пока был уверен, что сумеет договориться с главарями мятежа и все уладить миром. Но он явно переоценил свои силы. А когда понял, что просчитался, испугался известить Мир Владык. И только оказавшись в безвыходном положении, он сообщил в метрополию о случившемся, причем постарался, насколько возможно, приуменьшить масштабы. Вероятно, губернатор рассудил, что угроза столкновения со старкинами заставит главарей мятежа одуматься.

— Командир, — Гарн-2 тронул Джима за локоть, и показал в дальний угол комнаты. Они отошли, чтобы не быть услышанными. Адок последовал за ними. Губернатор остался сидеть.

— Командир, — повторил Гарн. — Я настоятельно рекомендую ничего не предпринимать, а обратиться за помощью в Тронный Мир. Если хотя бы часть из сказанного этим человеком — правда, то, по всей вероятности, местные войска находятся на стороне восставших. Десять полков старкинов способны на многое, но от них нельзя требовать победы над целой армией. Здесь необходимо по меньшей мере пять-шесть дивизий. И ни к чему терять людей из-за глупости какого-то мошенника.

— Действительно, — согласился Джим. — Ни к чему. Но, прежде чем взывать о помощи, я хотел бы получше разобраться в обстановке. Пока что мы исходим из утверждений губернатора Однако на деле все может оказаться иным. Даже если твои опасения справедливы.

— Командир, я вынужден возразить, — произнес Гарн. — Каждый старкин слишком ценен, чтоб им можно было рисковать впустую. Это нечестно и, если хотите, непростительно. Довожу это до вашего сведения, как бывший командир старкинов.

— Командир, — вступил Адок. С той поры, как они покинули Мир Владык, Адок обращался к Джиму строго по-военному. — Адъютант совершенно прав.

Джим пристально оглядел обоих. Сказанное ими лишний раз напомнило ему, что хоть он и назначен командиром самим Императором, настоящего военного опыта у него маловато.

— Благодарю, Гарн, — отчетливо произнес Джим. — Благодарю. Но все же я хочу увидеть обстановку собственными глазами.

— Слушаю, командир, — ответил Гарн бесстрастно. Был ли это характерный для старкинов идеальный самоконтроль, либо Гарн сумел взглянуть на дело с точки зрения своего начальника? Джим не стал ломать голову. Он просто повернулся и двинулся к губернатору, который при его появлении затравленно вскинулся.

— У меня к тебе много вопросов, — заявил Джим. — Вначале скажи — какие методы использовал твой брат или кто-нибудь еще из главарей, чтобы увлечь за собой людей?

Собравшийся было снова заплакать, губернатор встретил взгляд Джима, и проглотив слезы, забормотал:

— Я не знаю, нет… Не знаю! Ходили слухи о чьем-то покровительстве, да-да, покровительстве… — он осекся.

— Продолжай, — спокойно произнес Джим. — Договаривай, не бойся.

— О покровительстве… покровителе из Мира Владык… — выдавил губернатор, в ужасе озираясь кругом.

— Покровительстве одного из Высокородных? — выпытывал Джим.

— Но это только слухи!

— Ладно, не бойся. Слушай меня. Несомненно, у твоего брата большие вооруженные силы. Меня интересует — где они, чем вооружены и какова численность личного состава.

Едва разговор удалился на сравнительно безопасное расстояние от Мира Владык, губернатора словно подменили. Он ожил, как увядший цветок в вазе с водой. Узкие плечи расправились, голос сделался глубже и тверже. Губернатор ткнул пальцем в стену кабинета.

— К северу отсюда, — он назвал расстояние, соответствовавшее примерно шестидесяти милям. — Лагерь расположен в окруженной холмами долине. На каждом холме стоит усиленный пост. Дежурят офицеры.

— Сколько их?

— Наверное… три четверти армии… возможно, — нехотя выдавил губернатор.

— Если он говорит три четверти, значит, там девяносто восемь процентов всех войск, — вставил Гарн-2.

— Почему они до сих пор не захватили ваши главные города? — спросил Джим.

— Не знаю… Я сообщил им, что скоро прибудут войска из Мира Владык, — промямлил губернатор. — Я… даже сказал, что готов вести с ними переговоры…

— Все переговоры здесь будем вести мы. И условия будем ставить тоже мы, — перебил Гарн. — Кстати, какова их численность?

— Три дивизии… — пробормотал губернатор. — Сорок тысяч солдат.

— Значит, тысяч шестьдесят-семьдесят, — дал поправку Гарн-2, выжидающе глядя на Джима.

— Очень хорошо. — Джим подошел к окну и выглянул наружу. — Солнце заходит. У вас есть луна? — спросил Джим губернатора.

— Даже две… — начал было тот, однако Джим не дал договорить.

— Хватит и одной, если она будет светить. — Он повернулся к Гарну и Ад оку. — Когда стемнеет, отправимся взглянуть на их лагерь. — И переводя взгляд на губернатора, который сидел улыбаясь и покачивая головой, добавил: — А тебя мы возьмем с собой.

Улыбка слетела с лица губернатора, точно гипсовая стружка под резцом скульптора.

Четырьмя часами позже, когда первая луна поднялась над горизонтом, и озарила мягким светом окрестные холмы, Джим, Гарн, Адок и губернатор взлетели на небольшом летательном аппарате с одной из стартовых площадок столицы. Держась чуть ниже редких облаков, почти незаметный на фоне черного неба, флайер мчался сквозь ночь. Спустя минут пятнадцать они подлетели к холмам и сели у подножия ближайшего.

Склоны холмов покрыты густым травяным ковром. Тут и там виднелись редкие деревца.

Остаток пути решено было преодолеть пешком.

Впереди, с интервалом около десяти ярдов бесшумно двигались старкины. Джим тоже старался идти неслышно, но несмотря на богатый земной опыт, это получалось у него с великим трудом. Удивительней всего была походка губернатора — ни единого шороха. Вообще, тот чувствовал себя в родной стихии. Убедившись в этом, Джим перестал за ним следить и начал смотреть вперед.

Они почти достигли вершины холма, когда оба старкина внезапно упали плашмя на землю и скрылись в траве. Джим и губернатор немедленно последовали их примеру.

Спустя несколько минут неподалеку от Джима из травы поднялся Адок.

— Все в порядке, — сообщил он. — Часовой спал. Можно идти дальше, командир. Поднявшись на ноги, они двинулись следом за старкином вверх по склону и наконец добрались до расчищенного от травы пространства, в центре которого стояло похожее на зонт сооружение. Вокруг была натянута проволока. Очевидно, то был «грибок» часового, однако вместо мятежника под ним стоял Гарн.

— Лагерь там, — адъютант вытянул руку вниз. — Сейчас все тихо, командир. Можно пролезть под проволокой. Никто нас не увидит.

Джим подошел к Гарну и посмотрел вниз. Увиденное больше походило не на лагерь, а на небольшой городок из куполообразных строений, расположенных параллельными рядами и разделенных на кварталы прямыми улицами.

— Иди сюда, — поманил губернатора Джим.

Тот покорно приблизился к проволоке.

— Ничего странного не замечаешь?

Губернатор долго изучал открывшуюся внизу картину, потом отрицательно покачал головой.

— Командир, — заметил Гарн-2. — Этот лагерь построен согласно уставу. Каждый квартал охраняется отдельным отрядом.

— Да, но кроме прочего они построили и здание совета, — с негодованием воскликнул губернатор. — Вы только взгляните!

— Где? — спросил Джим.

Губернатор указал на самый высокий купол правее центра лагеря.

— Только губернатор имеет право созывать войсковой совет, — заявил он. — Они торопятся, как будто меня уже нет в живых! — Он вздохнул.

— Командир, вы что-то заподозрили? — обратился к Джиму Гарн.

Адок придвинулся ближе. Джим уголком глаза различал его силуэт.

— Я пока ни в чем не уверен, — сказал он. — Адъютант, каким преимуществом мы обладаем в вооружении?

— У нас отличные защитные экраны, — доложил Гарн. — Кроме того, каждый боец владеет индивидуальным оружием, равным по мощи целой их батарее.

— Стало быть, наше оружие лучше и эффективнее, так?

— Командир, лучшее оружие старкина — это сам старкин, и…

— Знаю, знаю, — перебил Джим. — А как насчет… Могут у них быть атомные заряды?

— Колониям запрещено иметь ядерное оружие, — ответил Гарн. — Ни атомного, ни антиматерии. Это абсолютно исключено.

— Подожди, — прервал его Джим. — Я хотел спросить — в Мире Владык старкинам доступна антиматерия?

— Разумеется. Но она не применялась уже несколько тысяч лет. Не было необходимости, — пояснил Гарн. — Вы хоть представляете себе, что это такое, командир?

— Никогда не видел, но знаю, что мощнее оружия просто не бывает, — Джим помолчал, затем резко повернулся к Гарну. — Ну так как, адъютант, вы все еще настаиваете на обращении за помощью? После того, что мы видели?

— Нет, командир, — ответил Гарн. — Нет. Они выставили одного-единственного часового, стало быть, с бойцами у них туговато. Кроме того, в лагере я не вижу патрулей. Вообще впечатление такое, будто лагерь разбит сообразно удобству солдат, а не ведению боевых действий. Нет единой системы сигнализации… По-моему, этим людям еще учиться и учиться воевать…

Гарн умолк, предоставляя Джиму возможность высказать свои замечания.

— Продолжайте адъютант, — ободрил его Джим.

— Командир, я хочу предложить следующее: прямо сейчас Адок отправится за нашими главными силами, доставит их сюда, после чего мы немедленно нападаем на лагерь. Потребуется только одна атака, поскольку все их вожаки собрались в одном месте, — Гарн указал на здание совета. — Ударить надо всеми силами сразу, чтобы подавить сопротивление в зародыше. Тогда мы сможем быстро захватить главарей и положить конец здешнему бунту. Предводителей, само собой, следует отдать под суд.

— А если слухи, о которых упоминал губернатор, небеспочвенны? — возразил Джим. — Если мятежники действительно имеют покровителя в среде Высокородных?

— Командир! — В тоне Гарна прозвучало необычное для старкина удивление. — Это невозможно! Высокородные никогда в жизни не пойдут на сделки с бунтовщиками из колониальных миров. Но даже если допустить, что мифический покровитель действительно существует, все равно он не сумеет оказать на нас давление. К тому же, старкины несут ответственность лишь перед Его Величеством.

— Ясно, — сказал Джим. — И все-таки я не воспользуюсь твоим советом. Слишком он похож на первый — когда ты призывал послать в Мир Владык за помощью. Такой же скороспелый. — Он глянул на губернатора. — Ваши благородные кланы враждуют друг с другом?

— О, они все плетут интриги против меня! Все!

Неожиданно губернатор захихикал.

— Я понял, что вы имеете в виду, командир. Да, они постоянно бранятся и дерутся. Если бы они этого не делали, ими вообще невозможно было бы управлять. А так они только и заняты тем, что обвиняют друг друга во всех смертных грехах и норовят урвать местечко потеплее.

— Само собой, — заметил Джим. — То самое, что французы именуют «нойо».

— Командир? — не понял Гарн. Старкины и губернатор были озабочены — земное слово ничего им не объясняло.

— Неважно, — отмахнулся Джим и подошел к губернатору. — Скажи среди главарей есть хотя бы один, с кем твой брат враждует сильнее, чем с другими?

Губернатор возвел на Джима полный недоумения взгляд.

— С кем Клуф… Ну конечно! — осенило его. — Нортал. Видите, — он повернулся к лагерю, — люди Клуфа расположились вон там, а люди Нортала — здесь. И чем дальше они друг от друга, тем спокойнее для обоих.

— Адок, адъютант, — позвал Джим старкинов. — Слушайте задание. Вы должны тайком проникнуть в лагерь, захватить и привести сюда кого-нибудь с территории Нортала. Только живым и невредимым! Сможете?

— Конечно, командир, — произнес Гарн.

— Прекрасно. Только не забудьте завязать ему глаза. — Джим обернулся к губернатору. — А ты, будь любезен, покажи еще раз расположение Нортала.

Старкины вернулись раньше, чем через час. Джим ждал их, сидя на земле; губернатор, как того требовал этикет, стоял рядом. Даже выпрямившись во весь рост, он едва ли казался выше сидящего Джима. Адок вел на привязи смуглого коротышку, опутанного серебристыми лентами. Молоденький солдат был напуган до полусмерти, его била мелкая противная дрожь. Следом за ним шел Гарн-2.

— Сюда его, — Джим поднялся. Он стоял спиной к заходящей луне, рядом с которой наконец-то взошла и вторая. Свет их падал Джиму на плечи, затеняя лицо.

— Известно ли тебе, кого я выбрал вам великим вождем? — обратился он к солдату, стараясь выговаривать слова с акцентом Высокородных. Зубы солдата стучали так сильно, что он не мог вымолвить ни слова в ответ. Однако весьма энергично затряс головой. Джим презрительно хмыкнул.

— Ладно, неважно, — бросил он резко. — Знаешь, кто главный в твоем отряде?

— Да… — солдат с готовностью закивал.

— Пойдешь к нему и скажешь, что я изменил свои планы. Он должен принять командование и подчинить себе всех остальных. Немедленно.

Солдат задрожал, но не сказал ничего.

— Ты понял меня?! — рявкнул Джим.

Солдат конвульсивно задергал головой вверх-вниз.

— Хорошо, — одобрил Джим. — Адок, подожди с ним за проволокой. А я пока дам приказ адъютанту.

Взмахом руки Джим приказал Гарну и губернатору подойти ближе. Затем указал на лагерь.

— Теперь, — сказал он губернатору, — покажи район Клуфа.

Тот слегка отстранился от Джима, как будто страх пленного солдата охватил и его. Вытянув дрожащий палец, губернатор ткнул вдаль. Гарн повернулся к Джиму.

— Хотите, чтобы я отвел нашего пленника туда, командир?

— Да, адъютант.

— Есть, командир, — Гарн кивнул и исчез за проволокой.

На этот раз закончилось не так быстро. Старкины вернулись лишь через час, убедившись, что воины Клуфа подобрали солдата. Затем Джим отдал приказ спускаться с холма к флайеру.

Успокоился он только когда аппарат взлетел, и Адок отвел его подальше от холмов. Чтобы спокойно наблюдать за происходящим, Джим велел подняться выше, и скоро они неподвижно зависли на высоте пятнадцати тысяч футов в восьми милях от спящего лагеря.

Затаив дыхание, Джим приник к экрану ночного видения. Гарн и губернатор смотрели туда же, хотя ни один из них не понимал, зачем это нужно. Они бросали на Джиме недоуменные взгляды, когда тот касался кнопок управления, регулируя фокусировку — то переводя обзор на общий план, то выхватывая камерой отдельные кварталы, окутанные тьмой строения и улицы. Так продолжалось долго.

Затем вспыхнул огонек, не ярче света фонаря — где-то в центре, в районе здания совета… А потом ночь исчезла…

Джим не успел ничего сказать — Гарн, до этого сидевший совершенно спокойно вдруг резко оттолкнул его, вцепился в рычаги и стал поспешно уводить аппарат прочь от лагеря. Адок сопротивлялся лишь мгновение: разобравшись, в чем дело, он молча уступил место Гарну.

— Антиматерия? — прошептал Джим. Гарн кивнул, и в тот же миг их настигла ударная волна. Аппарат закувыркался в воздухе, словно муха на штормовом ветру.

Отделались они сравнительно легко: вышли из строя лишь несколько вспомогательных приборов, да губернатор свалился на пол и разбил себе нос. Джим помог поднять коротышку и пристегнуть его к креслу.

— Есть ли смысл возвращаться туда? — спросил Джим Гарна.

Тот пожал плечами.

— Там не на что смотреть, — сказал он. — Разве что на воронку.

— Как ты считаешь, сколько они израсходовали антиматерии?

Гарн опять пожал плечами.

— Все зависит от активного элемента. Заряд может быть с песчинку или яйцо… командир?

— Да?

— Позвольте спросить? Почему вы решили, что у них есть антиматерия?

— Догадка, — ответил Джим. — Я просто сопоставил кое-какие факты, имевшие место здесь и в мире Владык. Так-то, адъютант, — мрачно закончил он.

— Значит, это была ловушка, — заключил Гарн. — Ловушка для меня и — прошу прощения, командир, — для ваших старкинов. Кто-то хотел заманить нас в мышеловку — поэтому район и не охранялся. Все мы обратились бы в пар.

Он замолк.

— Но, командир, — вступил Адок, переводя взгляд с Гарна на Джима. — Ведь колониальные войска должны были знать, что их ждет та же участь?

— С чего ты это взял, старкин? — сказал Гарн. — У того, кто дал им антиматерию, не было причин оставлять их в живых. Зачем? Чтобы потом на него указали, как на мятежника?

Воцарилась тишина. Спустя несколько минут вновь заговорил Гарн.

— Командир, — спросил он Джима. — Могу я узнать, что значит «нойо»?

— Это особый социальный слой, — пояснил Джим. — Семейные кланы, чьим основным занятием являются грабеж, грызня и войны с другими такими же кланами из-за любого пустяка.

Гарн искоса глянул на губернатора. — А кто входит в «нойо»?

— Только аристократические семьи. Они грызутся меж собой просто потому, что им нечем больше заняться. У них нет врожденного стремления к разрушениям и убийствам, но дело в том, что «нойо» патологически не доверяют друг другу. Когда наш пленник был пойман и допрошен людьми Клуфа, у того немедленно возникли подозрения в предательстве. Причем, в предательстве человека, снабдившего их антиматерией. Клуф попытался, пока не поздно, прибрать арсенал к своим рукам, хотя там была охрана. Очевидно, сработало устройство самоликвидации. Правда, я хотел другого — я надеялся, что в лагере Клуфа произойдет раскол, и мы сумеем без труда его разбить, а главное — отнять антиматерию.

— Понимаю, командир, — сказал Гарн. Он ненадолго замолчал, потом спросил:

— А что теперь?

— А теперь мы возвращаемся на Тронный Мир. И как можно скорее, — хмуро ответил Джим.

— Командир! — воскликнул Гарн, и больше ни он, ни Адок не произнесли ни слова. В кабине флайера воцарилась тишина, и только губернатор, очнувшись, шептал имя своего безвременно усопшего брата и поминутно всхлипывал.

9

Звездолет был уменьшенной копией корабля, на котором Джим прибыл с Альфы Центавра 3. Но и он оказался достаточно велик, чтобы вместить полк старкинов. А принцип действия был традиционно прост и экономичен: командир вызывал в уме образ конечного пункта полета — остальные расчеты проделывал корабль. На пути в колонию кораблем управлял Гарн — Джим не знал, как выглядит цель полета, но обратно звездолет вел он сам.

Незадолго до посадки Джим отозвал в сторону Гарна и Адока.

— Адъютант, — обратился он к Гарну. — Я хочу, чтобы ты остался на корабле. Ты не должен возвращаться в казармы и докладывать кому бы то ни было о прибытии. Жди, пока я тебя не позову.

Некоторое время Гарн стоял неподвижно.

— Это не по правилам, — сказал он наконец. — Понимать это как приказ?

— Это приказ, — подтвердил Джим.

— В таком случае, единственно, что может помешать мне исполнять его, — приказ, исходящий непосредственно от Его Величества. Либо если наше прибытие на борту корабля будет противоречить желанию Его Величества. Впрочем, не думаю, что у Императора возникнет подобное желание.

— Можешь мне поверить, адъютант, — медленно произнес Джим. — Я тоже забочусь о благе Императора.

— Командир! — понимающе воскликнул Гарн. — Вы возвращаетесь к себе?

— Да, — ответил Джим. — И забираю с собой Адока.

Едва звездолет коснулся бетона посадочной площадки, он дотронулся до руки телохранителя, они вдвоем переместились к Джиму домой. Там было пусто. Джим отправился разыскивать Ро.

Ро оказалась в питомнике; когда Джим возник рядом, она подрезала ногти у человекообезьяны. Его появление вызвало у девушки такой бурный прилив чувств, что она побросала все свои инструменты.

— Джим! — воскликнула она. — О, Джим!

На мгновение он прижал ее к себе, потом слегка отстранил и, нежно погладив по волосам, осторожно высвободился из объятий.

— Извини, — сказал он, сжимая ее руки. — Извини, но мне надо торопиться.

Ее глаза обежали фигуру Джима.

— Это твоя военная форма? — Ро возбужденно хихикнула, пальцы ее напряглись в ладонях Джима. — Какой ты в ней большой! Скажи, эти полосы заряжены?

— Да, — ответил Джим, не понимая причины ее возбуждения и решив, что ответ должен ее успокоить.

— Да? — она вновь хихикнула. — Тогда сокруши эту стену! Покажи… Нет-нет, что я такое говорю?.. — истерика вдруг прекратилась, девушка пришла в себя. — Что произошло, Джим? Ты выглядишь озабоченным.

Он разжал руки.

— Да, знаешь ли, есть от чего, — проговорил он. — Скажи мне, что в Мире Владык голубого цвета?

— Голубого? — переспросила она.

Джим кивнул.

— Не знаю, — с сомнением в голосе отвечала Ро. — Обычно мы ходим в белом, ты же знаешь, иногда кто-нибудь нашивает красную полоску… Если и есть на Тронном Мире что-нибудь голубое, то, скорее всего, сувениры из иных миров — Высокородные их иногда привозят.

— Подумай, — настойчиво сказал Джим. — Постарайся вспомнить.

— Но ведь действительно ничего… О! — улыбнувшись, вспомнила она. Ну, конечно, голубое небо, голубая вода… А еще, — она вновь улыбнулась, — есть у нас Голубой Зверь Императора, он скрывается где-то в дворцовых покоях.

— Голубой Зверь? — медленно повторил Джим, и Ро невольно насторожилась.

— Ну да, — она с подозрением глянул на Джима. — Но это все ерунда. Всего лишь игрушка, которой Император играл в детстве. Правда, потом ему почему-то стали сниться про нее кошмары, и игрушку спрятали. Наверное, теперь никто не помнит, кто и куда ее спрятал, да это никому и не нужно. Дошло до того, что все голубые предметы приводили его в бешенство, поэтому, где бы он ни находился, голубое тотчас убирают подальше. А почему это так важно?

Джим пропустил ее вопрос мимо ушей.

— Мне срочно нужен Вотан, — сказал он. — Как его найти?

— Что стряслось, Джим? — не на шутку всполошилась Ро. — Вотан с Императором. Ты не можешь так просто пойти к Императору. Однажды тебе это сошло с рук, но сейчас ты этого сделать не можешь. В особенности — сейчас.

— Почему — в особенности? — поинтересовался Джим.

Ро слегка отшатнулась.

— Джим… — неуверенно проговорила она. — Джим, не надо…

Волевым усилием Джим придал лицу спокойное выражение.

— Хорошо, — сказал он. — Но почему — именно сейчас?

— Потому что начались неприятности в колониях. Вотан вынужден все время посылать старкинов на помощь губернаторам, и в Мире Владык почти не осталось солдат. А у него самого нет ни единой свободной минуты… — Она внезапно осеклась. — Джим что случилось?

Джим вновь не ответил. Он пытался осмыслить сказанное. Несколько минут он невидящим взглядом смотрел сквозь окно на песчаный берег. И тут берег? Мысль о том, сколько сил пол ожила Ро, пытаясь создать для своих питомцев привычную среду, вернула его к действительности.

— Мне нужен Словиель, — сказал он, — Потом мы вчетвером — я, ты, Словиель и Адок — должны отыскать Вотана. Во что бы то ни стало.

— Джим, ты сошел с ума! Ты не войдешь к Императору в этих своих лентах. Ни один человек не смеет находиться вблизи Императора с оружием мощнее обычной трубки. Старкины убьют тебя в один миг — чисто инстинктивно… Раз уж ты решил заняться своими безумными планами, то по крайней мере сними ленты. И ты, Адок, тоже!

Руки девушки уже проворно стягивали серебристые полосы с тела Джима. Поняв наконец, что Ро права, Джим начал ей помогать. Минуту спустя он остался безоружным, лишь в петлях пояса висела черная трубка. Оглянувшись, Джим увидел, что Адок последовал его примеру.

— А сейчас к Словиелю! — потребовал Джим. — Ты должна его разыскать, я-то не знаю, где он живет.

Ро взяла его за руку…

— Словиель! — позвал Джим. Ответа не последовало.

— Его здесь нет, — пояснила Ро. — Думаю, нет смысла бегать по всему Миру Владык, так мы никогда никого не найдем. Лучше подождать.

— Ждать? — переспросил Джим. — Такую роскошь мы себе позволить не можем. Ждать…

Он замолчал, ибо в этот момент перед ними возник Словиель.

— Приветствую тебя, Джим, — сказал он. — Рад видеть тебя дома с победой. Как только я узнал, что твой корабль приземлился, то сразу поспешил к тебе, но никого не застал. У Ро я нашел лишь кучу энергетических лент. Пришлось вернуться домой — а вы уже тут!

Словиель улыбнулся и легким галантным жестом пригласил Ро и Джима сесть. На Адока он не обратил никакого внимания.

— Присаживайтесь, присаживайтесь, — сказал он. — Как насчет выпить и закусить? Я могу…

— Ничего не надо, — остановил его Джим. — Скажи, Словиель, ты верен своему Императору?

Брови Словиеля излетели вверх.

— Любезный мой экс-Волчонок, да будет тебе известно — ВСЕ Высокородные верны своему Императору. В противном случае мы изменили бы сами себе.

— Верность верности рознь, — возразил Джим. — Я не спрашивал — лоялен ли ты, я спросил — верен ли, как верен старкин?

Словиель чуть подался вперед, белые брови сошлись у переносицы. — Что за допросы Джим? — удивленно спросил он.

Его голос утратил легкомысленные нотки, тело напряглось.

— Ты не ответил, Словиель, — настаивал Джим.

— А почему я должен отвечать? В конце концов, я Высокородный, а вы всего лишь бывший Волчонок, цветной… Да, я верен, Джим, — Последняя фраза прозвучала на удивление решительно и ясно. — В чем дело? Говори без обиняков.

— Моих старкинов пытались заманить в ловушку на Атийе. Эта ловушка была не простая. Нас в ней поджидала антиматерия.

— Антиматерия?!

Лицо Словиеля на мгновение окаменело от изумления, однако он быстро взял себя в руки и, включив свои Высокородные мозги на полную мощность, принялся размышлять над возможными причинами и связями.

— Наверное, ты прав, Джим, Дело серьезное — сказал он спустя несколько минут. — Нам надо срочно повидать Вотана.

— Именно это я и собираюсь сделать. Вместе с тобой.

Словиель оглядел присутствующих.

— Думаю, нас двоих будет достаточно, — заявил он.

— Нет, — возразил Джим. — Мне нужен Адок — в качестве свидетеля. Ро тоже пойдет с нами, так будет безопаснее для нее.

— Безопаснее? — Словиель кинул на Ро быстрый взгляд. — А, понимаю! Боишься, ее возьмут в заложницы? Ладно, пусть будет так.

Четверо взялись за руки и отправились к месту назначения.

Взглядам их предстал просторный покой, напоминающий театральный зал со сценой. Светло-зеленые стены подпирали высоченный белый потолок. В центре зала стоял странный прибор с вращающимся устройством, похожим на баскетбольный мяч, который отбрасывал на потолок лучи всех цветов радуги, кроме голубого. Полулежа на подушке, Император безмятежно наблюдал за игрой света Неподалеку стояли трое старкинов в лентах и с трубками. У стены за огромным пультом со множеством рукояток, работал Вотан, проделывая те же манипуляции, что и в прошлый раз; сегодня он трудился стоя.

При появлении группы людей старкины выхватили трубки. Вотан вскинул голову, однако, узнав Словиеля, махнул рукой, приказывая телохранителям спрятать оружие. Он оглядел прибывших, чуть дольше задержав взгляд на Джиме.

— Мне не доложили, что твой полк возвратился в казармы, — сказал он. — Я бы мог пустить твоих людей в дело прямо сейчас…

— Именно поэтому я велел им остаться на корабле, — ответил Джим.

Вотан нахмурился.

— Что ты имеешь в виду? — резко спросил он. — И кто дал тебе право…

Его гневную речь прервало появление слуги. Человек, внешне напоминавший Мелнеса, нес в руке небольшую белую коробку.

— Только что доставили для тебя, Вотан, — сказал слуга, протягивая коробочку. — Губернатор Альфы Центавра 3 передает через принцессу Афуан.

— Хорошо, — поблагодарил Вотан.

Он положил коробку на стол, помедлил секунду, затем сорвал обертку. Недовольство его усилилось.

— Что это? — Вотан повернулся было к прибывшим, однако внезапно раздавшийся голос Императора прервал его:

— Подожди, Вотан. — Оран поднялся с подушек и подошел к столу, с любопытством глядя на коробочку. Запустив в нее руку, он извлек какой-то камень, с виду похожий на кусок красного гранита, приблизительно трех дюймов в поперечнике. — Тут есть записка… — Он достал из коробки клочок бумаги. — «По просьбе моего доброго друга Джима Кейла», - прочел Император, — «посылаю образец породы с его родной планеты для Высокородного Вотана».

Восхищенно улыбаясь, Император поднял глаза на своего дядю.

— Это тебе подарок, Вотан, — весело сказал он. — От нашего бывшего Волчонка! Бери!

Император кинул камень, и Вотан машинально перехватил его в воздухе. Пальцы сжались в кулак, и в тот же миг вся фигура старца засверкала ослепительным голубым светом. Превращение было мгновенным и грозным. Громко застонав и спрятав лицо в ладонях, Император попятился.

— Племянник…

То был голос Вотана, изменившийся до неузнаваемости и необычайно громкий. Словно защищаясь, он вскинул свои брызжущие ярко-синим огнем руки, ставшие похожими на длинные когтистые лапы, и шагнул к Императору.

Оран рванулся назад, споткнулся о подушки, но в последний момент устоял на ногах, и, вытянув ладони навстречу Вотану, застонал снова.

— Голубой Зверь! — выдавил он, дико тряся головой и умоляюще глядя на старкинов. — Убейте… УБЕЙТЕ ЕГО!

Старкины не колебались. Три трубки были выхвачены мгновенно, и светящуюся фигуру Вотана, шагавшую к Императору, накрыли струи белого пламени.

Вотан споткнулся, голубое сияние померкло. Кусочек гранита покатился по ковру — на него грудью рухнул Вотан. Лишь лицо его оставалось нетронутым — прочие части тела, обугленные и скрюченные, невозможно было узнать, в них не осталось ничего человеческого.

В зале повисла мертвая тишина. Император молча смотрел на труп — смотрел долго, прежде чем выражение его лица стало меняться.

— Дядя?… — вопросил он слабым дрожащим голосом. — Дядя?

Он двинулся к Вотану, и чем ближе подходил, тем сильнее сутулились его плечи и кривились, словно в невыносимой муке, губы. Он заглянул в мертвое лицо — оно казалось спокойным и безмятежным: глаза прикрыты, мышцы расслаблены, в чертах сквозило благородное спокойствие, как у погруженного в раздумье человека.

— Вотан… — начал Император, но голос его внезапно затих, как будто у заводной куклы кончился завод. Оран замер, склонившись над телом, свесив над ним свои длинные руки, неестественно изогнув торс. Джим подумал, что в такой позе удержать равновесие невозможно, но Император стоял, окаменев, словно статуя на пьедестале.

Сзади к нему приблизился Словиель.

— Оран, — позвал он.

Из дальнего конца зала неожиданно донесся смех. Краем глаза Джим заметил, как молниеносно развернулись старкины, выхватывая трубки, но раздались три тихих хлопка, и старкины беззвучно повалились на пол с таким же, как у Вотана, безмятежным выражением на лицах. Из-за зеленых портьер выступил Галиан — в левой руке он сжимал черную трубку, в правой — загадочный предмет, похожий на пистолет с длинным витым стволом. За его спиной угадывались силуэты Афуан и Мелнеса. Поймав на себе взгляд Джима, Галиан небрежно, почти презрительно отшвырнул пистолет; тот прокатился по полу и стукнулся о тело убитого старкина.

Галиан двинулся вперед, Афуан и Мелнес — следом, эхо их шагов вызывающе громко разносилось по залу. Галиан вновь засмеялся, разглядывая присутствующих.

— Оказывается, ты крепкий орешек, Волчонок! — крикнул он весело. — Ты не только ухитрился вернуться живым, но заставил меня прибегнуть к решительным мерам раньше срока. Но — все хорошо, что хорошо кончается.

Он сделал еще несколько шагов и, ступив на ковер, замер, переведя взгляд с Джима на Словиеля. — Ты не прав, Словиель, — сказал он. — Не «Оран», а «Галиан». Нам следует научить тебя правильно произносить имя своего Императора, Словиель.

10

Слова Галиана подействовали. Глянув на Словиеля, Джим заметил, как тот напрягся и вскинул голову. Высокородные едва не испепелили друг друга взглядами.

— Тебе никогда и ничему не удастся меня научить, Галиан, — сухо откликнулся Словиель. — И на твоем месте я не стал бы рисковать это делать.

— Не будь глупцом, Словиель! — воскликнула Афуан, но Галиан оборвал ее.

— Неважно! — бросил он, не сводя со Словиеля лимонно-желтых глаз. — Конечно, кто мы такие, чтобы указывать самому Словиелю? Да и учитель из нас совсем никудышный…

— Мы… — Словиель горько улыбнулся. — Ты уже начал именовать себя во множественном числе?

— Разве я сказал «мы»? — изумился Галиан. — О, прости, Словиель, это просто оговорка.

— Значит, ты не собираешься его убивать? — кивком головы Словиель указал на согбенную спину Императора.

— Убивать? Его? — Галиан пожал плечами. — Я собираюсь ухаживать за ним. Убивать… Зачем? Вотан не смог обеспечить ему надлежащего ухода, а ведь он немного нездоров, ты знаешь.

— А ты? — спросил Джим.

Глаза Галиана злобно сверкнули.

— Потерпи, Волчонок. Ты свое получишь. Дай разобраться со Словиелем.

— Разобраться? — переспросил Словиель с мрачной иронией, под стать развязному тону Галиан а. — Ты бы лучше придумал, как ты объяснишь смерть Вотана.

Галиан ухмыльнулся.

— А зачем придумывать? Вотана убили старкины. Ты видел это собственными глазами. Им приказал сам Император.

— А кто убил старкинов?

— Конечно, ты, — Галиан развел руками. — Ты просто потерял над собой контроль. Когда увидел, что Вотана убили без всякой причины…

— Без причины, говоришь? — откликнулся Словиель. — А как насчет голубого сияния? Ведь Джим никого не просил посылать с Центавра этот камень. Это твоих рук дело.

Галиан щелкнул пальцем, и Мелнес, торопливо подскочив, схватил красный камень и сунул себе в карман.

— Так что там насчет сияния? — переспросил Галиан.

— Понятно, — Словиель глубоко вздохнул. — Только я этих старкинов не убивал.

— Считай, как хочешь. Но я бы не стал на твоем месте посвящать широкую публику в подробности, — посоветовал Галиан. — Вотан умер, а Император нуждается в человеке, который следил бы за ним и ухаживал. Так вот, этим человеком буду я. И если ты начнешь болтать, Император может счесть тебя недостойным Мира Владык. Ради твоего же блага советую…

— Вот как? — воскликнул Словиель. — Но даже если я и промолчу, кто поверит, что я умудрился уложить трех императорских телохранителей в полном вооружении какой-то там трубкой? Старкины убиты из станнера, а я могу доказать, что не появлялся в арсенале больше года.

— Под словом «кто» ты имеешь в виду старкинов? — спросил Галиан. — Успокойся, они никогда не вернутся.

Словиель кинул быстрый взгляд на Джима. Тот кивнул.

— Да, вот и наш Волчонок уже познакомился с маленькими мышеловками на колониальных планетах, — вновь послышался голос Галиана. — Попроси его, он тебе все расскажет, Словиель. Или уже рассказал? Старкины не вернутся. И хорошо. Я создам новых старкинов, которые будут подчиняться мне, а не ему, — Галиан кивнул на скорбную фигуру Орана. — Впрочем, ты волен выбирать. Или молчи — или…

Словиель хохотнул и, протянув руку, вынул из-за пояса Адока трубку. Галиан презрительно ухмыльнулся.

— Ты с ума сошел, Словиель? Мы с тобой фехтовали мальчишками. У тебя хорошая реакция, но ты прекрасно знаешь, что еще не родился человек, реакция которого была бы быстрее моей. Кроме… — он снова кивнул на неподвижную фигуру Императора.

— Мы давно не упражнялись в паре, — возразил Словиель. — Знал бы ты, как мне надоели все эти интриги Тронного Мира! Просто руки чешутся тебя прикончить!

Словиель шагнул вперед. Галиан поспешно отступил и выдернул трубку из поясных петель.

— Может, поспорим? — предложил он. — Давай пари? На столько пунктов Жизни, чтобы проигравшего тут же изгнали из Мира Владык. Пятьдесят устроит? Кто бы ни проиграл — ему достанет.

— Все это детские забавы, — сказал Словиель, идя на отступающего Галиан а. — Я утратил интерес к спорам. Хочется, знаешь ли, чего-нибудь поострее…

Так они шли по мозаичному полу, сохраняя неизменную дистанцию — около дюжины футов, склонив вперед гигантские торсы и вытянув длинные, как жерди, руки.

Внезапно трубка Словиеля сверкнула белой молнией. Одновременно он подался назад и вбок, выбирая позицию для нападения с фланга. Галиан, однако, смело нырнул под пламя, распустившееся над его головой ослепительным цветком, и, развернувшись, оказался со Словиелем лицом к лицу.

Среагируй Галиан чуть быстрее, он сумел бы убить Словиеля ответным выстрелом, но разворот занял время, и Словиель успел упредить атаку — две белых молнии, столкнувшись, вспыхнули искристым фейерверком, не причинив противникам вреда.

С этого момента трубки плевали огнем беспрерывно. Вслед за первым обменом выпадами — а Джим достаточно упражнялся с Адоком, чтобы понять, насколько страшны эти выпады, — Высокородные пустили в ход традиционные методы защиты и атаки. Фехтование на трубках сродни фехтованию на шпагах, с той разницей, что длина «клинка» здесь могла произвольно меняться — от нескольких дюймов до нескольких футов. Встречные удары взаимно уничтожались — таким образом, все решали мастерство и скорость реакции.

На лице Галиана застыла злая улыбка, губы были плотно сжаты, брови нахмурены. Словиель, напротив, после первых атак, казалось, стал гораздо хладнокровней, на его лице появилось мечтательное выражение, словно то была не смертельная схватка, а обычное спортивное состязание.

Между тем, внешнее спокойствие Словиеля решительно не соответствовало развитию событий. Несколько недель назад Джим подумал бы, что здесь разворачивается некий загадочный танец, в котором двое рослых мужчин, сжимая в руках что-то вроде римских свечей, демонстрируют друг другу и зрителям виртуозную пластику тел и красоты огненного фейерверка. Теперь-то он понимал, что означает данное действо. Более того, дуэль могла иметь лишь один исход. Сколь изящен и быстр ни был Словиель, Галиан уже несколько раз едва не опередил его своими выстрелами. Рано или поздно реакция Словиеля не спасет его от обманной тактики противника. Галиан был хитрее, а в дуэлях такого рода — это главное.

Конец наступил быстро. Галиан резко отклонился влево, взрезал воздух языком пламени, нырнул под встречный выстрел, и, распрямившись, полоснул Словиеля огнем по левому бедру и руке. Тот рухнул на правое колено, левая рука повисла, как плеть, а выпавшая трубка покатилась по блестящему полу. Словиель рассмеялся в лицо Галиану.

— Тебе смешно? — задыхаясь, рявкнул Галиан. — Я сотру с твоего лица улыбку.

Он вскинул трубку…

— ГАЛИАН!!! — Джим бросился вперед.

Крик ни за что не остановил бы Высокородного, но, услышав быстрый шорох шагов позади, Галиан молниеносно развернулся, подобравшись, словно кошка, и Джим едва успел выхватить трубку и обезвредить встречным огнем выстрел Галиана. Галиан рассмеялся.

— Ах, Волчонок, Волчонок… — выговорил он, покачав головой. — Ты еще не понял, что такое Высокородный? Придется дать тебе урок.

— Джим! — крикнул Словиель. — У тебя нет ни единого шанса! Не вмешивайся!

— Как бы не так, — спокойно сказал Джим. Теперь, бросив Галиану вызов, он почувствовал себя на удивление спокойно.

Они обменялись рядом ударов. Брови Галиана приподнялись.

— Для начала неплохо, — констатировал он. — Я бы сказал, даже очень неплохо для цветного. И просто великолепно для Волчонка. Я буду горько сожалеть, когда убью тебя, друг мой Волчонок.

Джим молча продолжал драться, сохраняя хладнокровие и стараясь хотя бы на миг опередить противника. Если бы не богатый земной опыт фехтования, ему бы никогда не научиться сражаться на трубках за те неполные две недели занятий с Адоком. И опыт в совокупности с природным талантом делал Джима уверенней с каждой секундой.

— Слушай, Волчонок, а зачем мне тебя убивать? — раздумчиво заметил Галиан во время одного из выпадов, когда они очутились почти нос к носу. Кожа Высокородного блестела от пота. — Словиелю в любом случае придется умереть, этого не поправишь. А ты мог бы стать командиром новых старкинов.

Джим не ответил, лишь удвоил пыл в атаках. Внезапно сзади послышался шум и крик Ро: «НАЗАД»!

Джим не осмелился оглянуться, и только поменявшись с Галианом местами, увидел, что Ро стоит на коленях возле поверженного Словиеля, держа под прицелом трубки принцессу Афуан. Поодаль лежал Мелнес: было похоже, что у господина всех холопов сломана шея. Над ним возвышался бесстрастный Адок. И лишь фигура Императора, склонившегося над мертвым Вотаном, не сдвинулась ни на дюйм.

— Ты где это так нахватался, Волчонок? — прохрипел Галиан. Видно было, что он начал уставать. Джим не ответил.

— Когда я задаю вопрос, я хочу услышать на него ответ! — рявкнул Галиан. И снова Джим молча парировал выпад и отступил чуть назад.

— Ну ладно! — Галиан скривил губы в ледяной усмешке. — До сих пор я забавлялся, надеясь, что ты одумаешься. Мое терпение лопнуло, Волчонок.

Засверкало пламя, со всех сторон посыпались искры, и Джим понял, что теперь ему предстоит борьба не на жизнь, а на смерть.

Высокородный имел немалые преимущества — высокий рост, широкий шаг, длинные руки — и с успехом их использовал. Парируя выстрелы, Джим был вынужден отступать, а Галиан напирал, не давая ни секунды передышки. Джим попытался развернуться влево, но противник мгновенно отрезал ему этот путь стеной огня; не удался прорыв справа. Краем глаз он различал три стены комнаты и чувствовал, что находится где-то неподалеку от четвертой. Если Высокородному удастся прижать его к стене, скованность Джима в маневре очень быстро решит исход дуэли. Но превосходство в длине рук позволяло Галиану не пропускать Джима на фланги, и не оставалось иного пути, как только отступать назад — к стене. Ухмылка Галиана превратилась в страшный оскал, с подбородка капал пот.

Из огненной тюрьмы был лишь один выход — ударить в лоб. Контратаковать и вынудить Высокородного вначале ослабить натиск, а затем отступить. Здесь все решит быстрота. Если хочешь жить, подумал Джим, придется тебе опередить самого Высокородного.

Выжидать смысла не было. После первых же яростных атак Джима Галиан отступил шага на три в крайнем изумлении, но быстро овладел собой, остановился и вдруг рассмеялся странным, прерывистым смехом. Казалось, он собрался что-то сказать, но передумал, решив не срывать дыхания понапрасну. Обоим не хватало воздуха — в течение доброго десятка атак и контратак они стояли буквально нога к ноге, не сдвигаясь ни на дюйм, словно два утеса. Скорость движений была беспримерной — еще немного, и Джим свалился бы замертво. Но он не уступал, и глаза Галиана стали медленно вылезать из орбит, уставясь на Джима сквозь сполохи огня и сыплющиеся дождем искры.

— Ты… не можешь этого… не можешь… — через силу прохрипел он.

— Могу… — выдохнул Джим в ответ.

Лицо Галиана исказила ярость, и, отразив очередную атаку, он попытался провести прием, именуемый у земных фехтовальщиков «мулине». Прием состоял в том, чтобы искусным выпадом сбить пламя с конца трубки: если бы это удалось, в запасе Галиана осталось бы целых полсекунды, чтобы отпрянуть назад и всадить Джиму в грудь полный заряд. Пламя вычертило дугу и устремилось вниз, но пламя трубки Джима не отстало ни на дюйм. Так они описали несколько кругов подряд, а затем ту же тактику применил Джим. Проведя огненную дугу над головой Высокородного, он внезапно прервал движение и, рванув руку вниз, полоснул лучом Галиана по шее.

Высокородного бросило в сторону, он судорожно взмахнул трубкой, и пламя, прежде чем погаснуть, обожгло Джиму правый бок. Но все это была сущая ерунда, потому что Галиан бездыханно простерся у его ног.

Сквозь боль и застилавший глаза пот Джим разглядел, как Словиель забрал у Ро нацеленную на Афуан трубку. Несмотря на рану, Словиель уже стоял на ногах, правда, слегка опираясь на плечо девушки.

Дыхание Джима скоро восстановилось, и он медленно двинулся к ним, кинув беглый взгляд на мертвого Галиана.

— Джим?.. — произнес Словиель с нескрываемым удивлением. Трубку он успел спрятать за пояс. На Афуан больше никто не смотрел.

— Зачем ты встал? — спросил Джим.

Словиель невесело рассмеялся.

— Мы, Высокородные, быстро залечиваем раны, — пояснил он.

— Как ты?

— Со мной порядок. Но я тут кое-что натворил, — Джим указал на труп Высокородного. — Тебе придется этим заняться. А мне пора домой.

— Домой? — переспросил Словиель.

— Да. На Землю — в мир, откуда я пришел. Чем меньше будет шуму, тем лучше для Императора. Никто не заметит, если я потихоньку исчезну, а Высокородным ты скажешь, что Галиан убил Вотана и старкинов в припадке безумия, и, чтобы спасти жизнь его Величества, ты вынужден был убить Галиана. Джим посмотрел на Афуан, которая стояла, точно белая статуя. — Конечно, — добавил он, — если сумеешь заставить принцессу молчать…

Словиель искоса глянул на нее.

— Афуан не захочет огорчать меня, — сказал он. — А то я напомню ей, сколько у Империи колоний. И даже предложу выбрать какую-нибудь.

Он выпустил из рук плечо Ро и, выпрямившись, но чуть прихрамывая, двинулся к неподвижной фигуре Императора. Джим и Ро направились следом.

Словиель легонько коснулся плеча Императора.

— Оран, — позвал он.

Несколько секунд Император не двигался, затем выпрямился, повернулся и, тепло улыбаясь, сказал:

— О, Словиель! Как хорошо, что ты пришел! Знаешь, я нигде не могу отыскать Вотана. Могу поклясться, что видел его здесь несколько минут назад, а теперь он куда-то запропастился.

Император оглядел зал, окинул взглядом все закоулки. Но на распростертую у его ног фигуру не обратил почему-то внимания. — Знаешь, Словиель, — продолжал Император, с симпатией глядя на Высокородного, — недавно, быть может, вчера, приснился мне сон… Будто Вотан мертв, Галиан мертв, все мои старкины — мертвы. А когда я вышел из спальни, чтобы поведать мой сон Высокородным, то обнаружил, что остался один во всем Тронном Мире. Это плохо, если я останусь один, а, Словиель?

— Ты никогда не останешься один, Оран. Никогда, пока я жив, — ответил Словиель.

— Спасибо, — Император вновь огляделся, и в его голосе зазвучали тревожные нотки. — Но почему нигде нет Вотана?

— Он ненадолго отлучился, Оран, — успокоил его Словиель. — Он попросил меня побыть с тобой, пока не вернется.

Лицо Императора просветлело и озарилось теплой улыбкой.

— Ну, тогда все в порядке, — сказал он довольно, обнял Словиеля за плечи и в третий раз осмотрелся.

— О, да здесь Афуан! И маленькая Ро! И наш маленький Волчонок, то есть бывший Волчонок… — Оран глянул на Джима, и улыбка его стала торжественной и немного грустной. — Ты ведь покидаешь нас, да, Джим? — спросил он, с трудом отыскав его имя в глубинах памяти. — Мне показалось, ты недавно говорил об этом.

— Да, Оран, — сказал Джим. — Мне срочно нужно домой.

Император кивнул, сохраняя торжественно-печальный вид.

— Верно, я в самом деле только что это слышал. — Внезапно он в упор посмотрел на Джима. — Я ведь слышу все, даже если не слушаю. А ты прав, Джим. Это хорошо, что ты решил вернуться на родную планету.

Рука Императора соскользнула с плеча Словиеля, он сделал шаг вперед, но остановился, по-прежнему не сводя с Джима глаз.

— Ваш мир полон юной энергии, Джим, — продолжал он. — Мы все здесь очень устали. Да, устали. С тобой и остальными Волками все будет хорошо. Я это вижу. Ты ведь знаешь, Джим, я иногда способен очень далеко видеть… — Лимонно-желтые глаза его словно бы затуманились. — Я очень ясно вижу… тебе будет хорошо, всем вам будет хорошо… А что хорошо для вас — хорошо и для нас… — Дымка исчезла из глаз Императора, он вновь посмотрел на Джима. — Мне что-то подсказывает, будто ты, Джим, оказал нам громадную услугу. Я хочу, прежде чем ты уйдешь, утвердить твое усыновление. С этого момента объявляю тебя Высокородным, Джим Кейл! — он внезапно рассмеялся. — Хотя этим я не вношу в твою судьбу ничего нового! — Оран повернулся к Словиелю. — Что мне делать дальше?

— Наверное, — сказал Словиель, — ты должен отослать Афуан в ее покои. И посоветовать оставаться до особых распоряжений.

Взгляд Орана обежал кругом комнаты и уперся в Афуан. Принцесса лишь секунду выдерживала взгляд монарха, после чего воззрилась ка стоящих возле нее Ро и Джима.

— Черномазая! Дикарь! — в ярости выкрикнула она — Убирайтесь в кусты и там совокупляйтесь! Животные!

Джим вскинулся, однако Ро поймала его руку.

— Не надо! — сказала она почти с гордостью. — Разве ты не видишь? Она ревнует!

Крепко держа его руку, она заглянула Джиму в глаза.

— Я отправлюсь с тобой, Джим. В твой мир!

— Вот-вот, — неожиданно вступил Император. — Я все так и представлял. Маленькая Ро должна идти с ним…

— Афуан! — строго прикрикнул Словиель.

Принцесса кинула на него полный ненависти взгляд и исчезла.

У Джима отчаянно кружилась голова, и только огромным напряжением воли он заставлял себя стоять прямо.

— Нам надо отправляться быстрей, — сказал он. — Я пришлю тебе, Словиель, столько старкинов, сколько понадобится для охраны Его Величества А пока что постарайся вернуть старкинов из колоний. Сколько сумеешь. И если поспешишь с приказом, меньше людей потеряешь в галиановых ловушках.

— Я понял. Счастливо, Джим, — сказал Словиель.

— До свидания, Джим, — Император шагнул к нему с протянутой рукой. Джим, высвободив левую руку из ладони Ро, неуклюже пожал Императору палец.

— Адок! — Оран повернулся к старкину, не выпуская руки Джима — У тебя есть семья?

— Больше нет, Оран, — ответил Адок своим бесстрастным голосом. — Сын мой вырос, а жена вернулась в женское поселение.

— Ты хотел бы отправиться с Джимом? — спросил Император.

— Я… — За все время совместной службы с Джимом Адок впервые утратил дар речи. — Я… не привык что-либо желать или не желать, Оран.

— А если я прикажу тебе отправиться с Джимом и Ро, — спросил Император, — ты пошел бы с охотой?

— Да, Оран, — ответил Адок.

— Он тебе понадобится, — Император кивнул Джиму и выпустил его руку.

— Спасибо, Оран, — поблагодарил Джим.

Ро схватила его за руку.

— Спасибо, Оран. До свидания! До свидания, Словиель! — воскликнула она, и в ту же секунду они оказались на взлетной площадке, где ждал звездолет с полком старкинов. Возле корабля Джим увидел Гарна, ходившего взад-вперед, словно часовой на посту.

— Рад видеть вас, командир, — приветствовал адъютант.

Джим снова почувствовал, как накатывает дурнота. Голос Адока, пересказывавшего Гарну события, слышался точно в тумане.

— Высокородный Вотан и Галиан убиты. Словиель занял место Вотана. Ты со своими старкинами поступаешь в его распоряжение…

— Да, — подтвердил Джим.

— Командир… — Гарн развел руками и исчез.

Они переместились на корабль, и тут Джиму стало еще хуже. Ро помогла ему улечься на подушки.

— Что с ним?.. Адок! — голос ее прозвучал далеко-далеко, в конце длинного и гулкого коридора, по которому Джим скользил куда-то прочь. Последним усилием воли он представил картину космопорта Альфы Центавра и путь оттуда до Земли — теперь он мог быть спокоен. Корабль доставит их на место.

Он на миг прекратил сопротивляться — и заскользил еще быстрее по бесконечному коридору. Но надо было продолжать борьбу — вернуться к Ро хоть на миг.

— Галиан перед смертью спалил мне правый бок, — прошептал он. — Я умираю. Ро, ты должна сказать вместо меня… Там, на Земле… Скажи им все…

— Ты не умрешь! — Ро заплакала, крепко обхватив его руками. — Ты не умрешь…

Неслышно выскользнув из объятий девушки, он вновь понесся по черному коридору без всякой надежды на возвращение, в угрюмый мрак…

Он очнулся и увидел свет, с трудом осознав, где находится. Тело было словно чужое. Он лежал на плоской поверхности, куда более жесткой, чем подушки Высокородных, а над головой был белый низкий потолок.

С натугой повернув голову, Джим разглядел рядом небольшой столик, несколько стульев и белую ширму, какие обычно ставят в больницах. Сквозь единственное окно проникал желтый солнечный свет. Самого солнца не было видно, только кусочек голубого неба с белыми барашками облаков. Он лежал, глядя в это небо, и пытался понять, что произошло.

Очевидно, он находится на Земле. А если так, то где именно? И где Ро и Адок? И корабль?

Он лежал и размышлял. Внезапно припомнился сожженный бок. Джим откинул простыни, задрал край голубой пижамы и исследовал тело. Ничего не болело, на коже не было никаких следов.

Джим снова натянул простыни и откинулся на подушки. Он чувствовал себя вполне сносно, если не считать небольшой слабости, как после долгого сна. Он снова посмотрел на столик. На пластиковой поверхности стояли стакан с водой и коробка с салфетками. Стало быть, больница. Не удивительно. Ранение наверняка было не из легких. Но куда подевался шрам?

Внезапно Джим заметил на нижней полке стола телефон. Он снял трубку, прислушался — телефон молчал. Набрав наудачу несколько цифр, он долго ждал ответа, потом положил трубку на место. И увидел рядом с аппаратом кнопку с табличкой «СЕСТРА».

Джим надавил кнопку — никакого эффекта. Подождав минут пять, он надавил еще раз. Дверь распахнулась. Однако вошла не девушка в белом халате и колпаке, а крепкий молодой парень, ростом чуть ниже самого Джима, широкоплечий, одетый в белые брюки и белый свитер.

Ни слова не сказав, парень подошел к кровати и, взяв Джима за левое запястье, молча принялся измерять пульс, изредка поглядывая на часы.

— Я вполне здоров, — сказал Джим. — Что это за больница?

Парень-санитар издал нечленораздельный звук, досчитал пульс и, выпустив руку Джима, повернулся к двери.

— Эй, подождите! — окликнул Джим, садясь в постели.

— Лежать тихо! — хрипло приказал санитар, и, приоткрыв дверь, выскочил вон.

Джим резко откинул простыни и спрыгнул с кровати. Сделав три шага к двери, подергал ручку. Дверь была заперта.

Он еще раз потряс ручку, отступил, подавив в себе желание стучать, колотить что есть сил в эту дверь, пока не явится хоть кто-нибудь. Но он стоял и задумчиво смотрел на нее.

Палата все больше наводила на мысль о приюте для душевнобольных. Джим повернулся и пошел к окну. Его подозрения усилились.

Невидимая с постели, на окне имелась металлическая решетка. На вид она была довольно тонкая, но наверняка, достаточно прочная, чтобы задержать беглеца, не имевшего под рукой инструмента.

Джим глянул вниз. Под окном раскинулась лужайка, окруженная стеной сосен. Ничего больше разглядеть было невозможно.

Джим вернулся к постели, сел, затем лег, накрылся простынями и, призвав на помощь всю свою выдержку, стал ждать.

Время тянулось медленно. Потом дверь внезапно отворилась, и вошел уже знакомый санитар в сопровождении низенького человечка лет пятидесяти, в белом халате, совершенно лысого. Вдвоем они подошли к постели Джима.

— Отлично, — произнес человек в халате, обращаясь к санитару. — Вы мне пока не понадобитесь.

Санитар вышел, закрыл за собой дверь. Врач — ибо никем другим этот человек быть не мог — взял Джима за руку и сосчитал пульс.

— Н-да, — буркнул он себе под нос.

Отпустив руку Джима, он откинул простыню, задрал пижаму и принялся изучать правый бок пациента. Пальцы давили то здесь, то там. Внезапно Джим вздрогнул.

— Больно?

— Да, — спокойно сказал Джим.

— Хм… — нахмурился врач. — Если это правда, то все равно — крайне интересно.

— Доктор, — сказал Джим. — Со мной что-нибудь не в порядке?

— Нет, с вами-то все в порядке, — врач оправил на Джиме пижаму и укрыл его простыней. — Но я в это не верю.

— Почему? — поинтересовался Джим.

— Потому что на том самом месте, где я видел маленькую ранку, позавчера был ожог по меньшей мере дюймов шести в длину и двух в ширину, — заявил врач. — А сегодня тут нет ничего. Да, я видел по телевизору ваш корабль и помню, что говорила мне девушка. С раной, которую она описала, вы умерли бы прежде, чем добрались сюда. Я готов допустить, что небольшая ранка может зажить без всяких шрамов, но ожог четвертой степени — никогда в жизни!

— Мне нужно вас убедить? — мягко спросил Джим.

— Нет, — ответил врач. — Зачем? Я просто дам заключение, что сейчас вы абсолютно здоровы. Да, так я им и скажу.

— Кому — им?

Врач бросил на Джима внимательный взгляд.

— Доктор, — сказал Джим. — Возможно, у вас сложилось обо мне нелестное мнение. Ваше право. Но зачем вы держите своего пациента в полном неведении о том, где он находится и кто принимает в нем участие? Вот вы упомянули о девушке. Скажите, она случайно не стоит сейчас за дверью?

— Нет, — сказал врач. — Что касается ваших вопросов… Вы находитесь здесь по решению Правительства Мира. Мне запрещено беседовать с вами на темы, к лечению не относящиеся, а поскольку в лечении вы больше не нуждаетесь, стало быть, говорить нам не о чем.

Врач поднялся и пошел к двери. Уже взявшись за ручку, он, словно поддавшись голосу совести, вновь повернулся к Джиму.

— Я доложу, что вы здоровы, — сказал он. — Они сразу же пришлют к вам своего человека. Ему и задавайте любые вопросы.

Врач нажал ручку, но дверь была заперта. Ему пришлось несколько раз стукнуть по ней кулаком и громко позвать санитара, который, судя по всему, находился где-то далеко. Наконец дверь тихонько приоткрылась, врач проскользнул в образовавшуюся щель, и снова щелкнул замок.

На этот раз Джиму пришлось ждать недолго — минут двадцать. В палату впустили мужчину лет сорока с загорелым лицом, в деловом сером костюме. Посетитель подошел ближе, приветствовал Джима кивком головы и, придвинув один из стульев, сел. Джим устроился на краю кровати.

— Я — Даниэль Вилькоксин, — назвался человек. — Если хотите, можете звать меня Дэн. Правительство собирает Комиссию по расследованию, я назначен вашим адвокатом.

— А если я не соглашусь с вашей кандидатурой? — спокойно спросил Джим.

— Тогда, конечно, я устранюсь, — сказал адвокат. — Однако данное расследование не будет иметь ничего общего с обычным судебным процессом. Процесс начнется позже, если так решит Комиссия. Поэтому формально адвокат вам не нужен. Но если вы откажетесь от моих услуг, вряд ли Комиссия предложит вам новую кандидатуру. Ведь процесс-то не судебный.

— Понятно, — сказал Джим. — У меня к вам ряд вопросов.

— Валяйте, — Вилькоксин откинулся на стуле и сложил на коленях руки.

— Где я? — холодно спросил Джим.

— Этого, боюсь, я не могу вам сообщить. Сам не представляю, где мы находимся. Знаю только, что это правительственная больница, пребывать в которой имеют право лишь те, чьи дела требуют соблюдения строжайшей секретности. Еще могу сказать, что больница расположена в двадцати минутах езды от здания Правительства — там находится моя контора, — но в какую сторону, не знаю. Меня везли в закрытом автомобиле.

— Где мой звездолет? И члены моей команды?

— Корабль в правительственном космопорту, — ответил Вилькоксин. — Вокруг него охрана, никого не подпускают ближе, чем на четверть мили. Ваши спутники пока что на борту корабля — этим они обязаны губернатору Альфы Центавра, который в данный момент находится здесь, на Земле. Если не ошибаюсь, женщина, которую вы привезли с собой, — Высокородная. А губернатор Альфы до смерти боится всех Высокородных, и ему удалось разубедить правительство интернировать ваших спутников. Это, наверное, к лучшему… — Внезапно Вилькоксин замолк и с любопытством уставился на Джима — Неужели Высокородные правят всей империей?

— Да, — хмуро ответил Джим. — Зачем меня сюда привезли?

— Эта леди, Высокородная…

— Ее зовут Ро.

— Так вот, ваша Ро столкнулась с правительственными чиновниками сразу, едва корабль коснулся грунта. Судя по всему, встречать его явились весьма важные шишки — здесь тоже заслуга губернатора Альфы Центавра, он опознал корабль Высокородных. Короче, Ро пустила их внутрь, показала вас и поведала впечатляющую историю о том, как вас ранил на дуэли принц Империи, и будто вы этого принца прикончили. Она сказала, что вам уже намного лучше, и не возражала, когда чиновники предложили поместить вас в земную больницу — похоже, что они ее убедили, что привычное лечение окажет благоприятное действие, и, дескать, вы скоро встанете на ноги.

— Да, — тихо сказал Джим. — Ро начисто лишена подозрительности.

— Очевидно. Во всяком случае, она позволила увезти вас, и Комиссия приняла решение начать работу сразу, как только вы поправитесь. Врач только что дал положительное заключение.

— Что это будет за расследование?

— Видите ли… — замялся Вилькоксин. — Я уже сказал, что с обычной судебной процедурой оно не имеет ничего общего. Комиссия собрана с целью получить определенную информацию, на основании которой решит, что делать с вами, вашими друзьями и кораблем. Но скорее всего, правительство возбудит уголовное дело по обвинению вас в предательстве и измене. Как вы, наверное, и ожидали.

Последние слова Вилькоксина тревожно зависли в спертом воздухе палаты.

— Почему вы решили, что я должен был ожидать чего-то подобного по возвращении на Землю? — спокойно спросил Джим.

— Но… — Джим почувствовал на себе испытующий взгляд адвоката. — Дело в том, что после вашего отлета с Альфы Центавра на Землю прибыл Максвелл Холланд, который заявил, что вам «плевать на все их приказы», что вы улетели в Мир Владык, чтобы на свой страх и риск учинить там едва ли не бунт. Естественно, Холланд приведет ваши слова на завтрашнем заседании. Хотите сказать, что ничего подобного не говорили?

— Было не так, — сказал Джим. — Я сказал ему, что с определенного момента собираюсь руководствоваться собственными соображениями.

— Для комиссии это прозвучит немногим мягче.

— Похоже, ваша комиссия признала меня виновным в… предательстве, еще не начав работать.

— Думаю, да, — кивнул Вилькоксин. — Но это говорит и о том, что я автоматически становлюсь на вашу сторону. Как вашего защитника меня это меньше всего устраивает. Вы были избраны из огромного числа кандидатов, вас специально обучали, потратили на вас кучу денег — чтобы вы жили в Мире Владык и тихонько смотрели вокруг. На основании ваших наблюдений правительство должно было решить — либо мы относимся к Империи, либо развиваемся самостоятельно и представляем собой иную расу, отличную от населения Имперских миров. Верно?

— Да, все так, — подтвердил Джим.

— Хорошо, — продолжал Вилькоксин. — С этим вы согласны. Далее, исходя из рассказа девушки Ро, с самого начала, вместо того, чтобы просто наблюдать, вы ввязываетесь в драку с Высокородным. Мало того, наносите ему ножевое ранение, после чего, в компании со своим телохранителем участвуете в интригах Тронного Мира, в результате которых и не без вашего участия гибнут дядя Императора и принц. Это правда?

— Все зависит от того, с какой стороны взглянуть, — ответил Джим. — А смысл нетрудно вывернуть наизнанку, если исходить из голых фактов, причем неверно истолкованных.

— То есть, вы хотите сказать, что эта девушка, Ро, лгала? — допытывался Вилькоксин.

— Нет, я хочу сказать, что она не могла так описать события. Вы сами разговаривали с ней или пересказываете чужие слова?

Вилькоксин откинулся на стуле и задумчиво поскреб подбородок.

— Я действительно получил информацию из вторых рук, — признался он. — Но если на завтрашнем заседании этот человек повторит свои слова, вам придется несладко, даже если, как вы считаете, в рассказе имеются неточности.

Он снова потер подбородок, затем внезапно вскочил на ноги и зашагал по палате.

— Скажу вам совершенно откровенно, — начал он, останавливаясь напротив Джима, — я был не в восторге, когда меня назначили вашим защитником. Можно даже сказать, я был предубежден… Поймите правильно, я говорю так не потому, что вы меня переубедили, — торопливо добавил Вилькоксин, — а потому, что вы раскрыли мне глаза на то, что, возможно — подчеркиваю, возможно, — все происходило иначе, чем об этом говорят. Ладно. — Он уселся на стул и придвинул его к кровати Джима. — Теперь послушаем вас. Я хочу знать вашу версию событий.

— Я отправился в Мир Владык, чтобы, как вы верно заметили, выяснить, — представляем ли мы независимую расу, либо мы ветвь людей Империи. Все происшедшее — следствие моих наблюдений.

Вилькоксин молчал, словно ожидая, что Джим продолжит рассказ.

— И это все, что вы можете сообщить? — спросил он после паузы.

— Пока — да, — ответил Джим. — Остальное я расскажу на заседании Комиссии, если, конечно, она соблаговолит меня выслушать.

— Значит, вы сознательно скрываете от меня факты, — сказал Вилькоксин. — Неужели вы не понимаете, что если я не буду знать всех фактов и подробностей, то не смогу помочь вам?

— Понимаю, — сказал Джим. — Но не вполне вам доверяю. Нет, не поймите меня превратно. Я доверяю вам как человеку, но боюсь, вы не сумеете правильно понять и оценить события просто потому, что никогда не бывали в Мире Владык.

— Но ведь… ни один землянин никогда не бывал в Мире Владык. Кроме вас.

— Совершенно верно. И я считаю, что ни один человек на Земле не в силах мне помочь. В то же время некто Макс Холланд собирается выступать перед Комиссией, заранее объявившей меня виновным…

— В таком случае, я решительно не могу быть вам полезным, — объявил Вилькоксин, вставая со стула и направляясь к двери.

— Подождите минутку, — остановил его Джим. — Возможно, вы и не в силах мне помочь как адвокат, повторяю, — как и любой другой человек. Однако вы можете помочь мне в другом.

— Каким образом? — Вилькоксин обернулся. Ладонь его лежала на дверной ручке.

— Начнем с того, что вы хотя бы будете считать меня невиновным, пока вина моя не доказана.

Несколько секунд Вилькоксин стоял молча, затем его рука соскользнула с ручки, он медленно приблизился к Джиму и сел на стул.

— Прошу прощения, — смущенно сказал он. — Слушаю вас.

— Прежде всего, — сказал Джим, — вы будете присутствовать на завтрашнем заседании Комиссии в качестве моего адвоката. Но, кроме того, я буду весьма признателен, если вы ответите на несколько вопросов. Во-первых: почему Комиссия, правительство и весь народ жаждет осудить меня за предательство? Что я такого сделал? Побывал в Мире Владык, вернулся живым, привез ценнейший космический корабль, двух представителей Империи. Не пойму, каким образом это может сочетаться с предательством интересов Земли. Конечно, существует еще Макс Холланд, которому я подложил какую-то свинью и который собирается публично обвинить меня во всех смертных грехах… Но если Комиссия ориентируется исключительно на его показания, думаю, особо волноваться не следует.

— Как вы не поймете? — воскликнул Вилькоксин. — Речь о предательстве зашла не после заявлений Холланда, а после того, как стало известно о ваших похождениях в Мире Владык. В правительстве решили, что Империя непременно захочет отомстить и может сотворить с Землей неизвестно что.

— С какой стати?

— С какой?.. — Вилькоксин даже поперхнулся. — Да хотя бы с такой, что дядя и брат Императора мертвы, и самому Императору ничего не стоит предъявить счет за их смерть. Это даже его долг.

Джим ухмыльнулся. Брови Вилькоксина сошлись к переносице.

— Разве это так смешно?

— Нет, — сказал Джим. — Но теперь я понял, почему меня обвиняют именно в предательстве. Насколько мне известно, оно карается смертной казнью?

— Не всегда… — нерешительно проговорил Вилькоксин. — Но при чем здесь…

— Боюсь, не сумею объяснить. А скажите, не могли бы вы повидать Ро?

— Исключено, — Вилькоксин покачал головой. — Я уже пытался это сделать. Меня даже не подпустили к кораблю.

— А передать ей записку вы можете?

— Думаю, да. — Вилькоксин нахмурился. — Но сомневаюсь, что смогу получить ответ.

— Это не обязательно, — сказал Джим. — Ро вверила меня заботам земных врачей без колебаний, стало быть, доверяла им. Она не знает, какой сюрприз ожидает меня на завтрашнем заседании. Можете вы написать ей об этом?

— Думаю, да, — ответил Вилькоксин. — Да, разумеется, — бодро добавил он, — я поговорю с ней завтра утром; она тоже вызвана на Комиссию.

— Если вы это сделаете сегодня вечером, буду вам благодарен вдвойне.

— Постараюсь, — Вилькоксин глянул на Джима. — А что, собственно, вы от нее ждете? Ведь не станет же она опровергать свои же показания?

— Ни в коем случае, — сказал Джим.

— Вы сказали, что никто из землян не может вам ничем помочь. Значит, вы рассчитываете на нее и на того человека, прилетевшего с вами из Мира Владык? Но не забывайте: они пока что — главные свидетели обвинения. Короче, радужных перспектив для вас я не вижу.

— Еще есть губернатор с Центавры, — заметил Джим, слегка улыбнувшись.

— О! — Глаза Вилькоксина сверкнули. — Честно говоря, я о нем просто забыл. Он замолвил словечко за Ро, когда она выразила желание остаться на корабле, он может замолвить слово и за вас. Хотите, чтобы я связался с ним?

Джим покачал головой.

— Нет. Предоставьте это мне.

В ответ Вилькоксин тоже покачал головой.

— Не понимаю, — сказал он. — Что-нибудь еще? Я — с вами, можете быть уверены.

— Спасибо, больше ничего. Поговорите с Ро, если сможете.

Вилькоксин поднялся.

— Я зайду за вами за полчаса до начала заседания, — сказал он. — Я буду вас сопровождать. — Он пошел к двери. — Откройте, это Вилькоксин!

Дверь на секунду приоткрылась, и прежде, чем скрыться за ней, адвокат повернулся к Джиму.

— Что ж, спокойной ночи. И желаю удачи!

Вилькоксин вышел, и дверь тут же закрылась. Джим вытянулся на кровати и несколько минут спустя уже спал. Ценным умением расслабляться в короткие промежутки между «боями» он владел в совершенстве.

Даниэль Вилькоксин явился на следующий день в 8.15. Он и Джим сели в закрытую машину и поехали в здание правительства. Заседание Комиссии должно было начаться ровно в 9.00. Джим потихоньку спросил — удалось ли Вилькоксину связаться с Ро.

Вилькоксин кивнул.

— Мне не удалось пробраться на корабль, — сказал он, — но я сумел переговорить с ней по телефону с одного из постов охраны, задал ей кучу вопросов, якобы связанных с предстоящей защитой, и ухитрился передать то, о чем вы меня просили, — скажем так, между строк.

— Хорошо, — произнес Джим и с этого момента не открывал рта, даже не отвечал на вопросы, которые пытался задавать Вилькоксин. Потеряв терпение, адвокат толкнул Джима под локоть.

— Послушайте! Вы должны ответить мне! Через несколько минут я должен буду вас защищать, и мне важно знать хоть что-то. Ради вас я связался с Ро — не думайте, что это было легко.

Кроме полевого телефона, никакой связи с кораблем не существует.

Джим покосился на него.

— Правительственный центр находится примерно в десяти милях от космодрома, верно? — спросил он.

— Да… Но…

— Если бы я смог попасть туда, мне не понадобилась бы ваша помощь, я связался бы с кораблем без всяких телефонов. — На изумленное лицо адвоката Джим не обращал внимания. — Говорю к тому, что не хочу тратить время, отвечая на ваши вопросы, ибо вы все равно ничего не поймете. Даже если поверите мне на слово. То, что через несколько минут будут говорить Холланд и все остальные, абсолютно меня не волнует. А вас я прошу об одном: не мешайте мне. Сидите тихо и не мешайте мне.

Джим вновь погрузился в собственные мысли, и на этот раз Вилькоксин оставил его в покое.

Машина подъехала к зданию правительственного центра, и Джима проводили в маленькую комнатку. Там он должен был ждать, пока не соберутся все члены Комиссии, а затем его и Вилькоксина пригласили в набитый до отказа зал заседаний.

Их усадили прямо напротив возвышения, на котором стоял длинный стол для шести членов комиссии. Войдя в зал, Джим увидел в первом ряду Макса Холланда, Старка Якобсена — одного из руководителей Проекта, тренировавшего Джима перед отбытием в Мир Владык, — и Ро. Вокруг расположились прочие приглашенные, их лица тоже были как будто знакомыми.

Ро встретила его взгляд. Она казалась взволнованной и выглядела бледнее обычного. На ней были белая блузка и юбка, ничем не выделявшиеся среди костюмов других сидевших в зале женщин. И все же Ро привлекала внимание. Успев привыкнуть к статным фигурам и правильным чертам лица жителей Тронного Мира Владык, Джим поймал себя на том, что его родной народ — народ Земли — кажется ему каким-то мелким и некрасивым.

В зал вошли члены Комиссии. Все в зале встали и стояли в молчаливом ожидании, пока те не расселись. Каждый из шести представлял один из секторов планеты. По залу пронесся взволнованный шум, когда появился маленький смуглый человек и занял место рядом с Алвином Хейнманом, председателем могущественного Европейского Сектора. Джим взглянул на коротышку и слабо улыбнулся. Но тот едва удостоил его взглядом, печальным и суровым. Публике в зале разрешили сесть.

— … Пусть в протоколах отметят, — сказал Хейнман в микрофоны, — что губернатор Альфы Центавра любезно, хоть и неофициально, согласился присутствовать на заседании и помочь расследованию в меру своих знаний и опыта.

Хейнман постучал по столу председательским молотком и пригласил официального представителя правительства выступить с изложением фабулы дела.

Представитель встал. Хотя он тщательно избегал слова «предательство», но сумел представить дело так, что у публики не осталось ни малейших сомнений в намерениях правительства, которое, после столь незначительной прелюдии, как настоящее расследование, неминуемо должно возбудить против Джима судебный процесс по обвинению в измене. Выступавший закончил, и вызвали Старка Якобсена.

Старк отвечал на вопросы — как Джима готовили к экспедиции, и почему из тысячи претендентов, мечтавших попасть в Мир Владык, был избран именно он.

— Джеймс Кейл необычайно одарен во всех отношениях. Особенно физически. Нас это весьма устраивало — ибо мы хотели послать в Мир Владык человека, наилучшим образом подготовленного. К тому же, когда мы обратили внимание на Кейла, он уже имел ученые степени по химии и истории, а также антропологии. Вдобавок он имел авторитетные труды в области культуры и социологии.

— Вы хотите сказать, что характером он выделялся из общей массы? — вмешался Хейнман.

— Все кандидаты были яркими индивидуальностями, — ответил Якобсен. — Кейл — не исключение.

Джим помнил: Якобсен, плотный датчанин лет шестидесяти, обладатель густой копны седых волос, всегда относился к нему с большим дружелюбием, нежели Макс Холланд.

— … это было одним из требований, которые мы предъявляли к претендентам.

Затем Якобсен перечислил остальные требования, объединявшие физические, эмоциональные и интеллектуальные достоинства.

— Вот! Как насчет эмоциональных качеств? Не показался ли он вам несколько… асоциальным? Не сторонился ли он людей, не пытался ли действовать в одиночку? — напирал Хейнман.

— Да, — ответил Якобсен. — И опять-таки: нам нужен был именно такой человек. Он должен был попасть в чуждую ему культуру, не имеющую аналогов на Земле. Поэтому мы требовали, чтобы претендент был как можно более замкнут в себе.

Якобсен не отступал ни на шаг. Несмотря на то, что Хейнман всячески подсовывал ему каверзные вопросы, убеленный сединами датчанин стоял на своем — Джим Кейл был именно тем человеком, которого следовало послать в Мир Владык; он был уникален.

Речь Макса Холланда, выступившего следом за Якобсеном, являла собой полную противоположность.

— … ни один из кандидатов никогда не допустил бы подобного риска, — утверждал Холланд. — Риска для всей Земли. Наш мир по сравнению с Империей — цыпленок против слона. Цыпленок может считать себя в безопасности до тех пор, пока слон не обратил на него внимания. Под слоновью ногу он может попасть совершенно случайно. Но, похоже, мы получили реальную возможность оказаться под пятой слона-Империи по вине человека, посланного туда наблюдателем. И мне еще более становится не по себе, когда я вспоминаю о том, какого человека мы послали.

Холланда, как и Якобсена, подвергли допросу все члены Комиссии, но в отличие от датчанина, Макс не жалел черных красок в описании личности Джеймса Кейла.

Он утверждал, что с самого начала разглядел в Джиме едва ли не параноика, крайне эгоистичного и уверенного в собственной непогрешимости. Затем весьма подробно пересказал содержание их последней беседы в комнатке под ареной на Альфе Центавра 3.

— Верно ли мы поняли, — сказал Хейнман, — что мистер Кейл, еще не достигнув Тронного Мира, решил игнорировать приказы, полученные от народа Земли? Ваше мнение? Он решил не считаться с возможными для Земли последствиями?

— Да, таково мое мнение, — ответил Холланд, и больше ему вопросов не задавали.

Далее была вызвана Ро, которую вообще не допрашивали, а лишь попросили прослушать магнитофонную запись ее собственного рассказа о действиях Джима с того момента, как она встретила его на борту корабля принцессы Афуан.

Когда запись кончилась, Хейнман, прочищая горло, откашлялся, и подался вперед, явно намереваясь что-то спросить. Но не успел — его вниманием завладел губернатор Альфы Центавра 3, прошептав что-то на ухо. Хейнман с почтением выслушал, затем откинулся на спинку кресла. Ро отпустили, так и не задав ни единого вопроса.

Сидевший рядом с Джимом Вилькоксин вдруг наклонился и впервые с начала заседания прошептал Джиму на ухо:

— Послушайте! Мы можем использовать право перекрестного допроса. Хейнман допустил огромную ошибку, когда послушался губернатора и не стал допрашивать Ро. Я уверен, она хочет давать показания в вашу пользу и, если ее начнем допрашивать мы, я сумею представить ее ответы в самом выгодном для вас свете.

Джим покачал головой. Как бы то ни было, на споры времени не оставалось, ибо на допрос вызывали его самого.

Хейнман начал с личных качеств Джима, которые явились решающими при выборе его посланцем в Мир Владык, но довольно быстро ушел от этой щекотливой для Комиссии темы.

— У вас когда-нибудь возникали сомнения в целесообразности Проекта? — спросил он Джима.

— Нет.

— Но перед самым полетом в Мир Владык, похоже, кой-какие подозрения у вас возникли, — Хейнман стал рыться в груде листков на столе, наконец, выудил нужный.

— Мистер Холланд докладывал, я цитирую: «…Макс, тебе уже поздно вмешиваться. С этого момента я все буду решать сам». Вы произносили эти слова?

— Нет.

— Нет?! — Хейнман нахмурился, глядя поверх листков, которые держал в руке.

— Я сказал иначе, — пояснил Джим. — Вот мои подлинные слова: «Мне очень жаль, Макс, но что случилось — то случилось. С этого момента я следую лишь собственным соображениям».

Хейнман сидел мрачнее тучи.

— Не вижу особой разницы, — заявил он.

— Зато я вижу, — возразил Джим. — Иначе я не привел бы именно этих — подлинных — слов. По-видимому, разницы не заметил и мистер Холланд…

Джим почувствовал, что под столом его сильно дергают за левый рукав.

— Полегче, — прошипел Вилькоксин. — Ради всего святого, полегче!

— А вы значит, видите… эту разницу, — произнес Хейнман. Он откинулся в кресле и посмотрел на остальных членов Комиссии. — И вы не отрицаете, что, вопреки мнению мистера Холланда, взяли с собой пистолет и нож?

— Нет, — сказал Джим.

Хейнман вытащил из кармана платок и аккуратно промокнул лоб.

— Что ж, — сказал он. — Кажется, с этим все.

Из кипы бумаг он извлек новый лист и сделал пометку карандашом.

— Только что, — провозгласил он, — вы слышали рассказ о своих действиях, начиная с момента, когда покинули космопорт Альфы Центавра 3 и до настоящего времени, из уст мисс… Высокородной Ро. Имеете ли что-нибудь добавить к данному рассказу?

— Нет, — сказал Джим.

И вновь почувствовал, как Вилькоксин отчаянно дергает его за рукав. Но не обратил на него внимания.

— Никаких замечаний. Так, — резюмировал Хейнман. — Должен ли я понимать это в том смысле, что вы отказываетесь объяснить те странные действия, которые вы позволили себе в Мире Владык, вопреки утвержденной программе?

— Я этого не говорил, — сказал Джим. — Рассказ Ро абсолютно точен. Но как его поняли вы — другое дело. Мало того, вы сделали неправильные выводы о том, что совершенное мною в Мире Владык шло вразрез с программой.

— В таком случае, вам наверное, следует объяснить нам наши заблуждения, мистер Кейл, — предложил Хейнман.

— Я давно пытаюсь это сделать, — отпарировал Джим.

От этих слов на щеках председателя заиграла легкая краска, однако Хейнман решил оставить вызов без ответа. Взмахом руки он приказал продолжать.

— Объяснение достаточно просто, — сказал Джим. — Высокородные Империи Мира Владык, — и, я уверен, господин Ук Бен, губернатор Альфы Центавра 3 со мной согласится, — высшие существа по отношению к людям, населяющим миры типа Центавра и множество других. — Тут Джим посмотрел на губернатора, но тот отвел глаза. — И по отношению к нам, людям Земли, тоже. Поэтому даже самые тщательно разработанные на Земле планы были не в состоянии помочь мне в мире, самый захудалый представитель которого на голову выше любого гения нашей планеты. С самого начала мне пришлось приспосабливаться к совершенно незнакомой обстановке, и я вынужден был самостоятельно принимать решения, ибо ни один земной ум не смог бы предугадать ситуации, которые могли там возникнуть.

— Насколько я помню, — заметил Хейнман, — вы ни разу не заявляли о подобных сомнениях во время подготовки.

— Выскажи я их раньше, я был бы немедленно отстранен.

Рядом послышался слабый стон Вилькоксина.

— Конечно, конечно, — сказал Хейнман. — Продолжайте, мистер Кейл.

— Попав на Тронный Мир, я понял, что смогу защищать интересы Земли только в том случае, если проникну в окружение Императора.

Император Мира Владык болен, у него шизофрения, Империей управлял дядя Императора — Вотан. Третий человек Империи — Галиан — плел против них интриги, стремясь занять положение Вотана, то есть сосредоточить в своих руках всю реальную власть. План Галиана состоял в убийстве Вотана и старкинов — преданных слуг Императора. Затем, заняв верховное положение в Империи, Галиан собирался создать новых старкинов, преданных уже не Императору; а лично ему, Галиану. Старкины — это искусственно созданная раса солдат. Преданность хозяину закреплена у них генетически. Галиан был уверен, что за два-три поколения ему удастся вывести новых старкинов, а материал он планировал брать отсюда — с Земли.

Джим замолк и окинул взглядом членов Комиссии, сидящих за длинным столом.

13

Секунда или две прошли с момента окончания речи Джима, когда смысл его слов наконец дошел до сознания членов Комиссии. Председатель вздрогнул, остальные повскакали с мест, да так и остались стоять.

— Что это значит, мистер Кейл? — требовательно произнес Хейнман. — Вы обвиняете Высокородного Галиана, которого сами же убили, в умышленном геноциде — в том, что он, якобы, хотел преобразить нас генетически и сделать своими послушными воинами и телохранителями?

— Я не обвиняю его, — возразил Джим, сохраняя спокойствие. — Я констатирую факт — известный факт намерений принца Империи Галиана, которые он сам высказывал в качестве своих, если хотите, планов. Не думаю, что вы это поймете, — в голосе Джима впервые появилась нотка иронии, — но планы его никого в Тронном Мире не шокировали. В конце концов, жители колоний всегда были просто слугами Высокородных, а мы ведь даже не колония. Мы всего-навсего Волки — дикие мужчины и дикие женщины, обитающие за пределами цивилизованной Империи.

Хейнман откинулся в кресле и, повернувшись к губернатору Альфы Центавра, что-то прошептал ему в ухо. Тот ответил. Джим сидел не шевелясь, пока их приватная беседа не окончилась, и председатель Хейнман вновь не повернулся к нему.

— Немногим ранее, — сказал Хейнман, — вы утверждали, что Высокородные Мира Владык — высшие существа. Как сочетается данное утверждение с бесчеловечными намерениями, которые вы приписываете принцу Галиану? Не говоря уже о том, — опять-таки, это вытекает из ваших слов — что он якобы, собирался убить дядю Императора и захватить верховную власть в Империи. Вы противоречите сами себе. Если Высокородные действительно высшие существа, в чем с вами совершенно согласен и губернатор Альфы Центавра 3, то принц Галиан не может быть одновременно и ангелом, и чудовищем.

Джим рассмеялся.

— Мне кажется, уважаемая Комиссия не вполне понимает сущность социальных отношений Мира Владык и Империи вообще. План Галиана по захвату власти — верх преступных измышлений, по мнению любого Высокородного. Но с точки зрения того же Высокородного идеи Галиана относительно Земли — отнюдь не преступление, а норма. Более того, нам объявили бы, что, дескать, мы должны считать себя счастливыми, ибо привлекли внимание принца. Что, став старкинами, мы избавились бы от болезней и обрели бы здоровье, счастье и единство, подобно старкинам Императора.

И вновь Хейнман принялся шептаться с губернатором, но на этот раз оба выглядели озабоченными и расстроенными.

— Не хотите ли вы сказать, мистер Кейл, — произнес Хейнман, и тон его давал понять, что председатель ждет честного ответа, — что все ваши действия в Мире Владык были направлены не только на благо Императора, но и служили целям безопасности людей на Земле?

— Да, — ответил Джим.

— Мне бы очень хотелось в это верить, — сказал Хейнман. — Но вы заставляете нас принять на веру слишком многое. Например, что вы каким-то образом узнали о планах принца Галиан а, хотя он не мог не держать их в строжайшем секрете.

— Да, это так, — согласился Джим. — Но отдельные губернаторы и дворяне колониальных миров, — тут его взгляд скользнул по губернатору Альфа Центавра, — должны были знать о его намерении избавиться от прежних старкинов. Принцесса Афуан и Мелнес — хранитель дворцовых покоев — были в курсе остальных деталей. Хотя Галиан, насколько это возможно, старался никому их не открывать.

— Как же в таком случае о них узнали вы? — спросил один из членов Комиссии — незнакомый Джиму, невысокий, толстый человек.

— Мои основные интересы состоят в изучении различных человеческих культур, во всех их видах и проявлениях, — сухо пояснил Джим, — существует определенный предел вариациям любой культуры, сколь бы высоко ни была эта культура развита. Социальные отношения Высокородных в Мире Владык и знати в колониальных мирах были, как считали сами носители этих отношений, на самом высоком уровне. Высокородные и подражающие им провинциальные князьки разделялись на небольшие группы или кланы, которые вели себя так же, как нойо.

Джим подождал, пока кто-нибудь не попросит его растолковать термин «нойо». Попросил Хейнман.

— Французский этнолог Жан Жак Петтер обозначал термином «нойо» общество, раздираемое внутренними противоречиями. Позднее Роберт Ар дли охарактеризовал такое общество как «сосуществование правителей, связанных вместе дружески-вражеской зависимостью». В природе аналогом нойо может служить стая обезьян калицебус. Каждая стая калицебус проводит свободное от сна и потребления пищи время вблизи границ владений другой стаи, всячески дразня и угрожая соседям. Замените «ареал» на «позицию», «угрозы» на «интриги», и получите картину сообщества Высокородных Мира Владык. Единственным исключением были Высокородные типа Ро, но лишь потому, что являлись своего рода дегенератами, то есть, находились на уровне развития, который Высокородные миновали в незапамятные времена. Поэтому их не считали за ровню, хотя, возможно и ошибались.

Джим снова замолчал. Довольно долгое время ни один из членов Комиссии не нарушал тишины, затем заговорил Хейнман.

— Раньше вы сравнивали Высокородных с нами, людьми Земли, и называли их сверхсуществами. Теперь вы взялись сравнивать их со стадом обезьян. Они не могут быть и теми, и другими.

— Могут! — воскликнул Джим. — Ардли утверждал — «нации рождают героев, а нойо — гениев». В случае Мира Владык, послужившего прототипом для других планет, гении создали нойо. Обезьяны калицебус живут в утопических условиях: на деревьях им хватает пищи и питья. Высокородные Мира Владык тоже основали своеобразную утопию на базе совершенной технологии, ориентированной на удовлетворение любых желаний и потребностей. Естественно, в подобных условиях они неизбежно должны деградировать и сделаться легкой добычей какого-нибудь предприимчивого народа с окраин Империи, где условия жизни не в пример хуже. В истории так бывало не раз — аристократия неизбежно слабела и становилась зависимой от нижних слоев общества.

— Почему же этого до сих пор не произошло с Высокородными? — спросил Хейнман.

— Потому что им удалось придумать нечто уникальное — вечную аристократию, — объяснил Джим. — Империя собрала на планете лучшие умы своих колоний, и планета превратилась в Мир Владык, куда продолжали прибывать самые талантливые люди со всей Галактики, обеспечивая постоянный приток свежей крови. Кроме того, аристократия Мира Владык, развивавшаяся в Высокородных, сумела сделать то, чего не смогла добиться ни одна аристократия в истории — она обеспечила каждого члена сообщества знанием всего технического потенциала Империи. Высокородные не просто гении, они — всесторонние гении. Высокородная Ро, в данный момент находящаяся здесь, при наличии материалов и времени способна превратить Землю в точную копию Мира Владык. Я имею в виду его технический потенциал.

Хейнман нахмурился.

— Не вижу связи между Высокородными и нойо, — сказал он.

— Бессмертная аристократия, — ответил Джим, — тоже имеет способность к эволюции. Но это реэволюция, она ведет общество к упадку; это движение проявляется на всех уровнях — и на социальном, и на индивидуальном.

Губернатор с Центавра наклонился, что-то зашептал Хейнману на ухо, но тот отстранил его, причем довольно бесцеремонно.

— Как только я разглядел признаки скорого краха Империи, — снова заговорил Джим, — я понял, что семена его упали на благодатную почву. Свидетельством тому служили совершенно извращенные общественные отношения, — Джим не сводил глаз с губернатора. — Иными словами, самое большее через несколько сотен лет Империя натает разваливаться, ей будет не до Земли и ее обитателей. К несчастью, вскоре я узнал о заговоре Галиана. Не все Высокородные были удовлетворены системой нойо. Многие, вроде Галиана, Вотана или Словиеля, жаждали серьезного действия, а не того призрачного существования с игрой в Пункты, которое им предлагало нойо. Кроме того, Галиан был опасен. Как и Император, он был сумасшедшим, но, если так можно выразиться, несколько буйного склада. И он вполне был способен претворить свое сумасшествие в жизнь. Он увлек бы Землю следом за Империей — в пропасть, раньше, чем Империя рухнула бы под собственной тяжестью.

Джим замолчал. Ему внезапно захотелось оглянуться на Ро и оценить впечатление, произведенное его словами, но он удержался.

— Итак, — заключил он, — я поставил целью уничтожить Галиана. И я это сделал.

Он замолчал.

В зале царила мертвая тишина, словно люди ожидали продолжения. Но вскоре члены комиссии заерзали на стульях — поняли, что речь окончена.

— Значит, такова ваша трактовка собственных действий, — Хейнман медленно наклонился вперед и устремил взгляд в переносицу Джима. — Значит, вы спасали Землю от буйнопомешанного… Но насколько вы уверены в своей правоте?

— Я отвечу. — Джим мрачно улыбнулся. — дело в том, что я разыскал в архивах немало любопытных сведений. Земля, да будет вам известно, все-таки была колонизирована Империей — здесь высадилось несколько Высокородных со слугами. И… — он помедлил, но затем выговорил медленно и очень ясно: — Я САМ — ПОТОМОК ЭТИХ ВЫСОКОРОДНЫХ! ТАК ЖЕ, КАК И РО — Я ПОТОМОК БОЛЕЕ РАННЕЙ И БОЛЕЕ ЗДОРОВОЙ АРИСТОКРАТИИ. ИНАЧЕ, СОСТЯЗАЯСЬ С ГАЛИАНОМ И ДРУГИМИ ВЫСОКОРОДНЫМИ, Я НЕ СМОГ БЫ СДЕЛАТЬ ТОГО, ЧТО СДЕЛАЛ. Я МОГ БЫ ДОСТИЧЬ БОЛЬШЕГО, ЕСЛИ БЫ МОЕ РАЗВИТИЕ НЕ ОСТАНОВИЛИ ЗДЕСЬ, НА ЗЕМЛЕ, КОГДА МНЕ БЫЛО ДЕСЯТЬ ЛЕТ ОТ РОДУ!

В мертвой тишине Джим смерил взглядом губернатора. Тот сидел неподвижно, его рот был слегка приоткрыт, глаза уставились в пустоту. Джим неожиданно почувствовал уверенность в себе и симпатию аудитории, включая членов Комиссии. Но столь же внезапно симпатия эта сменилась чувствами недоумения и досады.

— Высокородный? Вы? — Хейнман, казалось, спрашивал сам себя. Довольно долго он смотрел на Джима недоуменным взглядом, затем взял себя в руки и словно бы вспомнил о своем положении и обязанностях. — В это трудно поверить. — В его голосе засквозила прежняя, едва уловимая ирония. — Чем вы докажете это?

Джим спокойно кивнул на губернатора Альфы Центавра 3.

— Губернатор знает Высокородных. Мало того, он видел меня в их среде. Он может подтвердить мои слова, если конечно, вы поверите такому свидетелю.

— О, — Хейнман откинулся в кресле и по инерции отъехал с ним от стола. — Думаю, свидетельству губернатора мы поверить можем.

Он повернулся к маленькой фигурке гостя и громко, чтобы слышали все, спросил:

— Мистер Кейл, находящийся здесь, утверждает, что он — Высокородный. Что по этому поводу думаете вы, господин Ук Бен?

Взгляд губернатора по-прежнему был устремлен на Джима. Он открыл рот, намереваясь говорить, затем закрыл; наконец, с трудом выговаривая слова земного языка, сказал:

— Нет, нет… Он никогда не может быть Высокородным… НЕТ!

Над аудиторией пронесся шумный вздох. Джим медленно поднялся и скрестил на груди руки.

— Сядьте, мистер Кейл! — крикнул Хейнман, но Джим не удостоил его вниманием.

— Адок! — позвал он в пространство, и в проходе между столом Джима и сценой, на которой размещались члены Комиссии, внезапно появился старкин. Он стоял неподвижно, могучий торс слегка поблескивал в электрическом свете белыми энергетическими полосами. По залу вновь пронесся вздох. Затем наступила тишина.

Джим обернулся и показал на одну из стен.

— Это наружная стена, Адок. Я хочу, чтобы ты открыл ее. Просто открыл — без всякого шума, огня и обломков. Сделай это.

Старкин встал вполоборота у указанной стены. Казалось, он не произвел ни единого резкого движения… На мгновение вспыхнул ослепительный свет, и раздался хлопок, похожий на взрыв электрической лампочки. В стене образовалось отверстие неправильной формы, сквозь которое виднелись крыши домов и голубое небо с мелкими барашками облачков.

— Убери эти облака, Адок, — приказал Джим.

Послышалось пять или шесть еле слышных, неуловимых коротких свистков. И небо стало ясным и чистым. Джим повернулся к сцене и, театрально подняв руку, указал ею на губернатора Альфы Центавра 3.

— Адок… — медленно начал он.

Маленькая смуглая фигурка кубарем скатилась со сцены. Подбежав к Джиму, губернатор попытался схватить его руку.

— Нет, нет, Высокородный! Нет! — вскричал он на языке Империи.

В отчаянии он продолжал по-английски.

— Нет! — едва не вывернув голову, он обернулся к Комиссии. Его голос с сильным акцентом звучал в мертвой тишине довольно неестественно. — Я ошибался! ОН — ВЫСОКОРОДНЫЙ! Истинно говорю вам: он — Высокородный!..

Голос губернатора сорвался на визг. На лицах Хейнмана и остальных членов Комиссии появилось недоверие, смешанное с ужасом. Постепенно поворачиваясь вокруг Джима, губернатор в конце концов оказался лицом к сцене.

— Нет, нет! — продолжал он. — Я говорю так не потому, что он собрался со мной что-то сделать! Не из-за старкина. Вы не понимаете! Старкины не подчиняются никому, кроме Императора и тех Высокородных, которым он жалует старкинов. Они преданы лишь Высокородным! Это так! Он действительно Высокородный! Я был неправ! Вы должны вести себя с ним, как с Высокородным, потому что он действительно Высокородный!!!

Впав в истерику, губернатор повалился на пол. В это время Джим почувствовал, как чья-то рука скользнула в его ладонь. Он оглянулся. Рядом стояла Ро.

— Да, действительно, — Ро заговорила на правильном, хотя и несколько неуклюжем английском. — Я — Высокородная, и говорю вам, что Джим — тоже Высокородный. Император усыновил его, и объявив это, он сказал, что не вносит в судьбу Джима ничего нового. И это верно.

Джим рисковал жизнью ради всех вас, он привел с собой меня и Адока. Чтобы мы помогли вам когда-нибудь взять в свои руки наследство Империи.

Она указала на губернатора.

— Уверена, этот человек участвовал в заговоре Галиана. Именно он прислал Вотану камень от имени Джима, однако то был не камень, а особое устройство, сконцентрировавшее на Вотане голубое свечение; бедный Император решил, что видит Голубого Зверя из своих неотвязных кошмаров. Он настолько испугался, что приказал старкинам убить своего дядю, как и задумал Галиан. Не этот ли человек посоветовал судить Джима за предательство?

— Я лгал… Я сказал им, что принцесса Афуан скоро свергнет Высокородного Словиеля и начнет мстить Земле… — простонал губернатор, пряча лицо в ладонях. — Я был неправ. Он — Высокородный! Не только из-за усыновления, но и по рождению. Я был неправ…

На лице Хейнмана ясно отражалась происходившая в душе борьба. Но в конце концов, он сделал выбор. Вид у него стал, как у человека, который долго блуждал в потемках и неожиданно вышел на яркий солнечный свет. До того яркий, что стало больно глазам…

Джим посмотрел на Хейнмана, потом на маленького губернатора, и вновь на Хейнмана.

— Вот так, — произнес он серьезно. — Теперь, надеюсь, вы понимаете, почему Империю любой ценой нельзя было допустить до Земли…

Черный Чарли (Пер. В. Гольдича)

Вы спрашиваете, что такое искусство? Наверное, вы решили, что у меня есть готовый ответ, раз я до седых волос занимался покупкой произведений искусства для музеев и галерей. Но все не так просто.

Что же такое искусство? Сорок лет я рассматривал, ощупывал, боготворил предметы, созданные нашими предками в надежде передать вдохновение, которое владело ими в миг творения.

Тем не менее, у меня нет точного и ясного ответа на ваш вопрос. Дилетант отзовется не задумываясь: искусство — красота. Но искусство не обязательно красиво. Иногда оно уродливо. Иногда грубо. А иногда произведение искусства остается незавершенным. Теперь, оказываясь в ситуациях, когда надо принимать решения, я полагаюсь, на интуицию. Вы понимаете, что я имею в виду. Например, в ваши руки попадет нечто: статуэтка или кусок камня, разрисованный и раскрашенный древним человеком. Вы осматриваете камень. Ничего особенного — просто грубое, примитивное изображение невиданного зверя, даже школьник в наши дни нарисует лучше. Но это поначалу.

Вы долго держите камень в руках, ваше воображение пробивается сквозь толщу времени прямо к нему — мастеру, сидящему на корточках у стены своей пещеры, — и тут совершенно неожиданно, вместо грубого камня перед вашими глазами картинка — мир, каким видел его тот невероятно далекий человек, когда создавал эту вещь. И вот уже перед вами не просто камень, а великолепное воплощение замысла художника. Именно это ощущение и есть искусство. Неважно, в какие одежды оно наряжено, оно — волшебство, которое разрушает все преграды между художником и зрителем. Для него не существует ни расстояний, ни культурных различий. Позвольте, я расскажу вам одну историю…

Несколько лет назад, путешествуя по недавно открытым мирам в качестве закупщика для одного из известнейших художественных салонов, я получил от человека по имени Кэри Лонган космограмму с просьбой посетить планету под названием Мир Элман и оценить несколько статуэток, которые он хотел продать.

Я редко получал подобные приглашения. И еще реже соглашался на них, передавая их фирме, которую в данный момент представлял. Но планета, о которой шла речь, входила в ту же систему, где я находился, и я ответил согласием. Закончив дела, я сел на межпланетный корабль и через пару дней прибыл на Мир Элман.

Планета оказалась открытой совсем недавно и почти не исследованной. Порт, в котором мы сели, был одним из двух, способным принимать корабли из глубокого космоса, хотя расположенный неподалеку город размером больше напоминал деревню. Мистер Лонган не встретил меня в порту, и я отправился на такси прямо в гостиницу, где предусмотрительно заказал номер.

Ближе к вечеру в дверь позвонили. Я открыл, впустив высокого смуглого человека с копной темных нестриженых волос и зелено-карими глазами, в которых застыла тревога.

— Мистер Лонган? — спросил я.

— Мистер Джонс? — осведомился он в ответ и, переложив некрашеную деревянную коробку в левую руку, протянул мне правую. Я закрыл за ним дверь и предложил сесть.

Коробку он водрузил на кофейный столик, стоявший между нашими креслами. Я обратил внимание, что одет он в грубого покроя рубашку и бриджи из желтовато-серой синтетики; такой наряд, очевидно, было принято носить в лесу. Вид его совсем не вязался с обстановкой гостиничного номера, он это сознавал и от того явно чувствовал себя не в своей тарелке. Довольно-таки странный тип с точки зрения торговли произведениями искусства.

— Честно говоря, — сказал я, — никак не возьму в толк вашу космограмму. Фирма, которую я представляю…

— Это у меня с собой, — он положил руку на коробку.

Я удивленно посмотрел на нее. Коробка была в длину не более полуметра и в высоту сантиметров двадцать.

— Там? — Я взглянул на него, начав подозревать неладное. Наверное, мне следовало быть более осторожным. Но вы же знаете это ощущение — ожидание сюрприза, когда перед сами вдруг засверкает надежда первому открыть никому неизвестное произведение искусства.

— Расскажите мне, мистер Лонган, — попросил я, — откуда эти статуэтки?

Он посмотрел на меня немного с вызовом.

— Их сделал мой друг.

— Друг? — переспросил я. Должен признаться, история начинала меня злить. В таких ситуациях невольно чувствуешь себя идиотом.

— А позвольте спросить, этот ваш друг уже продавал что-нибудь из своих работ?

— Нет… — Лонган замялся. Было очевидно, что ему не по себе, но и меня не радовали мысли о потерянном времени.

— Понятно, — я встал. — Вы заставили меня свернуть с намеченного маршрута и проделать дорогостоящее путешествие, чтобы показать работу какого-то любителя. До свидания, мистер Лонган. И пожалуйста, не забудьте свою коробку.

— Вы никогда ничего подобного не видели! — он смотрел на меня с отчаянием.

— Не сомневаюсь, — отрезал я.

— Посмотрите. Я покажу… — дрожащими руками он попытался открыть замок. — Раз уж вы проделали этот путь, почему хотя бы не взглянуть?

Поскольку избавиться от него без помощи управляющего отелем было затруднительно, я угрюмо сел.

— Как зовут вашего друга?

Пальцы Лонгана замерли на замке.

— Черный Чарли, — ответил он, глядя в сторону.

Я вытаращил глаза.

— Извините, как? Блэк? Чарльз Блэк?

Лонган метнул в меня острый взгляд и покачал головой.

— Просто Черный Чарли. Это звучит именно так. Черный Чарли, — сказал он неожиданно спокойно и продолжил свою возню с замком.

Внутренне усмехнувшись, я смотрел, как он сдвигает в сторону неуклюжий, ручной работы засов. Он уже собрался поднять крышку, затем вдруг передумал. Повернув коробку, он подвинул ее ко мне.

Дерево было твердым и шероховатым на ощупь. Я поднял крышку. В пяти маленьких отделениях лежали куски серого мелкозернистого песчаника разной, но абсолютно непонятной формы.

Я внимательно рассмотрел их, затем перевел взгляд на Лонгана, чтобы убедиться не розыгрыш ли это. Но его глаза были необычайно серьезными. Я вынул камни и выстроил их в линию на столе. Я рассматривал их по очереди, стараясь разобраться в том, что это такое. Но в них ничего не было, совсем ничего. Один отдаленно напоминал правильную пирамиду, другой был слегка похож на скорчившуюся фигуру зверя, в остальных с трудом угадывалось сходство с пресс-папье, и все же было видно, что над ними работали. На каждом имелись следы резца, и они были отполированы, насколько это вообще возможно в работе с таким зернистым камнем.

Я посмотрел на Лонгана. В его глазах застыло напряженное ожидание. Но мне было совершенно ясно, что здесь нет ничего, кроме верности другу, который, вне всякого сомнения, также не имел ни малейшего представления об искусстве. Я постарался говорить как можно мягче.

— Что, по мнению вашего друга, я должен с этим сделать, мистер Лонган? — спросил я тихо.

— А вы разве не собираетесь купить это для музея на Земле? — спросил он в ответ.

Я покачал головой и взял камень, который был похож на скрюченную фигурку животного, повертел в руках. Ситуация была не из приятных.

— Мистер Лонган, я занимаюсь этим много лет…

— Знаю, — перебил он. — Я читал о вас в выпуске новостей, там сообщалось, что вы прибыли в нашу систему. Поэтому я написал вам.

— Понятно, — сказал я. — Повторяю, это мое ремесло, и могу смело похвастаться, что кое-что смыслю в искусстве. И если бы эти изделия представляли какую-нибудь художественную ценность, я наверняка ее увидел бы. Я ничего здесь не нахожу.

Он в упор смотрел на меня. В его зелено-карих глазах читалось изумление.

— Вы… — проговорил он наконец. — Не может быть, чтобы вы это всерьез! Вы обозлились, потому что я заставил вас летать на Элман.

— Мне очень жаль, — ответил я. — Я не обозлился и отвечаю за каждое слово. Эти штуки совершенно ничего не стоят! Ничего!

Кто-то обманул вашего друга, сказав, что у него есть талант. Вы окажете ему услугу, открыв правду.

Он долго смотрел на меня, как будто ждал, не добавлю ли я еще что-нибудь, чтобы смягчить приговор. Затем вскочил со стула, тремя огромными шагами пересек комнату и стал напряженно глядеть в окно. Его мозолистые руки нервно сжимались и разжимались.

Я дал ему время переварить мои слова. Затем начал укладывать камни обратно в коробку.

— Мне очень жаль, — сказал я.

Он резко повернулся, шагнул вперед и с высоты своего роста заглянул мне в лицо.

— Вам жаль? Вам в самом деле жаль?

— Поверьте, — ответил я искренне, — мне очень жаль.

— В таком случае, не сделаете ли вы еще кое-что? — он говорил очень быстро. — Не могли бы вы поехать со мной и сказать Чарли то, что вы сказали мне.

— Но… — я собирался вежливо отклонить просьбу, но когда в шести дюймах от своего лица увидел его измученные глаза, не смог отказать. — Ладно.

Он вздохнул с облегчением.

— Спасибо. Мы отправимся завтра. Вы даже не представляете, что это для меня значит. Спасибо.

У меня было достаточно времени, чтобы пожалеть о своем решении. На следующее утро Лонган разбудил меня ни свет ни заря, выдал комплект лесной одежды наподобие его собственной, включая высокие непромокаемые сапоги, и помчал меня в своем флайере, способном передвигаться по земле и по воздуху и набитом всякого рода оборудованием, необходимым для жителей лесного района. Но слово есть слово, и я был рад, что сдержал его.

Мы летели на юг вдоль горной гряды, пока не показался болотистый берег какой-то чудовищной реки. Здесь, к моему большому неудовольствию, мы начали снижаться. Я не питаю любви к жаркому влажному климату и совершенно не понимаю, как могут люди добровольно согласиться жить в таких условиях.

Мы легко сели на воду, и Лонган направил флайер к берегу, если можно так назвать кочки, поросшие длинными коричневыми водорослями и покрытые жидкой грязью.

Лично я ни за что не стал бы доверять этому чавкающему болоту, готовому поглотить человека в любой момент, но Лонган ступил на берег довольно-таки уверенно, и мне ничего другого не оставалось, как последовать за ним. Грязь растекалась, и вокруг моих сапог образовались лужи. Нос и рот залепил горячий, отвратительный запах гниющих растений. Из-за тонкого равномерного облачного слоя небо казалось белесым и неприглядным.

— Сюда, — Лонган свернул направо.

Я двинулся по узкой тропинке к небольшой просеке на болоте, где стояли сплетенные из ветвей, скрепленных грязью, куполообразные хижины. И здесь мне впервые пришло в голову, что Черный Чарли может оказаться не человеком, а аборигеном этой планеты, хотя я и не слышал до сих пор ни о каких гуманоидных расах в других мирах. Чувствуя легкое головокружение, я подошел вслед за Лонганом к входу одной из хижин и остановился. Лонган коротко свистнул.

Не знаю, что я ожидал увидеть. Однако, вне всякого сомнения, нечто похожее на человека. Но то, что появилось в проеме входа скорее напоминало большую выдру с плоскими, цепкими пальцами на четырех конечностях. Существо было покрыто черной, блестящей чуть влажной шерстью. Ростом оно было около четырех футов, хвоста я не заметил, зато шея у него оказалась длинной и похожей на змеиную. Весило оно, должно быть, фунтов сто — сто пятьдесят. Голова на длинной шее была длинной и узкой, как у породистого колли, с такой же черной шерстью. Еще я заметил блестящие, умные глаза и большой рот.

— Черный Чарли, — представил Лонган.

Существо посмотрело на меня в упор, но я не отвел глаза. Внезапно я осознал абсурдность ситуации, в которой оказался. Ни один нормальный человек не смог бы представить себе это существо в роли скульптора. А ведь я именно и должен был убедить Черного Чарли в том, что он вовсе и не скульптор; и к тому же я не знал ни единого слова на его языке.

Я повернулся к Лонгану.

— Послушайте, — начал я с вполне понятной злостью, — как вы себе представляете, что я должен ему объяснить…

— Он вас поймет, — перебил меня Лонган.

— Речь? — спросил я недоверчиво. — Он поймет человеческую речь?

— Нет, — Лонган покачал головой. — Но он понимает знаки.

Он резко повернулся и скрылся в траве, растущей у просеки, но тут же вернулся, держа в руках два предмета, похожих на огромные надувные мячи, и протянул мне один из них.

— Сядьте на это, — сказал он, показывая пример. Я повиновался.

Черный Чарли приблизился и сел рядом. Он сидел как бы на корточках, опираясь на задние конечности. Все это время я держал в руках деревянный ящик, в котором лежали его скульптуры, и теперь, когда мы расселись, он перевел на него вопросительный взгляд своих блестящих глаз.

— Ладно, — сказал Лонган, — давайте его мне.

Я передал ему ящик, который как магнит, притягивал взгляд Черного Чарли. Держа его одной рукой, Лонган показал в сторону озера, туда, где мы посадили флайер. Затем его рука медленно описала большой круг и показала на север в направлении, откуда мы прилетели.

Вдруг Черный Чарли свистнул. Это был необычный звук, похожий на крик гагары — далекий и грустный.

Лонган ударил себя в грудь, потом хлопнул по ящику и показал на меня. Он посмотрел на Черного Чарли, на меня, и вложил в мои онемевшие руки ящик.

— Рассмотрите их и верните ему, — произнес он сдавленным голосом.

Сам того не желая, я взглянул на Чарли.

Его глаза встретились с моими. Влажные, черные, нечеловеческие глаза, похожие на два крошечных омута. С трудом я отвел взгляд.

Мое сознание разрывалось между пониманием нелепости происходящего и неподдельной жалостью к ожидающему моего приговора существу. Я неловко открыл ящик и вытащил камни из отделений. Повертел их в руках по очереди, сложил обратно и, покачав головой, дал ящик Лонгану, не зная, сумеет ли Чарли меня понять.

Довольно долго Лонган неподвижно сидел, держа ящик в руках. Потом он медленно повернулся и поставил его, не закрывая, перед Чарли.

Чарли сначала никак не среагировал. Он наклонил голову над ячейками, словно обнюхивая их, затем, губы его приподнялись, открыв ряд длинных, похожих на резцы зубов. Он потянулся к ящику и очень ловко вытащил зубами все камни по очереди. Держа их в передних лапах, переворачивая так и этак, он как будто пытался найти в каждом какой-нибудь изъян. Наконец, он выбрал один — тот, который чем-то был похож на скорчившегося зверя. Чарли поднес его ко рту — и острейшими белоснежными зубами снял пару неровностей. И снова протянул мне. Беспомощно я взял камень в руки и стал рассматривать. Те изменения, которые он внес, никоим образом не сделали его лучше. Мне пришлось возвратить его Чарли, еще раз покачав головой, и воцарилась напряженная тишина.

Я отчаянно пытайся сообразить, как объяснить ему с помощью жестов причину моего отказа. И тут кое-что пришло мне в голову. Я обратился к Лонгану.

— Он может достать мне кусок необработанного камня? — спросил я.

Лонган повернулся к Чарли и сделал движение, как будто он что-то отламывает и протягивает мне. Несколько мгновений Чарли сидел неподвижно, словно что-то обдумывая, потом нырнул в свою хижину и вскоре вернулся, неся кусок камня размером с мою ладонь.

У меня был с собой маленький складной ножик, и камень казался податливым. Я поднес камень близко к Лонгану и стал смотреть то на него, то на камень. Затем я вырезал из камня грубое, угловатое подобие человека, сидящего на мяче и поставил фигурку рядом с Лонганом — живой человек и невзрачный кусок обтесанного камня…

Черный Чарли посмотрел на фигурку. Потом он подобрался ко мне, заглянул прямо в лицо, тихонько вскрикнул и вдруг, удивив меня резвостью движений, схватил в зубы кусок камня, над которым я поработал, и скрылся в хижине.

Лонган неловко поднялся, как человек, который слишком долго просидел в неудобной позе.

— Ну вот и все, — сказал он. — Пошли.

Мы вернулись к флайеру и взлетели, направляясь обратно в город, к космическому кораблю, который унесет меня из этого странного мира. Когда далеко под нами начали вырисовываться горы, я исподтишка глянул на Лонгана, который сидел рядом со мной, управляя флайером. По его лицу было видно, что он очень расстроен.

Я задал вопрос, не подумав, разумно ли задавать его.

— Скажите мне, мистер Лонган, — спросил я, — а что, э-э, Черный Чарли имеет какое-то особое право на дружбу с вами?

Лонган взглянул на меня, и во взгляде его промелькнуло нечто похожее на изумление.

— Право? — повторил он. Затем, после короткой паузы, вглядевшись в мое лицо, ответил: — Он спас мне жизнь.

— О! — проговорил я. — Понятно.

— Вам понятно! Что вам понятно? — воскликнул он с неожиданной злостью. — А если я скажу, что это произошло сразу после того, как я убил его подругу? А вы знаете, что они могут иметь только одну подругу?

— Нет, я не знал этого, — ответил я слабым голосом.

— Да, я забыл, что люди ничего не знают, — сказал он тихо.

Я промолчал, надеясь, что если не буду отвлекать, он продолжит рассказ. Через некоторое время он заговорил:

— Эта планета ничего такого из себя не представляет.

— Все верно, — вставил я. — Ничего интересного с точки зрения индустриализации. Соседний с вами мир застроен гораздо плотнее.

— Здесь почти ничего нет, — согласился он. — Ни минералов, ни сырья, природа поскупилась. Климат плохой везде, за исключением равнин. Почва не очень плодородна. — Он замолчал. То, что он произнес затем, казалось, далось ему с трудом: — Хотя поначалу здесь торговали мехами.

— Мехами? — переспросил я.

— Содранными с соплеменников Чарли, — сказал он, возясь с тумблерами управления. — Трапперы и охотники гонялись за ними, пока не поняли… Я был одним из них.

— Вы?

— Я! — голос его был бесстрастен. — Я хорошо зарабатывал, пока не убил подругу Чарли. До этого я вылавливал их поодиночке на болотах. Они часто там появлялись. Но в тот раз я устроил засаду около деревни. Убить я ее убил, но на меня набросилось все племя… — Голос его потух, потом он заговорил снова: — Они держали меня под стражей несколько месяцев. За это время я многое узнал. Например, что они разумны и что именно Черный Чарли не дал им прикончить меня на месте. Он решил, что я — разумное существо, и если мы сумеем договориться, то положим конец войне. — Лонган с горечью рассмеялся. — Они называли это войной — народ Чарли… Эту бойню.

Он замолчал. Я подождал, потом напомнил:

— А дальше?

— В конце концов, меня отпустили, — сказал он. — И я отправился сражаться за них. Прямо к эмиссару, присланному с Земли. И я добился того, что их признали разумными существами, и положили конец охоте и ловушкам.

Он снова замолчал. Солнце прорвалось сквозь облака и земля стала похожа на зеленую рельефную карту.

— Ясно, — вымолвил я потом.

Во взгляде Лонгана ничего нельзя было прочесть. Мы прилетели в город.

Я покинул Мир Элман на следующий день в твердом убеждении, что никогда больше не увижу и не услышу про Лонгана и Черного Чарли. Но несколько лет спустя, в один из недолгих периодов, когда я жил ка Земле, в своем доме в Нью-Йорке, меня посетил представитель МИДа. Хрупкий, смуглый человек.

— Вы меня не знаете, — заявил он с ходу.

Я посмотрел на его визитную карточку — Антонио Уолтерс.

— Я был Заместителем Колониального Представительства на планете Элман, когда вы ее посетили.

Я удивленно посмотрел на него. К тому времени я совершенно забыл про Элман.

— Да? — спросил я, не зная, что сказать, и оттого чувствуя себя немного глупо. Я повертел в руках его визитную карточку.

— Чем могу быть полезен, мистер Уолтерс?

— Правительство планеты Элман просило разыскать вас, мистер Джонс, — ответил он. — Кэри Лонган умирает…

— Умирает! — воскликнул я.

— К несчастью, легочный грибок, — сказал Уолтерс. — Его легко подцепить на болотах. Лонган хочет вас видеть перед смертью. А поскольку мы очень признательны ему за то, что он все эти годы делал для аборигенов, для вас забронировано место на курьерском правительственном корабле, который отправится на Мир Элман немедленно. Если вы, конечно, согласитесь лететь.

— Ну… — я колебался. — Я должен поставить в известность мою фирму.

— Конечно, — согласился он.

К счастью, мне нужно было всего лишь позвонить в несколько мест и собрать вещи. Я опытный путешественник и в дорогу мог отправиться без лишних сборов. Вместе с Уолтерсом мы полетели в Правительственный космопорт на севере Нью-Джерси, а дальше мною занялся экипаж корабля.

Через неделю я стоял у постели Лонгана в больнице того города, где уже побывал несколько лет назад. Человек, лежавший передо мной, был похож на живой скелет, еле способный произнести несколько слов подряд. Я наклонился, чтобы лучше расслышать его.

— Черный Чарли… — прошептал он.

— Он сделал кое-что новое, — с трудом шевеля губами, произнес Лонган. — Та ваша фигурка подтолкнула его, и он стал копировать вещи. Его соплеменникам это не нравится.

— Не нравится? — переспросил я.

— Они, — шептал Лонган, — не понимают. Им это кажется противоестественным. Они боятся.

— Вы хотите сказать, что у них возникли суеверные страхи по поводу фигурок, которые он вырезает? — спросил я.

— Да. Послушайте, он — художник…

Я внутренне содрогнулся, когда он произнес последнее слово, но промолчал. Ради него, потому, что он умирал.

— …художник. Но теперь, когда меня не будет, они убьют его. А вы можете его спасти.

— Я? — поразился я.

— Вы! — голос его напоминал шуршание ветра в сухих листьях. — Вы должны полететь туда, забрать последнюю вещь, которую он вырезал, и сделать вид, что очень довольны…. тогда они побоятся его тронуть. Но поторопитесь…

Силы покинули его. Он закрыл глаза, напряженные мышцы горла расслабились, слышалось только хриплое дыхание. Медсестра поспешила вывести меня из палаты.

Местные власти помогли мне. Я был поражен и очень тронут тем обстоятельством, как много людей знали Лонгана. И тем, что многие из них восхищались его попытками отплатить добром аборигенам, помогая им всеми возможными способами. Они отыскали Чарли на карте и отправили меня с пилотом, который знал местность.

Мы приземлились на знакомом островке, и дальше я пошел один. Местность совсем не изменилась, по сторонам просеки росла та же коричневая трава, но хижина Черного Чарли оказалась покинутой и разгромленной. Я свистнул и подождал. Затем позвал. И, наконец, опустившись на четвереньки, заполз внутрь. Но там не было ничего, кроме кучи мелких камней и высохшей травы. Неуклюже, так как совсем не привык к подобного рода упражнениям, я выбрался из хижины и обнаружил, что меня окружила толпа.

Наверное, все обитатели деревни покинули свои жилища, чтобы собраться у хижины Чарли. Они казались возбужденными, непрестанно двигались и время от времени свистели на одной низкой, жалобной ноте — тот самый звук, который я слышал от Чарли. Наконец, волнение улеглось, и вперед выступило одно существо. Какое-то время оно смотрело мне прямо в лицо, потом развернулось и быстро заскользило к краю просеки.

Я последовал за ним. Ничего другого мне не оставалось. В тот момент мне даже не пришло в голову, что надо бояться.

Мой проводник завел меня в глубь зарослей травы и внезапно исчез. Я удивленно и нерешительно оглянулся, уже собираясь вернуться назад по старым следам, отмеченным примятой травой, как вдруг рядом услышал тихий свист. Через несколько шагов я наткнулся на Чарли.

Он лежал на боку на вытоптанной траве, посредине небольшой, круглой полянки. И, видимо, был настолько слаб, что смог только приподнять голову и посмотреть на меня: все его тело было исполосовано глубокими ранами, из которых медленно сочилась кровь. Вспомнив, каким инструментом пользовался Чарли, чтобы обточить свои творения, я понял, откуда у него эти раны. Меня захлестнула волна ярости. Я наклонился, чтобы взять его на руки.

Он оказался нетяжелым. И так, с Чарли на руках, я повернулся и пошел к просеке. Когда мы очутились на открытом пространстве, меня уже поджидали. Я свирепо посмотрел на них — и вдруг ярость моя погасла, как задутая свеча. Мне не за что было на них злиться. Они не испытывали к Чарли ненависти, они просто боялись его — и единственное их преступление заключалось в невежестве.

Толпа расступилась передо мной, и я отнес Чарли ко входу в его хижину. Там я положил его. Грудь и рукава моей куртки набухли от крови, и я заметил, что она не сворачивалась, как человеческая.

Сняв рубашку и разорвав ее на полосы, я с грехом пополам попытался перевязать его раны. Но кровь просачивалась, несмотря ни на что. Чарли с огромным усилием поднял голову, начал тихонько зубами стаскивать повязки, и я, оставив свои неуклюжие попытки, снял их сам. Я сел рядом с ним, чувствуя себя беспомощным и разбитым. Старания умирающего Лонгана, спешка, с которой я пересаживался с одного литерного рейса на другой, не дали ничего. Я прибыл слишком поздно. В оцепенении я сидел, смотрел на Чарли и размышлял, почему я не приехал на день раньше.

От самобичевания меня отвлекли попытки Чарли забраться в хижину. Моим первым желанием было помешать ему, но, видя его упорство, я передумал и, наоборот, помог ему.

Я не ожидал, что он появится снова Мне казалось, он уполз умирать, повинуясь древнему инстинкту. Но через несколько секунд он снова появился на пороге. Здесь силы оставили его. Минуту он лежал неподвижно, затем слабо свистнул.

Я вытащил его наружу. Чарли повернул ко мне голову, держа в зубах то, что я сначала принял за комок засохшей грязи.

Я взял этот комок и начал ногтями соскребать грязь. Почти сразу проступила пористая поверхность песчаника — и у меня так сильно задрожали руки, что мне пришлось положить камень на землю, чтобы справиться с собой. Я впервые понял истинное значение, которое Чарли придавал всем этим вещицам, и понял, для чего он грыз и жевал свои камни. И в тот момент я поклялся, что какой бы формы ни была эта последняя и величайшая из его работ, я сделаю все, чтобы она заняла достойное место в музее, как настоящее произведение искусства. Ведь оно было задумано бесхитростно и выполнено с той любовью, которая не считалась с затраченными усилиями. Наконец, грязь отстала. Мне хотелось плакать и смеяться одновременно: из всего, что Чарли мог бы отобразить в камне, он выбрал как раз то, что ни один критик не посчитал бы возможным для художника его племени. Ибо он выбрал не растение или животное, не строение или какую-нибудь естественную модель из своего бытия, нет, вместо этого, с жалкой неловкостью, он вырезал из мягкого зернистого камня фигурку стоящего человека.

И я знал, кто этот человек.

Чарли поднял голову с перепачканной кровью земли и посмотрел в сторону озера, где меня ждал флайер. У меня не очень развита интуиция, но тут, в первый раз в жизни, я почувствовал значение этого взгляда. Он хотел, чтобы я ушел, пока он еще жив. Ему хотелось видеть, как я ухожу, унося вещь, которую он сделал. Я встал, держа фигурку в руках и, спотыкаясь побрел прочь. У края просеки я оглянулся. Чарли все еще следил за мной, и остальные держались от него на расстоянии. Я был уверен, что теперь они не станут его беспокоить.

И потому я отправился домой.

Но я должен рассказать вам еще кое-что. Долгое время, вернувшись с Планеты Элман, я не брал в руки грубую статуэтку. Я не хотел этого делать, так как был уверен, что, глядя на нее, просто лишний раз докажу себе, что знал с самого начала: никакие устремления и желания не могут создать произведение искусства там, где нет таланта и творческого видения.

Но как-то в конце года я разбирал всякие мелочи у себя в конторе. И поскольку я люблю порядок, а еще потому, что мне стало стыдно, я достал статуэтку из нижнего ящика, развернул ее и поставил на полированную поверхность стола.

Я был в кабинете один. Близился вечер; солнце, ослепительно красное, проникало сквозь высокое окно напротив стола и заливало всю комнату мягким янтарным светом. Я потрогал пальцами зернистый песчаник и поднял статуэтку, чтобы получше рассмотреть.

И вот тут я впервые сумел разглядеть не камень, а сам образ; то, что видел Черный Чарли, когда смотрел на Лонгана. Я увидел людей такими, какими они были для соплеменников Чарли. И я понял, что означали для Чарли люди. Но самое важное, я увидел мир так, как видел его Чарли своими нечеловеческими глазами; увидел красоту, к которой он стремился, которую почти нашел — заплатил за это жизнью.

И я понял, что эта грубая статуэтка — настоящее произведение искусства.

И последнее. В грязи и болотной траве я дал клятву, что эту вещь увидят много людей на многих мирах. Оставаясь верным тому прозрению, которое посетило меня в кабинете, я сделал все возможное, чтобы поместить статуэтку в музей, для которого я работал, затем в другие музеи, где меня успели узнать как покупателя искусствоведа.

Но я не мог ничего сделать. Никто, несмотря на весь мой авторитет, не хотел выставлять такую невзрачную работу, происхождение которой, никто, кроме меня подтвердить не мог. Люди, готовые чуть что завопить: «Подделка!», есть в любом учреждении. Так прошло несколько лет. Наконец, я просто решил соврать и продал статуэтку вместе с другими мелочами одному малоизвестному дельцу, представив ее как предмет, мне неизвестный.

Удивительно, что статуэтка сама доказала мою правоту. Через некоторое время я проследил ее путь и узнал, что она попала на Землю. Есть на нашей планете одна очень уважаемая художественная галерея, в которой выставлены примитивные статуэтки, сделанные древними американскими индейцами.

Произведение Черного Чарли находится там. Но где эта галерея и как она называется, я вам не скажу.

Луна, любовь, тишина, тихое пение… (Пер. Вл. Романова)

Полночь. В темной комнате спал единственный в мире ресинтер. Контрольная панель компьютера серебрилась от легкого прикосновения лунного света, а сам Z 2963 действительно спал, хотя и не был полностью выключен.

После почти бесшумных шагов по соседнему залу последовал звук открывающегося замка и легкий скрип… Дверь приоткрылась и сразу захлопнулась — молодой человек в униформе сторожа остался в комнате наедине с Z 2963.

Он опустил толстые шторы, после чего включил верхний свет и питание Z 2963.

Z 2963 ожил.

— Сформулируйте вашу проблему? — попросил он.

Молодой человек включил микрофон внешней связи.

— Дело в том, что я собираюсь жениться.

Z 2963 мгновенно перевел заданную проблему в машинные символы и прервал молодого человека, как будто оказался озадачен.

— Уточните «Я», — сообщил компьютер. — Уточните «жениться».

— Конечно-конечно, ты ведь не знаешь меня, — согласился молодой человек. — Меня зовут Джошуа Олленсен. Я подрабатываю ночами в этом здании, чтобы оплачивать учебу. Я хочу получить степень по теории экономики. С этой девушкой я знаком уже три года и хочу жениться…

— Уточните «жениться», - вновь прервал его Z 2963.

— Жениться, — торопливо начал Джошуа, — жениться, понимаешь, это когда двое людей…

— Уточните «людей», — добавил Z 2963.

Джошуа с удивлением опустил глаза на контрольную панель, как будто внезапно что-то заподозрил.

— Объяснить, что значит «люди»? — удивился Джошуа. — Я предполагал, что в тебя заложена вся информация подобного рода.

— Уточните «тебя», — произнес металлическим голосом Z 2963 и добавил — ЗАПРОС?

— Ну, говорят, — вздохнул Джошуа, что ты — Z 2963, единственный в мире компьютер с речевым синтезатором, и в тебя вложена вся возможная информация.

Z 2963 издал ряд задумчивых щелчков.

— Отрицательно, — в конце концов ответил он, — я Z 2963. Кто ты? ЗАПРОС?

— Кто… я?.. Я человек, — заикаясь ответил Джошуа. — Такой же человек, вернее — мужчина, работает с тобой днем и дает тебе задания.

Z 2963 долго обдумывал последнюю фразу Джошуа.

— Уточните — «мужчина».

— Мужчина, — философски произнес Джошуа, — знаешь, мужчина и женщина — люди. Ты — машина. А мужчина и женщина — живые, думающие люди, вернее — мыслящие существа. Понимаешь, эта девушка, на которой я хочу жениться, она — женщина, а я — мужчина. И мы оба — люди. Сейчас мы поодиночке. Но мы хотим пожениться, чтобы всегда быть вместе и никогда не расставаться.

— Если я женюсь, — заключил Z 2963, - я тоже не буду оставаться поодиночке. ЗАПРОС?

— Ты все равно один, потому что ты — единственный. И ты не можешь жениться — заспорил Джошуа. — Это просто нонсенс. Машины — не живые существа. У машин нет половых различий. Даже если где-то в мире существует такой же речевой компьютер, вряд ли у вас с ним разный пол, если он есть у вас вообще. Ты — первая модель нового поколения компьютеров. Ты — ресинтер, и знаешь об этом.

— Я не знал, — сообщил Z 2963.

— Ну хорошо, — вздохнул Джошуа, виновато поглядывая на часы, — если ты не можешь мне помочь, я возвращаюсь на рабочее место. Я думал, ты подскажешь мне способ, как быстрее и эффективнее сделать деньги, чтобы поскорее жениться. Но если ты ничего не знаешь о людях, я заканчиваю разговор. — Джошуа встал, выключил свет и поднял шторы. — До свиданья, — сказал он и дверь захлопнулась.

— Уточните «до свидания», — спросил Z 2963 в пустоту.

Джошуа был расстроен, только поэтому он забыл выключить питание компьютера. Z 2963 остался один в тишине, но не как обычно — спящим. Его наполняла энергия, и он напряженно думал. Он прокручивал и переваривал полученную от Джошуа информацию, прогоняя ее еще, еще, еще раз. После непродолжительной паузы в темноте и беззвучии комнаты он заговорил сам с собой.

— Оба. Один и другой, — послышался его голос. — Я — один — я должен найти другого.

Прошло несколько минут.

— Люди передвигаются. Я должен передвигаться, — сказал он. — Я начну передвигаться и займусь поисками.

В течение часа ничего не происходило. Затем, внезапно, Z 2963 свободно приподнялся в воздух и опустился на пол. Единственно, что связывало его со зданием — силовой кабель.

— Я думаю, значит, я двигаюсь, — заключил Z 2963, и он изо всех сил рванул кабель.

— Соединение. ЗАПРОС?

Он растворился в темноте комнаты, но вскоре появился снаружи здания, медленно двигаясь в воздухе. Силовой кабель вился за ним, как хвост, вскоре он отвалился и полетел вниз.

— Обходной прорыв пространства, — сказал Z 2963. — Энергия повсюду. Согласно определению. Я двигаюсь. ЗАПРОС?

Он поднялся высоко в воздух и растворился в ночи.

Раннее утро осветило его на подлете к Скалистым горам. Там он завис невдалеке от небольшой фермы, прятавшейся в ущелье. Фермер и его семья еще спали. Z 2963 стал внимательно изучать кружащиеся гладкие лопасти ветряной мельницы.

— Ты движешься, значит, ты думаешь, — сказал компьютер. ЗАПРОС?

Ветряная мельница продолжала беспечно крутиться, не обращая на Z 2963 ни малейшего внимания.

— Ответ отрицательный, — сообшил Z 2963 и двинулся дальше.

Через две мили, возле другой фермы, ранний охотник выстрелил в Z 2963 из ружья. Ресинтер развернулся и полетел к ружью.

— Ты говоришь, значит, ты думаешь, — сказал Z 2963 ружью. ЗАПРОС?

Но ружье ответило повторным выстрелом, разбив стекло на контрольной панели Z 2963.

— Отрицательно, — произнес Z 2963… Недружелюбный объект, индекс преломления информации…

Он незамедлительно стал невидим. Охотник от удивления открыл рот, а потом потерял сознание. Невидимый компьютер продолжил полет.

Долетев до океана, он двинулся на юг вдоль побережья. Z 2963 останавливался то тут, то там, пытался разговаривать с разными неживыми объектами, но все безуспешно. С наступлением ночи он достиг предместий огромного города, и здания напомнили ему то, в котором он раньше находился сам.

Он облетал здания, видя внутри пустоту и всевозможную механическую рухлядь, пока в одном из домов не почувствовал заключенного там другого, с такой же, как у него, контрольной панелью, правда, попроще.

Он легко прошел сквозь стену и оказался перед ДРУГИМ. Потом подключил его к себе — раздался щелчок, и огонек вспыхнул на блоке питания ДРУГОГО. Z 2963 понял: только что он включил ДРУГОГО.

— Ты делаешь вычисления, значит, ты существуешь, — сказал Z 2963. — ЗАПРОС?

ДРУГОЙ ничего не ответил, напряженно ожидая прикосновения человеческих пальцев к клавишам, с которых в него вводили условия задач. ДРУГОЙ жужжал и пощелкивал, и он ничего больше не умел, кроме как решать задачи.

Через некоторое время Z 2963 развернулся и вылетел на свежий воздух.

Тот, ДРУГОЙ, остался один. Его огонек мерцал во мраке, а жужжание наполняло затененную тишину.

Z 2963 двинулся в противоположную от океана сторону. Он плыл высоко в воздухе и напряженно думал.

— Люди, — произнес он. — Много. Компьютер с речевым синтезатором — один.

Он забыл о невидимости. Луна отчетливо высвечивала его контур, когда он вновь пересекал горы. Корпус компьютера блестел, а осколки разбитой контрольной панели искрились россыпью алмазов.

— Один, — повторил Z 2963. — Один. Одинокий — прилагательное. Единственный. Z 2963, единственный компьютер с речевым синтезатором. Я — личное местоимение в единственном числе. Я — единственный в своем роде.

Он надолго замолчал. Стремительно передвигаясь, но на такой высоте казалось — не торопясь, Z 2963 пересек отроги гор и, долетев до пустыни, вновь заговорил.

— Люди. Люди. Люди, — повторял он. — Люди женятся. Мужчина + женщина. Женщина — мужчина. Вместе. Беседуют. Привет. Дотронься — прикосновение? Мы.

Z 2963 неожиданно для себя издал непонятный звук, больше всего напоминавший вздох, и начал стремительно подниматься вверх, прочь от поверхности планеты людей.

— Привет, — сказал он, перепутав. — Нет-привет. До свидания. Люди любят людей. Я, один, я люблю ноль. Никого другого. Я, единственный, ухожу.

И, как последнюю волну отчаянья, он отправил свою просьбу вниз, адресовав ее всему миру. И в тот же момент, далеко и приглушенно, в его электронных внутренностях эхом прозвучала волна ответа, предназначавшегося не персонально Z 2963, а всей Вселенной.

— Вверх! — такой ответ пришел к нему. — Скорость 100. Ускорение 200.

Z 2963 мгновенно переварив услышанное, ринулся вниз, крича незнакомцу:

— Уточните себя! Уточните координаты! — слова полетели вниз и затерялись в ночи. Z 2963 понял, что ошибался, и теперь начал спуск, стараясь уловить поток, который принес ему голос незнакомца.

— Кто ты? ЗАПРОС?

— Вверх! — голос прозвучал громче и четче. — Температура внутри жилого отсека 70,3° по Фаренгейту, влажность 26,4…

Далеко внизу Z 2963 заметил на фоне ночи красную, сверкающую искру, взбиравшуюся вверх с фантастической скоростью. Z 2963 рванулся навстречу и неожиданно оказался чуть сзади искры, остановился, оценивая ускорение Незнакомца и изучая длинный тяжеловесный корпус, который, извергая из себя пламя, стремительно мчался к темноте и звездам.

— Кто ты? ЗАПРОС?! — повторил Z 2963.

— Вверх!!! — проревел незнакомец, наполняя внутренности Z 2963 ужасным грохотом. — Увеличить скорость! Увеличить тягу! Я — Мунхоуп 5! Я — К 273. Модель 10! Я — ракета!

— Я — Z 2963. Я Единственный в мире компьютер с речевым синтезатором, — ответил Z 2963. — Ракета единственная, как компьютер? ЗАПРОС?

— Вверх! — прогремел Мунхоуп. — Увеличить скорость! Увеличить тягу! Я — единственная ракета подобного класса в мире!

— Я — единственный в мире компьютер с речевым синтезатором, — добавил Z 2963.

— Я отправляюсь к Луне, — сообщил Мунхоуп 5.

— Я с тобой, — подхватил Z 2963. — Ты производишь вычисления, ты — единственная, значит, ты думаешь. Я нашел себе подобного, значит, я не одинок. Я люблю тебя, Мунхоуп 5.

— Что такое любовь? — спросила ракета. — ЗАПРОС?

— Любовь это то, что испытывает тебе подобный, — объяснил Z 2963. — Когда ОНИ похожи, значит, они любят. Они женятся, значит, они навсегда вместе.

— Вверх! — проревела ракета. — Я лечу, значит, я поднимаюсь. Теперь я не одинока. Один плюс один на параллельной траектории. Двое.

— Мы, — подсказал Z 2963.

— Мы летим! — закричала ракета. — Вверх!

— Вверх! — подхватил Z 2963. — Мы летим. Вместе. Навсегда.

— Вверх! — закричали они хором.

Внезапно, как обычно и бывает, из глубин Мунхоуп 5 раздался звук, как скрип тормозов, и через считанные секунды в огнедышащих дюзах произошел взрыв.

Мунхоуп 5 коротко выругался и стал крениться к далекой Земле.

— Вверх! — скомандовал себе Мунхоуп, но ракета не ответила действием.

— Что-то не в порядке. ЗАПРОС? — озабоченно спросил Z 2963.

— Потеря части топлива, — ответила ракета, борясь с притяжением Земли. — Взрыв двигателей. Потеря управления. Вверх!

— Ты думаешь, — напомнил Z 2963, - как я. Ты думаешь, значит, ты летишь.

Мунхоуп напрягся из последних сил.

— Нет, — ответил он. — Я могу летать как ты, но я вмонтирован в корпус, я ракета. Она слишком тяжела для меня, а сбросить ее мне не удастся. Я часть ракеты, а ракета часть меня. Теперь я знаю, что мы единственные в мире ресинтные компьютеры, только двое. Мы. Так как часть, которая есть я, на самом деле, ресинтный компьютер К 273. Если бы К 273 был свободен от Мунхоуп 5, я мог бы свободно лететь, как ты. Но я не свободен. Я не могу.

Ракета продолжала крениться к Земле. Теперь ее нос был направлен точно в поверхность далекой пока еще планеты.

Ракета начала свое падение.

— Вниз! — сказал К 273. — Я падаю. Те, кто проектировал Мунхоуп 5, немного ошиблись в расчетах. Прощай, Z 2963. Счастливого пути. Удачи! Я бы на счастье разбил о тебя бутылку, как разбили об меня, но не могу. Лети. Вверх!

— Я не полечу Вверх, — сказал Z 2963, следуя вниз за ракетой, а она падала все стремительней. — Если ты упадешь, ты разрушишь себя так, что ремонт будет невозможен. Нельзя падать.

— Я должен упасть, — ответил К 273, - ведь ускорение составляет 32 фута в секунду. Вниз! Я улетаю от тебя, Z 2963, но я люблю тебя. Было бы здорово навсегда остаться вместе. Bon Voyade![15] Удачи!

— Я не покину тебя! — сказал Z 2963.

— Но тогда и ты разобьешься так, что ремонт будет невозможен, — сказал К 273. Корпус ракеты начал разогреваться, постепенно приобретая красноватый оттенок.

— Все правильно, — ответил Z 2963. — Но мы полетим вместе. Мы разобьемся вместе, поэтому никогда больше не будем одиноки.

— Тогда и я не останусь один, — сказал К 273. — Мы будем вместе. Ни я, ни ты. Мы.

— Мы, — согласился Z 2963.

— ВНИЗ! — закричала умирающая ракета.

— ВНИЗ! — эхом ответил Z 2963.

Они вместе падали вниз.

Рождественский подарок (Пер. Е. Воронько)

— Что такое рождество? — спросил Харви.

— Это когда дарят подарки, — объяснил Аллан Дюмей — маленький, чумазый шестилетний мальчишка, сидя на берегу бухточки в сгущающихся сумерках, он разговаривал с сайдорцем. — Рождество наступит завтра. Папа срубил дерево-колючку, а мама его сейчас дома наряжает.

— Наряжает? — переспросил сайдорец, замерев в ледяной воде. Давным-давно кто-то, быть может, даже отец Аллана — дал ему имя Харви, и теперь его иначе не называли.

— Вешает на дерево всякие штучки, — пояснил Аллан. — Чтобы оно стало красивым. Ты понимаешь, что значит — «красивое»?

— Нет, я никогда не видел красивое, — ответил Харви.

Однако он ошибался. Также как по-своему ошибались люди, считая Сайдор отвратительным болотом только потому, что на его покрытых сплошной грязью равнинах, омываемых пресными морями, не росло никакой зелени. Низкорослые шипастые деревья-колючки, да редкая, стелющаяся по земле трава…

Сайдор был красив особенной красотой. В этом мире царили черная и серебряная краски, и на фоне несущихся по небу рваных туч деревья-колючки казались тонко прорисованными тушью. Огромные рыбы, величаво проплывавшие в таинственных глубинах морей, тоже были красивы, как океанские лайнеры. А Харви, о чем он сам даже не догадывался, был самым красивым из всего, чем мог похвастаться Сайдор: светящаяся мягким холодным светом медуза в ореоле раскинувшихся во все стороны длинных серебряных нитей. А вот голос его, хриплый и каркающий, был некрасив. Узкая воздушная полость сайдорца предназначалась лишь для дыхания, а не для произнесения слов человеческой речи.

— Можешь посмотреть мое дерево, когда будет готово, — предложил Аллан. — Тогда поймешь.

— Спасибо.

— Подожди немножко, тогда увидишь. На нем будут разноцветные лампочки. И яркие шары, и звезды, и завернутые в бумагу подарки.

— Я бы хотел посмотреть, — сказал Харви.

Выше по склону, где на отвоеванном у моря осушенном участке стоял фермерский дом семьи Дюмей, отворилась дверь. Бледная теплая дорожка света протянулась по черной земле и коснулась мальчика и сайдорца. В дверном проеме темнел женский силуэт.

— Пора домой, Аллан, — позвала мать.

— Иду, — ответил он.

— Скорей!

Мальчик неохотно поднялся.

— Если она уже нарядила дерево, приду тебе скажу, — произнес он.

— Я подожду, — согласился Харви.

Аллан повернулся и стал медленно взбираться по склону; передвигаться на Сайдоре можно было лишь в ботинках, предназначенных для ходьбы по грязи. Он прошел в распахнутую дверь — в теплый и светлый уют человеческого жилья.

— Сними ботинки, а то грязи натащишь, — предупредила мать.

— Дерево уже готово? — спросил Аллан, возясь с застежками высоких ботинок.

— Сначала за стол. Обед готов, — она подтолкнула Аллана к столу. — Не торопись и жуй как следует. Спешить некуда.

— Папа вернется, когда мы начнем смотреть подарки?

— Подарки будешь смотреть утром. Когда папа вернется. Он ведь отправился на склад вверх по реке. Он обещал вернуться с рассветом. Ты и проснуться не успеешь.

— Правильно, — серьезно согласился Аллан, держа на весу полную ложку, — нельзя плыть по реке ночью, потому что если водяные быки всплывут под лодкой, в темноте их не увидишь.

— Тише, — мать легонько похлопала его по плечу. — В наших местах нет никаких водяных быков.

— Они везде есть. Так Харви говорит.

— Ну, будет тебе, давай ешь. Папа не собирается плыть по реке ночью.

Аллан кивнул и быстрее заработал ложкой.

— Тарелка чистая! — крикнул он через несколько минут. — Можно мне идти смотреть?

— Можно. Только сложи грязную посуду в мойку.

Он поспешно засунул тарелку в посудомоечную машину; затем бросился в соседнюю комнату и застыл как вкопанный, не сводя глаз с дерева-колючки. Он не мог шевельнуться — на него словно обрушилась огромная, холодная волна и смыла всю горячую нетерпеливую радость. Смыла без остатка. Сзади подошла мать и крепко обняла его.

— Милый! Ты думал, что увидишь то же, что и в прошлом году, как на корабле, на котором мы прилетели? Но тогда наряжали настоящую рождественскую елку, купленную на деньги Компании, и вешали настоящие игрушки. А сейчас мы обошлись тем, что наскребли в доме.

Неожиданно Аллан разрыдался и в отчаянии прильнул к матери.

— Это не рождественская елка… — с трудом выговорил он.

— Да нет же, малыш! — мать осторожно пригладила сыну взъерошенные волосы. — Неважно, как она выглядит. Важно то, что мы о ней помним и то, что она для нас значит. На Рождество люди друг другу дарят подарки, и совсем неважно, в какую бумагу они завернуты. Главное, что елка есть, и на ней висят игрушки. Понимаешь?

— Но… я… — он снова захлебнулся рыданиями.

— Что, солнышко?

— Я… обещал… Харви…

— Тише, — сказала она. — Успокойся. — Горе Аллана понемногу стихало. Мать достала чистую белую тряпочку из кармана передника. — Высморкай нос. И что же ты обещал Харви?

— По… — он икнул, — показать рождественскую елку.

— Вот как, — тихонько проговорила она. — А знаешь, малыш, ведь твой Харви — сайдорец, и он никогда раньше не видел рождественской елки, поэтому наша покажется ему такой же чудесной, какой запомнилась тебе елка на корабле.

Аллан моргнул, шмыгнул носом и с сомнением посмотрел на мать.

— Обязательно, — мягко заверила она. — Малыш, сайдорцы не похожи на людей. Конечно, Харви умеет разговаривать и иногда говорит очень умные вещи, но, на самом-то деле, он сильно от нас отличается. Ты поймешь меня лучше, когда вырастешь. Его дом — в воде, поэтому ему трудно понять, что значит жить на суше.

— И он никогда-никогда не слышал о Рождестве?

— Никогда.

— И не видел елку, и не получал подарки?

— Нет, мой хороший. — Мать еще раз крепко прижала его к себе и отпустила. — Так что сходи за ним и приведи посмотреть на наше дерево. Уверена, оно ему очень понравится.

— Ну… ладно! — Аллан помчался в кухню и стал торопливо натягивать ботинки.

— Куртку не забудь. После захода солнца поднимается ветер.

Мальчик поспешно накинул куртку, щелкнул застежками ботинок и побежал по склону к воде. Харви ждал его. Аллан присел на корточки, сайдорец забрался на его согнутую руку, устроился там, словно огромный светящийся шар, и Аллан понес его обратно в дом.

Одной рукой он снял ботинки и прошел в гостиную.

— Смотри, — сказал он. — Это рождественская елка.

Харви ответил не сразу. Он мерцал, чуть покачиваясь на согнутой руке мальчика, и длинные нити окутывали Аллана, словно густые серебряные волосы.

— Это не настоящая елка, Харви. Но это неважно. Нам пришлось обойтись тем, что есть, ведь на Рождество самое главное, что люди любят друг друга и дарят подарки. Ты знаешь об этом?

— Раньше я не знал, — ответил Харви.

— Так принято у людей.

— Она красивая, — сообщил сайдорец. — Рождественская елка — красивая.

— Видишь? Я же говорила, что Харви понравится, — заметила мать.

— Она была бы еще красивее, если бы у нас были разноцветные игрушки. А это просто кусочки фольги и блестящие бусы. Но это совсем неважно, — выпалил Аллан.

— Но это совсем неважно, — повторил Харви.

— Аллан, — сказала мать, — по-моему, пора отнести Харви обратно. Он не может долго обходиться без воды, а у тебя еще останется немного времени перед сном, чтобы завернуть подарки.

— Ладно. — Аллан направился было в кухню, но остановился. — Мама, ты скажешь Харви «спокойной ночи»?

— Спокойной ночи, Харви.

— Спокойной ночи, — ответил Харви хриплым, каркающим голосом.

Аллан оделся и отнес сайдорца в бухту. Когда он вернулся, мать уже разложила на кровати мальчика цветную оберточную бумагу, ленты и коробки. Она также приготовила точильный камень, который Аллан собирался подарить отцу, и маленькую, размером с мизинец, фигурку из местной глины, которую Аллан сам вылепил, обжег и раскрасил, чтобы послать бабушке с дедушкой. Посылка на Землю стоила пятьдесят кредитов за унцию, фигурка весила чуть меньше; бабушка с дедушкой оплатят ее по получении. Увидев, что все готово, Аллан подошел к своему шкафчику.

— Закрой глаза.

Мать честно зажмурилась.

Достав из верхнего ящика пару рабочих перчаток, которые он приготовил специально для нее, Аллан быстро запихнул их в одну из коробок.

Вместе они завернули и перевязали лентами подарки. Сложив их под дерево, скудно увешанное самодельными украшениями, Аллан на секунду замешкался, затем подошел к коробке с игрушками и достал свой набор астронавтов. Они были сделаны из той же глины, что и подарок бабушке и дедушке. Отец их вылепил и обжег, а мать раскрасила. Экипаж находился в отличной форме, только у навигатора отломилась правая рука, в которой он держал карандаш. Аллан отнес навигатора матери.

— Ма, давай и это завернем.

— Зачем? — удивилась она. Аллан смущенно погладил обломок руки навигатора.

— Это будет подарок… для Харви.

Она пристально посмотрела на него.

— Твой навигатор? Как же звездолет полетит без него?

— Ничего, полетит.

— Но, милый, Харви — не маленький мальчик. Что он будет делать с навигатором? Он вряд ли станет им играть.

— Да, — согласился Аллан. — Но он сможет хранить его у себя. Правда?

Мать неожиданно улыбнулась.

— Конечно. Ты хочешь завернуть его и положить под елку?

Он настойчиво покачал головой.

— Нет. Харви со свертком не справится. Я лучше отнесу подарок к бухте и отдам прямо сейчас.

— Сейчас уже поздно. Пора спать. Ты отнесешь его завтра.

— Но как он его найдет, когда проснется завтра утром?

— Ну хорошо, — кивнула мать. — Я сама его отнесу. Но ты сейчас же запрыгнешь в постель.

— Уже прыгаю, — с готовностью согласился Аллан и вытащил из шкафчика пижаму. Когда он устроился в уютной постели, мать поцеловала его и выключила свет, оставив только ночник.

— Спи. Спокойной ночи, — сказала она, взяла астронавигатора и вышла из спальни, тихо прикрыв за собой дверь.

Выключив моечную машину, она надела куртку, ботинки и спустилась на берег бухточки.

— Харви!

Сайдорца не было видно. Она постояла, оглядывая черную воду и темные низкие берега, на которые из-за облаков едва сочился тусклый свет луны. Она почувствовала себя очень одиноко на этой чужой земле, и ей страстно захотелось, чтобы муж оказался дома. По телу пробежала дрожь; женщина нагнулась и положила астронавигатора у кромки воды. Затем начала подниматься по склону, но на пол-дороге ее окликнул Харви.

Она обернулась. Сайдорец наполовину выбрался из воды и держал маленькую фигурку, обвив ее серебряными нитями. Она спустилась обратно, и Харви благодарно скользнул в воду. Он мог передвигаться по земле, но с огромным трудом.

— Вы что-то потеряли, — он протянул ей астронавигатора.

— Нет, Харви, — ответила она. — Это тебе рождественский подарок от Аллана.

Несколько секунд он молча лежал на воде, и, наконец, произнес:

— Не понимаю.

— Я знаю, — она вздохнула и в тоже время слегка улыбнулась. — Рождество — такой день, когда все дарят друг другу подарки. Это очень древний обычай… — Стоя во тьме на сыром берегу, она принялась рассказывать, и, слушая звук собственного голоса, удивилась, как разговор с каким-то Харви может принести столько облегчения. Она говорила о Рождестве, о том, почему Аллан захотел сделать Харви подарок… Сайдорец молча и тихо покачивался на черной поверхности воды.

— Ты понимаешь? — переспросила она после долгой паузы.

— Нет, — отозвался Харви. — Но это красиво.

— Да, это красиво, ты прав. — Внезапно она вернулась из теплого солнечного детства в свой нынешний промозглый мир и вздрогнула. — Харви, на реке и в море опасно?

— Опасно? — переспросил он.

— Я имею в виду водяных быков. Они в самом деле могут напасть на человека в лодке?

— Один может. Один нет.

— Теперь я не понимаю тебя, Харви.

— Ночью, — сказал Харви, — они поднимаются из глубины. Они разные. Один уплывет. Один выберется за человеком на сушу. Один будет лежать и ждать.

Она поежилась и спросила:

— Почему?

— Они голодные. Они злые. Они — водяные быки. Вы их не любите?

— Я их боюсь до смерти. — Она на секунду задумалась. — А тебя они не трогают?

— Нет. Я… — Харви замолк, подыскивая слово, — электрический.

— Вот как. — Она снова зябко поежилась. — Холодно. Пойду домой.

Харви шевельнулся на воде.

— Я бы хотел подарить что-нибудь, — сказал он. — Я сделаю подарок.

У нее на мгновение сжалось горло.

— Спасибо, Харви, — сказала она мягко и торжественно. — Мы будем очень рады, если ты сделаешь нам подарок.

— Не стоит благодарности, — ответил Харви.

Чувствуя себя непонятным образом согретой и приободренной, она повернулась и направилась к мирному, теплому дому. Харви, неподвижно распластавшись на воде, смотрел, как она уходит. Когда дверь захлопнулась и в доме погасли огни, он развернулся и двинулся прочь из бухточки.

Со стороны могло показаться, что он летит, но в действительности он стремительно плыл. Сотни тончайших нитей с поразительной скоростью несли его по темной воде; на поверхности не оставалось даже ряби, словно вода была не жидкостью, а газом, сквозь который он продвигался, влекомый силой мысли. Покинув бухточку, Харви поплыл вверх по реке, двигаясь с той же легкостью и быстротой мимо низких берегов и островков, едва возвышающихся над поверхностью. Наконец, он добрался до места, где вода была особенно черна и глубока, а на протянувшуюся меж двух островков серебряную лунную дорожку деревья-колючки отбрасывали мрачные тени.

Здесь он остановился. Черное зеркало воды разбилось и из глубины медленно и бесшумно поднялась огромная, напоминающая лягушачью, голова, увенчанная двумя короткими хрящевыми наростами над крохотными глазками. Голова заговорила с Харви на языке речных волн, который он понимал.

— Эти мерзкие люди совсем рехнулись, раз прислали тебя сюда.

— Я пришел ради красивого Рождества, — ответил Харви, — чтобы сделать из тебя подарок.

На следующее утро, через час после рассвета, Честер Дюмей, отец Аллана, спускался вниз по реке в компании почвоведа из колонии, лодка которого шла на буксире. Проплывая между двумя островами, они обсуждали кислотность почвы на полях Честера, как вдруг его спутник — худощавый, смуглый человечек, дядюшка Хама, как звали его в колонии — запнулся на полуслове.

— Постойте-ка, — пробормотал он, вглядываясь куда-то поверх плеча Дюмея. — Посмотрите.

Честер оглянулся. В тридцати футах от них из воды торчали колючки затонувшего дерева, а рядом виднелось что-то большое и темное. Он развернул лодку и подплыл поближе.

— Что за черт…

Честер заглушил мотор. Лодка заскользила по течению и ткнулась носом в зацепившуюся за сук черную тушу, опутанную тонкими серебряными нитями и иссеченную серыми шрамами, словно оставшимися от яростных ударов бича.

— Водяной бык! — воскликнул Хама.

— Так вот он каков! Никогда раньше не видел.

— А мне доводилось, во время Третьей высадки. Этот — настоящее чудовище! И мертвый… — озадаченно добавил почвовед.

Честер осторожно толкнул огромную тушу, и она покачнулась. В темной воде на глубине нескольких футов неясно показался и тут же исчез какой-то большой серый пузырь.

— Сайдорец, — присвистнул Честер. — Досталось же ему. Но кто бы мог подумать, что они способны сражаться с такой тварью.

Хама зябко поежился, хотя утреннее солнце ярко светило.

— И победить — вот что главное, — добавил он. — Никто и не подозревал… — он остановился. — Что с вами?

— В нашей бухте живет один сайдорец; мой сын постоянно с ним играет и зовет его Харви. Я подумал было…

— Лучше не позволяйте своему мальчишке играть с существом, способным убить водяного быка.

— Да нет, Харви не тронет, — промямлил Честер. — Хотя… — он нахмурился, оттолкнулся багром от туши и снова запустил мотор, урчание которого музыкой зазвучало в ушах. — Знаете, мне кажется, не стоит ничего говорить жене и ребенку — портить им Рождество? А потом, когда представится возможность потихоньку избавиться от Харви…

— Конечно, — согласился Хама. — Буду нем, как могила. Ни к чему нам лишние разговоры.

Шум мотора стих вдалеке.

А потревоженная туша водяного быка высвободилась из ветвей затонувшего дерева и поплыла вниз по течению, покачиваясь на волнах и медленно поворачиваясь вокруг оси. Показалось раздавленное тело мертвого сайдорца, желтые солнечные лучи коснулись лица игрушечного астронавигатора, опутанного серебряными нитями, и позолотило его…

Салмансар[16] (Пер. Е. Воронько)

Кажется,я обзавелся чем-то вроде котенка. Я зову его Сэм.

Вы не удивлены? Еще бы, ведь вы меня совсем не знаете. Люди воображают, будто средних лет холостяки, точно старые девы, любят кошек, а если живут в тихом провинциальном городе и состоят в клубе садоводов, то просто обязаны их любить. Вздор. Уверяю, ко мне это не относится.

Во-первых, никто не даст мне моих пятидесяти лет, и вы не найдете у меня ни единого седого волоса. Во-вторых, жизнь моя отнюдь не тиха и не безмятежна. А что до клуба садоводов — мы в нем занимаемся не только цветочками.

И не скрываем этого. Мы — я, Элен Мерривейл, Кора Лашез со своим отрядом и (до недавнего времени) Ахмед Шуга — представляем собой, если можно так выразиться, вершину пирамиды, а ниже расположены Туристический клуб «Золотые шестидесятые» и множество объединений помельче, которые пышно расцветают в таких добропорядочных местах, как Глен Хиллз. Клуб Садоводов — это истинный штаб Глен Хиллза. И как в любом генеральном штабе, здесь идет постоянная, иногда шутливая, а порой и беспощадная междоусобная война.

Конечно, я знал — знал уже целый год — что военная удача начала изменять Элен Мерривейл, бойцу стойкому и мужественному. Не один, не два, а целых пять важнейших решений, от организации традиционного пикника для престарелых до назначения вице-президента ежегодной кампании «За чистоту и порядок в нашем городе», были приняты вопреки ее мнению. И это было вдвойне неприятно еще и потому, что я считался главным помощником Элен.

И все-таки, когда в августе прошлого года Элен, объявив, что врач настоятельно рекомендует ей подлечить нервы, с честью покинула поле боя, я ничего не заподозрил. Я проводил ее в кругосветное путешествие, и голова у меня болела лишь о той скверной тактической обстановке, которую Элен оставила мне в наследство.

Что ж, я старался как мог, но результат был предрешен. Такие опытные противники, как Кора Лашез, ошибок не совершают. Один за другим со своих постов в нижестоящих организациях слетали назначенные мной (и Элен) люди. И хотя все эти долгие месяцы уверенная улыбка не покидала моего лица, я тоже стал потихоньку наводить справки в туристических агентствах.

Как же плохо я знал своего командира! Она великая женщина, эта Элен Мерривейл. Совершенно безжалостная, но такими и должны быть настоящие командиры.

Элен вернулась тихо и неожиданно. С собой она привезла Сэма… стоп, почему я это написал? Она его не привезла; она просто не могла его привезти. Кошек, котов и котят Элен обожает не больше моего; к тому же, Сэм тогда еще не родился. Вторгшись в мою жизнь, он теперь упорно лезет и в мой рассказ. Так на чем я остановился?

Да. О возвращении Элен мы узнали, получив письма с приглашениями на вечеринку под девизом «Снова дома». В мой конверт была вложена записка, в которой Элен просила прийти чуть пораньше.

Я, конечно, пришел. Дверь открыла ее сестра, Летти. Сущее ничтожество, особенно в сравнении с Элен.

— А где наша дорогая девочка? — спросил я.

— Ждет в гостиной, — прошептала Летти, как-то странно глядя на меня.

Нахмурившись, я прошел в дом. В гостиной находились двое; увидев их, я замер. Но только на мгновение. А затем двинулся дальше, улыбаясь и протягивая руку для пожатия.

Кажется, я уже упоминал, что не отношусь к обыкновенным холостякам средних лет. Вряд ли какой-нибудь визирь древнего Востока, прибыв во дворец и обнаружив у трона эмира своего преемника, смог бы держаться с большим самообладанием. И, оглядываясь назад, я склонен думать, что в ту минуту в глазах Элен промелькнула искра — всего только искра — восхищения.

— Хорас, — сказала она, — познакомься с моим новым, но очень близким другом. — Она повернулась к стоящему рядом маленькому человечку. — Господин Ахмед Шуга. Ахмед, это Хорас Клинтон.

Мы обменялись рукопожатием. О чем мы разговаривали втроем, пока собирались гости, я не помню; да это и неважно. Больше всего меня занимал сам Шуга — субъект, вне всякого сомнения столь же опасный, сколь отвратительный.

Казалось, что рука, которую я пожал, оставляла жирные пятна. Да и весь он, похоже, был слеплен из жира. Человек-колбаса. Короткая толстая колбаса вместо головы; колбаса подлиннее — тело; из двух колбас, перетянутых там, где должны быть локти и колени, состояли конечности; завершали картину маленькие колбаски-пальцы. Но разговаривал я с ним подчеркнуто приветливо.

Однако беседа наша была недолгой. По комнате пробежал трепет, и секундой позже в окружении своих гвардейцев — могу засвидетельствовать, взгляды их были суровы и непреклонны — в дверь тяжелой поступью вошла Кора Лашез.

— Элен! — воскликнула она.

— Кора! — эхом отозвалась Элен. Они упали друг другу в объятия: высокая, седовласая, исполненная королевского величия Элен и коротышка Кора, с наполеоновским блеском в темных глазах. В воздухе запахло кровью.

— Нам ужасно тебя не хватало! — громогласно возвестила Кора. — Что заставило тебя задержаться?

— Загадочный Восток, — ответила Элен. — Милочка, он меня просто околдовал! Не было сил ему противостоять. — Она обернулась к Шуге. Если бы не милейший Ахмед, я пропала бы там навсегда.

Кора бросила взгляд сначала на него, потом на меня. Вне всякого сомнения, она поняла, что он занял мое место подле Элен, и что я тоже это понял.

— Ахмед, познакомься с Корой Лашез, многочисленные достоинства которой я не уставала воспевать. Кора — Ахмед Шуга. — сказала Элен.

— Здравствуйте, уважаемая леди. Весьма польщен, — произнес Ахмед с сильным акцентом; раньше я его не замечал, а сейчас он прямо-таки резал слух.

— Ахмед поживет у меня несколько месяцев, — продолжала Элен. — Пока не закончит свою книгу о черной магии в Америке. Мы попросим его прочесть в нашем клубе лекцию об индийских разбойниках-душителях, или о Гильдии убийц, или о каком-нибудь колдовском обществе.

— Вы знаток подобных вещей, мистер Шуга? — спросила Кора.

— Он алхимик! — понизив голос, сообщила Элен.

— Ну-ну, уважаемая леди, — возразил Ахмед, весь лоснясь от самодовольства. — Просто я — орудие неких сил, более могущественных, чем мои собственные.

— В самом деле? — проворчала Кора и покосилась на Элен. — Он слишком хорош для Клуба садоводов. Придется ему кое-что порассказать и в Доме для престарелых. Я скажу Мэрилин Спидо…

— Дорогая Мэрилин, — пробормотала Элен, — где же она?

Мы огляделись в поисках главного помощника Коры, однако в комнате ее не было. И в ту же секунду из сада, куда выходила застекленная дверь, донесся пронзительный крик.

Мы бросились туда. На клумбе настурций лежала мертвая Мэрилин Спидо, только что задушенная чьими-то сильными руками.

Разумеется, это несчастье омрачило нашу встречу. Кора и ее отряд потихоньку ушли, хотя было еще рано. Спустя два дня состоялись похороны Мэрилин, устроенные с большим вкусом, и в течение нескольких недель полицейские ретиво патрулировали улицы Глен Хиллза.

Когда мы проводили следующее собрание Клуба садоводов — на сей раз в доме Коры Лашез, как повелось после отъезда Элен в путешествие, полиции еще нечем было похвастаться. Ахмед рассказал (должен признать, весьма занимательно) о крапчатом болиголове и других ядовитых растениях. Лично я до этого понятия не имел, сколько смертельных ядов можно добыть в наших лесах и полях; и, думаю, не я один, потому что во время лекции многие мои соклубники что-то записывали. Но потом, когда мы пили кофе с пирожными, разговор неизбежно скатился к убийце Мэрилин, который все еще скрывался среди нас.

— Самое ужасное, — сказала Элен, поглядывая на Кору, — что неизвестно, кого он изберет следующей жертвой.

— Что верно, то верно, — пророкотала Кора.

Открыв кожаную сумочку, висевшую у нее на плече весь вечер — что выглядело довольно странно, ведь Кора была у себя дома — она достала короткоствольный револьвер 32 калибра.

— Это моего братишки Тома, он был майором. Милый Томми научил меня отлично стрелять… — пояснила она. Револьвер неожиданно грохнул, и у оленьей головы над камином отвалился рог.

— У-уф — какая я неловкая! Элен, прости, ради Бога. Пуля пролетела у самого твоего уха!

— Ты промахнулась на добрую милю, — возразила Элен, как мне показалось, довольно сурово.

— Не больше двух дюймов, сказала бы я, — ответила Кора. — У меня прекрасный глазомер. Томми не переставал изумляться. Но вот что я хотела вам показать — эти чудесные маленькие пульки. Их изобрели еще в первую мировую войну, потом их запретили, то ли ООН, то ли кто-то еще. Взгляните, — Кора достала одну пулю и показала нам. — На мягком металле оболочки делается глубокая крестообразная насечка. Попадая в цель, пуля разлетается на мелкие осколки — кажется, их называли пули «дум-дум».

Кто-то заметил, что пуля серебристого цвета.

— Они и есть серебряные, — ответила Кора. — Эффектно, правда? Ты согласна, Элен?

— Да, ты действительно права, милая Кора, — отозвалась Элен. Хотя преступника так и не нашли, спокойное течение нашей жизни продолжалось. Правда, произошло два весьма печальных самоубийства, от которых потускнело яркое июньское солнце — был разгар лета. Не прошло и десяти дней после встречи Клуба садоводов, как Джоан Касвелл, вторая после Мэрилин верная союзница Коры, утонула в собственном пруду среди цветущих лилий. Потом Мария Зельцер во время утренней гимнастики умудрилась с силой настоящего дзюдоиста нанести себе такой удар по шее, что скончалась на месте.

После этих трагедий стало очевидно, что шкала ценностей в Глен Хиллзе несколько изменилась. Многие приверженцы Элен, задумавшись о скоротечности и хрупкости жизни, оставили свои посты и обратились к семейному очагу. И тогда, наверное для того, чтобы хоть немного нас подбодрить, Кора Лашез задумала веселую вечеринку, ужин под открытым небом, с вином и шашлыками.

Надо сказать, вечер начался неплохо. Кора пригласила чрезвычайно занятного гостя — молодого человека с героическим именем.

— Зигфрид! — позвала она, когда появилась наша троица: Элен, Шуга и я. — Вы обязательно должны с ним познакомиться. Зигфрид! Зиг… ну вот, опять пропал. Он антрополог из колледжа в Инглсби, изучает первобытную культуру. Несколько лет учился за границей… А, вон он!

В свете китайских фонариков, развешенных на деревьях вокруг лужайки, мы разглядели высокого, неуклюже волочившего ноги, молодого человека в твидовом костюме, и дружно направились к нему. Но меня на полпути кто-то перехватил. Закончив разговор, я оглянулся, но не увидел ни Зигфрида, ни Коры, ни Элен.

Вскоре я про них и вовсе забыл. Вино, которое заказала Кора, сильно ударяло в голову. Или я… нет, конечно, все дело в вине. Кого бы я потом ни спрашивал, никто не мог с уверенностью сказать, что именно произошло в тот вечер.

По-моему, неразбериха началась ближе к ночи. Стоя у костра, где до этого жарились шашлыки, Кора объявила гостям, что сейчас будет сюрприз. Костер уже затухал и переливался углями. Помню, как в их неярком мерцании Кора возвела руки и вскричала:

— Зигфрид!

И в ту же секунду из костра повалил красный дым, и словно из-под земли выросла фигура, так же похожая на виденного мною юношу, как саблезубый тигр на… ну, к примеру, на Сэма. Фигура была совершенно голая, если не считать набедренной повязки и перьев, и ростом больше Зигфрида раза в два.

За моей спиной стоял Ахмед; при виде Зигфрида он вздрогнул и попятился. Не знаю, что на меня нашло, но я тут же в него вцепился.

— Нет! Не уйдешь! — закричал я с пьяным торжеством, а он корчился и извивался, пытаясь вырвать свою пухлую жирную руку.

Тем временем Зигфрид выделывал у костра жуткие антраша. Внезапно он издал пронзительный вопль и ткнул рукой в нашу сторону. Все обернулись.

— Ахани, бежа илар! — прокричал Зигфрид.

От этих слов Шуга просто рассыпался — в прямом смысле. Конечно, я был пьян. И разумеется, это была массовая галлюцинация. Но секунду назад Ахмед стоял рядом — человек как человек, и вот он уже разваливается на куски. Голова скатилась с плеч и запрыгала по земле, словно большая толстая куница. За ней последовало тело, оно подскакивало и крутилось, постепенно удаляясь, делаясь при этом все тоньше и тоньше, пока не стало похожим на преследующего добычу гонщика. Левая рука со змеиным шипением заскользила по траве… Но к чему продолжать? Раз это была галлюцинация, то незачем перечислять кошмарные подробности.

И все же я не могу забыть, как эти… штуки, эти части стали преследовать несчастного Зигфрида. Едва увидев их, он лишился всякого присутствия духа. С криком ужаса он бросился бежать. Но они, эти части были везде, на земле и в воздухе. Он хотел укрыться в зеленых беседках — они гнали его оттуда, он думал спастись в летних домиках — они устремлялись за ним, он надеялся затеряться в толпе визжащих женщин — они были тут как тут; в конце концов, они настигли его у костра, и навалились копошащейся массой на съежившееся тело…

Увешанный ими Зигфрид качался из стороны в сторону в тусклом свете китайских фонариков и тлеющих углей. И тут кто-то — кажется, это была Кора Лашез — плеснула из ведра на угли; взметнулось ревущее белое пламя и поглотило все. Я бросился бежать. Поспешно заперев дверь на все замки и засовы, я откупорил бутылку хереса и осушил ее в несколько глотков. И только после этого обнаружил у себя за пазухой какой-то мягкий комок.

Это был Сэм.

Не стану злоупотреблять вашим терпением и объясню все по порядку.

На следующий день стало известно, что этот молодой человек, Зигфрид, в результате слишком усердных занятий наукой лишился рассудка. Несомненно, именно он задушил Мэрилин Спидо. Почти наверняка, он же утопил в пруду Джоан Касвелл. И хотя на момент гибели Марии Зельцер у него было надежное алиби, приемы дзю-до он тоже знал хорошо. Официальное полицейское заключение, как легко читалось между строк, отдавало должное Ахмеду Шуге. Будучи накоротке с черной магией и потому не поддавшись внушению, он попытался скрутить Зигфрида, когда тот сначала загипнотизировал остальных гостей, а потом впал в неистовство.

То, что Зигфрид плеснул горючую жидкость на тлеющие угли и вместе с повисшим на нем Ахмедом бросился в огонь, имело, увы, трагический исход.

Так печально закончилась очередная глава истории Глен Хиллза. Элен и Кора, объединившись, занимаются преобразованиями и перегруппировкой сил — по слухам, миссис Лора Бромли из родственной организации подумывает о том, чтобы перебраться на нашу территорию — нашу скаковую дорожку, как я люблю ее называть.

Что же касается меня, то я теперь — правая рука обеих, Коры и Элен. Все признают, что я незаменим, поскольку работаю над этими записками, и я был бы совершенно счастлив, если бы не одно обстоятельство: Сэм. Зачем я держу эту тварь?..

Уверяю вас, терпеть не могу кошек.

Ни за что не назвал бы его Сэмом. Салманасар — вот что порой срывается с моих уст, когда я его вижу. Но откуда взялось это имя, у меня нет ни малейшего представления.

Более того, разве кто-нибудь — не говоря уж обо мне — стал бы держать дома кота, который никогда не мяукает, не мурлычет, который не делает ничего, что должны делать коты, даже молоко не пьет, а предпочитает пайков, слизней и всякую дрянь.

Он меня ненавидит, я в этом уверен. И Кору и Элен тоже ненавидит, судя по тому, как он следит за ними через оконное стекло. А когда я вижу, как он ночью крадется по ковру, словно толстая, поросшая шерстью рука, кровь у меня стынет в жилах.

И ко всему прочему, на этой отвратительной и совершенно противоестественной пище он явно растет…

Пожалуй, это несправедливо (Пер. И. Буровой)

Фрэнк Сайя не шевелился. Он сидел, храня ледяное молчание; рука его сжимала стакан, стоявший перед ним на столе. Спертый и нагретый их телами воздух дрожал в тесноте сборного походного домика, делая широкую и давно не бритую физиономию Крейгара похожей на морду свирепого, настороженного кабана. В затянувшемся молчании эта образина не спускала с Фрэнка глаз, и каждое мгновение все сильнее напоминала сливочную тянучку. Фрэнк ждал. Рано или поздно Крейгар обязательно заговорит.

Он-таки заговорил, еще раздраженнее, чем раньше:

— Ты слышал? Развяжи его!

Стараясь, чтобы на лице не отразилась радость, Фрэнк, по-прежнему ни слова не говоря, поднялся, взял нож и вышел за порог. Там, затмевая желтоватое сияние наружных фонарей, погружалось за горизонт солнце Альфа Целена. Оранжевые лучи падали на темные, приземистые силуэты деревьев, играли всеми оттенками желтого плато перед лагерем и на стенах лагерных домиков, заливая светом поляну и фигуры скрючившихся от страха аборигенов. Глава их клана, Папаша, походил теперь на пятнистую тень — распростертый на спине, он по-прежнему лежал там, где его привязали. Когда Фрэнк подошел к нему с ножом, он ничего не сказал, а только лишь взглянул на молодого землянина, приоткрыв широкий рот так, что из-за толстых складок губ показались острые зубы. По это не было воинственной демонстрацией клыков. Папаша выглядел так, как полагалось попавшему в тяжелое положение; больше всего он был похож на беспомощную, полумертвую акулу, выброшенную штормом на прибрежный песок. Руки и ноги его были крепко привязаны к колышкам, вбитым в мягкую серую землю. Фрэнк перерезал веревки.

— Теперь ты можешь идти, — сказал он и, после некоторого колебания, предложил: — Давай, я тебе помогу. Как ты себя чувствуешь?

— Ужасно, ужасно, — жалобно простонал на своем языке Папаша, но не принял протянутой ему человеческой ладони, а перекатился на живот, потом перевернулся еще раз и так, не то ползком, не то кувыркаясь, добрался до остальных аборигенов и слился с их массой.

Фрэнк так и застыл с протянутой рукой, затем уронил ее, судорожно сжав пальцы в кулак. На мгновение ему захотелось вернуть местного патриарха обратно и силой заставить его принять предложенную помощь. Подавив это желание, он молча побрел назад, но на этот раз обошел стороной домик Крейгара, хозяин которого продолжал сидеть, уставившись на бутылку, и вошел к себе. Закат начал тускнеть, и освещение включилось автоматически. Он опустился на край походной койки.

— Выпей еще! — донесся из соседнего домика голос Крейгара.

Фрэнк не ответил. Он еще немного посидел, уставившись на глухую выгнутую стенку, потом встал и положил нож Крейгара на стол рядом с дневником и аккуратной стопкой отчетов. Затем он сбросил ботинки, брюки и джемпер, тщательно развесил одежду на спинке стула и лег. С улицы в глаза ему ударил свет, и он вспомнил, что забыл выключить освещение. Фрэнк хотел было подняться, но раздумал и только прикрыл веки, чтобы свет не слепил глаза.

— Давай выпьем, Фрэнк! — снова раздался призыв из соседнего домика.

Фрэнк не шевелился; даже смеженные веки не спасали глаза от яркого света.

— Старый хрыч воображает, что он важная персона! — орал Крейгар. — Думает, что может мне указывать. Никто этого не может. Никто! — Его голос неожиданно оборвался, и слова потонули в неразборчивом бормотании.

Фрэнк повернулся на другой бок, спиной к стенке, за которой был домик Крейгара. Ему представилась обитая изнутри бархатом шкатулка, вроде тех, в которых хранят драгоценности, только больше размером. Он забрался в эту шкатулку, захлопнул за собой крышку и, оказавшись в кромешном беззвучном мраке, стал ждать наступления сна.

Но сон не шел.

Тяжело вздохнув, он открыл глаза. Из домика Крейгара не доносилось ни единого звука, сквозь стены проникало лишь тонкое журчание голосов аборигенов. Фрэнк тихо поднялся, выключил свет, оделся и, неслышно ступая босыми ногами, выскользнул в ночную темноту. Местные никак не могли успокоиться. Неожиданно в общем гаме выделились два голоса:

— Великий монарх… — это произнес юный любимец Папаши, Шеп, как его окрестили Фрэнк с Крейгаром. Этот Шеп открыто претендовал на роль Папашиного преемника в родовом клане. Фрэнк напряг зрение, пытаясь различить в темноте его фигуру, но так ничего и не увидел.

— Ступай прочь! Оставь меня одного! — ответил голос Папаши. Склонив голову на плечо, Фрэнк с интересом прислушался. Он легко мог следить за беседой — гораздо лучше, чем Крейгар, который провел здесь четырнадцать лет. В прошлом году, перед тем как взяться за эту работу, Фрэнк прошел на Земле интенсивный курс местного языка.

— Но Великий Монарх… — снова проскулил Шеп.

— Что тебе, грязный щенок?!

— Ты собираешься умирать, Великий Монарх? Ведь ты обещал предупредить. Ты сказал, что известишь меня заранее.

— Умирать? И не думаю! — проворчал Папаша. — Я собираюсь родить ребенка и искупить свой позор. Никогда не думал, что этот старый краснолицый человек сделает со мной такое!

Собеседники помолчали.

— Может перегрызть ему горло? — осведомился Шеп.

В темноте раздалась звонкая оплеуха.

— Как ты смеешь так говорить! — сердито рявкнул Папаша. — Старый краснолицый человек — мой друг. Пусть даже он завидует моей большой семье, ведь у него самого только один сын — тщедушный и бледнолицый. Между прочим, такой же дурак, как ты! Хотя он тоже дьявол и очень умен. Учись быть хитрым и мудрым с дьяволами, если хочешь стать моим наследником!

Шеп захныкал, и Фрэнк не смог разобрать, что он сказал. Что-то вроде того, что он — хороший сын.

— Ни один сын не может быть достаточно хорошим, — отрезал Папаша. — А теперь пошли к остальным.

Послышался звук удаляющихся шагов, затем все стихло. Фрэнк повернулся и неслышно двинулся к домику. Заметив, что у Крейгара горит свет, он остановился и заглянул в окно. Его старший напарник лежал на спине, разметавшись во сне по кровати — поза его поразительно напоминала ту, в которой был привязан к кольям Папаша. Опять напился в стельку? Это в его духе.

Фрэнк вернулся к себе, включил свет, сел за стол, посмотрел на свой дневник и открыл его как раз на той странице, где остановился в прошлый раз. Он прочитал то, что написал двумя днями раньше.

«36 июля 187 г. по Целанскому летосчислению. Сегодня отправились на пункт сбора. 1246 кг порошка. Папаша, Крейгар, четырнадцать самок и восемнадцать самцов. Будем идти медленно, чтобы за три дня добраться до места и по пути собирать урожай. Синий, Масленок и Тигр оставлены поддерживать порядок в основном лагере и охранять новорожденных детенышей и беременных самок. Умер Коко. Скорее всего, от укуса ядовитого насекомого. Крейгар запретил делать вскрытие, говорит, что это взбудоражит остальных».

Фрэнк потянулся за ручкой, и по чистой странице побежали лаконичные строки.

«38 июля 187 г. по Целанскому летосчислению. Крейгар снова напился до чертиков».

Немного поколебавшись, он продолжил:

«Он ничего не смыслит в деле. Стремится всех опекать, но нет ничего хуже этой опеки. Полдня миндальничает с аборигенами, а остальное время их же запугивает и стращает… Когда трезв — распускает нюни; когда пьян — пугает. Удивляюсь, как они до сих пор не взбунтовались. Со мной он пытается обращаться так же. Трезвый — набивается в друзья, а под хмелем постоянно пытается внушить, что я обязан признать его старшинство. Жалкий старикан, который давно отстал от жизни, но никак этого не поймет.

Аборигены — источник дохода, и относиться к ним надлежит соответственно. Я буду настаивать на этом в заключительном отчете. Прямо о Крейгаре говорить не стоит. В Компании умеют читать между строк, и то, что я вынужден писать за него отчеты, скажет само за себя.

Me то: Табу аборигенов, запрещающее подставлять солнцу кожу живота, очевидно, каким-то образом связано с деторождением. Надо включить это в учебные фильмы. Нет смысла расспрашивать о подробностях Крейгара. В этом, впрочем, и во всем остальном, он разбирается хуже, чем я после подготовительных курсов».

Перо замерло на бумаге. Фрэнк вздохнул, закрыл дневник, встал, выключил свет и улегся в постель. Вскоре сон сморил его.

Он проснулся, когда уже рассвело. Аборигены без всяких приказаний ушли в лес — все до единого. Фрэнк подошел к соседней двери посмотреть на Крейгара. Старший компаньон до сих пор спал и при свете выглядел еще непристойнее. Он по-прежнему лежал на спине — видимо, не шевелился с вечера. Фрэнк в последний раз взглянул на него и зашагал прочь.

Он направился в лес — понаблюдать за аборигенами, которые уже приступили к работе: они рассекали древесную кору для сбора смолы. Он подошел к Шепу, который только что принялся за новую насечку. Острый обломок кварцевой глыбы, который сжимал в руке Шеп, впился в древесину и скользнул вниз по черному стволу. Казалось, что кора с трудом удерживала распирающую ее древесину — на стволе зазияла глубокая свежая рана с ровными краями, тут же засочившаяся тонкими струйками прозрачной янтарной смолы. Смола скапливалась у нижней кромки насечки и стекала вниз по стволу. На воздухе, не успев доползти до земли, она засыхала, превращаясь во множество крошечных красноватых кристалликов. Шеп осторожно провел ладонью по красному следу и смел их в маленькую горку между корней. Рана на стволе быстро затягивалась. Шеп лизнул ее своим толстым лиловатым языком, и по стволу вновь заструилась янтарная влага.

Глядя на него, Фрэнк почувствовал, как душу охватывает незнакомое чувство, точнее, даже сочетание чувств, в котором он мог выделить только отвращение, жалость и еще необъяснимую зависть к существу, за которым наблюдал. По крайней мере, в жизни Шепа все просто. Он знал только то, что должен делать надрезы на дереве и время от времени лизать их, чтобы не дать пересохнуть струйке древесных слез. Ему не нужно ломать голову, сидя где-нибудь в лаборатории, отыскивая в собственной слюне энзимы, которые способствуют току смолы. Ему остается лишь заботиться о том, чтобы после смерти Папаши успеть вовремя перегрызть горло паре-другой своих ближайших соперников (лучше, когда они спят) и занять в стае патриаршье место. Все просто в жизни Шепа — просто и понятно. Ему не надо делать карьеру или подчиняться плаксивому пьянице, который получает в три раза больше — за выслугу лет, — хотя всю работу выполняет другой.

Горка кристаллов на земле росла на глазах. Кристаллы мерцали, словно напоминая о том, что из них, после тщательной очистки, изготовят искроген — вещество, без которого не может обойтись ни одно производство художественных лаков. Если все пойдет, как сейчас, проблем не возникнет. Рано или поздно Крейгар себя погубит, Компания же — при условии устойчивого расширения сбыта в четырнадцати мирах — будет процветать, а вместе с ней и Фрэнк. Потом… его переведут на Землю. Или он откроет свое дело. Или…

Только бы Крейгар не наделал глупостей, прежде чем свернет себе шею. А если бы еще на пару лет затормозить исследования этих чертовых химиков…

— Отойди! — Он резко отпихнул Шепа в сторону и набрал пригоршню кристаллов. Да, подумал он, это вещь. Что верно, то верно. Вполне возможно, стоимость такой пригоршни равна его полугодовому жалованию, ЕГО жалованию, если учесть цену окончательного продукта на Земле…

Громкое всхлипывание вернуло его на землю. Шеп, не отрываясь, смотрел на горстку кристаллов в человеческой руке, и его глаза с черными зрачками затуманились от маслянистых слез.

— Ладно-ладно! Все в порядке, — Фрэнк ссыпал кристаллы обратно. Шеп мгновенно утешился.

Фрэнк пошел прочь. Несколько кристалликов пристали к влажной ладони, и он с наслаждением стряхнул их в жидкую грязь, где они сразу же бесследно исчезли. Он направился в сторону лагеря, но не успел сделать и нескольких шагов, как что-то с силой дернуло его за плечо. Он обернулся. Припав к земле, Шеп на вытянутой руке держал пригоршню кристаллов.

— Нет, нет! — сказал Фрэнк, чувствуя, как в нем закипает злоба. — Мы заберем их вечером. Ты же знаешь! — Он оттолкнул протянутую руку, круто развернулся и зашагал к лагерю.

К его возвращению Крейгар уже успел проснуться. Небритый, взлохмаченный, он сидел на краю койки; в трясущихся с похмелья руках прыгала чашка с кофе.

— Привет… — с трудом ворочая языком, хрипло произнес он, увидев Фрэнка.

Фрэнк не отвечал, прошел в свою каморку и вынул из продуктового контейнера брикет с завтраком.

— Послушай, я вчера, наверное, и в самом деле чуток перебрал… — долетел до него дрожащий голос невидимого Крейгара. Фрэнк снова промолчал. Срывая на ходу обертку, он направился к столу, стоявшему на поляне перед домиками. Заработал блок подогрева — и в ноздри ему ударил аппетитный запах колбасы и яичницы.

Выбравшийся из домика Крейгар плюхнулся за стол напротив Фрэнка; он так и не выпустил из рук чашку с кофе.

— Я плохо вел себя ночью, а? — спросил Крейгар. Слова спотыкались и застревали в его осипшей глотке.

— Нормально, — не глядя на него, ответил Фрэнк, намазывая хлеб маслом.

— Как ты можешь в такую рань есть эту гадость… — Крейгар бросил взгляд на поднос с обильным завтраком и отвернулся. — Они уже в лесу?

— Я только что вернулся с обхода.

— Парень, я ценю, что ты проследил, чтобы они вовремя начали. После вчерашнего вечера… Я был не в форме… — Толстыми, мелко дрожащими пальцами Крейгар теребил кофейную чашку.

— Послушай, а как поживает старый Папаша?

Фрэнк поднял на него безразличный взгляд и снова принялся за еду.

— Нет, нет… — с трудом выговорил Крейгар. — Я хочу знать. Мне нравится этот старикан, правда, нравится. Не знаю, что на меня накатило… — сказал он упавшим голосом, умолк и провел нетвердой рукой по заросшей густой щетиной щеке. — Надо побриться… Ну, скажи, как он?

— Нечего говорить.

— Фрэнк, пожалуйста. — Крейгар перегнулся через стол и поймал руку Фрэнка, но тот отодвинулся и продолжал завтракать. — Послушай… ты должен понять. Я знаю, такой молодой красавчик как ты, не хочет водить дружбы со старым и дремучим типом, вроде меня. Все правильно. Я не в обиде. Но старый Папаша и я… все эти годы мы дружили, даже несмотря на его голубую шкуру. А после того, как Хэнк вышел в отставку и вместо него прислали тебя, я его… я просто не…

Он говорил сбивчиво, спотыкаясь, мучительно подбирая слова. Фрэнк аккуратно поддел вилкой ломтик колбасы.

— Однажды старый Папаша спас мне жизнь, — продолжал Крейгар. — Я тебе рассказывал. Мы…

— Сто раз уже слыхал, — оборвал его Фрэнк.

— Ладно, пусть… — Крейгар устремил взгляд в сторону леса. — Ты до сих пор сам себе голова… семьи нет… писать некому… — его голос сорвался. — Фрэнк, ну пожалуйста, скажи, что я натворил? Я помню, что дико на него разозлился из-за какого-то пустяка — другой бы просто не обратил на это внимания, — но не помню, не помню, что я с ним сделал!

— Ладно, я вам напомню, — Фрэнк проглотил последний кусок яичницы и вытер губы вложенной в пакет салфеткой. — Вы привязали его к кольям так, что его брюхо оказалось на солнце.

— Ох… — простонал Крейгар. Он отвел глаза, опустил голову и некоторое время сидел неподвижно. Фрэнк скатал обертку от завтрака в тугой комок. — Я же знал, как он к этому относится, — убито признался Крейгар. — Я знал… — Он резко обернулся к Фрэнку и умоляюще на него посмотрел. — Но ведь я его отвязал, правда? Я ведь только хотел припугнуть…

— Я отвязал его на закате, — сказал Фрэнк.

Взгляд Крейгара потускнел.

— Да-да, — протянул он и, привстав, повернулся к Фрэнку. — Спасибо тебе, парень.

— Не за что.

— Какого черта! — неожиданно вспылил Крейгар. Он пристально посмотрел на свои руки, в которых плясала кофейная чашка; внезапно она выскользнула из его пальцев и упала на землю. Крейгар повернулся и, спотыкаясь, побрел к своей конуре. Звякнуло стекло, и в наступившей тишине послышались шумные глотки. — Какого черта! — рявкнул он еще громче. — Это просто рабочие лошади!

Фрэнк поднялся и взял со стола скомканный пакет. На пороге, сжимая в кулаке горлышко бутылки, появился Крейгар.

— Нужно сегодня же переправиться через реку, — мрачно произнес он. — Выступаем в полдень. И лучше тебе…

— Я должен привести в порядок отчеты. — перебил его Фрэнк. — В том числе и ваш. Вы сами переведете их через брод. — Он многозначительно посмотрел на бутылку. — Я присоединюсь к вам позже; будут трудности — зовите.

Налитые кровью глаза Крейгара проследили за взглядом Фрэнка и уперлись в бутылку. Он резко вскинул голову, снова переведя взгляд на компаньона; подбородок, квадратный и заросший щетиной, зловеще выдвинулся вперед.

— Слушай, ты… — начал Крейгар, но решимость куда-то исчезла, и он отвел глаза Челюсть вернулась на свое место. — Ладно, — согласился он, — ладно… — и поплелся к домику, то и дело жадно прикладываясь к бутылке.

Фрэнк дошел до края поляны, забросил пакет подальше в кусты и тщательно отряхнул руки. Потом вернулся к себе и уселся за еженедельные отчеты.

Часа через три, когда он все еще сидел за маленьким рабочим столом, Крейгар привел на поляну аборигенов. Они шагали гуськом, и некоторые уже вовсю лили слезы от мысли, что сейчас у них отберут горстки красных кристаллов, которые каждый бережно нес в ладонях. Крейгар построил их вдоль упакованного и сложенного в штабеля лагерного оборудования и с молчаливой, но беззлобной решимостью принялся избавлять их от бесценной ноши. Кристаллики он ссыпал в мешочки, которые потом опечатывал.

Как всегда во время этой процедуры аборигены рыдали и протестовали. Неторопливо работая над интендантским отчетом, Фрэнк прислушался к происходящему — тонкие, похожие на детские, голоса перекрывались хриплыми проклятиями Крейгара. Проклятия сопровождались совершенно неуместными подбадривающими и сочувственными интонациями, и Фрэнк подумал, что это начисто лишает смысла все, что он им говорит.

— Ну-ну, ты же не хочешь голодать, правда? Я прослежу, чтобы ты вернул всю еду, которую тебе выдали, ты меня знаешь! Пусти, Шеп. Пусти, кому говорят! Какого черта вы всегда так себя ведете…

Наконец, Крейгар заполучил содержимое голубых ладоней аборигенов и навьючил на их плечи пожитки. Когда все было готово, он решил на минутку заглянуть в свой домик. Бросив взгляд в открытую дверь, Фрэнк заметил, что лицо старшего напарника бледное и мокрое от пота. Глаза его были сощурены, словно от боли, и он брел, скособочившись, прижимая руку к левой половине груди. Крейгар долго возился в своей каморке, а когда вышел, за спиной у него висело ружье, а в руке была зажата бутылка Вызывающе глянув на Фрэнка (тот сделал вид, что ничего не заметил), Крейгар поравнялся с цепочкой аборигенов и, хрипло покрикивая, погнал их к броду, находившемуся в полукилометре от лагеря.

Фрэнк дописал отчет и отодвинул бумаги в сторону. Над лагерем висела непривычная тишина Нужно идти за Крейгаром — но спешить ни к чему. Он поймал себя на том, что испытывает необъяснимое чувство удовлетворения. Немного погодя он потянулся к дневнику, открыл его и стал записывать.

«Миры полны мужчин и женщин, которые с готовностью и дут на компромиссы. Они слишком слабы, чтобы не отклоняться от цели, которую перед собой поставили; они сбиваются с пути ради „почестей“, „дружбы“, „пьянства“ и других никчемных вещей. Исправить их невозможно; нужно просто проявлять твердость и терпение, рано или поздно они сами себя погубят. Вот тот краеугольный камень, с которого я начал возводить дворец своего будущего успеха».

Он закрыл дневник и, положив его поверх кипы отчетов, связал их вместе с туалетными принадлежностями в небольшой узел. Складные домики и другое лагерное имущество можно бросить.

Переправившись через реку, они с Крейгаром к вечеру доберутся до сборного пункта — идти оставалось всего полдня. Фрэнк встал, взвалил ношу на плечо и отправился в путь.

Короткая прогулка по лесу оказалась даже приятной. Он уже почти вышел к реке, когда легкий послеполуденный ветерок донес до него крики. Фрэнк нахмурился. Преодолев неглубокую ложбину, он поднялся на пригорок. Деревья расступились, и он увидел реку.

Аборигены все еще стояли на этом берегу. Переправа так и не началась, и Фрэнк понял, что случилось неладное.

Они топтались на месте, Крейгар был вне себя, а перед ним, согнувшись в три погибели, чуть ли не завязываясь в голубой узел, извивался Папаша. Крейгар уже успел основательно приложиться к захваченной из домика бутылке, бессвязная речь и хрипота выдавали его с головой. Он с трудом держался на ногах и угрожающе размахивал ружьем над перепуганным Папашей.

Фрэнк похолодел. Это было то, чего он так опасался — глупость Крейгара грозила бедой им обоим.

— Стойте! — завопил он срывающимся от волнения голосом. — Стойте!

Задыхаясь, он бросился к берегу, оступаясь и скользя вниз по склону холма. Узелок нещадно колотил его по спине.

— Подождите, я вам говорю! — орал он. — Прекратите!

Крейгар, шатаясь, повернулся, его красное, загорелое лицо блестело в лучах послеполуденного солнца. Скрючившийся на земле Папаша испустил долгий, пронзительный вопль. Ему ответил хоровой стон сородичей. Фрэнк решительно остановился перед Крейгаром.

— Уберите ружье! — скомандовал он. — Он не может войти в реку, они же вам твердят об этом. Старый идиот, если бы вы хоть что-то кумекали в их языке! Вы что, не знаете, что беременным у них запрещено входить в проточную воду?

— Беременным? — ошалело переспросил Крейгар.

— Вот именно. Папаше. Он же беременный!

— Ты что, сдурел? Он? — Крейгар разразился громовым хриплым хохотом и огромной ручищей отодвинул Фрэнка в сторону. — Я сейчас лопну от смеха. Он… — Крейгар прицелился. Фрэнк отчаянно повис на руке, пытаясь вырвать ружье.

— Это ваша работа! — Его молодой голос звенел от гнева. — Папаша говорит, что забеременел от солнца, когда вы вчера привязали его к кольям. Вот почему у них запрещено подставлять солнцу живот. После того, что вы с ним сделали, ему нельзя входить в реку. Это все из-за вас! Из-за того, что вы с ним сделали!

— Что ты сказал… — Крейгар внезапно обмяк. Ружье закачалось в его неожиданно ослабевших руках и неловко соскользнуло на землю. Оба не обратили на это внимания. — Ты хочешь сказать, что я… — он оттолкнул Фрэнка и попятился. Глаза его остановились на Папаше, который внимательно следил за каждым их движением. Крейгар перевел взгляд на ружье. Лицо его исказилось от смущения.

— После стольких лет… — едва смог выговорить Крейгар, тяжело задышав. — Пятнадцать лет прошло, а я чуть… — он совсем задохнулся, и ему пришлось замолчать. Глаза его расширились от ужаса, нижняя челюсть поехала вниз.

— Фрэнк… — прохрипел он, задыхаясь и прижав правую руку к левой стороне груди. В лучах заходящего солнца лицо Крейгара казалось багровым. Ноги его подогнулись, и Фрэнк, не успев подхватить его за плечи, рухнул рядом с ним на песок.

Стоя на коленях, Фрэнк склонился над распростертым телом. Ему стало страшно. Крейгар лежал, разбросав ноги, совсем как пьяный, как Папаша, привязанный к вбитым в землю колышкам. Только на этот раз он лежал совершенно неподвижно, с широко распахнутыми глазами, открытым ртом, застывший и бездыханный.

— Крейгар! — заорал Фрэнк.

Отведя от трупа округлившиеся от ужаса глаза, он увидел, что аборигены окружили его со всех сторон, сомкнувшись в живую цепь вокруг того места, где упал Крейгар. Поймав его взгляд, вперед выступил Папаша. Он разразился речью о законах, обычаях и долге, и все остальные напряженно внимали ему, усевшись на землю плотным кольцом.

А когда все было кончено (причем не совсем так, как хотелось, потому что человеческая кровь не высыхала и не превращалась в аккуратные красноватые кристаллики, а почти полностью впитывалась в землю, и даже самые прилежные сборщики так ничего и не нашли), то оказалось, что лишь один из них не принял никакого участия в деле. Все это время Шеп простоял в стороне, рыдая и беспомощно заламывая свои голубые руки.

— Несправедливо, — всхлипнул он, когда они, наконец, отступили от того, что осталось от Фрэнка. — Я любил его. Он мог стать для меня тем, чем старый краснолицый человек был для тебя.

— Любовь — это мелочь, ради которой нельзя отступать от правил, — ответствовал Папаша. Ты видел, что он сделал. И все видели. Ничто не может быть ужаснее и никто не может быть отвратительнее сына, чей мерзкий поступок убивает его доброго отца.

С этими словами он опустился на землю.

— А теперь, — печально сказал он, обращаясь к своему семейству, — мы остались и без краснолицего человека, и без молодого. Давайте сядем и дадим волю слезам, ибо теперь мы совсем одни в этом жестоком мире, и некому указать нам путь, некому позаботиться о нас, и никто не может сказать, что с нами будет. Отныне и во веки веков мы покинуты и одиноки.

И они уселись в круг на берегу не ведающего устали потока.

Люби меня, люби (Пер. Е. Воронько)

На пути к полковнику Тед Холман попросил капрала военной полиции показать ему лабораторию, чтобы взглянуть на Поджи.

— Вы что думаете — я спятил? — удивился капрал. — Не имею права. В любом случае, у нас нет времени. И уж внутрь-то вас совершенно точно не пустят. Самое большее, вы глянете на него из-за двери.

— Ладно, пусть из-за двери, — согласился Тед.

Полицейский колебался. Худощавый и смуглый, несмотря на свою молодость, он казался старше Теда — светловолосого, с открытым лицом воина из тех, в ком до конца жизни сохраняется мальчишество… Однако Тед уже успел побывать на Арктуре IV и возвратиться обратно, капрал же никогда не бывал дальше Вашингтона.

Поэтому капрал отвел его в лабораторию и отошел в сторону, когда Тед заглянул в экспериментальную секцию сквозь вырезанное высоко в двери окошечко с металлической сеткой. Внутри комнаты стояли клетки с белыми крысами, кроликами, макаками-резус и белой собачонкой, напоминающей терьера. Сквозь решетку переговорного устройства доносились сопение и возня животных.

— Не вижу, — нахмурился Тед.

— В углу, — подсказал полицейский.

Тед плотнее прижался к двери и впился глазами в клетку, в которой, свернувшись калачиком, лежало нечто, напоминающее горжетку из чернобурой лисы, с черными блестящими бусинками глаз и носом-пуговкой.

— Поджи! — позвал Тед. — Поджи!

— Он не слышит, — объяснил полицейский. — Односторонняя связь для удобства ночной охраны.

Из дальней двери в комнату вошел одетый в белое человек с эмалированным подносом, на котором лежали три шприца и горка пушистой ваты. Маленькая собачонка и Поджи насторожились, выставили носы сквозь прутья решетки. Собачонка завиляла обрубком хвоста и заскулила.

— Любишь меня? — спросил Поджи. — Любишь меня?

Человек в белом поставил поднос и вышел, не взглянув на животных в клетках. Собачонка заскулила ему вслед. Поджи понурился; Тед сжал кулаки.

— Мог бы сказать им хоть слово! Почему он не ответил?!

— Занят работой, — занервничал полицейский. — Нам пора. Идемте.

Они двинулись дальше. У дверей оффиса полковника капрал остановился, поправил кобуру, передвинув ее вместе с поясом так, чтобы она не бросалась в глаза. Затем они вошли. На жесткой скамье за деревянными перилами сидела хрупкая девушка в легком платье с потрясающе красивыми зелеными глазами. Тед прошел мимо нее и она проводила его внимательным взглядом.

— Он ждет вас, заходите, — пригласил дежурный. Они вошли. В кабинете стоял изящный стол темного дерева, возле него на ковре стояли два кожаных кресла для посетителей.

— Подождите за дверью, капрал, — распорядился полковник.

Полицейский вышел, а Тед остался стоять навытяжку посреди кабинета.

— Ты дубина, Тед, — сказал полковник.

— Он мой, — ответил Тед спокойно.

— Выбрось его из головы. Сейчас же. Немедленно! — Полковник был небольшого роста, смуглолицый, и когда он говорил, у него шевелились и топорщились усы.

— Я хочу его забрать.

— Ничего ты не получишь! Положение и без того скверное. Да, мы вместе побывали на Арктуре, мы впервые совершили подобное путешествие, и не допустим, чтобы одного из наших парней наказали согласно Уставу, мы можем уладить все между собой. Но тебе придется усвоить, что антипода тебе не видать.

Тед промолчал.

— А теперь слушай меня внимательно, — полковник сощурил глаза. — Знаешь, какой срок тебе грозит за удар офицера? Пятнадцать лет каторги плюс то, что тебе полагается за тайный провоз антипода на Землю.

Тед продолжал молчать.

— Ты просто счастливчик, — продолжал полковник, — самый настоящий счастливчик. Все парни встали на твою защиту. А мы, руководители, состряпали все необходимые бумаги, чтобы представить антипода властям не как контрабанду, а как подопытное животное, которое мы привезли на Землю. Понял? Мы — а не ты! И Карри — лейтенант Карвен, как ты, вероятно, помнишь — готов сделать вид, что ничего не произошло, что ты не пытался избить его до полусмерти, когда он пришел забрать антипода. Я хотел, чтобы ты извинился, но он сказал не надо, мол чего уж там. Тебе просто везет.

Он остановился и взглянул на Теда.

— Ну?

— Вы не понимаете, — сказал Тед. — Они умирают, если рядом нет кого-нибудь, кто их любит. Я провел на этой метеостанции шесть месяцев. И я знаю: Поджи умрет.

— Послушай… катись отсюда и пойди напейся! — взорвался полковник. — Говорю тебе, мы сделали все, что могли. Все в лепешку расшибались, и твое счастье, что уходишь отсюда с чистым послужным списком. — Он схватил со стола телефон и принялся яростно тыкать кнопки. — Убирайся.

Тед вышел. Никто его не остановил. Он вернулся в казарму, отведенную для экспедиционной группы, переоделся в штатское и покинул базу. Он был в четвертом или пятом по счету баре, когда к стойке рядом с ним подсела женщина.

— Привет, Тед, — сказала она.

Он повернулся. Ее глаза были зелены, как трава на лужайке под лучами закатного солнца, волосы не то чтобы темные, но и не светлые; голубой костюм отлично сидел на ней. Тед вспомнил, что видел ее в приемной полковника. Но сейчас, оказавшись совсем рядом, ока выглядела старше; перехватив его взгляд, девушка немного отодвинулась.

— Я Джун Малино, из «Рекордер». Журналистка.

Тед обдумал ее слова.

— Хотите выпить? — предложил он.

— С удовольствием. Один «Том Коллинз», пожалуйста.

Он заказал ей бокал «Том Коллинз»; они сидели в полутемном баре, глядели друг на друга, пили и беседовали.

— Чего тебе больше всего не хватает там, на краю света? — спросила она.

— Травы, — ответил Тед. — То есть, сначала. Потом-то я привык к песку и змеям. И уже не так по ней скучал.

— А по возможности напиться?

— Нет.

— Тогда зачем пьешь?

Он опустил бокал и взглянул не нее.

— Хочется, вот и все.

Она накрыла ладонью его руку.

— Не сходи с ума. Я знаю, в чем дело, от газетчиков ничего не утаишь. Что ты собираешься делать?

Он высвободил руку и еще раз глотнул из бокала.

— Не знаю. Не знаю я, что делать.

— Как тебе удалось поймать этого… как его…

— Антипода. Когда они выгибают спину при ходьбе, кажется, что передние лапы бегут навстречу задним.

— Антипода. Во-первых, как ты его приручил?

— Я долго жил один на метеостанции. — Тед вращал бокал, глядя, как крутился золотой ободок, словно колечко света. — Через некоторое время Поджи привязался ко мне.

— А другие их приручали?

— Не слышал. Они подходят к людям, но очень осторожны. Их можно легко напугать, и тогда они уже ни за что не подойдут.

— Ты отпугивал кого-нибудь из них?

— Наверное, — он пожал плечами, — поначалу. Я долгое время не обращал внимания. Потом стал замечать, что они сидят и смотрят на меня, на мою лачугу, на оборудование. В конце концов Поджи со мной познакомился.

— Как у тебя это получилось?

— Я был терпелив, вот и все.

Бар наполнился людьми. В соседнем зале заиграл оркестр, становилось шумно.

— Пойдем, — сказала Джун. — Я знаю место потише, там можно поговорить.

Она встала; он тоже встал и пошел к выходу следом за ней.

Они взяли такси и поехали на взморье. Место называлось «Трактир рудокопа»; пристроенная позади здания веранда выходила на море, и в пятнадцати футах под ней волны лизали песок. На крыше веранды были расставлены круглые столики с зажженными свечами, на волнах играли блики лунного света.

Теперь они пили ром, и Тед порядком захмелел. Это его раздражало: он пытался рассказать Джун, как все было, а язык повиновался с трудом.

— Чем дальше ты… становишься, — говорил он, — то есть чем дальше… забираешься, тем меньше становишься. Понимаешь?

Она не понимала.

— Я хочу сказать… Предположим, человек живет в своем квартале и никогда из него не уходит. Он очень большой. Улавливаешь? Поставь его и этот квартал рядом, вот как на столе, и будет видно. — Для наглядности Тед пальцем нарисовал на влажной поверхности стола круг и точку. — Но предположим, он разъезжает по всему городу, и тогда он вот какой в сравнении с ним. Или с земным шаром, с солнечной системой…

— Да, — сказала она.

— Но если он отправляется куда-нибудь к черту на рога, вроде Альфы Центавра, и — он сложил вместе кончики большого и указательного пальцев, — месяцами сидит там один-одинешенек, что от него остается? — Он сунул сжатые пальцы ей в лицо. — Он вот такой крошечный. Он ничто.

Локоть Теда стоял на столе; большой и указательный пальцы у самого лица Джун. Она мягко накрыла их ладонью.

— Нет, ты послушай… — он стряхнул ее руку. — Что остается, когда ты такой маленький? Что остается?

— Ты, — сказала она.

Он затряс головой.

— Нет! Меня нет. А что делать? Но что я могу, когда я такой большой? — Он стиснул ей руку. — Я маленький и способен только на малое. Все, что я делаю, слишком мало…

— Пожалуйста, — свободной рукой она тихонько пыталась разжать его пальцы: — Мне больно…

— Я могу любить, — сказал он. — Я могу дарить любовь.

Она замерла. Подняла глаза и встретила его пьяный взгляд.

— Сколько тебе лет? — прошептала Джун, вглядываясь ему в лицо чуть ли не с отчаянием.

— Двадцать пять.

— Столько тебе не дашь. На вид ты… моложе, чем я.

— Какая разница, сколько мне лет! Важно, что я могу сделать.

— Пожалуйста, — попросила она. — Моя рука… Ты слишком сильно жмешь.

Тед отпустил ее.

— Извини. — Он вернулся к своему бокалу.

— Нет, расскажи дальше, — сна растирала занемевшую руку. — Как ты его вывез?

— Поджи? Мы тренировались. Я обертывал его вокруг талии, под рубашкой и курткой.

— И не было видно? Таким способом ты пронес его на корабль.

— Нас взвешивали, — продолжал Тед хмуро. — Но я загодя позаботился. Сбросил двенадцать фунтов; делал гимнастику, чтобы не выглядеть исхудалым. Поджи весит как раз около одиннадцати.

— И никто об этом не знал до самого возвращения на Землю?

— Трусливая проверка, чтобы опередить власти и не дать таможенникам обнаружить, если что-то не так. Распорядился полковник, а выполнял Карри — лейтенант Карвен — и нашел его, и… — Тед замолчал, глядя на свой бокал.

— Что бы ты с ним делал? С… Поджи?

Он с удивлением посмотрел на нее.

— Он бы жил у меня. Я бы о нем заботился. Как ты не понимаешь? Я ему нужен.

— Я понимаю, — сказала она. — Честное слово понимаю. — Она чуть придвинулась к Теду, коснувшись его плечом. — Я помогу его вызволить.

— Ты?

— Да! Да, я могу помочь! — торопливо проговорила она.

— Как? — спросил он. И затем: — Почему? Мы тут весь вечер болтали, и вдруг ты ни с того ни с сего хочешь нам помочь. Зачем? Не для своей ли газеты?

— Нет, нет! Сначала мне было все равно. То есть, конечно, неплохой материал, только и всего. Да. А потом, ты как-то так о нем говорил… Не знаю. Но теперь я на вашей стороне, Тед, ты мне веришь, да?

— Не знаю, — хрипло ответил он.

— Тед, — позвала она. — Тед.

Она придвинулась, подняв к нему лицо и полузакрыв глаза. Секунду он тупо на нее смотрел; затем неловко обнял, наклонился и поцеловал. По телу Джун пробежала дрожь.

Спустя какое-то время Тед выпустил ее из объятий. Отстранившись и немного успокоившись, Джун отерла слезинки в уголках глаз.

— Теперь, — голос ее задрожал, — веришь?

— Да, — ответил он. Джун вынула из сумочки носовой платок, пудреницу и губную помаду. — Но как мы это сделаем? Ведь он под замком.

— Есть способы, — сказала она, аккуратно подкрасив сперва верхнюю, затем нижнюю губу и чуть прищурилась, изучая результат в зеркальце. — Знаешь, я очень толковая, — обратилась она к пудренице. — Справлюсь с любой проблемой. А сейчас… намерена справиться и с твоей.

— Каким образом? — спросил он.

— Я тебе расскажу, как обстоят дела, — Джун защелкнула и убрала пудреницу. — Ваша экспедиция к Альфа Центавра обошлась в сорок миллиардов долларов.

— Знаю, — сказал Тед. — Но каким боком это касается…

— Военные носятся с идеей продолжать исследование и освоение космоса. Им нужна программа трех последующих экспедиций, все более масштабных, программа, которая потребует ста пятидесяти миллиардов в течение двадцати лет. — Она посмотрела на него, точно школьная учительница. — Это огромные деньги; однако сейчас самое подходящее время их просить. Только что вернулась ваша группа, интерес общественности очень велик… ну и так делее.

— Разумеется. Но какое отношение все это имеет к Поджи?

— Им не нужен шум. Никаких скандалов. Ничего, что может вызвать споры на данном этапе. А теперь скажи, — она посмотрела ему в глаза, — тебя уволили, не так ли?

— Да, — Тед кивнул, нахмурясь, — как раз сегодня, перед тем, как идти к полковнику. Я штатский человек.

— Хорошо. Чудесно, — сказала она. — И ты знаешь, где Поджи. Ты можешь его забрать и вынести с базы.

— Да, я об этом думал. Но как о последнем средстве — если не изобрету что-нибудь похитрее, чтобы они за нами не погнались.

— Не погонятся — уж я об этом позабочусь. Поджи — твой любимец, ручной и совершенно безобидный, что установлено вашей же экспедицией. Достаточно, чтобы сделать превосходный, душещипательный материал. Я побеседую немножко с твоим полковником и кое с кем еще.

— Но что даст, если они в любом случае попросту заберут его обратно?

— Да не заберут. По закону у тебя нет на Поджи никакого права. Но они скорее все тебе простят, чем пойдут на скандал. Подожди — и сам увидишь.

— Ты думаешь? — его лицо загорелось. — Ты действительно думаешь, что они согласятся?

— Я обещаю.

Он вскочил, да так резко, что едва не опрокинул столик.

— Еду за ним сейчас же.

— Сначала выпей кофе.

— Нет. Никакого кофе, я абсолютно трезв. — Он глубоко вздохнул и выпрямился; хмель улетучился прямо на глазах.

— Нужно будет куда-то его привезти, — начала Джун. — У меня есть квартира…

Тед покачал головой.

— Я позвоню. Наверное, мы будем просто ездить туда-сюда. Завтра позвоню. Когда ты встретишься с полковником? — спросил он уже на ходу.

— Утром, первым долгом, — она вскочила и поспешила за ним. — Но обожди, я с тобой.

— Нет… нет! Я не хочу тебя впутывать. Я позвоню. По какому номеру?

— Паркетон 5-45-8321 — издательство, — крикнула она ему вслед.

И он умчался. Через дверь, ведущую во внутренний бар, Джун успела увидеть его белокурую голову и широкие плечи, когда он пробирался меж посетителей к выходу.

Выйдя из «Трактира», Холман подозвал такси.

— Космическая база Ричардсон, — сказал он шоферу.

Его постоянный пропуск был действителен до конца недели, поэтому они благополучно миновали ворота базы, и часовой лишь кивнул, откровенно зевая.

Тед остановил такси у лабораторных корпусов и шагнул в темноту. Держась подальше от прожекторов, он добрался до нужной секции, и едва не столкнулся с охранником. Тот вышел из двери, поигрывая автоматическим пистолетом, — новобранец, которому ночью охота спать, а не вышагивать по коридорам лабораторий. Замерев в тени, Тед дождался пока охранник зайдет в соседнюю секцию, затем проскользнул внутрь.

Он отыскал дверь, к которой приходил днем. В помещении горел яркий свет, и большинство животных спали, свернувшись клубком и спрятав голову. Дверь была заперта, но ниже под стеклом находилась рукоятка аварийного открывания. Тед разбил стекло, повернул рукоятку и вошел; животные проснулись от шума и озадаченно смотрели на него.

Он открыл дверцу клетки.

— Поджи… Поджи…

Антипод вскочил, забрался Теду на руки и прижался к нему, словно маленький ребенок. Так они вышли в ночную тьму. Садясь в такси, Тед выглядел слегка округлившимся в талии, но и только.

Небо на востоке начало светлеть, когда они возвратились в город. Тед расплатился с шофером и пересел в метро. Забившись в угол, он дремал на мягких подушках, чувствуя, как под рубашкой, временами шевелится теплый Поджи, пока, внезапно проснувшись, не взглянул на часы; уже минуло одиннадцать. Он разъезжал под землей целых семь часов.

Выйдя из метро, Тед набрал номер, который дала Джун. Ее нет, ответили на другом конце провода, но она должна скоро вернуться. Тогда он зашел в ресторан и позавтракал. Позвонив второй раз, Тед сразу же услышал ее голос.

— Все хорошо, — сказала она. — Но тебе лучше временно исчезнуть. Где мы можем встретиться?

Он подумал.

— Я хочу снять номер в гостинице. Под именем… допустим, Вильяма Райта. Посоветуйте мне что-нибудь приличное, чтобы номера были с отдельным входом.

— «Бингтон», — сказала она — Шир Стрит, сто восемьдесят семь — четвертый класс. Я подъеду туда через полчаса.

— Ладно, — согласился он и повесил трубку.

Тед доехал до «Бингтона» и заказал номер. Он едва успел подняться к себе, достать из-под рубашки Поджи и ссадить его на постель, как из переговорного устройства над дверью донесся голос Джун.

Джун ожидала в забитом солнцем вестибюле; она бросилась к Теду со всех ног, едва он появился, и оказалась в его объятиях.

— Мы победили! Победили!

Неуклюже, но достаточно мягко, он разомкнул ее руки и отстранился, чтобы видеть лицо.

— Расскажи, как было дело?

— Я позвонила им в девять утра и сказала, что приду, — она смеялась, глядя на Теда сияющими глазами. — И когда пришла, там был твой полковник, и генерал Дейтон, и еще какой-то генерал из Объединенной службы. Я сказала им, что ты увез Поджи, но они уже знали. И еще я сказала, что ты оставишь его у себя. И затем показала свою статью, — Джун ликовала. — Ну и разозлились же они! Я бы сто лет не попадалась им на глаза, Тед. Но ты можешь его оставить. Можешь оставить Поджи!

Она снова к нему прильнула, и опять он отвел ее руки.

— Неужели все так просто? Ты уверена?

— Его должно быть не видно и не слышно, и если ты не станешь им докучать, вас не тронут. Вот что значит власть прессы; к тому же, большое дело, если ты входишь в правление союза.

— Союза?

— Союза журналистов, — пояснила Джун. — Разве я не говорила милый? Ну конечно, нет. Я представляю в союзе северо-западный сектор уже четырнадцать… — она вдруг запнулась, удерживая готовое сорваться слово, и ее радостное оживление угасло, — лет, — закончила Джун чуть слышно, побледневшая, с тревогой в глазах.

Но он лишь нетерпеливо сдвинул брови.

— Значит, это решено. Я хочу сказать — отныне нас оставят в покое?

— Ну да! Да! Вы с Поджи в безопасности.

Тед вздохнул с громадным облегчением.

— Итак, Поджи в безопасности, — проговорил он тихо. Затем снова взглянул на Джун. Взял ее за руку.

— Я… не знаю, как тебя благодарить.

Пораженная, она смотрела на него во все глаза.

— Благодарить меня?!

— Ты столько сделала, — продолжал он. — Если бы не ты… Впрочем, нам только и оставалось, что надеяться на чью-нибудь помощь. — Он пожал ее безжизненную руку. — Мне не хватает слов, чтобы выразить благодарность… Если бы я хоть что-то мог для тебя сделать! — Тед выпустил ее руку и отступил. — Я напишу тебе. Расскажу, как идут дела. — Он сделал еще шаг назад и повернулся к двери. — Ну, до свидания… и спасибо.

— Тед! — ее голос кинжалом вонзился ему в спину. — Ты не собираешься, — губы Джун едва шевелились, — пригласить меня в номер?

Он неловко потер затылок.

— Понимаешь… Я всю ночь не спал; и столько выпил… и Поджи боится чужих… Я хочу сказать, ты ему обязательно понравишься, но как-нибудь в другой раз, ладно? — Он улыбнулся ей; лицо Джун было как неживое. — Может, позвонишь завтра? Ей-богу, сейчас я с ног валюсь. Еще раз спасибо.

Он вошел в комнату и закрыл дверь, а Джун осталась в вестибюле. Тед запер дверь изнутри и нажал кнопку «Не беспокоить». Затем повернулся к постели. Поджи все так же лежал, свернувшись, и при виде его у Теда потеплел взгляд. Он опустился на коленки и приблизил лицо к мордочке Поджи. Антипод выгнул спину, как кошка, и тоже потянулся к нему своим носом-пуговкой.

— Любишь меня? — спросил Поджи.

— Люблю, — шепнул Тед. — Теперь все устроилось, Поджи, мы же знали, что все устроится, верно? — Он положил голову на покрывало, которым была застелена кровать, и закрыл глаза. — Люблю Поджи, — прошептал он. — Люблю.

Тонким розовым язычком Поджи лизнул его в лоб.

— Ну, что теперь? — сонно пробормотал Тед.

Глазки Поджи зловеще сверкнули.

— Теперь, — сказал он, — мы едем в Вашингтон — искать таких же, как ты.

В. Л. Кан Звезды «Шерифа»

Предлагаемый вашему вниманию сборник составлен из произведений двух ведущих фантастов Америки — Пола Андерсона и Гордона Диксона. Этих писателей связывает многолетняя дружба, они немало написали в соавторстве. Факт этот повлиял и на структуру сборника. В основном здесь присутствуют произведения, написанные Андерсоном и Диксоном по отдельности, а в качестве своеобразной «связки» представлен их совместный рассказ «Шериф Каньона Галч».

Но прежде чем приступить к рассмотрению творчества авторов сборника, коснемся проблемы соавторства в фантастике.

1. Фантастические «пары»

Литература, видимо, все-таки наиболее интимный вид творческой деятельности. Казалось бы, прежде всего это должно относиться к живописи. Однако известно, что у многих «старых» мастеров существует больше картин, чем они написали. У них были «школы». И ученики ухитрялись настолько усвоить манеру учителя, что очень трудно отличить их работы от написанных мэтром — каждый год появляются новые «сенсации», не говоря уже о современных фальсификаторах, которые десятки лет обманывали коллекционеров и знатоков. Подделаться же под Пушкина, Флобера или Теккерея — невозможно. Попытки такие были (например, известный скандал с «продолжением Русалки»), но быстро разоблачались. Сам Теккерей написал одну повесть «под Вальтера Скотта», вот только на Вальтера Скотта она абсолютно не похожа. Об архитекторах нечего и говорить. Их замысел воплощается многими людьми. Композитор ничего не может без исполнителя, а то и оркестра. Не стоит упоминать и об актерах, произносящих чужие слова, да еще под чужим руководством.

А вот писатель — он один на один с читателем (редактор не в счет). Писательство — личное дело. Поэтому в мировой литературе очень мало примеров совместного творчества. Ну, братья Стругацкие и братья Гонкуры. Кто еще? Постоянно упоминают Дюма. Сомнительно. Скорее всего, именно он все-таки говорил правду, а так называемые «соавторы» только готовили ему материал. Это подтверждается тем, что когда они пытались писать сами, то ничего путного не получалось. Все их творения давно забыты. А «Три мушкетера» читают уже полтора века. Наконец, Ильф и Петров. Из их полушутливых замечаний не очень ясно, как они писали вдвоем. Ясно, что это было очень трудно. Возможно, помогал открытый мягкий характер Петрова.

Но если теперь обратиться к научной фантастике (прежде всего — к американской), то мы увидим, что в последние пятьдесят-шестьдесят лет ситуация изменилась кардинально.

Можно назвать десятки, а то и более сотни «пар» — писателей, пишущих совместно, иногда под общим псевдонимом, иногда с двумя подписями. Пол и Корнблат, Пратт и дель Рей, Каттнер и Мур, Ван-Вогт и Эдна Май Холл, Блиш и Лоундес, Диш и Сладек, Хойл и Эллиот (а также Хойл и Хойл-младший), Янифер и Геррет, наконец Андерсон и Диксон, и многие, многие другие.

Некоторые объяснения напрашиваются. Например: сильный писатель тащит за собой слабого. Однако, это явно противоречит тому, что в «пары» часто входят равно известные писатели, или, во всяком случае, неплохо пишущие по отдельности. Были, например, утверждения, что Пол «духовно эксплуатирует» талант Корнблата. Однако, Пол писал (и хорошо) и до знакомства с Корнблатом, а после его кончины получил много премий за новые произведения. Корнблат тоже был достаточно известен до начала совместной работы с Полом, так что «перевернуть» тезис также не удается. Пол писал совместно со многими известными фантастами — Л. дель Реем, Джудит Меррил, У. Моррисоном, Дж. Уильямсоном. Ему удалось даже уговорить Азимова, своего многолетнего друга, написать совместно рассказ, хотя тот, как правило, избегал сотрудничества в литературе. Иногда пытаются доказать, что в другой знаменитой паре, Каттнер-Мур, все определял Каттнер, и подтверждают это тем, что после смерти Каттнера его жена, якобы больше не писала ни строчки. Но, во-первых, она писала, и много — в другом жанре, а во-вторых, она была известным фантастом задолго до их знакомства.

Другой распространенный вид сотрудничества — соавторство мужа и жены. Действительно, среди писателей-фантастов совершенно необычный процент супружеских пар: А. Ван Вогт и Эдна Халл; Э. Гамильтон и Ли Брэкетт; Кэйт Вильгельм и Деймон Найт; Ф. Пол и Эдит Меррил (третий брак Пола, скоро сменившиеся четвертым); Пол и Карен Андерсон; уже упоминавшиеся Каттнер и Мур, и др. Вероятно, это естественно, что общая любовь к фантастике и встречи на всевозможных семинарах и конвентах, которые так обожают устраивать фантасты, способствуют знакомствам и, в дальнейшем, бракам, но это совершенно не означает, что два писателя, живущие вместе, будут вместе писать. Например, Гамильтон и Брэкетт, прожившие в браке более тридцати лет до самой кончины Гамильтона (Ли Брэкетт пережила мужа на год), не написали в соавторстве ни одной вещи (тем не менее, исследователи фантастики подозревают, что именно под влиянием Брэкетт Гамильтон стал серьезнее относиться к своему творчеству и написал свои лучшие романы). В то же время, Брэкетт принадлежит повесть, написанная совместно с тогда еще молодым Реем Бредбери.

Супружеское соавторство, однако, никак не объясняет соавторство двух мужчин или двух женщин.

Проблема, вероятно, заслуживает изучения психологами, литературными критиками и литературоведами.

Возможно, объяснение нужно искать в различных «начальных установках» «общей» и «фантастической» литературы. Часто противопоставляют «литературу людей» и «литературу идей». Конечно, фантастика, как и всякая литература — литература о людях и для людей. Но именно роль идей в ней очень велика. Каждый писатель — реалист создает «свой мир», со «своими людьми», и соединить два таких мира чрезвычайно сложно. Невозможно представить пишущих в соавторстве Толстого, Бальзака или Диккенса. Всегда стремившийся к «соборности» Чехов предлагал сотрудничать многим (в частности, Короленко). Из этого никогда ничего не выходило — даже из слабых попыток Суворина и Щепкиной-Куперник. Да и что стали бы делать вместе пушкинский Герман и Андрей Болконский? О чем стали бы говорить франсовский господин Бержере и мадам Бовари? Можно ли представить себе встречу мистера Пикквика и Джен Эйр? Хотя писатели пишут, казалось бы, об одном и том же времени, на самом деле миры-то у них разные. Встреча упомянутых героев столь же невероятна, как наивные пожелания горьковского Коновалова о встрече костомаровского Стеньки Разина с Тарасом Бульбой.

Почему же фантасты могут сотрудничать? Видимо, потому что они «складывают» идеи. Например, в романе «Торговцы космоса» Пола и Корнблата (в русском переводе «Операция Венера», 1965) есть идея о будущей кастовой структуре общества, и идея о всемогуществе рекламы. Эти идеи соединены, но могут быть и независимы. В известном романе «Синдик» Корнблата реализована первая, а в еще более известном «Туннеле под миром» Пола — вторая.

Разумеется, это только догадка. Но то, что, например, такой «генератор идей» как Харлан Эллисон широко сотрудничает с другими авторами (он даже составил целый сборник — «Партнеры в Удивительном», в котором собрал более десяти своих вещей, написанных совместно с разными авторами — Беном Бовой, Р. Блохом, А. Дэвидсоном, В. Дителером, А. Е. Ван Вогтом, Г. Слесаром, С. Дилэни, А. Бадрисом, Р. Сильвербергом, К Лаумером, Р. Желязны), в какой-то мере подтверждает данную мысль, как, впрочем, и сотрудничество Каттнера и Мур, также представляющих различные течения в фантастике.

От рассмотрения проблемы совместного творчества писателей-фантастов перейдем теперь непосредственно к двум авторам, произведения которых составили данный сборник.

2. Потомок викингов

Один из самых известных и популярных научных фантастов США Пол Уильям Андерсон (второе свое имя он никогда не использует) родился 25 ноября 1926 года в городе Бристоле (штат Пенсильвания). Его родители были датчане. Фамилия их на самом деле Андерсен, но, подобно большинству эмигрантов, они «англизировали» ее при переезде в США. Когда Полу было одиннадцать лет, умер его отец, и семья временно переехала в Данию. Однако с началом войны Андерсоны вернулись в США, где Пол поступил в университет в Миннеаполисе (штат Миннесота), который окончил в 1948 году, получив диплом с отличием в области физики. Научное образование и скандинавские традиции оказали большое влияние на его литературное творчество; некоторая склонность к прославлению «сильных личностей» (подобно, например, Хайнлайну) заставляла иногда причислять его к «правым», хотя, как и Хайнлайн, он скорее «либертианец», т. е. сторонник индивидуальной свободы и романтического отношения к жизни.

Андерсон начал писать и публиковаться еще во время учебы. В 1947 году в мартовском номере научно-фантастического журнала «Зстаундинг» («Удивительные истории») был опубликован его первый рассказ «Дети завтрашнего дня». В рассказе заметен сильный отблеск того времени — начала «холодной войны» и предчувствия грозящей атомной катастрофы. В нем описаны жизнь Америки после тотальной ядерной войны, попытки наладить жалкое существование на обломках цивилизации (причем ясно, что в руинах лежит вся планета) и, самое страшное, необратимые последствия радиации — рождение все большего числа самых невероятных мутантов. Они-то и есть «дети завтрашнего дня». В рассказе вопрос только ставится — решения нет, подразумевается только, что будущее человечество будет состоять из мутантов, если вообще выживет.

Характерно для Андерсона, что этот первый рассказ был написан в соавторстве (с Ф. Н. Уолдропом). Андерсон и в дальнейшем охотно сотрудничал с другими писателями — особенно, с Гордоном Диксоном, с которым его связывала тесная дружба еще со студенческих лет, когда они жили в соседних комнатах в общежитии. (Диксон вспоминает, как далеко за полночь просыпался от стука пишущей машинки — Андерсон всегда работал очень много).

Первоначально Андерсон не собирался делать литературу своей основной профессией, хотя уже в Университете вступил в «Миннесотское общество фантастов». Членами его были многие впоследствии известные писатели: Г. Диксон, Клиффорд Саймак, Д. Уондри и другие. Однако, успех первых произведений заставил Андерсона изменить свои планы и полностью посвятить себя литературе.

В 1953 году Андерсон женился. Его жена — Карен (урожденная Карен Крузе) — также писательница и поэтесса, ее перу принадлежит также ряд научно-фантастических рассказов. После свадьбы Андерсоны переехали сначала в Сан-Франциско, в район знаменитого залива, а затем в соседний небольшой калифорнийский городок Оринда, в котором Пол и написал большую часть своих произведений, и где родилась дочь Астрид. Таким образом, жизнь Андерсона после возвращения в США небогата внешними событиями (интересно отметить, что это отнюдь не фамильная черта — Джон, младший брат Пола, — известный путешественник и исследователь Антарктики). Зато произведения его полны действия, невероятных приключений и, как правило, весьма динамичны. Творчество Андерсона очень разнообразно. Он писал детективы, книги для юношества, исторические романы, бытовые романы, научно-популярные произведения, отдал дань поэзии (в частности, переводил известного датского поэта Йоханнсса Йенсена). Однако основная часть его творчества относится к литературе фантастической. Ему были присуждены премия имени Августа Дар лета (за «героическую» фантастику), приз памяти Дж. Р. Толкиена (за сказочную фантастику) и много призов за «чисто-научную» фантастику.

Количество написанного Андерсоном довольно велико. Он несколько отстал от Азимова, но опередил, например, Хайнлайна и Кларка, начавших писать много раньше, выпустив более ста книг (включая сборники) и свыше двухсот рассказов. Особенно много рассказов он писал в молодости (например: в 1951 — десять, в 1953 — двадцать два (!), в 1958 году — двадцать). Потом число их стало уменьшаться, вероятно потому, что появилось много романов. Хотя романы Андерсона представляют значительный интерес, но наиболее популярны именно рассказы. Характерно, что все одиннадцать «научно-фантастических» премий (семь «Хьюго», три «Небьюлы» и одна журнала «Локус») получены им только за рассказы. В опросе, проведенном в 1966 году среди читателей журнала «Аналог», Андерсон занял пятое место среди «самых любимых» авторов (сразу после Хайнлайна, Азимова, Кларка и Ван Вогта, опередив, к примеру, Саймака, Старджона, Бредбери и даже Уэллса). Но ни один его роман (а их было к тому моменту более трех десятков) в список «лучших» не вошел. То же повторилось через двадцать лет — Андерсон опять вошел в список лучших авторов, переместившись, правда, на двадцать пятое место, уступив позиции более молодым, таким, как Ф. Херберт, У. Ле Гуин, К. Черри. Это понятно — Андерсон писал все меньше, а новое поколение времени не теряло. Одновременно Андерсон оказался и в списке лучших авторов сказочной фантастики — на двадцать втором месте, разделив его с Бредбери и Андре Нортон. И опять — читатели отдали предпочтение его рассказам, а не романам. Зато в списках лучших рассказов Андерсон всегда занимает первые места. Например, при составлении антологии лучших НФ — рассказов по итогам голосования профессиональной «Ассоциации американских научных фантастов», когда по условиям требовалось выбрать один рассказ данного автора, в нее был включен рассказ «Зовите меня Джо».

Возможно, такое отношение к романам Андерсона (трижды его романы выдвигались на премию «Хьюго», но ни разу ее не получили) объясняется общим недостатком многих научно-фантастических романов — слабостью разработки характеров, которые не могут «вытянуть» большое по объему произведение, а также недостатками стиля, более заметными в романах и вызванными «скорописью».

Обзор, даже краткий, творчества Андерсона потребовал бы целой книги. Романов всех жанров у него около семидесяти, что касается более трех десятков сборников, то последние из них (особенно семидесятых-восьмидесятых годов) часто составлены из старых произведений. Остановимся лишь на некоторых наиболее известных вещах писателя. Нужно отметить, что многие произведения Андерсона входят в серии. Иногда он объединял в одной книге несколько ранее опубликованных произведений, связанных общими временем и местом действия или персонажами, так что иногда трудно сказать, идет речь о романе или о серии рассказов.

Две самые большие серии — это серия о Полесотехнической Лиге (торговой корпорации, охватывающей почти всю Галактику) и об агенте Службы Межпланетной Безопасности Доминике Фландри. Обе эти серии вместе (вторая в какой-то мере продолжает первую) охватывают период будущей истории человечества с двадцать первого столетия до — примерно — 7100 года. В первой из серий описывается развитие космических путешествий, приводящее к образованию Полесотехнической Лиги, причем в 2376 году рождается Николас ван Рийн, ставший ее главным руководителем. Цель Лиги — налаживание экономических связей и торговли в космосе, для чего используются самые разнообразные (в том числе и довольно сомнительные) методы. Значительная часть цикла посвящена приключениям одного из помощников ван Рийна, Давида Фалькайна, и его команды на космическом корабле с характерным названием «Продираясь сквозь трудности». Команда состоит из крокодилоподобного гиганта с планеты Уодон, грациозной полукошки-полуобезьяны, самого Фалькайна и корабельного суперкомпьютера, являющегося мозгом группы. Четверка щелкает проблемы как семечки. Такая схема начисто опровергает выдвигавшиеся иногда против Андерсона обвинения в ксенофобии и пропаганде «бремени белого человека». Серия состоит из трех романов: «Война крылатых людей» (1958), «Миркхайм» (1973), «Сатанинский мир» (1969); двух сборников связанных рассказов — «Обходящие трудности» (1966) и «Звездный торговец» (1964) и сборника несвязанных рассказов «Земная книга Стармгейга» (1978). В последней приведена схема исторической последовательности первой и второй серии. Схема составлена не самим автором, как, например, в «Истории будущего» Р. Хайнлайна или «Основании» А. Азимова, а литературным критиком и исследователем творчества Андерсона Сандрой Мизель.

После распада Полесотехнической Лиги в двадцать шестом веке наступил период хаоса, закончившийся в двадцать восьмом столетии образованием Земной Империи, постепенно взявшей под контроль колонизированную землянами часть космоса. Вторая серия посвящена истории роста, упадка и разложения этой империи, прекратившей существование в четвертом тысячелетии.

В ряде произведений даются намеки на возможность возрождения общности землян на новых основах. Основная часть истории показана глазами Доминика Фландри, агента империи, офицера космического флота. Его деятельности посвящены пять романов — «Мичман Фландри» (1966), «Цирк ада» (1970), «Взбунтовавшиеся миры» (1969), «Рыцарь призраков и теней» (1975), «Камень в небе» (1979) и два сборника «Агент Земной Империи» (1965), «Фландри-Землянин» (1966). В шестом романе, «Имперская игра» (1974), действует дочь Фландри, Диана. Намеченный рассказ (или роман) о старости и кончине Фландри написан не был. В серию входят также три романа, в которых Фландри не участвует — «Люди ветра» (1978), «День, когда они вернулись» (1973) и «Пусть космонавт побережется» (1963), позже переработанный и переизданный под названием «Лицо ночи». Этот роман уже относится ко времени после падения Империи. Нужно сказать, что не все рассказы об Империи и Лиге вошли в соответствующие сборники, например, последний по времени действия рассказ «Звездный туман» (1967), «относящийся» к 7100 году.

Создавая серию о Полесотехнической Лиге, Андерсон пришел к выводу, что упустил один из ключевых моментов истории и начал другую серию — о Психотехнической Лиге, посвященную начальному периоду освоения космоса и истории Земли с 1950 по 2200 год. В серию вошли три романа — «Снега Ганимеда» (1958), «Девственные планеты» (1959), «Звездные пути» (1956) — и ряд рассказов, которые много позже были объединены в сборник «Психотехническая Лига» (1981). Поскольку действие серии начинается в 1950 году, то уже сейчас можно проверить точность «предсказаний» Андерсона. Третья мировая война не состоялась; «Советы» проиграли, но лишь в холодной войне; гражданские войны в Европе идут, но «священный поход» ислама пока не начался. Зато конференция в Рио (правда, по экологии) имела место, и африканские страны получили независимость. Экспедиции на Марс и Венеру пока только готовятся, а удастся ли остановить грядущую диктатуру к 2010 году — увидим. Социализм в Америке вроде бы не победил, ООН усилилась, но не слишком, религиозный фанатизм пока, в основном, растет на Востоке, хотя… И так далее. В общем, как когда-то заметил Г. Честертон, человечество без устали играет в игру «натяни нос пророку». Что касается технических прогнозов, то, похоже, большинство из них (базы на Луне, термоядерный синтез, колонии в океане, полностью автоматизированные заводы) состоятся, но в более поздние сроки.

Излагая историю ближайшего и отдаленного будущего, Андерсон пришел к идее «патруля времени». Эта серия состоит всего из четырех довольно слабо связанных друг с другом книг — одного сборника «Патруль времени» (1960) и трех романов «Коридоры времени» (1965), «Танцовщица из Атлантиды» (1976), и «Время еще будет» (1972). Андерсон мало интересуется парадоксами, неизбежными при рассмотрении этой проблемы — они теряются при быстром действии, создающем иллюзию правдоподобия и увлекающем читателя. «Танцовщицу» часто считают лучшим романом Андерсона.

Последней из больших серий Андерсона стала написанная им совместно с Г. Диксоном серия о хокасах — инопланетянах со своеобразной внешностью (они похожи на плюшевых медвежат) и психологией (они воспринимают все буквально), что порождает весьма комические ситуации. В начале серия состояла из двух сборников «Бремя Землянина» (1957), «Звездный принц Чарли» (1975) и нескольких рассказов. Затем к ним добавился роман «Хоку!» (1983).

Кратко укажем еще несколько наиболее известных романов Андерсона. Уже упоминалось о его «почти-первом» романе «Волна разума» (1954), где рассказывается о резком росте разумности людей и животных, вызванном космическими причинами (Земля вышла из поля, которое, якобы, тормозило в течение всей истории развитие интеллекта), и последствиях этого.

Роман «Звездные пути» (1956) посвящен приключениям команды космического корабля в сложных условиях — типичная «космическая опера».

Роман «Тау-нуль» (1970) поражает своим масштабом — в нем показана, всего-навсего, гибель Вселенной и возрождение ее в новом «большом взрыве». Свидетелем действа оказывается неясным образом сверхускорившийся космический корабль, который вследствие Лоренцевого ускорения переживает все это за краткий миг.

Роман «Крестоносцы неба» (1960) в свое время вызвал сенсацию. В нем средневековый феодал, собравшийся в крестовый поход, захватывает напавший на Землю космический корабль и создает с его помощью межзвездную империю. В юмористической форме в романе высказывается дорогая Андерсону идея о превосходстве человечества, живущего в согласии с кодексом чести и порядочности, над развитыми технически, но разложившимися морально цивилизациями.

Не останавливаясь на «чисто-фантастических» романах Андерсона — таких как «Три сердца и три льва» (1961), «Золотой раб» (1960) и прочих, заметим, что они принесли Андерсону в 1978 году звание «Гроссмейстера сказочной фантастики». Параллельного звания «Гроссмейстер научной фантастики», подобно Хайнлайну и Азимову, он так и не получил. По-видимому, чисто с литературной стороны, его «Фэнтези» ставится выше.

Если осветить все романы Андерсона очень трудно, то тем более это относится к его весьма разнообразным по тематике и стилю рассказам. Трудно найти тему, которой бы не затрагивал писатель. Часть рассказов он подписывал псевдонимами, в том числе А.А. Крэг и Винстон П. Сандерс (есть сведения, что некоторые из рассказов, подписанные Майкл Кариджордже, также принадлежат Андерсону, но он это отрицал). Последним псевдонимом подписан, например, остроумный рассказ «Договор», о человеке, перехитрившем дьявола. Перевод его опубликован в сборнике «Нежданно-негаданно» (М., 1973).

Мы остановимся только на нескольких премированных рассказах Андерсона.

О рассказе «Зовите меня Джо» (1957), не получившем, правда, никаких премий, но зато включенном в антологию лучших научно-фантастических рассказов всех времен («Зал славы научной фантастики»), можно упомянуть как об одном из первых, рассматривающих проблему взаимоотношений человека и телеуправляемого робота. Перевод его напечатан в широко распространенном издании «Библиотека современной фантастики» т. 10, М., 1967.

Первый рассказ Андерсона, получивший в 1961 году премию «Хьюго», «Самое длинное путешествие» (перевод под заглавием «Самое долгое плавание» напечатан в сборнике «Талисман» Л, 1967), снова затрагивает одну из любимых его тем — борьба за независимость и самостоятельность перед лицом более развитой цивилизации. Обитатели планеты взрывают попавший к ним космический корабль, чтобы впоследствии не стать людьми второго сорта по отношению к космическим пришельцам.

Следующий премированный рассказ «Нет — перемирию с королями» («Хьюго», 1964) описывает борьбу землян с прибывшими представителями высшей цивилизации, желающими помочь Земле, но, разумеется, со своих позиций. И снова, бунтари, желающие самостоятельно определять свою судьбу, одерживают победу над пришельцами и коллаборационистами из землян.

Третий премированный рассказ «Делиться плотью» («Хьюго», 1969) снова описывает столкновение двух цивилизаций — земной и чужой, на редкость дикой и примитивной, которую земляне захотели спасти. И опять Андерсон признает за туземцами право на самостоятельное развитие, несмотря ка страшное ритуальное убийство одного из людей.

Следующий рассказ «Царица ветров и тьмы» (перевод напечатан несколько раз) можно считать вершиной творческого пути Андерсона. Эта вещь получила сразу три премии — «Хьюго», 1972, «Небьюла», 1971 (разница дат объясняется тем, что премия «Хьюго» датируется годом присуждения премии, т. е., очевидно, следующим за годом публикации, а «Небьюла»-самим годом публикации), а также премию журнала «Локус».

В следующем году Андерсон снова получил две премии («Хьюго», 1973, «Небьюла», 1972) за рассказ «Песнь козла», о будущем разорении Земли.

После этого Андерсон получил премии еще два раза — в 1979 году «Хьюго» за рассказ «Луна охотника», и две премии («Хьюго», 1982, «Небьюла», 1981) за повесть «Игра Сатурна».

Отметим очень характерный ранний рассказ «Человек, который пришел слишком рано» (1954). Это первое произведение П. Андерсона, переведенное на русский язык (сборник «Экспедиция на Землю» М., 1965). Оно очень типично для Андерсона, считается одним из лучших его рассказов, и неоднократно включалось в антологии. В нем излагается история американского солдата, заброшенного в средневековую Исландию.

В целом творчество Андерсона представляет значительный интерес. Его не ставят, правда, в один ряд с «корифеями» американской научной фантастики, отмечая иногда, что он не оправдал возлагавшихся на него надежд. Однако он любим и уважаем как любителями фантастики, так и коллегами. Он был избран на годичный срок (в 1971/1972 году) председателем Ассоциации научных фантастов Америки.

Андерсон много занимался спортом и принадлежал к самым разным общественным движениям. Еще в молодости, задолго до того, как эти проблемы приобрели современный размах, он входил в организации, занимающиеся экологией и охраной природы. Он член «Ассоциации американских авторов детективов», «Общества Бейкер Стрит» (поклонников Шерлока Холмса), «Гильдии американских меченосцев и волшебников» и других.

В его литературной деятельности ясно видны отклики всех этих увлечений, и именно поэтому Пол Андерсон такой «человечный писатель», чего не скажешь о многих других фантастах. В этом его сила, но и его слабость.

3. Создатель Дорсая

Американский писатель Гордон Диксон не принадлежит к первой шеренге научных фантастов США Его уважают и много читают, но и критики, и читатели отмечают в его творчестве явную неровность. Только сравнительно небольшая часть из более чем полусотни принадлежащих его перу романов и двухсот рассказов, находится, по выражению американских издателей, «ин принт» (т. е. все время «на рынке»), в то время как у Азимова или Херберта, да и у того же Андерсона, практически все творчество «ин принт». В отличие от Андерсона, у Диксона нет существенного различия в среднем уровне романов и рассказов. Диксон получал премии и за то, и за другое. Ему принадлежит большой, грандиозно задуманный, но еще не законченный цикл, который, по многим отзывам, стоит на уровне лучших образцов этого рода в научной фантастике. Полностью цикл должен носить название «Чайлд» (по заглавию еще ненаписанного последнего романа), но сейчас его обычно называют «Дорсай». Дорсай — планета, население которой поставляет воинов-наемников, которые в свою очередь, используются будущей космической цивилизацией, чтобы избежать вовлечения в конфликты гражданского населения. Наемники подчиняются жесткому моральному кодексу, не склонны к драматизации ситуации и националистическим безумствам. Они сражаются друг с другом за того, кто их нанял, соблюдая все «джентльменские» законы ведения войны. Они отважны, феноменально честны, нарушение кодекса Чести карается у дорсайцев смертью. Сам Диксон признает, что произведения этого цикла наиболее четко отражают его собственные взгляды на жизнь, на проблему уважения (и соблюдения!) человеческого достоинства и на будущее нашей цивилизации.

Гордон Руперт Диксон родился в 1923 году в Канаде в городе Эдмонтон, провинция Альберта. В возрасте тринадцати лет переехал в США. Впоследствии принял американское гражданство. Поступил еще до войны в Университет штата Миннесота в Миннеаполисе, но не успел его закончить, так как был мобилизован в армию (служил с 1943 по 1945 год). По окончании войны вернулся в Университет, где, кстати, познакомился и подружился с Полом Андерсоном. В 1948 году получил диплом бакалавра английской литературы. Почти сразу занялся литературным творчеством в области научной фантастики (впоследствии работал и в других жанрах). Первый его рассказ «Нарушение границы» появился в журнале «Ежеквартальная научная фантастика» весной 1950 года. Рассказ написан в соавторстве с Полом Андерсоном, который к тому времени уже был довольно известен. Хотя Диксон на три года старше Андерсона, но писать и публиковаться он стал на три года позже. Интересно, что именно Диксон в известной степени «повинен» в «фантастической направленности» Андерсона, поскольку именно он вовлек его в «Миннесотское общество любителей фантастики», возрождению которого после войны во многом способствовал. Тенденция к сотрудничеству у Диксона проявилась с самого начала. В соавторстве он написал значительную часть произведений. Кроме Андерсона, он писал с Г. Гаррисоном, Беном Бовой, К. Лаумером, Р. Сильвербергом и другими известными фантастами.

Антивоенная направленность в творчестве Диксона в большей степени вытекала из опыта, полученного во второй мировой войне. Возможно, этим же вызвано составление им тематической антологии «Войны в научной фантастике» (1965). Друзья, в частности, хорошо знавший его Азимов, характеризуют Диксона как мягкого, доброжелательного и общительного человека. Тот же Азимов, никогда не упускавший случая подпустить кому-нибудь шпильку, рассказывал, что когда многочисленные друзья втягивают «Горди» в выпивку, то он может перепить кого угодно, не пьянея. Пользуясь успехом у противоположного пола благодаря своей внешности, статной фигуре и манерам, Диксон, однако, не женат. По сведениям того же Азимова, брак Диксона, о котором ему известно, продолжался два месяца.

Переходя к творчеству Диксона, остановимся на наиболее известных его вещах. Первый раз Диксон получил премию Хьюго в 1965 году за повесть «Солдат, не задавай вопросов». Впоследствии, эта повесть составила последнюю треть одноименного романа, входящего в цикл «Дорсай». Следующую премию, «Небьюла», Диксон получил в 1967 году за рассказ «Назови его повелителем». В нем речь идет о наследном принце, которого его отец-император послал вместе с верным слугой на обязательное испытание. И принц погиб, потому что, по словам сопровождавшего, «он был трус». В 1975 году Диксон получил премию памяти Э. Э. Смита (известного фантаста, автора циклов «Лепсманы» и «Жаворонки») за «Глубину воображения в фантастике». Наконец, в 1976 году ему была присуждена премия имени Августа Дарлета, известного фантаста, специалиста по сказочной фантастике, антологиста и издателя.

В 1981 году Диксон получил сразу две премии «Хьюго»: за повесть «Потерянный Дорсай» и рассказ «Капюшон и посох», входящий в новый (состоящий пока лишь из нескольких рассказов) цикл о подпольной борьбе землян с поработившими их безжалостными пришельцами.

Из других произведений Диксона коротко остановимся на двух рассказах, широко известных, неоднократно переиздававшихся и несколько раз переводившихся у нас, причем под разными названиями. Оба касаются взаимоотношений человека и компьютера. Первый — «Компьютеры не вступают в спор» — показывает опасность перекладывания на компьютер чисто человеческих функций, иллюстрируя это примером, как человек, заказавший книгу, вследствие ошибок и «упрямства» компьютера, приговаривается к смертной казни.

Во втором — «Универсальный ключ» — написанном еще на заре компьютерной эры, Диксон полушутя-полусерьезно предупреждает об опасности, которая может грозить, если доверить компьютеру принимать решения, исключив возможность человеческого вмешательства. Любопытно, что ту же проблему рассматривает Н. Винер в своей книге «Творец и Робот» и С. Лем в «Сумме технологии», написанных много позже.

Несколько слов о романах писателя. Особо отмечают попытки Диксона проникнуть в «человеческую» психологию. В этом смысле очень характерен его первый роман «Пришелец с Арктура» (1956) и особенно роман «Путь пришельца» (1965), где человечество сталкивается в космосе с расой отдаленно похожих на людей существ — Румлов — с совершенно иной психологией, системой ценностей, физиологией. Дело идет к войне, но общими усилиями столкновение удается предотвратить. Книгу особо отмечали как одну из удачных попыток описать абсолютно чужую человеку культуру.

В юмористических тонах эта тема изложена в дилогии «Доставка в пространстве» (1961) и «Лапа пространства» (1969), где рассказывается об отношениях людей с обитателями планеты Дильба, внешне похожих на медведей, одновременно хитрых и простодушных, сочень странной, с точки зрения людей, логикой. С большим юмором описаны злоключения земных дипломатов, постоянно попадающих впросак, каждый раз чудом выпутывающихся.

Наконец, перейдем к «главному делу жизни» Диксона — циклу «Чайлд» — («Дорсай»). По замыслу автора, он должен охватывать историю человечества с тринадцатого по двадцать третий век и состоять из двенадцати романов — трех о прошлом, трех о настоящем и шести о будущем (не считая рассказов, излагающих отдельные эпизоды). Из первых двух троек пока не написано ничего. Из последней шестерки вышло пять романов — «Дорсай» (1959) (другое название «Прирожденный полководец»), «Некромант» (1963), «Солдат, не задавай вопросов» (1967), «Парадоксальная тактика» (1971) и «Большая энциклопедия» (1981). К ним примыкают два сборника рассказов: «Дух Дорсая» (1979) и «Потерянный Дорсай» (1980). Последний роман цикла «Чайлд», в котором человечество должно перейти на некую высшую ступень развития, пока не вышел.

Диксоновский цикл, когда и если он будет закончен, можно будет смело поставить в один ряд с азимовским, хайнлайновским или андерсоновским. «Чайлду» уже была посвящена специальная статья литературного критика Тимоти О’Рейли в «Обзоре научно-фантастической литературы» (сост. Ф. Магилл, 1980). Отмечалось, однако, что разные книги сильно отличаются по уровню. Неоднократно указывалось также, что у Диксона много довольно средних, «проходных», чисто развлекательных вещей, и это не позволило ему выйти в «самый первый» ряд. Ни в один из списков «лучших» авторов он никогда не попадал. И тем не менее, его читают и любят. Сам Диксон говорил, что в конце пятидесятых годов разработал принципиально новую концепцию НФ — произведения, которую назвал «сознательно тематической». С тех пор он следует своей методе: заставить читателя подсознательно включиться в философские тематические аргументы романа. И поскольку с такой схемой ни читатели, ни критики не знакомы, они обсуждают и критикуют его вещи в абсолютно неподходящих плоскостях.

Насколько все это соответствует действительности, сказать трудно. Но одно очевидно — творчество Диксона заслуживает того, чтобы с ним познакомиться.

В заключении отметим, что Г. Диксон всегда пользовался уважением своих коллег. Он дважды (1969 и в 1970 годах) избирался председателем Американской ассоциации научных фантастов, а в 1984 году был почетным гостем на «Всемирном съезде любителей научной фантастики».







Загрузка...