Коллекция Энни Мэддокс

Глава пятая, в которой старший инспектор Тревишем предаётся ностальгии и встречается с человеком из недавнего прошлого, а Оливия Адамсон получает первый категоричный отказ

А потом вновь налетел шквальный ветер, принялся гнуть деревья, хлопать ставнями и жалобно завывать в каминных трубах. Время зимних вьюг давно истекло, но и весеннее тепло приходило в уставший от холода город медленно, на цыпочках, предпринимая робкие кратковременные атаки и то и дело возвращаясь на прежние позиции.

Мартовское солнце – бледное, цвета молодого невызревшего сыра, – показывалось на пару часов, не более, а после небо снова затягивало облачной пеленой, и возвращался колючий ветер, с февральской обстоятельностью обшаривавший прохожих и запускающий ледяные пальцы в оконные щели.

Лондонская весна одна тысяча девятьсот тридцать шестого года выдалась затяжной, но не погодные коллизии занимали ум старшего инспектора Тревишема, а гораздо более серьёзные вопросы, требующие немедленных и, что особенно важно, изобретательных решений.

Новое назначение, которое инспектору мнилось закономерным итогом его карьерных устремлений, на поверку оказалось сущим кошмаром. Все дела, нераскрытые его предшественником за последние пять лет, подверглись пересмотру и громоздились теперь на столе унылым картонным сугробом, а не в меру ретивый сержант Добсон продолжал таскать из архива разбухшие от сырости папки, синеватые от печатей и резолюций вышестоящего начальства. На Тревишема он поглядывал с мстительным злорадством и без всякого сочувствия.

Канцелярщина в Департаменте уголовных расследований при центральном управлении Столичной полиции царила страшная. Казалось, что не присяга закону и не верность королю, не стремление к справедливости и искоренению преступлений руководили теми, кто трудился здесь на благо империи. Нет, основной движущей силой этого гигантского механизма в составе Министерства внутренних дел была Её Величество Бюрократия – в пышном одеянии из шершавой писчей бумаги, с синей квадратной печатью вместо сердца и в короне из алюминиевых капсул пневмопочты.

Ей поклонялись все обитатели здания на набережной Виктории, от мальчишки рассыльного до обладателя неприметного кабинета на последнем этаже, куда внутреннюю корреспонденцию привозили дважды в день на тележке, используя грузовой лифт.

Нельзя было просто зайти в соседний кабинет, чтобы обменяться парой слов или получить некую информацию, которая могла оказаться полезной, непременно требовалось подать рапорт о созыве группы для командной работы по делу такому-то и в сроки, оговорённые приказом таким-то. Не рекомендовалось вести с коллегами беседы без приглашения стенографиста с цокольного этажа, который потом уносил все протоколы, любовно подшивал в одну из папок и хоронил в недрах архива. То, что попадало в архив, исчезало безвозвратно. Чтобы получить из этого подземного мира хотя бы лист, нужны были нечеловеческие усилия, сравнимые разве что с легендарными подвигами Геракла. Именно поэтому, когда из разверстых врат Аида стали появляться папки со старыми безнадёжными делами, Тревишем сразу понял, что эта парфянская стрела пущена в него. Но самым страшным проступком являлся отчёт или рапорт, написанный менее чем на двух страницах без указания всех действующих приказов со времён основания столичной полиции сэром Робертом Пилем. Такая ошибка могла дорого обойтись, и тот, кто совершил её лишь однажды, приобретал репутацию неблагонадёжного сотрудника.

От этих мыслей у инспектора Тревишема разыгралась застарелая изжога, и с меланхоличной тоской ему вспомнился низенький и тесный кабинет камберуэллского участка. О, этот запах старого дерева, изъеденного жучком! Мутные окна в свинцовых переплётах, боксёрский мешок в заплатках. Латунная опрокидывающаяся пепельница с инвентарным номерком, выученным наизусть. Простой сосновый стол ниже на пару дюймов, чем нужно – отчего сейчас, сидя за массивным столом стандартной высоты, инспектор ощущал себя до странности мелким и незначительным. Даже стул здесь был не на его, Тревишема, стороне – слишком прямая и высокая спинка, слишком мягкое и скрипучее сиденье.

В дверь постучали, и на пороге, не дожидаясь приглашения войти, появился сержант Добсон. С ясным взглядом, в великолепно отутюженном штатском костюме и безупречно начищенных ботинках, темноволосый молодой человек мог бы служить образцом похвальной деловитости, если бы не его откровенно насмешливый вид.

Сержант приблизился, пристроил на край стола новый сугроб архивных папок, бережно поправил их и сообщил с лакейским вкрадчивым нахальством:

– В приёмной вас дожидается молодая леди, сэр. С частным визитом, как я полагаю, – и сержант еле заметно повёл бровями. – И если я правильно понимаю, то вы, сэр, не запрашивали ей пропуск. Я, конечно, сделаю запрос на оформление кратковременного разрешения…

– Какая ещё молодая леди? – Тревишем вдруг испытал то чувство, что французы называют deja entendu4. – Я не назначал никаких визитов, тем более частных.

– Ну как же, сэр. – Добсон позволил себе лёгкую улыбку. – Некая мисс Адамсон утверждает, что у вас с ней назначена встреча. Вы просто запамятовали, сэр, это неудивительно при вашей загруженности, но в следующий раз пропуск лучше оформлять заранее. Вот здесь подпишите, будьте любезны, и я постараюсь всё уладить.

В тоне сержанта слышались покровительственные нотки, но Тревишем даже не обратил на это внимания. Чувствуя, как начинает гореть кожа на лице, там, где ещё несколько месяцев назад красовались пышные бакенбарды, принесённые в жертву стремлению выглядеть моложе и современнее, он подписал формуляр и отрывисто приказал провести визитёршу к нему в кабинет.

Неожиданно для себя инспектор почти обрадовался. Вся душевная смута последних недель – и досада на новые порядки, к которым пришлось привыкать, и на сержанта Добсона, не дающего ни одной стоящей зацепки, чтобы устроить тому выволочку за вечное зазнайство и слежку – слились в единый порыв. Холерический темперамент инспектора и тщательно подавляемые долгое время эмоции требовали выхода – и вот же он, законный повод выпустить пар. Тревишем вскочил, расправил плечи и приготовился к бодрящей словесной баталии.

Однако, когда сержант Добсон открыл дверь в приёмную и сухо кивнул без всякой почтительности, в кабинет торопливо вошла совсем не та мисс Адамсон, какой Тревишем её запомнил. Девушка, одетая в строгий твидовый костюм с расклёшенной ниже колен юбкой, ничем не напоминала ту самоуверенную особу, устроившую из прошлогоднего расследования форменный балаган. (О том, что действия мисс Адамсон помогли изловить преступника и предотвратить международный скандал5, инспектор предпочёл забыть. И, разумеется, в отчёте для вышестоящего начальства этому факту также места не нашлось.)

С выражением растерянности на бледном лице, с застывшим в серо-голубых глазах испугом, девушка выглядела непритворно обеспокоенной. За годы службы в полиции Тревишем научился отличать излишнюю эмоциональность, свойственную, как он считал, всем представительницам женского пола без исключения, от истинной тревоги, а потому готовые сорваться с языка саркастичные колкости тотчас забылись.

Вне всяких сомнений, гостью терзало сильное беспокойство, а значит, визит её вряд ли можно было назвать светским. Тревишем молниеносно прикинул в уме причины, побудившие мисс Адамсон искать встречи с ним после весьма холодного прощания, и ни одна из них не пришлась ему по душе.

Собирается просить за кого-то, кто угодил в неприятности с полицией? Отказать со всей категоричностью, ещё чего не хватало. Особенно сейчас, когда ему нельзя допустить ни единого промаха.

Сама угодила в полицейские сводки и хочет попросить помощи? Отказать категорически, но вежливо, и по возможности дать полезный совет.

Сунула нос не в своё дело, и теперь ей грозит опасность? Последнее инспектору показалось наиболее вероятным, хотя вердикт по-прежнему был один: отказать без всяких сантиментов и побыстрее выпроводить из кабинета, пока проныра Добсон не вернулся из отдела регистрации пропусков и не взялся за своё излюбленное занятие – подслушивать.

Тем не менее Тревишем почти радушно поприветствовал гостью, довольно, впрочем, бездарно изобразив удовольствие от неожиданной встречи:

– Какой приятный сюрприз, мисс Адамсон, ну надо же! Что привело вас ко мне на этот раз? Присаживайтесь, прошу… Не сюда, нет… Осторожно, лучше обойти вот здесь… Нет-нет, вот сюда…

Тревишем провёл гостью между шкафчиков с картотекой к уютной маленькой нише, в которой уместились два стула, обитые плюшем, и ломберный столик с выбитым по самому краю уродливым инвентарным номером. Инспектор знал, что разговор из этой части кабинета невозможно было подслушать, даже приоткрыв дверь в приёмную, как знал и то, что Добсон уже не раз пытался заручиться согласием интенданта по хозяйственной части и осуществить в кабинете шефа полную перестановку мебели, но заявление на трёх листах то ли сгинуло в архиве, куда у сержанта был ограниченный доступ, то ли всё ещё путешествовало по этажам Департамента, обрастая резолюциями и синими печатями. (На самом деле этот вздорный документ давно уже сыграл роль растопки для камина, и то, с каким рвением сержант продолжал его искать, наполняло душу инспектора согревающим злорадством.)

Усадив гостью поудобнее, Тревишем изобразил живейший интерес. Сам он, однако, устроился на краешке стула и демонстративно взглянул на часы.

– Ну, мисс Адамсон, так что же привело вас ко мне? Признаться, не ожидал увидеть вас вновь.

– Понимаете, сэр, обстоятельства вынуждают меня…

– Простите, мисс Адамсон, я перебью… Как вы меня отыскали?

– О, инспектор, это констебль Гатри был рад оказаться полезным и с готовностью проинформировал меня о вашем новом назначении. А привела меня необходимость просить…

– Да-да, мисс Адамсон, вы, конечно, сейчас мне все расскажете, но учтите, что через четверть часа я должен быть на крайне важном совещании, – Тревишем с извиняющейся улыбкой постучал пальцем по циферблату наручных часов. – И теперь я старший инспектор, если позволите. Так что у вас стряслось? Превысили скорость или получили парочку штрафов от домовладельца за шумные вечеринки? Боюсь, тут я вам ничем помочь не смогу.

– Сэр! – девушка казалась искренне возмущённой. – Неужели же вы могли подумать, что я обращусь к вам из-за подобной чепухи?! Мне нужна ваша помощь, старший инспектор, и по очень серьёзной причине! Дело в том, что мой брат, Филипп Адамсон, исчез, и я думаю… Нет, я уверена: брата похитили, сэр, и где-то удерживают. В том случае, если он всё ещё… – Она умолкла, не в силах облечь в слова свои худшие опасения, но, взяв себя в руки, продолжила: – Если он всё ещё жив, конечно.

– Так, подождите-ка, – Тревишем встал, рывком передвинул стул и уселся так, что сейчас Оливия видела его обеспокоенное лицо прямо перед собой. – Что заставило вас думать, будто речь идёт о похищении мистера Адамсона? Ему что, угрожали? За него просят выкуп? Где он находился до исчезновения?

– Об угрозах, сэр, мне ничего не известно. – Теперь, когда инспектор был настроен серьёзно, Оливия почувствовала себя увереннее. – И никаких требований о выкупе, насколько я знаю, тоже нет. До вчерашнего дня Филипп находился в приюте «Сент-Леонардс», куда устроился на должность секретаря. Это в Бромли, сэр, в Ист-Энде.

– Когда вы узнали о похищении?

– С час тому назад, когда прочла письмо, пришедшее с утренней почтой.

– Письмо? Из Сент-Леонардса?

– Нет, сэр, от Филиппа.

– Но почему тогда…

Видя недоумение инспектора, Оливия поспешила достать из сумочки письмо. Щёлкнул тугой замок, и она неловким движением протянула конверт, чуть не уронив его. Ладони так сильно дрожали, что ей пришлось спрятать их под столом и плотно прижать к коленям.

Пока Тревишем читал письмо, девушка внимательно вглядывалась в его лицо. За те несколько месяцев, что они с инспектором не виделись, Оливии показалось, что он стал выглядеть старше. Странно, но в просторном и светлом кабинете с окнами, выходившими на Темзу, он будто бы ссутулился и стал меньше ростом, тогда как в камберуэллском дивизионе его атлетичная фигура внушала уважение и трепет. Веером расходившиеся на висках морщинки стали глубже, седина в тёмных густых волосах теперь бросалась в глаза.

– Не понимаю, мисс Адамсон, – инспектор недовольно тряхнул письмом и уставился на Оливию с выражением крайнего неодобрения. – Вы же вроде разумная девушка. Ну, по большей части, – довольно обидно уточнил он. – О каком похищении вы мне тут толкуете? Вот же, мистер Адамсон пишет:

– «…Боюсь, дорогая Оливия, что я вновь разочаровал и себя самого, и – нет, прошу, не надо спорить, – уверен, ты тоже разочарована. Я и не ожидал, что обязанности приютского секретаря при всём их многообразии настолько тоскливы. Не знаю, как меня угораздило со всем этим связаться. Как по мне, так это смертельная скука. Вечные шиллинги и пенсы, письма в попечительский Совет, счета от мясника и молочника, книги приходов и расходов…

Но главная опасность – это чёртова печатная машинка, с которой я никак не могу справиться. Умоляю, Олив, попытайся меня понять и не вмешиваться самой. Неудобно, конечно, получилось, что тут ещё скажешь, но мне просто необходимо развеяться. Знаю, что если бы я обратился к тебе, то ты пришла бы мне на помощь, но, пока я путешествую, ты могла бы провести время с нашим общим другом, с которым мы познакомились в театре прошлой зимой…»

Тревишем скривился и бросил листки на стол. На Оливию он теперь смотрел совсем иначе, чем в начале их разговора.

– Прошу, инспектор, прочтите дальше, – взмолилась она, подталкивая к нему письмо. – Я всё объясню, когда вы прочтёте его целиком.

После заметного колебания Тревишем вновь взял лист, уже гораздо более неохотно. Читал он быстро, вполголоса, выхватывая из текста лишь некоторые фрагменты и ничуть не скрывая, что исключительно из вежливости выполняет просьбу незваной гостьи, злоупотребляющей его добротой:

– «…Надо признать, Сент-Леонардс – неплохое местечко для детишек всех мастей. Дела у них идут хорошо, можно только позавидовать сироткам, которым повезло попасть к мисс Эппл. Игрушек здесь тоже полно…»

– Вот, инспектор, вот оно, – Оливия подалась вперёд, – читайте же, умоляю!

Уже не просто раздосадованный, а откровенно недовольный, Тревишем, с досадой встряхнув письмо, прочёл:

– «…В игровой есть даже Ноев ковчег, точь-в-точь как тот, что был у нас в детстве. Помнишь, Олив, как мы любили с ним играть? А какое удовольствие выпить чаю с леди Аннабель!»

– Нет, это уже чересчур, – терпение инспектора себя исчерпало, и он, небрежно сложив письмо, щелчком подтолкнул его к Оливии и поднялся со стула. – Вы, мисс Адамсон, простите, но я скажу прямо: ни о каком похищении мистера Адамсона и речи не идёт. Ума не приложу, почему вам вообще это в голову пришло. Ваш брат самовольно покинул должность в Сент-Леонардсе и даже написал для вас покаянное письмо. Признаюсь, я не удивлён. Мистер Адамсон не произвёл на меня впечатления молодого человека, склонного к усердному труду. Попросту говоря, ваш брат, мисс Адамсон, первостатейный…

– Вы же не знаете главного, сэр! – Оливия тоже вскочила на ноги, а так как ростом она не уступала инспектору, то в битве взглядов победа осталась за ней. – И Филипп вовсе не бездельник. Он ни за что не подвёл бы тех, кто рассчитывает на него, и не написал бы это письмо по собственной воле.

– Получается, мисс Адамсон, что письмо написано не вашим братом, а кем-то другим?

– Нет, сэр, письмо написал Филипп, тут сомнений быть не может. Но его совершенно точно заставили это сделать. Во-первых, брат использовал тайный ключ, понятный только нам двоим. Вот, смотрите, сэр, – Оливия указала инспектору на фрагмент, в котором Филипп элегически предавался сладостной ностальгии по весёлым играм детства. – Ноев ковчег, видите? Он пишет, как мы любили…

– Я прекрасно вижу, что здесь написано, мисс Адамсон, – сварливо заверил её Тревишем. – Вот только на шифр это мало похоже.

– Сэр, клянусь вам, у нас никогда не было Ноева ковчега!

– У всех, мисс Адамсон, в детстве был Ноев ковчег, – инспектор вдруг заупрямился, будто ему сказали, что Рождества не существует. – Иначе во что же ещё играть по воскресеньям? У нас с сёстрами было даже два набора, потому что мы вечно спорили, кто будет за главного.

– А у нас, сэр, Ноева ковчега не было, – продолжала настаивать Оливия. – Наша мать не была религиозна, поэтому по воскресеньям мы могли вволю читать и затевать любые игры, какие нам заблагорассудится, хоть на голове стоять. Упоминание Ноева ковчега означает, что Филипп несвободен. Этот шифр мы стали использовать, когда меня увезли в пансион Святой Урсулы, а Филиппа отправили в школу для мальчиков без права покидать её весь учебный год. В те времена мы виделись очень редко, и в основном при содействии нашего дяди Себастьяна. Он также помогал нам вести переписку. Нелегально, само собой, – Оливия грустно улыбнулась. – Тогда-то и появился в наших письмах друг другу этот тайный ключ. Он говорил о том, что Филиппа наказали и на несколько воскресений запретили покидать школу даже в сопровождении родственника. С тех пор выражение «играть в Ноев ковчег» означает для нас обоих лишь одно: сидеть взаперти не по своей воле.

Оливия видела, что инспектор колеблется, но неверно истолковала его замешательство и быстро продолжила:

– И, во-вторых, сэр, Филипп использовал в письме ещё один шифр.

– Как, ещё один? Ну, кто бы сомневался, – Тревишем язвительно усмехнулся, но Оливия, склонившая голову над сумочкой, этого не заметила. Перед взглядом инспектора предстала её шляпка, к тулье которой прилипло серое птичье пёрышко, и он, не терпевший даже малейшей неопрятности, бессознательно потянулся к нему кончиками пальцев, но тут девушка резко выпрямилась и передала ему бумажный листок, сложенный вчетверо.

– Вот, сэр, взгляните. Я выделила слова, зашифрованные в тексте письма.

Уже всё для себя решив, Тревишем развернул лист из чистого любопытства и нарочито таинственным тоном прочёл те слова, что были отчёркнуты двойными красными линиями:

– смертельная опасность – на помощь – не могу справиться – умоляю, Олив, не вмешиваться самой – и не надо спорить – необходимо связаться с нашим общим другом – выпить чаю с леди Аннабель

Оливия поспешно пояснила:

– Шифр нелинейный, сэр, с виду слова хаотично разбросаны по тексту, но на самом деле…

Часы на стене пробили одиннадцать, и это стало для инспектора сигналом. Более предаваться бесполезным занятиям в разгар рабочего дня Тревишем не собирался. Отечески усмехнувшись, он посетовал:

– Я и забыл, мисс Адамсон, как вы ещё молоды. Сколько лет назад вы покинули пансион? Тайные шифры… Загадочные исчезновения… Помню, мы с сёстрами в детстве тоже увлекались подобными играми и как-то раз даже похитили у нянюшки её любимую канарейку и потребовали за неё выкуп – дюжину пирожных! Несносными мы были детьми, верно? Хотя, если взглянуть сейчас на моих племянников…

– Но это не игра, сэр! – Оливия пришла в ужас от того, что Тревишем посчитал мольбу Филиппа о помощи глупой забавой. – Там, в Сент-Леонардсе, что-то произошло! Письмо Филиппа – не шутка и не очередная авантюра, как вы ошибочно…

– Ошибаюсь как раз не я, мисс Адамсон, – Тревишем уже не старался быть любезным, и Оливия с опустошающей ясностью поняла, что проиграла. – В любом другом случае я бы даже слушать не стал подобные «доказательства», но так как вижу, что вы всерьёз расстроены поступком брата, то задам вам ещё несколько вопросов. Давайте вместе на них ответим и убедимся, что оснований для тревоги нет, и вы стали жертвой весьма скверного розыгрыша. Первое и самое главное: кому и для чего могло понадобиться похищать мистера Адамсона?

– Я не знаю этого, сэр, – Оливия покачала головой, стараясь с достоинством принять поражение.

– Мог ли мистер Адамсон задолжать кому-то крупную сумму? В последнее время он сорил деньгами или, наоборот, был крайне ограничен в своих тратах? Не замечали ли вы пропажи ценных вещей, принадлежавших мистеру Адамсону? Запонки, часы, портсигар? – Тревишем продолжал со скучающим видом зачитывать по памяти стандартный полицейский опросник.

– Нет, сэр, ничего такого я не заметила.

– Возможно, карточные долги?

– Нет, сэр, это совершенно исключено. После одного давнего случая Филипп обещал мне…

– Просил ли мистер Адамсон денежной помощи у вас или у кого-либо другого? У Адамсона-старшего, например?

– Прошлой зимой брат потерял крупную сумму, но Филипп никогда бы не обратился за помощью к отцу, я знаю это наверняка! За тем он и устроился в Сент-Леонардс, чтобы поправить свои дела.

– Сомнительные знакомства?

– А какие знакомства считаются сомнительными, сэр? – Оливии уже нечего было терять, и привычная сдержанность покинула её.

– Чужие супруги, обманутые мужья. Отвечайте, мисс Адамсон.

– Нет и нет, сэр, в обоих случаях.

– Ну вот видите, – подведя беседу к закономерному итогу, Тревишем довольно рассмеялся. – Вам не о чем волноваться. Человека с такой кристальной репутацией просто-напросто не за что похищать! Ну, разве что какой-нибудь полоумный викарий решил переманить его на должность органиста. И вообще, мисс Адамсон… Вот сюда, прошу… Нет, сейчас направо, пожалуйста… – инспектор настойчиво подталкивал Оливию к выходу из картотечного лабиринта, продолжая меж тем рассуждать: – У нас крайне редко похищают людей. Это что-то из разряда бульварных романов об американских гангстерах или тех историй, которыми пожилые наставницы пугают юных пансионерок. Но мистер Адамсон – отнюдь не робкая неопытная леди. Письмо, что он вам прислал, доказывает лишь одно: должность школьного секретаря не пришлась ему по душе, и мистер Адамсон решил… как он это назвал?.. А, ну да, конечно – развеяться.

Последнее Тревишем произнёс, без утайки демонстрируя презрение к тем, кто предпочитает праздность честному труду, но вдруг его тон изменился, стал едва ли не заискивающим: – Всегда хотел спросить, мисс Адамсон… Неужели ни вам, ни брату не передался талант вашего выдающегося отца? Должно быть, его это безмерно расстроило.

– Талант к музыке – не фамильное серебро, старший инспектор, – холодно ответила Оливия, натягивая оливково-серые, в тон костюму, перчатки. – И если начистоту, сэр, то мы с Филиппом никогда не страдали, что Господь нас им обделил. Музыка, даже самая прекрасная, – это ещё не всё в жизни. Однако если вы собираетесь служить ей, то она станет для вас всем. Заполнит ваше сердце, не оставив места ничему и никому другому. И никогда не позволит потеснить её на этом пьедестале. Но так, конечно, происходит только с лучшими, – девушка пожала плечами и мимолётно улыбнулась, будто извиняясь за эту патетическую тираду. – Всего хорошего, инспектор. Благодарю, что нашли для меня время. И примите мои искренние поздравления с повышением.

Ковёр заглушил её решительные шаги, и Тревишем, распахнувший перед Оливией дверь в приёмную, вдруг заговорил торопливо, но любезнее, чем можно было того ожидать: – Послушайте, мисс Адамсон. Мой вам совет: навестите мистера Адамсона-старшего. Связь между отцом и сыном часто сильнее, чем кажется со стороны. Возможно, ваш брат всё-таки к нему обращался, просто не хотел, чтобы вы знали об этом. Или он может быть в курсе его местонахождения. К сожалению, этот совет – единственное, чем я способен вам помочь.

Оливия на секунду задержалась на пороге, обернулась и прямо и резко взглянула на инспектора.

– Пожалуй, сэр, именно так я и поступлю. Ещё раз благодарю за уделённое мне время.