Н. А. Глебов

КОЛОКОЛЬЧИК В ТАЙГЕ

© Челябинское областное государственное издательство, 1949 г.


Старый лесообъездчик Кузьма Миронович Черкасов, или, как его звали колхозники, Мироныч, в начале июля отправился верхом в свой обычный объезд.

Ехал он просекой. Пригретый полуденными лучами солнца, старик дремал. Над лошадью кружились назойливые пауты и комары. Жара не спадала. Мироныч мерно покачивался в седле, изредка бросая взгляд на окружающую местность.

«Скоро, однако, перевал», — подумал он и, подстегнув коня, поехал быстрее.

Его плотная фигура замелькала в частом осиннике. Проехав густой пихтач, лесник поднялся на перевал. С его вершины виднелись затянутые легкой дымкой тумана горы Миньяра. Внизу лентой извивалась река. Дальше шла чернь, необъятные леса, таежная глухомань Южного Урала.

«Сходить надо попромышлять: может, козел или зайчишка набежит». — Закинув ружье за спину, лесник стал спускаться вниз. Засаду он устроил на опушке леса. Впереди лежала гладкая елань[1], покрытая розовым мытником и яркими огоньками пестроцвета. Мироныч ждал, терпеливо прислушиваясь к шорохам леса.

Солнце клонилось к закату. Лесник уже хотел выйти из засады, как вдруг его внимание привлек маленький, рыжеватый зверек, который вышел из высокой травы и, раскачиваясь на слабых ногах, направился прямо на Мироныча. Это был дикий козленок, мать которого, очевидно, погибла. Раздумывать было некогда. Мироныч, точно медведь, вывалился из сосняка на поляну. Козленок неуклюже запрыгал в обратную сторону и скрылся в траве. Лесник остановился. «Ишь ты, какой хитрый, спрятался, поди, думает: поищи-ка, Мироныч, меня. Нет, ты меня, брат, не проведешь», — и, подперев бока, он что есть силы крикнул: «Эй!». Испуганный козленок подпрыгнул вверх и вновь заковылял к опушке леса. В два-три прыжка Мироныч настиг добычу и, схватив дрожавшего от страха козленка, прижал его к груди.

— Да не брыкайся ты, глупыш! Все равно не вырвешься! Ведь съедят тебя волки в лесу, — поглаживая его рыжую, блестящую шкурку, ласково заговорил лесник. — Вот привезу тебя домой и живи. Играй с моими внуками. Ребятишки будут рады.

Связав ноги козленка тонким ремешком, Мироныч поднялся с ним на перевал и, оседлав лошадь, тронулся в обратный путь. Домой он приехал в сумерки, постучал в окно и громко сказал:

— Кто первый выйдет, тому и находка.

На крыльцо стремглав выскочили мальчик и девочка.

— Я первый, — протягивая руки к козленку, крикнул десятилетний Степанко.

— Нет, я, — теребила деда внучка Ксюша.

— Дарю обоим, — старик развязал ремешки, которыми были спутаны ноги козленка, и передал его детям.

— Несите в избу.

— Бабушка, посмотри, что дедушка поймал! — радостный Степанко опустил козленка на пол. Тот торопливо заковылял под лавку и прижался в угол.

— Да на что ты его привез? — притворно сердито проворчала бабушка.

Мироныч усмехнулся.

— Тебе, Петровна, поиграть.

— Ему все смех, — обиделась на шутку жена лесника. Но, увидев радостные лица ребят, тотчас смягчилась.

— Поди, козленок голодный, Ксюша, — обратилась она к внучке. — Принеси-ка из сенок молоко: надо его покормить.

Блюдце с молоком поставили на пол.

— Вытаскивай его, Степанко. — Козленок упирался и к молоку не шел. Девочка ткнула мордочку зверенка в блюдце. Облизывая губы, пленник не спускал с людей настороженных глаз.

— Дедушка, а дедушка, почему у него курдючок беленький? — спросила Ксюша старика.

— А чтоб охотникам стрелять было ловчее, — усмехнулся Мироныч.

— Степа, посмотри-ка, мордочка у него, как у ягненка, а ушки, точно у зайца. Какой хорошенький! — тараторила девочка. — Я ему кошомку подстелю, чтобы спать мягче было.

— Нужна ему твоя кошомка, — важно ответил Степанко, — лучше травы свежей нарвать. Это ведь не котенок.

Козленок постепенно привыкал к новой обстановке и к ребятам. Спал он во дворе вместе с лохматой собакой по кличке Колобок, которого первые дни боялся больше всех. Днем дети выпускали его за ограду и, спрятавшись в высокой траве, следили за своим новым другом. Потеряв из виду детей, козленок вытягивал шею и беспокойно вертел головой, затем высоко подпрыгивал над травой и, заметив девочку, стрелой мчался к ней.

— Вася, Васенька, — слышалось с другой стороны. Вновь прыжок, и козленок бежал к Степанку.

За три месяца козленок окреп и вырос. К Миронычу он относился доверчиво и был очень дружен с ребятами.

Однажды, гуляя по лесу, дети потеряли Ваську из виду. Долго звали они его, искали в кустах, но козленок не показывался.

— Неужели, сбежал? — с тревогой проговорил Степанко.

— А может, он уже дома? — высказала предположение Ксюша.

— Как же, дожидайся, он ведь не домашний козел, а дикий.

— Ну, что из этого, — вступилась за своего друга девочка. — Ведь он уже привык к нам.

— Привык-то привык, а может и удрать.

Опустив головы, ребята направились к дому.

Вдруг до их слуха донесся лай, и вскоре на полянку выбежал козленок, вокруг которого, радостно визжа, прыгала собака.

— Ну, вот, — вздохнула с облегчением Ксюша, — а ты говоришь — удрал. Он просто заигрался с Колобком. Вася, Васенька, — позвала она козла. Тот, мотнув головой, боднул собачонку и побежал навстречу своим друзьям.

…Наступил сентябрь. Кузьма Миронович отвез ребят в соседнее село в школу. Накануне отъезда Степанко, пошептавшись с сестрой, заявил деду:

— Ваську берегите до нашего приезда.

— А еще какой наказ будет? — улыбнулся дед. Степанко переглянулся с Ксюшей.

— Дедушка, мы просим тебя, чтобы он не потерялся, привяжи ему на шею колокольчик. У тебя есть колокольчик, мы видели его в сундуке.

— Вот пострелята! Да как вы его углядели?

— Пожалуйста, дедушка, разреши, — Ксюша обняла старика за шею.

— Тот колокольчик у меня заветный, — покачал головой Мироныч, — валдайский, с малиновым звоном. Давно храню я его. Сорок лет тому назад служил я у челябинского купца Степанова в ямщиках. Развозил товары и приказчиков по ярмаркам. Когда в лютую стужу сидел на облучке, одна была отрада — малиновый звон колокольчика. Плохо жилось в то время нашему брату, ямщику, — дед задумался. — Ну, ладно, — тряхнул он головой, — так и быть, привязывайте. — Старик закряхтел и, поднявшись с лавки, шагнул к сундучку.

— Ну, а если Васька убежит в тайгу, тогда как? — наклоняясь над сундучком, шутливо ворчал Мироныч.

— Не убежит, — уверенно ответил Степанко.

— Да ты что, в самом деле думаешь одевать колокольчик? — удивленно спросила Петровна и, увидев, что дед разворачивает тряпицу, в которой позвякивало, всплеснула руками.

— Ну, чего расшумелась? Внуки ведь просят, — отмахнулся от жены Мироныч.

В тот же миг в избе раздался нежный звон. Лицо старика просветлело. Приблизив колокольчик к уху, он долго прислушивался к его звуку. Ребята замерли.

— Динь-динь, — казалось, пела какая-то птица. Старик вздохнул.

— Слышал я как-то про этот колокольчик песню. — И, подмигнув внучатам, Мироныч запел дребезжащим голосом:

…Однозвучно гремит колокольчик,

И дорога пылится вдали…

— Ну, пошли к Ваське, — сказал дед, поднимаясь с лавки. — Ксюша, ты так привязывай колокольчик, чтобы не звенел. А Степанко будет держать нашего рысака за уши.

Васька стоял тихо. Когда дед подал команду «отпускай», козел отпрянул. Услышав незнакомый ему звук меди, сделал огромный прыжок и, перемахнув через забор, исчез в лесу.

— Только и видели, — развел руками дед. — Был Васька да сплыл. Будет носиться теперь по тайге, как угорелый, и звенеть колокольчиком, птицу и зверя пугать. Ну, теперь, ребятки, собирайтесь в школу. Авось, вернется наш беглец.

Минуло немало времени, а Васька все не приходил. Как-то ночью, проснувшись от лая собаки, Мироныч с фонарем вышел на крыльцо и стал прислушиваться к осеннему шуму леса. Ему показалось, что где-то вдалеке звенел колокольчик. Ночь была темной. Холодный ветер шумел верхушками деревьев, бросая на землю водяную пыль, буйными вихрями кружился над тайгой.

— Наверно, померещилось, — подумал старик.

— Динь-динь, — вдруг отчетливо и близко раздался знакомый звук.

— Вася, Васенька! — подал голос Мироныч. Козел вышел на свет и, гордо подняв голову, насторожился.

Лесник открыл калитку и почмокал губами. Тихо звеня колокольчиком, беглец сделал несколько шагов и остановился.

— Иди, иди, дурачок, — ласково звал старик, пытаясь схватить козла за уши, но Васька отпрянул и исчез в темноте ночи.

— Динь-динь, — послышался прощальный звон, быстро пропавший в шуме ветра.

Сказочно красив в зимнем наряде густой таежный лес. Вся в белом особенно хороша и стройна красавица-пихта. Опустив нижние ветки до самой земли, спит под снеговым покровом черемуха. Лихо одев набекрень пушистые береты, стоят молодые пни. Ночь. Мириадами изумрудов блестит снег. Точно волшебные замки, высятся над тайгой причудливые скалы далеких гор. Торжественно молчалива в такие ночи тайга. Но порой ее безмолвие нарушает несущийся откуда-то тихий звон.

— Динь-динь, — кажется, бродит по лесу какой-то невидимый музыкант, наигрывая свою несложную мелодию.

— Динь-динь.

Утопая в рыхлом снегу, из лесу на поляну вышел горный козел. Повел ушами. Услышав хруст падающих от тяжести снега ветвей, замер. Снова тихо. Облитый лунным светом, с гордо поднятой головой, изредка тихо позванивая колокольчиком, стоит горный козел.

Его чудесную музыку слушают деревья и горы. Но вот зверь насторожился. Глубоко втянул в себя воздух. Почуяв невидимую опасность, тревожно запрядал ушами. Внизу, со стороны согры[2], раздался протяжный звук. Начинался он с высокой ноты и заканчивался зловещим у-у-а-а. То была волчья серенада. Она слышалась все ближе и ближе. Козел, затрепетав, большими скачками понесся через поляну. Тревожное динь-динь послышалось у подножия перевала, где когда-то его нашел Мироныч.

Быстрыми скачками Васька стал подниматься в гору. Он был уже на ее вершине, когда волки, перебежав поляну, потянулись по свежему следу. Возле подъема в гору они разделились на две стаи. Одна из них помчалась напрямик, вторая спешила в обход.

Вершина горы была увенчана гладкой скалой, у подножия которой находилась широкая расщелина. Козел перемахнул опасное место, и со скалы, как бы торжествуя, прозвенел колокольчик. Первая стая волков сгрудилась у подножия, не спуская жадных глаз с добычи. Вторая приближалась с противоположной стороны. Сомкнув кольцо, волки расположились вокруг отвесной скалы, на вершине которой, словно каменное изваяние, стоял горный козел.

Наступил рассвет. Потухла утренняя заря, и вершина горы, точно огромным прожектором, осветилась лучами восходящего солнца. Прозвучал гудок Миньярского завода. Васька увидел тонкую струйку дыма над жильем Мироныча. Там был его дом. Только там он может найти спасение от волков.

Распластав гибкое тело в воздухе, козел прыгнул со скалы. Падая, он зарылся в снег, но, тотчас же вскочив, помчался вниз. Волки ринулись за ним. Бежать было трудно. Расстояние между козлом и волками быстро уменьшалось. Васька сделал крутой поворот и густым лесом побежал к равнине. Бешеная гонка длилась долго. Козел начал слабеть. Замедлили свой бег и волки. Только один из них, видимо, вожак, упорно преследовал свою жертву и гнал ее к горной реке. Напрягая силы, Васька выбежал на берег, где образовалась большая наледь, запорошенная снегом. Не подозревая опасности, он сделал прыжок, покатился и упал.

В то же мгновение волк вцепился в шею козла. Спас Ваську толстый ременный ошейник, к которому был привязан колокольчик. Собрав остаток сил, козел сбросил с себя волка и перемахнул через речную протоку. Волк, ляская зубами, остался на берегу. Прыгать через воду он побоялся.

* * *

В тот день колхозный охотник Файзулла сидел в засаде в ожидании козлов. Место для укрытия он выбрал под старой сосной на опушке леса. Не спуская глаз с круглой, как тарелка, котловины высохшего озера, Файзулла мурлыкал под нос старинную песню, которую он часто слышал в детстве от матери:

В сыром ущелье вырос

Голубой цветок.

Увидит ли он солнце?

В бедной землянке

Родился сын.

Увидит ли он счастье?

Жаль, что мать не дожила до новой жизни. Теперь Файзулла живет в большой, просторной избе, где так тепло и уютно. Он — лучший охотник колхоза и каждый год получает премию.

Вдруг острые глаза охотника заметили одинокого козла, оказавшегося на склоне противоположной от него горы. Козел медленно спускался на равнину и шел прямо на охотника. Файзулла взвел курок. Добыча приближалась, но вместе с ней рос и необычный для тайги звук — динь-динь, и Файзулла напрягал слух. Динь-динь. Сомнений нет: звенел колокольчик. Но откуда он взялся? Тракт был далеко, километров за пятнадцать.

«Нет, тут что-то неладно, — пронеслось в голове охотника. — В глухой тайге и вдруг колокольчик?» — Файзулла дернул себя за ухо. Не ослышался ли? «Динь-динь», — неслось с горы. «Обожду, однако, стрелять».

Козел спустился в котловину и остановился: ветер донес до него запах человека. Васька, раздувая ноздри, втягивал в себя морозный воздух. Прогремел выстрел. «Динь-динь!» — поднимая вихри снега, козел помчался в пихтач. Файзулла выскочил из засады. Не промахнулся ли? Так и есть! Добежав до места где стоял Васька, он увидел на снегу клок шерсти. Мимо. Охотник продул ружье и направился к лошади. Через час он сидел в избе Мироныча и, обжигаясь горячим чаем, рассказывал:

— Смотрю, козел идет. Только хотел стрелять, слышу — колокольчик. Оглянулся, что такое? Почты нет, лошадей не видать. Вот, думаю, оказия. А колокольчик все звенит. Дай, думаю, выстрелю…

Лесник живо повернулся к рассказчику.

— Убил? — спросил он тревожно.

— Нет, промах дал. Колокольчик попутал.

Мироныч вздохнул с облегчением.

— Да ведь это мой козел, Файзулла. Осенью ребята привязали ему колокольчик. Васька это.

— Какой Васька?

— Да мой козел.

— Еман?[3]

— Да нет, не домашний, а дикий козел жил у меня с лета. Маленьким поймал его около перевала.

— Вот беда-то, пропал теперь козел! — хлопнул себя по колену Файзулла.

— Придет, — ответил уверенно лесник. — Пошатается и явится.

Охотник покачал головой:

— Однако, едва ли придет, зверь он лесной, воля ему нужна.

В апреле на лесных полянах появились первые пятна черной земли. Днем яркое солнце пригревало снежные горы, и вниз текли шумные ручьи. Но ночи по-прежнему были морозными. Настала гололедица — самый опасный враг всех животных. Тогда Васька пришел на заимку. Он сильно похудел. Ноги его были в крови. Не обращая внимания на собаку, козел покорно стоял возле калитки, как бы дожидаясь, когда ее откроет хозяин. Первой его увидела из окна Петровна.

— Иди, открывай ворота, бродяга твой явился. Должно, еле живой.

Лесник без шапки выскочил во двор и торопливо открыл калитку.

— Вася, Васенька, — поманил он козла. Тот стоял не двигаясь, тревожно поводя ушами.

Оставив калитку открытой, Мироныч поспешно влез на крышу и сбросил оттуда охапку сена.

— Ну, теперь я тебя, миляга, поймаю. Теперь я тебя перехитрю, — раструсив немного сена по дороге в сарай, он положил туда охапку и спрятался за угол. Козел неуверенно перешагнул порог калитки и, подбирая корм, вошел в сарай. Мироныч поспешно захлопнул за ним дверь.

Утром он снял с присмиревшего Васьки колокольчик и сказал:

— Будет, побаловались. А колокольчик-то почистить надо. — Старик поднес его к уху. «Динь-динь», — лицо Мироныча расплылось в улыбке.

— Отдыхай теперь, рысак, пока хозяева возвратятся.

Ребята приехали в мае. Из избы встречать внуков вышли Мироныч и Петровна.

Ксюша и Степанко, поцеловав бабушку и деда, побежали к Ваське, бродившему в это время по двору. Козел шарахнулся в сторону, топнул ногой.

— Ишь, сердится на тебя, почему, дескать, не поцеловал его, — ухмыльнулся дед.

Мальчик осторожно приблизился к своему другу и обнял его за шею.

— Вася, Васенька.

Козел не спеша боднул Степанка, как бы говоря: вот тебе за то, что долго не приезжал.

КОРКЫБАС И МОНКУЛЕЙ

© Издательство «Красный Курган», 1954 г.


Бедна растительностью полупустыня Курай. Лишь низкорослый чий да редкий полынник виднеются на ее низинах, и там охотно пасутся верблюды. В поисках добычи кружится над песками стервятник. Его огромные крылья черной тенью скользят по равнине. Завидев его, ныряют в глубокие норы толстые суслики; прячутся, зарываясь в песок, тушканчики; в страхе пищат маленькие серенькие мышки. Но вот зоркие глаза степного пирата заметили зверя. Он бежал, пригибаясь к пескам, и порой было трудно его отличить от серых камней, видневшихся отовсюду.

Это была манула — дикая кошка полупустыни, гроза больших и маленьких зверей. Заметив опасность, она метнулась к ближнему камню и замерла. Ее желтые глаза сузились — она приготовилась к защите. Крылатый хищник покружился, взмыл вверх и, сложив крылья, камнем бросился вниз. По телу кошки пробежал трепет. В один миг она оказалась на другой стороне камня. Птица заметила ее маневр и, выпустив на лету когти, ринулась на добычу. Манула сгорбилась и, когда когти стервятника коснулись ее пышного меха, она припала к земле — в когтях степного хищника оказался лишь клок ее шерсти. Подпрыгнув, кошка вцепилась острыми зубами в правое крыло птицы, раздался хруст костей, и орел перешел от нападения к защите. Он ударил здоровым крылом свирепую манулу и попытался взлететь, но кошка обрушилась на птицу. Полетели пух, перья, — и через несколько секунд стервятник был мертв. Победа мануле обошлась дорого. Огромная рана на животе заставила ее прилечь на горячий песок. Пролежав неподвижно несколько минут, манула поползла к своей норе. Добравшись до нее с трудом, кошка призывно мяукнула. Вскоре из расщелины камней выползли два котенка и, увидев мать, стали ласкаться к ней. Манула нежно облизала своих детенышей и, положив на передние лапы круглую, как шар, голову с маленькими стоячими ушками, затихла. Вечернее солнце пряталось за горы и, бросив прощальные лучи на равнину, скрылось за Башкаусом[4].

Поиграв недалеко от норы, котята вернулись к матери и, сунув свои носы в похолодевшее тело манулы, попятились. Котята почувствовали, что с матерью случилось что-то страшное, непонятное им. Ночь загнала осиротевших детенышей в нору.

Утром, в поисках отбившегося от стада верблюда, из междугорья в Курай выехал верхом старый пастух Батал. Солнце стояло уже высоко и немилосердно жгло. Было слышно, как свистели суслики, и порой над барханами проносились небольшие стайки птичек. Проезжая мимо камней, старик увидел кошку и легко соскочил с коня.

— Беркут распорол ей живот, — промолвил он, перевернув манулу на спину. — И котята, должно быть, есть. — Старый Батал внимательно осмотрел нору и завалил песком запасные выходы.

«На обратном пути надо заехать», — подумал он.

Через час после отъезда из норы показалась маленькая круглая головка, за ней вторая. Усевшись возле расщелины, котята беспокойно повели ушами: они почуяли незнакомый для них запах человека. Осторожно обойдя его следы, маленькие манулы напали на след мыши, который тонкой строчкой шел по песку. Манулы удалялись по следу в степь все дальше и дальше от норы, но неожиданно увидели какое-то большое двугорбое чудовище, которое, вытянув шею, неслось по равнине прямо на них. Следом за ним с криком, от которого в страхе замерли их сердца, мчался всадник. Котята прижались к земле.

Разбрасывая ногами песок, чудовище пронеслось мимо, но сидевший на лошади человек спрыгнул с седла и, стягивая на ходу с бритой головы малахай, направился к котятам. Видя, что котята бросились врассыпную, пытаясь спрятаться за камни, Батал улыбнулся.

— Ишь, какие храбрые, — промолвил он.

Настигнув самого маленького котенка, пастух поспешно сунул его в шапку. Второй мчался что есть духу к спасительной норе. Котенок был уже недалеко от ее входа, как вдруг почувствовал, что повис в воздухе, и, отчаянно царапаясь, укусил старика за руку. Батал шлепнул его по голове, и он притих.

Через час пастух был в своей юрте.

— Нашел верблюда? — встретила его вопросом жена, старая Зайнагарад.

— Пригнал, — весело ответил Батал. — Верблюда нашел и еще кое-что, — заявил он таинственно. Приложив малахай к уху, он лукаво промолвил: — Шевелятся. Уй, какие страшные, боюсь показывать.

— А что у тебя там, дедушка? — Мальчик и девочка, сидевшие на кошме, бросились к деду.

— Уй, шибко боюсь, кусаются.

— Да показывай скорей, — тормошили они деда.

— Погодите, — добродушно улыбаясь, Батал приоткрыл край шапки.

— Котенок! — воскликнули радостно ребята.

— Где ты его, дедушка, взял?

— В степи. — Пока старик рассказывал о гибели манулы, из малахая высунулась голова котенка и уставилась любопытными глазами на девочку, потом показался более крупный котенок. Сложив передние лапки на опушку шапки, они дружно замяукали.

— Покормить их надо, — сказала бабушка Зайнагарад. — Асыл, — обратилась она к внучке, — налей в блюдце молока.

Девочка торопливо подошла к кувшину и, наполнив до краев блюдце, поставила его возле деда. Батал вытащил из малахая котенка. Манул, сердито урча, прилагал все усилия, чтобы укусить его за руку. Передавая его внуку Джанпасу, дед сказал:

— Бери осторожнее, этот сердитый и смелый, настоящий Коркыбас[5].

Мальчик взял манула на руки и сунул мордочкой в блюдце. Коркыбас фыркнул и попятился.

— А этого котенка назовем Монкулей[6], — продолжал Батал, поглаживая серебристую шкурку второго котенка.

Девочка была в восторге.

— Дедушка, ты мне подаришь его?

— Да, да, играй. Этот котенок ласковый, он скоро привыкнет к тебе.

Асыл поставила маленькую Монкулей к блюдцу и слегка наклонила ее голову. Котенок начал лакать. Коркыбас скосил глаза на сестру и, не устояв от соблазна, пополз к блюдцу. Вылизав все до капельки, котята попятились из людского круга. На ночь Коркыбас забился под сундук. Монкулей же доверчиво улеглась на постели девочки и, свернувшись в клубок, мурлыкая, закрыла глаза — уснула.

Ночью все проснулись от страшного грохота. Оказалось, Коркыбас забрался в самоварную трубу, вместе с нею свалился с полки и, весь испачканный сажей, в испуге метнулся на адыс (деревянная решетка, где коптится сыр) и опрокинулся вместе с ним на очаг. Мяукая, он заметался по юрте и, наконец, перепуганный спрятался вновь под сундук. Но где же Монкулей? Вскочив с постели, Асыл позвала Монкулей:

— Кыс-кыс-кыс!

Монкулей не показывалась. Девочка встряхнула одеяло, подушки, посмотрела за сундуком, заглянула под него и увидела лишь злобные глаза Коркыбаса. Монкулей нигде не было. Асыл заплакала. Старая Зайнагарад стала ее утешать.

— Спи, утром найдем.

— А если она убежала? — говорила она.

— Нет, не убежит: раз Коркыбас здесь, значит и Монкулей в юрте. Видимо, она забилась куда-нибудь от страха. Ведь ты сама видела, что наделал Коркыбас.

Девочка долго не могла уснуть. Ей было так жаль серебристую Монкулей с красивыми черными кольцами на хвосте!

Утром, когда дети еще спали, Зайнагарад и Батал принялись искать исчезнувшую Монкулей.

— Куда она девалась? — удивлялись старики.

Старый Батал, кряхтя, стал обуваться и вдруг почувствовал в сапоге что-то мягкое. Он поспешно выдернул ногу из голенища.

— Вот где она, беглянка! — воскликнул Батал и вытряхнул из сапога перепуганную Монкулей. Бабушка взяла котенка и положила к спящей Асыл. Но Монкулей не лежалось. Прыгая, как мячик, она добралась до дремавшей Асыл и стала играть ее косичками. Увлекшись игрой, котенок изо всей силы тянул Асыл за косы, сердито урчал. Быстро откинув одеяло, Асыл взяла его на руки и, прижав к груди, стала гладить спинку. Глаза девочки сияли. Чувствуя ласку, маленькая манула нежно замурлыкала и закрыла глаза.

Зато Коркыбас никак не привыкал к Джанпасу. Когда мальчик пытался извлечь его из-под сундука, манул фыркал, водил хвостом и угрожающе пел: — Ур-р-роо!

Прошло несколько дней. Коркыбас по-прежнему дичился людей и два раза оцарапал Джанпаса, пытавшегося взять его на руки. Но мальчик терпеливо сносил боль и ни разу не ударил его. Однажды Джанпас проснулся от чьего-то легкого прикосновения к щеке. Приоткрыв глаза, он увидел Коркыбаса. Котенок потерся о его щеку и улегся в ногах. Мальчик обрадовался. Это была его первая победа. Перед рассветом Коркыбас все же перебрался на свое излюбленное место под сундук. Совсем иначе вела себя Монкулей. Она не расставалась со своей хозяйкой и охотно забиралась на руки к старой Зайнагарад.

Второй месяц Асыл и Джанпас гостят у дедушки Батала. Сколько нового принесло им лето! Асыл собрала растения полупустыни для гербария. Правда, ей помог в этом Джанпас, который вместе с дедушкой выезжал в глубь Курая. И самое главное — они привезут домой редкий экземпляр дикой кошки. Все это интересно показать ребятам в школе. Вот только разрешит ли отец взять с собой манул? Этот вопрос волновал в одинаковой степени Асыл и Джанпаса.

Как-то Асыл сидела с Монкулей у юрты. К ней подошел Джанпас. Опустившись возле сестры, он спросил:

— Ты Монкулей с собой возьмешь?

— Да.

— Я не знаю, что делать с Коркыбасом. Он плохо привыкает к людям. Но я думаю, что добьюсь своего и мой Коркыбас станет ручным, — мальчик уверенно тряхнул головой. — А как ты думаешь, папа нам разрешит взять манул домой, в Кош-Агач? — спросил он после минуты раздумья.

— Не знаю, — ответила тихо девочка.

Приближался сентябрь. Дни становились короче. Коркыбас вырос. Крупнее стала и Монкулей. На ее пышной шкурке сильнее выступили проседь, темные полосы и выросли бачки. Оба они не уступали в ловкости и силе друг другу, но Монкулей доверчиво относилась к Асыл, а Коркыбас все еще недружелюбно поглядывал на Джанпаса и неохотно шел на зов.

В конце августа приехал, наконец, отец Джанпаса и Асыл. Увидев загорелых крепких детей, он обрадовался. — Придется вас на зиму здесь оставить, — сказал он, довольно улыбаясь.

— Что ты, папа, а со школой как? — ответил Джанпас. — Мы с Асыл давно тебя ждем. Коркыбас и Монкулей тоже хотят ехать в Кош-Агач.

— Кто такие? — не понял отец.

— Это два манула.

— Манулы? — отец с изумлением посмотрел на сына. — Как они попали к вам?

Мальчик подробно рассказал о находке котят в песках Курая и о жизни маленьких котят-манул в юрте деда.

— А ну-ка, показывайте свой зверинец, — обратился он к ребятам.

Джанпас поманил Коркыбаса, сидевшего на адысе. Манул спрыгнул неохотно, мальчик взял его на руки и пошел к отцу.

— Гладить нельзя, — предупредил он отца. — Он очень злой. — Увидев незнакомого человека, Коркыбас фыркнул и сразу же свирепо взъерошился.

— Ого, это редкий экземпляр дикой кошки. Надо взять его домой, — оживленно заговорил отец. — А у тебя что на руках, Асыл? — повернулся он к дочери.

— Монкулей.

— Да она, как домашняя. Погладить ее можно?

— Можно, если пальца не жаль, — усмехнулся сидевший на кошме Батал.

— Значит, тоже сердитая?

— Нет, папа, она ласковая, — убеждала Асыл.

— Хорошо, берем обоих. Двоим им будет веселее.

Довольные ребята бросились обнимать отца.

Когда все уселись в машину и шофер включил мотор, связанный по ногам Коркыбас сделал попытку соскочить с коленей Джанпаса и упал к его ногам.

Машина помчалась. Манул катался, точно шар, и на попытки людей взять его на руки злобно скалил зубы.

Испуганная Монкулей тесно прижалась к девочке.

Накинув старый мешок на Коркыбаса, отец Джанпаса попросил шофера остановить машину и перенести манула в ящик с инструментами. Всю дорогу в ящике раздавалось сердитое: — Мя-у-о-ор-р.

— А он там не задохнется? — беспокоился мальчик.

— Нет, в ящике есть отверстие.

Развязали Коркыбаса только дома. Почувствовав, что его ноги свободны, манул метнулся на шкаф. Свесив оттуда круглую голову, он злобно фыркнул. Манула забилась под большую кадку с фикусом и не вылезала оттуда даже на зов Асыл. Зато ночью, когда в доме все спали, Коркыбас и Монкулей долго бродили по комнатам, обнюхивая незнакомые предметы. Манулу заинтересовал блестящий, отливающий глянцем, черный ящик с открытой крышкой. Заглянув в его глубь, Монкулей увидела сложную сеть проводов и слегка тронула их лапой. Монкулей опустилась ниже, на клавиатуру рояля, и замерла от страха. Под ее ногами прозвучало басовито — динь! Манула подалась туловищем немного вперед и услышала более мягкое — динь! Объятая ужасом, она заметалась по клавишам — громовые звуки сопровождали каждое ее движение. Наконец, она спрыгнула на пол. Коркыбаса в комнате уже не было. Услышав «музыку» Монкулей, он в страхе метнулся на фикус и, сломав его, шлепнулся в кадку, вскочил, шмыгнул на кухню и загремел там посудой.

Проснувшись от шума, хозяева включили свет. То, что представилось глазам, заставило мать Джанпаса и Асыл всплеснуть руками. На полу лежал сломанный цветок, скатерть была сдернута со стола и на полу валялась разбитая пепельница. Ругая диких кошек, она стала приводить все в порядок.

Виновников разгрома нашли в печке, куда они забились в страхе.

На следующий день Асыл и Джанпас понесли своих питомцев товарищам.

Ребята тесным кольцом окружили Асыл и Джанпаса. Коркыбас грозно урчал и каждую минуту готов был нанести удар любопытному своей легкой, с острыми коготками лапкой. Монкулей же с любопытством рассматривала окружавших ее детей.

— Где вы достали таких кошечек?

— А почему у них растут бачки?

— А что они кушают?

— Отчего эта кошечка серебристая, а эта серая? — сыпались со всех сторон вопросы.

Асыл и Джанпас едва успевали отвечать.

На помощь им пришел учитель биологии. Увидев толпу ребят, он подошел, чтобы выяснить, что случилось. Каково же было его удивление, когда навстречу ему вышли двое школьников с маленькими манулами на руках.

— Петр Иванович, — обратился Джанпас к учителю. — Расскажите, пожалуйста, нам о манулах.

— Расскажите, расскажите, — подхватили ребята.

Петр Иванович улыбнулся.

— Что же, — сказал он, — охотно. Только где вы их достали?

— А это нам дедушка Батал подарил, — ответила Асыл. — Он привез из степи.

— Ну, что же, ребята, манулы, как видите, по своей величине едва превышают домашнюю кошку. Только шерсть у них густая и пышная, серовато-желтого цвета. Встречаются манулы в степях Средней Азии, от Закавказья и Туркмении до Тибета и Амура. Питаются манулы преимущественно мелкими грызунами и различными степными птицами. Несмотря на некоторый вред, приносимый дикими кошками, они все же полезны для сельского хозяйства, так как уничтожают очень много грызунов. Нападая на животных, дикая кошка вскакивает им на спину и старается перегрызть горло.

Если прыжок был неудачен, она не преследует убегающее животное, а ищет новую добычу. Обычная ее пища — мыши и мелкие птицы. Правда, есть случаи, когда они загрызают маленьких телят, оленей, косуль.

— А на людей они бросаются? — спросил звонкий голос.

— Нет, но надо быть с ней очень осторожным. Охотнику следует хорошенько прицеливаться, так как раненая манула смело бросается на человека. Она так глубоко вонзает в тело свои когти, что ее трудно оторвать; раны, нанесенные ею, долго не заживают.

— А собак она боится?

— Собак дикая кошка почти не боится. Когда собака приближается к ней, кошка вступает с ней в отчаянную борьбу. Она яростно царапается, старается попасть когтями ей в глаза, и борется до последних сил.

Интересный рассказ Петра Ивановича прервал беспокойный Коркыбас. Он стал грозно урчать и, царапаясь, пытался вырваться из рук Джанпаса. Пришлось Асыл и ее брату со своими питомцами вернуться домой.

Шли дни. Коркыбас постепенно привязывался к Джанпасу. Он признал мальчика своим хозяином и, кроме него, никого не хотел слушать. Стоило Джанпасу произнести: «Коркыбас», как манул был тут как тут. Но отец и мать могли звать его сколько угодно — он даже ухом не поводил. Спал он только в ногах мальчика и никого не подпускал к себе.

Однако во двор его еще не выпускали.

Монкулей же стала совсем домашней. Она, как собачонка, не отставала от девочки и нередко совершала с нею прогулки по двору. Однажды Асыл оставила манулу на крыльце, а сама ушла зачем-то в комнату. Вернувшись обратно, девочка не нашла кошки. Она обошла весь двор, но Монкулей не было. Чуть не плача, Асыл поднялась на крыльцо и уселась на ступеньки. Вскоре из-под навеса вышла Монкулей, держа в зубах задушенную курицу. Кошка выступала важно и, положив свою добычу у ног Асыл, нежно замурлыкала. С тех пор Монкулей на двор не выпускали.

— Представляю, что бы наделал Коркыбас, если бы он забрался в птичник, — сердито говорил отец дочери, когда та рассказала ему о проделке манулы, — он мог бы передушить всех кур. — Девочка чувствовала себя виноватой и молчала.

Наступила зима. Однажды во время зимних каникул отец Джанпаса заявил сыну:

— Недавно у меня был начальник отдела снабжения строительства. Жаловался, что крысы приносят большой вред продуктовому складу. Домашние кошки, которых впускали в склад, ничего не могут сделать с крысами. Хуже того, на днях нашли двух мертвых кошек. Крысы загрызли их. — Помолчав, отец добавил: — Я считаю, что Коркыбас и Монкулей справятся с грызунами.

У Джанпаса заныло сердце, он понял, что хотел сказать отец. Мальчику до слез было жаль расставаться с Коркыбасом, тем более теперь, когда он так привязался к нему. Но что делать — манулы нужны для охраны государственного добра.

— Хорошо, папа, — медленно промолвил он, — я скажу Асыл, и завтра отнесем манул в склад.

Отец с гордостью посмотрел на сына.

— Молодец!

Асыл проплакала целую ночь, но на следующий день, завернув Монкулей потеплее, вместе с Джанпасом направилась в контору строительства.

Начальник снабжения встретил их приветливо.

— Спасибо, ребята, — сказал он и повел их в склад. Он знал, что со стороны ребят это большая жертва, и не стал их ни о чем расспрашивать. Шагая по широкому двору, Джанпас спросил:

— А в складе нет больших отверстий? — Мальчик боялся, что манулы убегут.

— Нет. Не беспокойтесь, — успокоил их тот.

Вскоре они остановились возле длинного корпуса склада и, открыв дверь, вошли в помещение. Внутри склада было сумрачно. Ровными рядами лежали мешки и ящики с продуктами. Джанпас и Асыл выпустили кошек из рук и, не оглядываясь, вышли.

Коркыбас повел длинными усами и не спеша направился в глубь склада. Монкулей последовала за ним. Дверь закрылась. В складе стало темно. Манулы беспокойно обнюхивали незнакомые предметы. Вскоре их внимание привлек слабый писк. Из норы сначала показалась продолговатая голова, а затем и туловище крысы. Коркыбас и Монкулей навострили уши. Писк повторился. Из угла ему ответил второй, потом третий — крысы стали вылезать из нор. Коркыбас повел усами и припал к мешку. Монкулей также приготовилась к прыжку. Противный писк слышался отовсюду. Глаза манул сузились. И, когда крысы приблизились к месту, где лежали дикие кошки, Коркыбас выпрямился и пружинным броском метнулся в их гущу. За ним последовала Монкулей. Крысы бросились врассыпную. Схватив старого, с облезлой шерстью грызуна, Коркыбас стиснул его зубами и подбросил вверх, придавил туловищем второго и уцепился за третьего. Не отставала и Монкулей. Не давая опомниться, она давила крыс острыми зубами, рвала их когтями и, как бешеная, носилась по складу. Через несколько минут стало тихо. На полу валялось около десятка мертвых крыс. Коркыбас и Монкулей улеглись на мешках. Ночь прошла спокойно. Перед утром под полом послышалась оживленная возня, писк, беготня, и крысы стали вылезать отовсюду. Очевидно, они решили проучить кошек и вновь стать хозяевами склада. Собираясь по углам, крысы с опаской поглядывали на мешки, где лежали манулы. Вскоре плотной массой, издавая злобный писк, крысы двинулись на манул. Коркыбас поднялся на ноги и, играя хвостом, запел: «мя-у-о-о-р-р-р». Его желтые глаза загорелись недобрым огнем. Монкулей вздыбила шерсть и, вторя ему, запела свою грозную песню. Крысы, кусая передних за лапы, двигались к продуктам. Более смелые полезли на мешки. В воздухе промелькнули два гибких тела, и Коркыбас и Монкулей врезались в стаю крыс.

Утром, когда открыли склад, на полу были обнаружены десятки растерзанных крыс. Коркыбас и Монкулей не было видно. Как только загремел засов, они забрались на стропила и залегли в углу.

На пятый день охота за крысами для Коркыбаса и Монкулей закончилась. Больше писка не было слышно.

Работники склада не могли нахвалиться кошками и написали письмо в школу. В нем они благодарили пионеров Асыл и Джанпаса за помощь. Продуктовый склад был очищен от грызунов.

Через некоторое время Джанпас и Асыл передали манул в зоопарк.

КЫЗЫР

© Челябинское областное государственное издательство, 1949 г.


Это был странный теленок. На низких, но крепких ногах, с коротким туловищем, с покатой спиной, весь обросший черной густой шерстью, — всем своим видом он резко отличался от остальных питомцев колхозной фермы.

Родился он в горном Алтае в конце февраля. В те дни со стороны Курая дул холодный, пронизывающий ветер, и ледяное дыхание Белухи сковало местами Катунь.

Ферма, где родился черный теленок, была расположена в междугорье, которое, постепенно расширяясь, переходило в долину.

Окруженная со всех сторон горами, она была надежно защищена от ветров.

В телятнике было тепло и уютно. Мягкий свет висевшей над потолком лампы освещал клетки и сидевшую в углу возле печки старую доярку Куйрук.

Первые часы теленок спал, уткнувшись носом в мех. Перед утром он поднялся на ноги и, сунувшись в угол клетки, издал звук, похожий на хрюканье поросенка. Куйрук подошла к нему и погладила по спине: пора кормить.

Открыв клетку и подталкивая сзади теленка, доярка перешла с ним в другое отделение. При виде его с лежанки поднялась крупная корова. Вырвавшись из рук, теленок кинулся к матери и, припав к ее вымени, замотал хвостом.

Через некоторое время Куйрук отняла его от коровы и обтерла мордочку чистой тряпкой.

Обратно черный шел неохотно, упираясь, поворачивался всем корпусом и даже пытался боднуть женщину.

— Ишь, какой сердитый. Айда! Наелся — и спать, — ласково сказала доярка, втолкнув его за перегородку.

Черный теленок не унимался. Задрав хвост, он носился возле стенок, круто останавливался и, упираясь лбом в засовы, гремел ими на весь телятник.

— Кызыр-Торбок, — покачала головой женщина, — свирепый бык будет.

Утром колхозный счетовод записал в книгу, что теленок родился от пестрой Майки и монгольского яка по кличке Кара, то есть черный.

— Как назовем его, Куйрук? — обратился он к доярке.

— Кызыр, — коротко ответила та.

Весть о том, что Майка родила сарлыка (так называется по-алтайски помесь яка с местной коровой), быстро облетела колхоз. Первыми прибежали ребята. Кызыр в это время спал.

— Куйрук говорит, что он не мычит, а хрюкает, как поросенок, — разглядывая теленка, шепотом заявила брату маленькая Чечек.

— Неправда, — протянул тот недоверчиво, — все телята мычат. Верно, Куйрук? — спросил мальчик доярку.

— Нет. Этот теленок особенный. Через год вы увидите, у него вырастут хвост, как у лошади, большие рога и борода, как у козла. Это будет лучший верховой бык в нашем колхозе, — заявила гордо Куйрук и, спохватившись, поспешно сказала:

— А ну-ка идите отсюда. В приемник посторонним ходить нельзя.

Весной горы покрылись маральником и пестроцветом. В долине поднялись травы, выше, на склонах, зацвела акация и, чередуясь с черемухой, зазеленели кусты облепихи. Кызыр окреп и вырос. С широкой грудью, с короткой, но могучей шеей, покрытой длинной шерстью, которая густыми прядями свисала с боков, он перерос своих однолеток и стал признанным вожаком молодняка.

В жаркий день телята отдыхали в тени лиственниц или, забравшись в воду, лениво отмахивались хвостами от назойливых оводов. Сарлык же поднимался на скалы. Выбрав укромное место, он ложился на обрыве, свесив ноги в пропасть. Отсюда была видна вся долина: конусообразные, покрытые корой лиственниц аилы — летние жилища пастухов, — колхозные фермы, убегающий змейкой к Монголии Чуйский тракт. Не спуская глаз с молодого пастуха Баита, бык следил за каждым его движением. Точно выстрел, слышалось хлопанье бича. Телята неохотно выходили из воды.

Свесив бороду, сарлык ждет зова.

— Кызыр! — раздается снизу голос Баита. — Кызыр! — хлопнув бичом, пастух глазами ищет черного быка.

Сарлык поднимается со скалы и спускается в долину. Чем круче тропа, тем быстрее бежит бычок. И кажется Баиту, что с горы катится большой черный шар.

До позднего вечера водит Кызыр стадо. Не отставая, шагает за ними Баит — лучший колхозный пастух.

Приезжала в артель высокая, седая русская женщина. Энергичная, она живо интересовалась всей жизнью колхоза. Была и на ферме. Увидев Кызыра, спросила:

— Это от Кара и Майки?

«Удивительная у нее память, — подумал Баит. — Живет за 500 километров, а сарлыков Кошагача знает наперечет».

— Береги, Баит, черного, — сказала она ему. — Жаль только, что Кызыр не телочка. Ну ничего, нам и бычки нужны. — Оживившись, женщина продолжала: — Знаешь, Баит, а ведь интересная у нас с тобой работа. Ты подумай только: через несколько лет будем иметь породу коров, которая по жирности молока станет одной из лучших в мире. Разве не стоит для этого трудиться?

На прощанье она пожала руку пастуху.

Быстро промелькнуло лето. Поблекли цветы и травы. Сбросила свой пышный наряд лиственница. Печально шумели ветвями голые акации и клонились к земле кусты дикой розы. Лишь могучие кедры, точно бросая вызов осенней непогоде, гордо стояли в своей вечнозеленой красе. Откуда-то приползли туманы и, перевалившись через горы, серой пеленой повисли над долиной.

В те пасмурные дни, сбившись в тесную кучу, телята дрожали от холода и, жалобно мыча, поворачивали головы к теплой ферме.

Один лишь Кызыр по-прежнему чувствовал себя превосходно и подолгу бродил по горам. Однажды он наткнулся в кустарнике на медведя. Зверь был, видимо, молодой и силы сарлыка не знал. Поднявшись на задние лапы, он издал угрожающий рев. По могучему телу Кызыра пробежал чуть заметный трепет. Бык стоял, не двигаясь и не спуская настороженных глаз с противника. Медведь рявкнул вторично. И тут случилось то, что косолапый меньше всего ожидал.

Взметнув яростно копытом землю, сарлык ринулся на врага. Медведь едва успел увернуться от удара, и рога Кызыра врезались в корни кустарника. Сделав полукруг, бык вернулся к месту схватки, но косолапого уже не было. Кызыр в бешенстве начал ломать кустарник. Намотал на рога траву и, подняв голову, победно захрюкал.

Однажды сарлык рано утром вышел к воротам фермы и остановился в нерешительности. Долины, к которой он привык с лета, не было. Вместо нее лежала безжизненная равнина, и только кое-где виднелись согнувшиеся от тяжести снега кусты. Кызыр втянул в себя морозный воздух, но знакомого запаха трав так и не услышал.

Вскоре за спиной послышалось хлопанье бича и голос Баита:

— Эй, Кызыр, вперед! — Чуть тронув сарлыка концом кнута, пастух крикнул: «Вперед! Н-но!» — Бык неохотно вышел со двора, за ним потянулось и стадо. Баит вывел их на зимнее пастбище.

Вскоре в жизни Кызыра произошло событие, которое решило его судьбу. Как-то выгнав стадо, Баит оставил сарлыка во дворе. Из дому вышел старый пастух Мундус и, приблизившись к Кызыру, которого держал за рога Баит, накинул на него седло. Почувствовав на спине посторонний предмет, сарлык брыкнул ногами, и седло слетело.

— Принеси недоуздок, — сказал Мундус Баиту. — Накинь еще раз седло и поторопись затянуть подпругу.

Юноша потрепал по спине своего любимца и, осторожно опустив седло на быка, ловким движением застегнул подпругу. Мундус вскочил в седло.

— Отпускай! — подал он команду.

Сарлык стоял не двигаясь. Это был плохой признак. Тронув его слегка ногами, Мундус в тот же миг почувствовал, как летит по воздуху. Распластавшись в мягком снегу, старик осоловело смотрел на своего помощника.

— Баит, был я на быке или не был?

— Нет, это тебе только показалось…

— А-а, — усмехнулся Мундус и кряхтя поднялся на ноги, — ну, а теперь ты покатайся…

Поймав Кызыра, молодой наездник быстро вскочил в седло и крикнул Мундусу:

— Открывай ворота!

Поднимая вихри снега, Кызыр вылетел со двора фермы и помчался к горам.

Баит точно слился с быком. Не выпуская повода из рук, он дал сарлыку полную волю.

В бешеном галопе они все дальше и дальше удалялись от фермы. Посмотрев вперед, Баит вдруг изменился в лице. С северного склона горы к ущелью, куда мчал его Кызыр, ползла снежная лавина. Начинался обвал.

«Удастся ли повернуть Кызыра?» — промелькнуло в голове юноши. Натянув повод, он с радостью почувствовал, что бык послушно выполняет его волю. Описывая полукруг, сарлык повернул от ущелья обратно к равнине. За спиной Баита послышался грохот и треск падающих деревьев. Снежная лава стремительно катилась вниз, сокрушая все на своем пути. Но Баит и Кызыр были уже вне опасности.

БЕЛОГРУДЫЙ ВОЛК

© Издательство «Красный Курган», 1954 г.


Историю белогрудого волка рассказал мне старый казах охотник Умар — житель одного из аулов, расположенных в среднем течении Уй.

— Это было в гражданскую войну.

В то время юрта пастуха Бисимбая стояла на пригорке небольшого озера. Кругом на десятки километров раскинулась Тургайская степь. Днем Бисимбай пас отару вблизи от аула, а к ночи приводил ее в загон. Охранялись овцы двумя свирепыми псами.

Несколько ночей подряд пастух не мог уснуть. С вечера и до утра собаки заливались неистовым лаем. По широкому загону метались испуганные овцы. Бисимбай не мог понять причину беспокойства животных. Если это был волк, то непонятно, почему он не трогал овец? Странным ему казалось и поведение молодой овчарки по кличке Гераш. Кидаясь в ночную темь вместе со старым волкодавом Бербасаром, она возвращалась к юрте перед рассветом и, завидев хозяина, виновато виляла хвостом.

Ружье Бисимбай держал наготове. Ясно было одно: где-то недалеко бродил зверь. Так продолжалось недели две. Неведомый ночной гость по-прежнему беспокоил овец и собак.

Однажды жена Бисимбая Галия вышла за водой к озеру. Спускаясь с пригорка, она в испуге уронила ведро и бросилась бежать к юрте.

— Каскыр![7]

На крик жены выскочил Бисимбай.

— Где?

Запыхавшись от бега, Галия показала рукой на берег.

Пастух, схватив ружье, кинулся к озеру.

Большой широколобый волк с белым пятном на груди, завидев человека, побежал рысью. Бисимбай выстрелил. И, когда рассеялся дым, он увидел, как зверь, сделав огромный прыжок в сторону, исчез в камышах.

— Шайтан! — пастух сбросил на землю свою засаленную тюбетейку и почесал затылок.

— Чтобы Бисимбай сделал промах? Эко, или мои глаза трахома съела, или пальцы засохли? Вот так стрелок! — ругал он себя.

— А, может быть, волка и не было? Пойду, однако, посмотрю. — Спустившись к берегу, он стал внимательно рассматривать следы. — Нет. Это не волк. Тот бегает трусцой, а у этого шаг крупный. А это что такое? Белый волос? — Подняв бережно волосок, Бисимбай присел на корточки.

— Откуда он взялся? — Захватив жидкую бородку в кулак, пастух задумался. Вдруг его осенила догадка. Вскочив на ноги, он побежал к юрте.

— Галия, ты действительно видела волка?

— Да, ростом он был с годовалого теленка. Вот такой, — женщина подняла руку до груди.

— Это, Галия, был не волк, а одичалая собака. То была настоящая собака с белым пятном на груди. Теперь я понимаю, почему она не трогала моих овец.

Весть о необыкновенном волке далеко разнеслась по Тургаю. Бисимбаю не верили, над ним смеялись.

— Съезжу, однако, к своим друзьям, потолкую о белогрудом, — сказал он однажды Галии.

Через час, приблизившись к урочищу, где стояло несколько юрт, он остановил коня возле одной из них и не спеша слез с лошади. Хозяева встретили его приветливо.

Напившись чаю, Бисимбай осторожно повел разговор о белогрудом волке.

— Если ты уверяешь, что это была собака, то как же ты не мог ее убить? Какой ты после этого стрелок? Нет, это был старый опытный волк.

Пастух упрямо твердил свое.

— Это одичалая собака, в ней сила барса, быстрота джейрана[8] и ум шайтана. Вы говорите, что я плохой стрелок? Настоящий охотник стрелять собак никогда не будет, — гордо выпрямился Бисимбай.

— Но ведь ты стрелял?

— Хотя бы, — бросил он вызывающе, — я стрелял для того, чтобы пугнуть, — и, стараясь оправдать себя в глазах охотников, он заявил: — Если это был волк, то почему он не трогал моих овец?

— Когда лежка волка находится недалеко от отары, то он ее никогда не трогает, — ответил ему старый охотник Рустем.

— Значит, вы мне не верите?

— Нет.

Обиженный Бисимбай, не простившись с друзьями, уехал.

Кто был белогрудый? Волк или собака? Об этом знали только два человека. Один из них, старый чабан Жексамбай, жил недалеко от места, где впадает река Уй в Тобол, другой — хозяин белогрудого — юноша Абдурахмат томился в то время в Кустанайской тюрьме.

До ареста, скрываясь от белых, Абдурахмат жил у Жексамбая, полюбившего его, как сына. Летом, направившись в соседний аул, они наткнулись в балке на волчий выводок. Волчица была убита выстрелом Абдурахмата. Жексамбай прикончил всех волчат, за исключением одной маленькой самочки. Старик привез ее домой и посадил на цепь. Прошел год. Волчица постепенно стала привыкать к новой обстановке и к людям, а через некоторое время она принесла щенков. Лучшего из них, по кличке Казбек, Жексамбай подарил Абдурахмату.

Когда из станицы Звериноголовской в степь вышел карательный отряд хорунжего Пономарева, оставаться у Жексамбая стало опасным. И Абдурахмат, захватив с собой ружье и Казбека, направился вверх по реке Уй.

Юноша облюбовал себе для жилья старую заброшенную заимку, недалеко от Кочердыка. Казбек вырос в большую умную собаку. Это был редкий экземпляр степной овчарки с низко нависшим надлобьем, с развитыми челюстями и с большим белым пятном на широкой груди. На своих крепких жилистых ногах он легко догонял степную лисицу и мертвой хваткой валил волка на ходу.

Однажды Казбек в погоне за лисой забежал далеко от жилья и вернулся поздно вечером. Как обычно в таких случаях, поскреб дверь, ожидая, что хозяин впустит его в избу, но дверь не открылась. Казбек стал обнюхивать следы. У самых дверей услышал запах чьих-то незнакомых ног. А вот и следы Абдурахмата. Впереди и позади следов был виден отпечаток чьих-то ног. Метрах в десяти от заимки следы людей исчезли, и дальше в степь тянулись уже конские следы. Обнюхивая их, Казбек отдалялся все дальше и дальше от жилья.

Километра через два собака остановилась. Перед ней текла широкая Уй. Следы потерялись. Казбек побежал вдоль берега, но знакомого запаха копыт абдурахматовского коня не было слышно.

Пронизывающий осенний ветер гнал невидимые рокочущие волны. Набегая на берег, они торопливо скатывались мелкими струйками обратно в темную пучину вод. Через редкие разрывы тяжелых туч на миг выглядывала луна и, осветив пустынный берег и сидящую на нем одинокую собаку, скрывалась вновь.

Инстинкт подсказывал Казбеку, что с хозяином случилось что-то неладное. Задрав морду вверх, он протяжно завыл. Тоскливые звуки повисли над рекой и, подхваченные ветром, растаяли далеко в степи. Перед утром Казбек прибежал на заимку. Там по-прежнему было пусто. Свернувшись клубком около двери, он задремал. Часто, ворочаясь во сне, он жалобно скулил, изредка прислушиваясь к возне мышей в старой соломе. Пошел снег. Тоскливо стало в Тургайской степи. Одинокий пес бродил вокруг избы, ожидая хозяина. Абдурахмат не возвращался. Голод гнал Казбека в степь. Но, поймав зайца или другого зазевавшегося зверька, он вновь приходил к жилью.

Так прошла зима. Как-то ночью Казбек услышал вой волчицы. Шерсть его вздыбилась. Вой повторился. Собака стояла не двигаясь, изредка поворачивая голову то в сторону заимки, то по направлению звука. Инстинкт волка победил, и, задрав морду, Казбек завыл. Голос волчицы послышался ближе. Белогрудый бросился к ней. Волчица, как бы не замечая белогрудого, не торопясь, шла к зарослям кустарника. Неожиданно с противоположной стороны Казбек заметил мчавшегося во всю прыть матерого волка. Произошла короткая схватка. Страшные клыки белогрудого вонзились в шею волка, и тот повалился на снег. С видом победителя Казбек подошел к волчице.

Через несколько месяцев в глухой балке, сплошь заросшей кустарником, появились волчата. В те дни у белогрудого было много забот. Целыми сутками он охотился за мышами, сусликами и приносил их на дно балки. Волчата были прожорливы и часто дрались из-за добычи. Иногда из логова вылезала похудевшая волчица и, греясь на солнцепеке, смотрела на игру детенышей. Было их семь. Шесть из них походили на мать, седьмой — на белогрудого. Такой же широколобый, с едва заметным белым пятном на груди, он скоро перерос своих братьев и сестер. Когда отец приносил добычу, он пожирал ее первым. Злобные волчата гурьбой наваливались на коротконогого, но тот, разметав их, во всю прыть мчался к отцу. Казбек ласково лизал прижавшегося к нему любимца.

Волчата подрастали. Они уже рыскали по кустарнику, принюхиваясь к незнакомым предметам.

Стоял август. Над Тургайской степью трепетало знойное марево. Было слышно, как свистели суслики и проносились небольшие стайки скворцов. Над балкой стрекотали бойкие сороки и воровато смотрели на игравших костями волчат.

В один из таких дней Казбек, в поисках добычи, ушел далеко от своего логова и, заметив лису, погнался за ней. Прячась в высокой ковыльной траве, зверь начал петлять, взяв направление на старый курган. Обогнув солончаки, лиса зигзагами поднялась на бугор. Казбек, зная уловки зверя, гнал его без передышки. Лиса заметно замедлила бег. Ее пышный хвост волочился уже по земле. Добыча была близка. Неожиданно с противоположной стороны кургана показался молодой волк. Завидев его, лиса заметалась. Стараясь первым нагнать ее, белогрудый напряг все свои силы, но, когда он был уже совсем близко от лисы, незнакомый волк броском опередил Казбека и вцепился ей в горло. Белогрудый бросился на противника и вдруг замер. Перед ним стоял широколобый, его сын.

Казбек по-собачьи завилял хвостом и, высунув язык, улегся возле любимца, Покончив с лисой, они вместе спустились с пригорка. В двух километрах от места охоты волки наткнулись на конский след, который шел с запада на восток. Казбек обнюхал тропу и быстрыми скачками поднялся на возвышенность. Широколобый последовал за ним. Вскоре они увидели далеко в степи одинокую фигуру всадника. Белогрудый долго не спускал с него глаз, и только когда тот как бы растворился в трепетном воздухе степи, улегся на горячую землю и закрыл глаза. Что-то далекое, давно забытое промелькнуло в голове собаки. Вскочив на ноги, белогрудый бросился бежать по следу. Его нагнал широколобый и встал мордой к отцу, как бы спрашивая: что ты надумал? Казбек обнюхал сына и повернул обратно.

Однажды белогрудый заметил группу всадников. Почуяв опасность, он незаметно опустился в балку и с помощью своей подруги загнал волчат в густой кустарник. Люди приближались. Широколобый лежал, не спуская глаз с отца. Вскоре с восточной стороны балки послышалось легкое пофыркивание лошадей. Волчица, поднявшись на ноги, лязгнула зубами.

Всадники спешились. Чей-то густой бас произнес:

— Волчий выводок находится внизу балки.

— Почему ты так думаешь, Митрич? — спросил молодой голос.

— Примета есть. Если сороки кружатся на одном месте, значит есть падаль, а где падаль, там и волки. Чуешь запах?

В вечернем воздухе со дна балки несся противный запах волчьего логова.

— Оклад надо ставить, — продолжал бас, — а завтра на рассвете я попробую подвывать. Если ответят волки, значит, я не ошибся.

Вскоре длинная бечева, на которой болтались разные флажки, кольцом охватила логово зверей и сомкнулась возле стреноженных на ночь лошадей.

Ночь прошла тревожно. Когда встала утренняя заря, со стороны людей послышалось: у-у-у-о-о-о. Выл какой-то матерый волк. Волчата, не вытерпев, затявкали: гам, гам, гам, о-о и начали подвывать. Голос чужого волка начинался с высокой ноты и постепенно переходил на низкое: у-у-у-а-а. Ответила и волчица. По телу белогрудого пробежала дрожь. Волнение отца передалось широколобому. Усевшись на задние лапы, он затянул неумело: у-у-о-о-о, но, почувствовав зубы отца, взвизгнул от боли и замолчал. В предутреннем воздухе послышался голос человека:

— Ну и мастер же ты, Митрич, подвывать, у меня даже мурашки по коже забегали от твоего воя.

— Не впервые, — довольным тоном прогудел бас, — теперь не уйдут. Становись по местам!

Над степью поднялась оранжевая полоска света, а вслед за ней яркие лучи невидимого еще солнца полыхнули по небосклону. Волчица выбежала из кустов и, наткнувшись на флажки, метнулась в сторону.

Раздался выстрел. Второй. Высоко подпрыгнув, волчица упала. Детеныши заметались по кустарнику. Выстрелы участились.

Белогрудый припал к земле и, прячась в кустах, пополз к опасной бечеве. Подражая отцу, широколобый следовал за ним. Преодолевая страх, Казбек перемахнул через флажки. За ним пружинным броском оторвался от земли и широколобый. Вскоре их серые фигуры замелькали далеко в степи. В балке остались трупы матери-волчицы и ее шестерых детей.

На вторые сутки белогрудый с сыном устроили себе логово в прибрежных камышах, где и встретил белогрудого Бисимбай.

Надвигалась осень. Побурела трава. По Тургайской степи, гонимые ветром, стремительно неслись серые клубки «перекати-поле». На озерных плесах стаями собирались птицы. Над сумрачной землей низко плыли туманы, с серого и холодного неба доносился печальный крик журавлей. Длинными косяками на юг летели казарки[9]. Образуя полукруг, тяжело махали крыльями дрофы, и в воздухе было слышно их дробное: кррр! кррр! Проносились стремительные чирки. Птичий гомон над озером не умолкал ни днем, ни ночью.

Белогрудый лежал в кустарнике, чутко прислушиваясь к осенним шорохам степи. Он ждал сына, который стал заметно чуждаться отца, пропадая по нескольку дней подряд. К этому времени широколобый вырос в крупного волка. Он обладал острым нюхом, зорким глазом и хитростью. Для домашних животных он стал настоящим бичом. Охота на овец у широколобого превращалась в буйное озорство. Он губил их целыми десятками. Вот и сегодня, загнав пугливых животных к озеру, он разбросал их трупы по всему берегу, а сам направился к отцу.

Перед утром выпал снег. Потом выглянуло солнце и вновь спряталось за тяжелую тучу.

В тот день к юрте Бисимбая подъехал старый казах. На высокой луке седла сидела большая птица.

— Рустем не был? — спросил он хозяина после обычного приветствия.

— Нет, — ответил тот.

— Охоту на белогрудого волка начнем с утра, — заявил гость. — Беркута кормить не надо, — сказал он сердито Галии, которая хотела подать орлу кусок мяса. — Чем голоднее, тем злее будет птица. С белогрудым надо покончить. Восемь овец в моей отаре зарезал.

— А у меня пять, — сообщил с порога входивший в юрту Рустем.

— А какой он из себя? — спросил Бисимбай старика.

— Большой волк, с белым пятном на груди. Так рассказывал мой сосед Нуриман, который видел его близко.

— Тот самый, которого ты встретила на берегу озера, — шепнул жене Бисимбай.

То, что приписывали Казбеку, было делом широколобого, который за последние дни участил свои набеги на овец.

Пообедав, казахи сели на коней и, захватив с собой беркута и короткие палки, выехали в степь. Обогнув озеро, старик отстегнул кольцо, к которому был прикреплен орел, и, сняв с него кожаный колпачок, подбросил птицу вверх. Описывая спирали, беркут поднимался все выше и выше. Не спуская с него глаз, медленно ехали охотники.

В это время с противоположной стороны озера показался новый всадник. Подъехав к юрте Бисимбая, он спросил Галию:

— Где хозяин?

— Уехали на охоту с беркутом ловить белогрудого волка.

— Бе-ло-грудого?! — протянул с изумлением незнакомец. — А давно он появился здесь?

— С зимы прошлого года. Такой огромный, с белым пятном на груди. Так он меня напугал, хотите, расскажу?..

Но гостя в юрте уже не было. Вскочив на коня, он помчался к месту, где кружил беркут.

— Сомнений нет, это Казбек. Наконец-то я его увижу, — шептал всадник, подгоняя коня. Это был Абдурахмат.

Степной орел продолжал кружиться, разыскивая добычу. Вдруг, сложив крылья, он комком упал на кустарники, из которых выскочили два волка. Один из них — широколобый — помчался к озерным камышам, а на втором, вцепившись в спину острыми когтями, сидел беркут.

Пытаясь сбросить с себя птицу, Казбек повалился на землю. Орел взлетел. Белогрудый помчался в степь. Тяжело махая крыльями, беркут снова настиг его. Началась ожесточенная борьба. Белогрудый падал на спину, вскакивал и вновь падал. Беркут не отставал. Остерегаясь зубов, он бил его острым клювом, рвал густую шерсть и, когда тот падал на землю, взмывал вверх.

Охотники были уже совсем близко. Вслед за ними с криком: «Стой! Стой!» — мчался Абдурахмат. Но в азарте погони они не слышали его голоса. Изнемогая от усталости и ударов клюва, белогрудый напрягал последние силы. Беркут тяжелой ношей сидел у него на спине. Сделав последнюю попытку сбросить орла, Казбек упал. В тот же миг его настигли люди. Сильный удар палкой оглушил белогрудого.

— Стой! — соскочив на ходу с коня, Абдурахмат растолкал охотников и наклонился к собаке.

— Казбек!

По телу белогрудого пробежала дрожь. Точно из тумана ему послышался голос хозяина.

— Казбек! — юноша прижал к груди голову своего друга.

Белогрудый сделал попытку подняться на передние лапы, но не смог и, ослабев, свалился на землю.

Прошло несколько дней. Раны, нанесенные орлом, быстро заживали. Старый Рустем, стараясь загладить свою вину перед Абдурахматом, привез лечебную мазь. Заботливый уход хозяина вернул Казбека к жизни. Вскоре собака и сама стала находить нужные ей целебные травы.

В конце сентября, захватив Казбека, Абдурахмат выехал на старую Кочердыкскую заимку.

— Я прошу тебя, Бисимбай, — сказал юноша своему другу на прощанье, — подъехать завтра ко мне и увести коня. Его нужно спрятать у Нуримана, что живет у устья реки Уй. Он тоже партизан. Когда настанет момент для выступления, пускай предупредит меня.

* * *

Партизанский отряд, в котором находился Абдурахмат, под натиском многочисленного и хорошо вооруженного противника отступил к Мыркайским камышам.

Заросли камыша были надежной защитой от пуль. Растянувшись вдоль берега огромного озера, они постепенно переходили в мелкий кустарник, теряясь в низине мелководной Уй. За ней шла безбрежная степь.

Белогвардейские части вместе с аллаш-ордынскими расположились на возвышенности. Отсюда им далеко была видна окружающая местность.

Стояли безветренные осенние дни. Казалось, ничто не нарушало спокойствия Мыркайских камышей. Тихо, точно переговариваясь между собой, качались пушистые метелки.

Командир партизанского отряда, молодой, сильный казах из Кустаная Омарбаев вызвал к себе Абдурахмата, который вместе с группой товарищей находился на восточном берегу озера и наблюдал за передвижением белогвардейских частей.

— Нам нужно пробиться к реке Уй, — сказал командир Абдурахмату. — Ты смелый разведчик, я на тебя надеюсь. Необходимо узнать расположение белых на восточном берегу озера, их численность. Осмотри хорошенько местность и возвращайся к утру. Помни, что от тебя зависит судьба всего отряда.

Простившись с командиром, Абдурахмат направился к заставе.

— Сегодня ухожу в разведку, — заявил он товарищам. — Если услышите выстрелы, значит, нужна помощь. С собой беру только Казбека.

Услышав свое имя, белогрудый вильнул хвостом.

Вечерние сумерки медленно окутывали камыши. На увале, где расположились белогвардейские части, зажглись костры, Абдурахмат выполз из камышей и, подняв голову от земли, прислушался. Невдалеке паслись казачьи кони, и в кустарниках были слышны голоса сидевших в засаде белогвардейцев.

«Только бы не заметили», — пронеслось в голове юноши. Смелый разведчик пополз дальше. За ним, неслышно припадая к траве, точно подкрадываясь к добыче, следовал Казбек. Миновав благополучно казачий секрет, Абдурахмат поднялся на ноги и зашагал по направлению к реке. Не доходя с полкилометра до нее, он заметил всадника, который, положив ружье на луку седла, медленно передвигался по направлению к белым.

«Дозорный! Но как его снять с седла? — рука Абдурахмата потянулась к ружью. — Нет, стрелять не годится. Этим можно вызвать тревогу, тогда все пропало». Но желание достать «языка» было сильно, и юноша, притаившись в кустах, стал дожидаться всадника.

Вскоре послышалась гортанная песня, и Абдурахмат узнал в незнакомце аллаш-ордынца — своего злейшего врага.

Остальные события промелькнули с быстротой молнии. Схватив одной рукой повод коня, Абдурахмат с силой дернул белогвардейца с седла. Падая, тот успел ухватиться за гриву, и испуганная лошадь взвилась на дыбы и сшибла юношу с ног. В тот же миг на круп коня, точно пантера, вскочил Казбек и вцепился зубами в аллаш-ордынца. Тот камнем свалился на землю.

— Алла, алла! — завопил он испуганной умолк под тяжестью навалившегося на него Абдурахмата. Лошадь исчезла в темноте.

Обратный путь смелого разведчика прошел без приключений. Узнав от пленника слабые участки расположения белогвардейских частей, партизанский отряд под покровом ночи благополучно вышел из Мыркайских камышей и, переправившись вброд через Уй, рассеялся по степи.

Обозленные неудачей, белогвардейцы обрушили свою месть на аулы.

Абдурахмат скрылся на Кочердыкской заимке.

В этот глухой угол Тургайской степи люди заглядывали редко и раньше. Только однажды Абдурахмат увидел на горизонте всадников и, зажав морду Казбека, пытавшегося залаять, затащил его в избу.

Настала зима. Степь уснула под снежным покровом. Изредка приезжал Бисимбай и привозил с собой продукты, сообщал новости.

Белочехи, а с ними и белое казачество, отступили от Челябинска к Петропавловску. Отдельные отряды их просочились и в Тургай. Бисимбай видел даже, как везли артиллерию. Он передал Абдурахмату, что его ждут в Александровку в январе.

Однажды, выглянув зачем-то из избы, юноша заметил длинную вереницу конников, двигавшихся по направлению к заимке. Куда спрятаться? Кругом голая степь. Взгляд Абдурахмата упал на сруб колодца. Юноша знал, что вода в нем вымерзла, и на дне лежал толстый слой льда. Бросившись к избе, он захватил там ружье с патронами, валявшуюся под нарами старую веревку и побежал к колодцу. Закрепив один конец веревки за верхний венец сруба, он стал спускаться вниз. Но тут случилось несчастье. Гнилая веревка не выдержала его тяжести, лопнула, и Абдурахмат упал на дно.

Сверху послышался тревожный лай Казбека. Пес метался вокруг колодца, скулил и порывался прыгнуть к хозяину. Только властный окрик Абдурахмата: «Нельзя!» — держал собаку наверху.

Конники, видимо, спешили и проехали мимо заимки.

Все попытки Абдурахмата выбраться из колодца были безуспешны. Обрывок веревки висел слишком высоко, а обледеневшие стенки сруба не имели ни одного, хотя бы маленького выступа.

Ночью разыгралась метель. Съежившись, Абдурахмат прислушивался к вою ветра. В колодце стало темно, как в могиле. Отверстие занесло снегом, буран наметал над срубом сугробы.

Прошло несколько томительных часов. Вдруг сверху послышалась какая-то возня и на голову Абдурахмата посыпался снег. Раздалось радостное повизгивание Казбека. Просунув морду через отверстие, белогрудый залаял, как бы вызывая хозяина наверх.

«Если Казбек прыгнет в колодец, то оба с мим мы окажемся в этой проклятой мышеловке. Тогда надежды на спасение не будет», — подумал Абдурахмат и крикнул: — Пошел! Пошел!

Казбек попятился и вылез из сугроба, наметанного возле колодца.

Буран утих. Скупое зимнее солнце осветило степь, занесенную снегом, заимку и лежащую недалеко от колодца собаку. Она прислушивалась к звукам, доносившимся из колодца: то прыгал, стараясь согреться, Абдурахмат.

Казбек поднялся и быстрыми скачками понесся в степь. Вскоре его серая фигура замелькала на увале и дальше, по направлению к устью реки, где была зимняя стоянка Бисимбая.

…Обессиленный Абдурахмат все еще сидел на дне колодца. В его мозгу, точно тяжелый жернов, ворочалась одна мысль: «Не уснуть бы, тогда смерть…»

И вдруг, когда юноша окончательно потерял способность сопротивляться усталости и сну, сверху свалился белогрудый и, радостно взвизгивая, завертелся возле хозяина.

Подоспевший Бисимбай вытащил полумертвого Абдурахмата из колодца.

Вечером, когда юноша пришел в себя, пастух рассказал:

— Перед утром слышу: собаки лают и кто-то скребет дверь землянки. Открыл, вижу — белогрудый. Ну, думаю, если Казбек прибежал один, значит, с хозяином случилось несчастье. Оседлал коня — и к тебе…

— А как же ты, — прервал его Абдурахмат, — узнал, что я в колодце? Ведь кругом все занесло снегом.

— Очень просто, — ответил пастух. — Как только я слез с коня, белогрудый не дал даже привязать лошадь. Вцепился зубами в мой бешмет и потащил к колодцу. Ну и собака! — закончил он, покачав головой.

Казбек, как бы понимая, что речь идет о нем, радостно вильнул хвостом и положил свою могучую голову на колени хозяина.

ПИП

В один из майских дней пятиклассники сельской школы Митя Паклин и Сережа Хлызов отправились на рыбалку. Озеро, где они ловили гольянов — мелкую, но вкусную рыбешку, — называлось Домашним. В нем по берегам обильно росли тальник, осока, а посредине лежала лабза[10], и там виднелся мелкий березняк, уродливый по форме, но богатый капокорнем[11].

Ребята уселись в старый, непригодный для плавания бат, миновали широкую гладь озерного плеса и, поминутно вычерпывая воду из продырявленного бата, пристали к кромке лабзы.

День был тихий, безветренный, весеннее солнце светило ярко, и от этого вода казалась зеркально чистой. Над ней с криком кружили чайки. От светлого бора, окружавшего озеро, доносился еле уловимый запах хвои.

В тот день клев был хороший, и в банках, наполненных наполовину водой, плескались десятка два гольянов. Ребята уже хотели ехать домой, как вдруг их внимание привлек маленький дикий утенок, который вынырнул из воды недалеко от них и, как бы испугавшись своей смелости, нырнул обратно и показался у кромки лабзы. Энергично работая лапками, скосив глаза на рыбаков, он исчез в камышах. Затем из зарослей послышалось «пип-пип» и умолкло.

— Давай поймаем утенка, — предложил Митя своему другу.

— Как же, поймаешь его, — протянул Сережа. — Лабза большая, гоняйся за ним… Не заметишь, как в окно[12] попадешь.

— А почему он один, без утки? — спросил Митя и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Я думаю, что утенок потерял мать. Мне говорили, что утки в поисках лучшего корма переходят вместе с выводком на другие озера. А этот просто отстал.

— Не пропадет, — уверенно произнес Хлызов. — Здесь ему хватит еды. Завтра его опять увидим. Дальше плеса никуда не уплывет. Да и зачем ловить? Он еще маленький.

— Мы его подержим на руках и отпустим.

Сережа махнул рукой:

— Ну его. Пускай плавает. Ты вот лучше вычерпывай воду из бата. Видишь, сколько ее набежало. Как бы ко дну не пошел.

Утонуть ребята не боялись — оба были хорошие пловцы. Порыбачив еще некоторое время, они поплыли домой.

Наступил вечер. Плесо опустело. Вечерние лучи закатного солнца легли на озеро, окрасив его в полусумрачные тона.

Оставшись один, утенок долго искал мать, оглашая воздух жалобным «пип-пип».

Первую ночь он провел между двумя кочками, тесно стоявшими друг к другу. Теплая майская ночь была полна каких-то неясных звуков, таинственных шорохов, и только где-то посредине лабзы ухала выпь. Каждый раз, заслышав этот звук, утенок сильнее прижимался к кочке. Неслышно пролетела какая-то ночная птица; недалеко от Пипа, так будем называть утенка, проплыла ондатра. При виде ее хищной морды, глянцевой при бледном свете луны, спинки с длинным крысиным хвостом у Пипа замерло сердце от страха. Инстинкт подсказал Пипу не шевелиться.

Рассвет застал его у кромки лабзы, в зарослях осоки. Всходило солнце, посеребрило гладь плеса и бросило теплые лучи на ожившую от птичьего гомона лабзу. Пип стремительно гонялся за мошкарой, подпрыгивая, ловил ее на лету, и в это солнечное утро ночные страхи, казалось, прошли для него бесследно. Зоркие глаза Пипа заметили, как из переулка к берегу, переваливаясь на коротких лапах, важно шла толстая утка. За ней дружно бежала стайка таких же маленьких, как он, утят. Гнала их к озеру женщина. Достигнув берега, утка с ходу плюхнулась в воду, утята последовали за ней. Постояв на берегу, женщина ушла. Пип настороженно смотрел на своих собратьев, затем набрался смелости, подплыл к ним поближе. Прошло немного времени, и Пип вместе с домашними утятами уже спокойно плавал между кустами старого засохшего тальника.

Утка знала, что здесь ее питомцам не грозит опасность с воздуха. Коршуну легче достать добычу на чистой от зарослей воде. В кусты, где плавали утята, он не бросится с высоты — может напороться на острые сучки, и тогда ему гибель. Но этого не знали глупые утята, и они не слушались матери, выплывали на плесо. И вот случилось непоправимое. Пип вместе с тремя друзьями выплыл из кустов, не замечая опасности. В небе показался коршун. Утка издала тревожное «кряк!», но поздно: пока утята торопливо плыли к спасительным кустам, хищник камнем упал на одного из них и взмыл с доверчивым утенком вверх. Во время нападения коршуна Пип успел нырнуть и тем спасся от беды. Показываться из воды долго не смел. Увидев лодку с ребятами, он нырнул еще глубже и выплыл только у лабзы. Охваченная тревогой утка все еще продолжала кричать, созывая рассыпавшихся в тальнике утят. Но Пип на зов не поплыл. И только в полдень, когда солнце достигло своего зенита, Пип, видя, что утка с утятами плавает недалеко от него, присоединился к ним. Домашние утята вместе с Пипом вышли на берег и торопливо направились по переулку. Пип остался у воды, провожая глазами своих приятелей, торопливо семенивших за матерью. Покружил среди знакомого тальника и, скосив глаза на небо, нет ли там опасности, выбрался на чистую воду. Тут его и заметили ребята.

— Я ведь тебе говорил, что утенок никуда не денется с плеса, — давай приучим его к себе, — заговорил Сережа.

— Дикого утенка? — в голосе Мити послышалось недоверие.

— Что особенного? Мы будем прикармливать хлебом. У тебя крошки есть?

— Остались.

— Бросай их утенку.

Испугавшись резкого движения руки, бросившей хлебные крошки, Пип стремительно нырнул. Ребята отъехали недалеко от места рыбалки и стали наблюдать. Крошки лежали на дне, и Пип смело начал их подбирать.

Так продолжалось несколько дней. Пип уже проплывал со стайкой домашних утят мимо лодки с ребятами, но все еще продолжал остерегаться.

В июне, когда болотные кочки покрылись ярко-зеленой осокой, Пип в ожидании хлебных крошек начал уже один кружить недалеко от ребят. Радость юных рыболовов была безгранична.

— Ну вот, ты сомневался, что нельзя приучить дикого утенка. Смотри, он нас не боится, — говорил своему другу Сережа.

В один из солнечных июньских дней над плесом пролетела дикая утка. Пип проводил ее взглядом, приподнялся на лапках, похлопал крыльями и, не отрываясь от воды, пролетел вслед за ней метра два.

— Слаб еще, не может подняться на крыло, — наблюдая за утенком, заметил Митя и бросил в воду очередную порцию хлебных крошек. — Пип, Пип, — позвал он его.

Утенок приподнял головку и повернулся от лабзы на зов своих друзей. Он начал привыкать к своей кличке и каждый раз, когда раздавался зов, охотно выплывал из зарослей, но вплотную к лодке с ребятами по-прежнему не приближался.

В конце июня он увязался за домашними утятами и вылез из воды вместе с ними на сушу. Утка со своими питомцами направилась на обычную кормежку. Утята шли за ней гурьбой. В переулке, на полпути к дому, утка издала тревожный крик. Утята сбились в кучу. Из деревни, направляясь к озеру, бежало какое-то черное лохматое чудовище и, не обращая внимания на утят, остановилось недалеко от них, вынюхивая что-то в траве.

Послышалось успокоительное «кряк!» и, переваливаясь с ноги на ногу, утка пошла дальше. При виде собаки Пип присел от страха, но, видя, что утята спокойно идут за уткой, последовал за ними. Нырнув в подворотню, утка с разбега сунула нос в корытце с месивом. Глядя на своих приятелей, Пип тоже начал есть мятую картошку, перемешанную с отрубями и мелко нарубленной крапивой. Пища ему так понравилась, что он даже залез в корытце. Неожиданно над ним выросли чьи-то длинные ноги, раздалось хлопанье крыльев и оглушительное «ку-ка-ре-ку!». Тараща испуганные глаза, Пип бросился наутек со двора.

— Смотри, Пип бежит из переулка, — показывая Мите на дикого утенка, оживленно заговорил Сережа. — Должно, уходил с утятами на кормежку. Но почему он один?

— Испугался и дал стрекача, — улыбнулся Митя. И когда Пип выплыл на середину плеса, Паклин привычным движением бросил в его сторону крошки хлеба. Пип нырнул, подобрал свою добычу и безбоязненно проплыл под водой, где стояла лодка. Ребята не заметили, как он вынырнул на другой стороне. Долго искали глазами, и, только повернувшись к лабзе, они заметили Пипа, спокойно плавающего недалеко от них.

В начале осени Пип превратился в красивого селезня и начал сторониться домашних уток. Вечерами и рано утром он исчезал с плеса и только днем садился на его спокойную гладь, ожидая ребят. Так повторялось несколько раз.

Наступила ненастная пора. Побурела осока, пожелтели листья берегового тальника, и холодный ветер сбрасывал их в сумрачные волны озера. Обнажились деревья. По ночам было слышно, как гукали совы. Давно улетели скворцы и певчие птицы. Колхозники заканчивали полевые работы. В шум тракторов вливался иногда прощальный крик журавлей. Ночью и утром застывала вода у берегов, и только днем гонимые ветром озерные волны крошили слабый ледок.

Все чаще и чаще дикие утки сбивались в стаи, собираясь в далекий путь. С ними был и Пип.

В конце осени, Сережа Хлызов и Митя, сделав уроки, поехали на рыбалку. Они направили лодку к знакомой лабзе. Там гулял холодный, пронизывающий ветер, да и клев был плохой, и ребята начали свертывать удочки. Над головой пролетела стая уток. Вот одна из них отделилась от стаи, низко спустилась над плесом и, сделав как бы прощальный круг над ребятами, взмыла вверх.

— Пип!

Сережа с Митей долго смотрели вслед быстрокрылой птице. И когда та скрылась в сумрачной дали, ребята взялись за весла.

Загрузка...