Иван Грозный. Конец крымской орды - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Александр Тамоников (Глава 4) #5

Глава 4

В конце сентября Бордак наконец-то добрался до русской столицы и удивился ее преображению. Он понимал, что государь должен был быстро восстановить Москву, но терзался сомнениями. Получится ли? Эти мысли порождала чума, захлестнувшая многие земли России, засуха, а более всего – подавленное состояние людей, выживших, но потерявших многих своих родных и близких.

Однако вся Москва стала одной строительной площадкой. Повсюду бревна, камень, песок, ватаги работников.

К одной из них и подъехал Бордак. Старший строителей увидел его, оторвался от своего дела, вымыл руки в кадке, стоявшей поблизости, отряхнулся.

– Приветствую тебя, добрый человек, – сказал ему Бордак.

– И тебя приветствую. Чего подъехал?

– Да вот не было меня в городе почитай полтора месяца. Вижу, как быстро строится Москва.

– Как же ей не строиться-то? Не лежать же столице в руинах.

– По говору заметно, что не местный ты.

– Не местный, – подтвердил старший ватаги. – Вологодские мы.

– Слышу, окаешь.

– Бывал на Вологде?

– Я много где бывал. Царь вас сюда прислал?

– Люди его нам сказали, что Москву подымать надо. Снялись мы с насиженного места, поехали. Городской голова вот тут нас поставил, велел поднимать дома по улице. С нами тут еще пять таких ватаг.

– Не знаешь, на Варварке тоже строят?

– Повсюду строят. Ты с той улицы, что ли?

– Да.

– Я слыхал, там много знати московской жило.

– Я боярин.

– Вон как! – удивился строитель. – Глядя на тебя, и не подумаешь. Видали мы тут бояр да князей, которые в пожар из города ушли, а потом вернулись. Те важные такие, холопы с ними. Ты не похож на боярина, уж извиняй, коли обидел.

– Не обидел. Ладно, трудитесь. После работ на Москве останетесь?

– Думаю, да, в нашем селе дела нет, а тут его вон сколько. Да и легче, что и говорить, на Москве жить. Тут прокормиться можно. А восстановится столица быстро. К первым морозам ты ее вообще не узнаешь.

– Поехал я. Погляжу на то, что от моего подворья осталось.

– Угу. Посмотри, но там тоже наверняка люди работают.

– Не слыхал, царь на Москве теперь?

– Люди говорят, что тут. В Кремле. Опричный двор сгорел, его не восстанавливают.

– Почему так?

– А я знаю? У нас свои дела.

– Понятно. Удачи тебе, работник.

– И тебе. Дивно как-то, боярин, а как простой.

Бордак отъехал от ватаги строителей, добрался до центра и оказался на Варварке. Тут тоже сгорело все, кроме храма святой великомученицы Варвары. Господь не дал сгинуть церкви.

Михайло перекрестился на храм, доехал до своего подворья и увидел людей из Стешино, с которыми встречался в вотчине княжича Парфенова.

Мужики тоже узнали Бордака.

– Боярин! Вот уж кого мы давненько не видели, – заявил один из них.

– Не помню, как звать тебя.

– Да откуда тебе знать? Нас не знакомили. А кличут Иваном Чукой. Так я записан в вольной грамоте.

– Княжич вольную дал?

– Не только мне, всем, кого на Москву отправил. Дюжина мужиков. Надо восстанавливать его подворье, потом твое. Таков наказ князя Василия Игнатьевича.

Бордак посмотрел на мужика.

– Ты сказал «князя». Почему?

– Так батюшка-то его помер, вот он и стал князем. Повелением самого Ивана Васильевича.

– А сам Парфенов где?

– Да тоже на Москве, а где точно, того не ведаю. Будешь тут, увидитесь. Он часто сюда заезжает.

– А хоть какие-нибудь подворья не пострадали от огня?

– Мало. Одно такое осталось, князя Бурнова.

Михайло поморщил лоб.

– Погоди, это не тот ли князь, у кого дочь Анфиса?

– Тот, боярин.

– Он же с семьей своей уехал из Москвы, как татары подошли.

– Уехал, возвернулся. Князь молодой там только и обретается. С Анфисы этой глаз не сводит.

– Ясно.

– Ты знаешь, боярин, где подворье князя Бурнова?

– Знаю.

– Ну и езжай туда.

– Нет, устал очень, мне отдохнуть надо. Есть где?

– А вон в сарае. Для боярина, конечно, место не подходящее, но в доме покуда не выйдет.

– Да, вижу. А что там?

– Нары. Мы на них спим. Ложись и отдыхай, коли не хочешь в княжеские палаты.

– Коня где поставить?

– Да там же, у сарая.

– Лады. Приедет Василь, пусть разбудит.

– Скажу.

Бордак прошел к сараю, расседлал коня, привязал, поставил пред ним корыто с водой, бросил сена, которое чудом не сгорело, прошел внутрь.

Там было темно. Он постоял, пока привыкли глаза, разглядел нары вдоль стен, на них тулупы, матрацы, где подушки, свернутые зипуны, прилег у узкого оконца и тут же уснул.

Разбудил его Парфенов.

– Михайло, вставай, темно уже, работникам отдыхать надо.

Бордак с трудом разлепил веки.

– Василь, рад встрече. Темно, говоришь?

– В оконце глянь.

– Да, вечер. Ты только сейчас подъехал?

– Нет, ранее, но не хотел будить тебя. Спал ты крепко.

– Да, твоя правда.

– Подымайся, одевайся, поедем на мое подворье. Там кое-что уже сделали для меня. А где один устроился, там и второй поместится.

– Сейчас!

Бордак встал, и тут же в сарай зашли работники, начали класть на стол разную провизию. Отработали день, надо молиться, ужинать и спать.

Михайло с Парфеновым вышли во двор. Конь стоял там, где боярин и оставил его, увидел хозяина и затряс головой.

Бордак повернулся к Парфенову.

– Мне сказали, князь ты теперь.

Тот вздохнул и ответил:

– Да, князь. Отец мой погиб в пожаре.

– Соболезную.

– Тут, Михайло, каждому встречному можно соболезновать.

Бордак взялся за седло, но Парфенов остановил его.

– Да не суетись. Игнат! – крикнул он в сарай.

Оттуда вышел молодой мужик.

– Да, князь?

– Оседлай коня боярина.

– Слушаюсь!

– Вроде ты этим людям вольную дал, а начальствуешь, – проговорил Михайло.

– Так они сами от меня не уходят. Говорят, с хозяином легче.

– Это теперь, потом уйдут.

– Пусть. Для того и отпускал. А за работу заплачу. Будет на что свои дома поставить.

Молодой мужик оседлал коня. Бордак запрыгнул на него, Парфенов сел на своего, и они поехали на подворье князя.

Там дом был выше, кроме первого этажа, готова и половина второго, клеть, сарай, овин и изгородь с воротами со стороны улицы.

Мужчины зашли в помещение, уже пригодное для жилья. Особой обстановки тут не было, только стол да лавки вдоль стен.

Бордак взглянул на Парфенова и спросил:

– А почему ты, Василь, мне об Алене ничего не говоришь? Покуда я ездил в Крым, она должна была родить.

Князь замялся.

– Так и родила Алена, но, понимаешь…

Бордак почуял неладное, схватил товарища за грудки.

– Она жива?

– Да жива, Михайло, вот только…

– Что, Василь? Говори!

– Ребеночек мертвым родился.

Бордак оцепенел.

– Как так? Ведь я же сам чувствовал, как он в утробе бьется.

Парфенов вздохнул.

– В утробе жил, а как на свет Божий появился, сразу и помер. Не дал Господь покуда тебе дитя, Михайло. Хорошо еще, что Алену откачали. Она тоже при смерти была. Ей поначалу о смерти дитя не говорили, так она заволновалась, пошла к повитухе, перехватить не успели. Та ей все и поведала. Алена без памяти упала, кровь из нее пошла, но тут уж лекарь озаботился. Как уезжал я из Стешино, она поправляться начала, да одно худо, винит себя очень. Мол, не смогла родить. Я сказал ей, что сам сообщу тебе о беде.

Бордак опустился на скамью.

– Так, да? Помер, значит, ребятенок?

– Помер, Михайло. В гробик положили да похоронили по православному обычаю.

– Кто хоть народился-то?

– Сын, Михайло.

– А помер отчего?

– Кто знает? Повитуха чего-то говорила, да разве ее поймешь?

– Вот так новость ты мне сообщил.

– Не горюй, Михайло. Алена баба здоровая, родит еще.

– Это как Бог даст.

– Верно.

– У тебя вина хлебного нет?

Парфенов подошел к шкафу, наверное, недавно занесенному в его временное жилище, достал кувшин, чаши, выставил на стол.

– Извиняй, Михайло, скатерть стелить некому. Стряпуха в Стешино. Тут мужики одни да служка Борька из вотчины. Погоди, я озадачу его закуской. – Князь вышел.

Вскоре мальчишка занес в комнату чугунок с кашей и курицей, поставил его на стол и удалился.

Парфенов разлил пенник, посмотрел на Бордака.

Тот поднял чашу.

– Помянем сынка моего.

Они выпили все до дна.

Бордак без передышки заполнил чаши и сказал:

– А теперь за здоровье Аленушки. Тяжко ей.

Парфенов кивнул.

– Тяжко, кто бы говорил, но оживет, как почувствует твою ласку.

Они выпили. Потом подняли чаши в третий раз, за государя земли русской Ивана Васильевича, и заметно захмелели.

Парфенов спросил:

– Как в Крым-то съездил, Михайло?

– Да раз вернулся, значит, нормально. Век бы не видеть его, этот Крым!

– Задание государя исполнил?

– То, что мог, узнал. Да, Василь, мне же надо доложиться Ивану Васильевичу. Мужик вологодский, что над ватагой строителей начальствует, сказал, что он здесь, на Москве.

Парфенов кивнул.

– На Москве, в Кремле. Часто в город выезжает, еще чаще князей и бояр разных собирает. При нем неотлучно Малюта Скуратов. Он важным человеком стал. Царь во всем ему доверяет.

– Так и должно быть. Надо хоть к кому-то иметь полное доверие. Иначе жить невозможно.

– И пусть. Нам-то с того что?

– Ехать в Кремль надо, Василь. Для доклада.

Князь посмотрел на ополовиненную чашу.

– Коли собирался в Кремль, то не надо было пить. Как в таком виде к государю ехать?

– Полно, покуда доеду, все сойдет.

– Нет, Михайло, не сойдет, да и поздно уже, стража все ворота закрыла. Я дам служке наказ, он постель принесет, выспишься, а утром вместе и поедем.

– Люди говорят, что ты стал частым гостем князя Бурнова. Это верно?

– Пора, Михайло, и мне семьей обзавестись, а то так и останусь без наследника.

– Как я остался.

– Зря, друг, кручинишься. Не дал Господь сейчас дитя, даст погодя. Не обделит милостью.

Служка принес постели, убрал со стола.

Бордак и Парфенов заснули.

С утра пошел дождь.

Бордак проснулся, сел на лавке. Голова у него раскалывалась. Давно он не потреблял столько крепкого хлебного вина.

У стены напротив зашевелился Парфенов.

– Что, Михайло, вставать пора?

– Пора, Василь. Как же болит голова.

– У меня тоже. Сейчас чего-нибудь придумаем.

Бордак вспомнил о смерти ребенка и почувствовал себя еще хуже, хоть волком вой.

Но он взял себя в руки и сказал:

– Чего думать-то? Поднимайся, пойдем под дождь, холодные струи быстро в чувство приведут. И за дело.

– Нет, Михайло, дождь нам не поможет. – Он встал, надел штаны, рубаху, сапоги и крикнул: – Борька!

Физиономия служки тут же возникла в проеме двери.

– Да, князь? Доброго утречка.

– Какое оно доброе? Дождь льет.

– И дождь неплох, и солнце. Всякая погода по-своему хороша.

Парфенов удивленно посмотрел на него.

– Ты гляди, как заговорил. И где научился?

– Так нигде, сам ведаю.

– Это пока ты молодой, все хорошо.

– А ты старый, князь, да?

– Хватит болтать. Подай-ка нам с боярином рассолу огуречного.

Служка развел руками.

– Где же его взять-то? У нас нету.

– Найди. Где хочешь ищи, но чтобы сей же миг рассол был.

– Ладно, у мужиков спрошу, видал, они как-то пили после гулянки, к соседям зайду. А чего на завтрак подать?

– Принеси то, что мужики сготовят.

– Уразумел. – Парень исчез в сенях и через четверть часа объявился с кувшином в руках. – Нашел! У соседского мужика выпросил. Его подворье мало пострадало.

– Давай.

Князь и боярин налили рассол в чаши, выпили его, и им полегчало. А еще лучше они себя почувствовали после завтрака.

Вельможи начали одеваться в праздничные одежды, и тут во дворе послышался властный голос:

– Веди к хозяину!

– Кто это еще? – спросил Бордак. – Может, сосед твой, у которого Борька добыл рассол?

– А ты голос не узнал?

Ответить Бордак не успел.

В помещение ввалился Малюта Скуратов, сбросил мокрую накидку на лавку, присел на другую, воззрился на Бордака и заявил:

– Худо твое дело, Михайло Алексеич.

– Что худо? – не понял Бордак.

– А то, что задание государя не исполнил.

– Как это? Все сделал, что было велено.

Скуратов покачал головой.

– Не все, боярин. Ты по возвращении должен был сразу же явиться на доклад к государю, а вместо этого поехал к товарищу своему хлебное вино пить.

– Это ты напрасно, Григорий Лукьянович. Наперво я на свое подворье заехал, передохнуть хотел, потому как устал шибко. Там князь Парфенов и разбудил меня уже вечером. А выпили мы с того, что беда у меня случилась тут, покуда я был в Крыму.

– Что за беда, Михайло? – спросил Скуратов.

Бордак поведал ему о смерти ребенка.

– Вот оно что. – Думный боярин изменил тон. – Извиняй, Михайло Алексеевич, не знал. Прими соболезнования.

– Ничего. Я уже отошел немного.

– Да, беда. А у кого нынче праздник? Куда ни сунешься, повсюду горе. Многим жизнь сломал собака Девлет-Гирей, но ничего, сочтемся. Гляжу, вы собирались в Кремль.

– Да.

– Вместе поедем. Хотя Василию Игнатьевичу, думаю, покуда у царя делать нечего.

– Значит, мне остаться?

– Хочешь, едем, только у дворца ждать будешь.

– Лучше там обожду, тут и без меня управятся.

– Дело твое. Собирайтесь. Я на двор. И накидки возьмите, дождь на улице.

Парфенов усмехнулся.

– Про то, Григорий Лукьянович, знаем, не в подполе сидим.

– Ну да. Жду.

Бордак с Парфеновым набросили на себя накидки, вышли из дома.

Скуратов с опричниками ждал их.

Служка подвел вельможам коней, и они поехали к Кремлю.

Как и было оговорено, Парфенов остался у крыльца, рядом с охраной. Скуратов же провел Бордака в потайную залу, где государь обычно давал задание верным людям.

Царь встретил Бордака недружелюбно.

– Почему ты, боярин, пренебрегаешь моим наказом? – строго спросил он.

Михайло поднял голову и заявил:

– Ты несправедлив ко мне, государь.

– Несправедлив? – Иван Васильевич повысил голос: – Ты по возвращении из Крыма должен было сразу прийти ко мне, а вместо того я посылаю за тобой людей своих. Как это назвать?

Тут за Бордака вступился Скуратов:

– Государь, Михайло Алексеевич желал явиться к тебе, да вот горе у него в семье случилось великое.

Царь посмотрел на Бордака.

– Что за горе, боярин?

Пришлось тому сказать о смерти новорожденного сына.

Иван Васильевич кивнул.

– Извиняй, боярин, знаю, что это такое, сам пережил. Обиду не держи, коли словом укорил. Садись. – Он указал на лавку сбоку от своего кресла.

– Внизу, государь, князь Парфенов, – сказал Скуратов.

– Он пока не нужен. Да и ты иди, покуда я с боярином говорить буду.

– Слушаюсь.

Иван Грозный и Михайло Бордак остались наедине.

– Так что ты, боярин, проведал в Крыму?

Бордак откашлялся, повел рассказ, говорил медленно, стараясь не упустить даже мелочь.

Царь выслушал его, поднялся с кресла, прошелся по зале.

– Значит, опять обмануть Девлет-Гирей хочет?

– Да, государь.

– И смотри, как хитро задумал. Побег нашим изменникам устроил. Ладно, мы встретим этих героев, сделаем вид, что поверили им, сами же будем готовиться отразить нашествие. За это тебе, Михайло, спасибо великое.

Бордак улыбнулся.

– Я покуда добирался до Москвы, видал, что ты уже готовишься к новой войне.

– А как иначе, боярин? Ведь это будет не простая война. Если проиграем, то потеряем все! Русь раздерут на куски и крымчаки, и казанцы с астраханцами, которые тут же взбунтуются. Не останутся в стороне Речь Посполитая и Швеция. Не будет больше Руси. А что сие означает?

– То, что нет у нас права в следующем году проигрывать войну.

– Верно, вот только как победить? Даже шестидесятитысячная орда для нас слишком велика. Хорошо, если у меня сейчас здесь, в Москве, тысяч двадцать наберется, в сторожах да станицах столько же, но те разъединенные, размещенные по всей засечной черте. Есть полки в крупных городах, в Ливонии, у Казани.

Бордак поднялся, поклонился.

– Дозволь слово, государь?

– Говори.

– Мыслю, для спасения Москвы и всей Руси надо чем-то пожертвовать. Теми же крепостями и землями в Ливонии.

Царь взглянул на Бордака и заявил:

– Это, боярин, я решу сам.

– Извини, государь.

– Да не на чем извиняться. Прав ты, да только в речах это просто. Снял войско у одной крепости, бросил его Москве, забрал с другой. Поляки и литовцы за тем благодушно смотреть не будут. Тут же ударят в спину. Сигизмунд Август не упустит такой возможности. Но без сдачи литовских крепостей и земель не обойтись. Да и занимал я многие из них как раз для этого. Буду смотреть, что сделать можно.

– Я сказал Осипу Тугаю, чтобы он оставался в Кафе, дабы передать на Москву все изменения, которые могут быть внесены в тайные соображения Девлет-Гирея. Об этом Тугая предупредит помощник мурзы Азата. С мурзой это оговорено, как и сумма за новые данные.

Иван Васильевич кивнул.

– Это хорошо. Нам известно, что Девлет не остановится после опустошительного набега на Русь в этом году. Ты уже отправился в Крым, когда у меня в селе Братошино были тамошние послы. Вели себя нагло, словно пред ними не правитель государства, а холоп. Очень уж мне хотелось порубить их прямо в шатре, но пришлось слушать и поддакивать. Они вручили мне грамоту Девлета, усмехались, дерзили. А в грамоте требование отдать Казань и Астрахань, дань платить, убрать войска с южных рубежей. Если я этого не сделаю, то вместо Руси будет ханство. Я знаю, что Девлет уже делит наши земли, раздает города и крепости своим мурзам. К этому пирогу и османы сунулись. Им тоже подавай! Так что, Михайло Алексеевич, от предстоящего сражения с ордой зависит существование Руси как государства. Я благодарю тебя за сделанную работу. Покуда ты не потребуешься. Езжай к своей семье. Ты сейчас жене очень нужен. Не упрекай ее, не хули, приласкай. Беда-то у вас одна на двоих.

– Спасибо, государь, за такие слова. А обвинять жену? Того и в мыслях не было. Поеду в Стешино.

– Езжай.

– Один вопрос дозволь.

– Спрашивай.

– Князю Парфенову в свою вотчину выехать можно?

– Коли дел на Москве нет, отчего не выехать? Пускай едет. Если потребуетесь, то пришлю гонца.

– Мы тут же приедем, государь.

Иван Васильевич присел в кресло, достал откуда-то сбоку мешочек, протянул Бордаку.

– Здесь серебра на сто рублей. Возьми, боярин, тебе сейчас надо. Да и награда это за твои труды в Крыму.

Бордак взял мешочек, поклонился.

– Благодарствую.

– Ступай, Михайло Алексеевич.

Бордак вышел в коридор, где стоял Скуратов.

– Обо всем поговорили? – спросил Малюта.

– Да.

– Теперь что наказал государь?

– Дозволил ехать в Стешино, к жене. Будет надобность, вызовет. Князю Парфенову он тоже разрешил выезд в вотчину.

Скуратов улыбнулся и сказал:

– Василий Игнатьевич вряд ли поедет. У него на Москве зазноба.

– Кто знает?

– Это решайте сами. Значит, ты в Стешино будешь?

– Да.

– Я насчет того, куда в случае чего гонца слать. Нынче в тебе надобности нет, завтра есть. Время-то непростое.

– Это да.

Малюта Скуратов вывел Михайло Бордака на переднее крыльцо дворца и простился с ним.

Дождь уже кончился.

К Бордаку подошел Парфенов и спросил:

– Ну что, Михайло? Как встреча с государем?

– Встретил поначалу строго. Недоволен был, что я сразу не явился для доклада. Но потом, когда прознал про горе мое, подобрел, выразил соболезнования, сказал, чтобы терпел я и жену не упрекал. Далее я ему поведал о своих делах в Крыму. Слушал царь внимательно, как и всегда, интересовался каждой мелочью. Побагровел, когда узнал про измену и обманку Девлет-Гирея. Заявил, что предстоит битва за существование Руси.

– Даже так?

– Да, ни много ни мало.

– Ну что же, битва так битва, успеть бы подготовиться. А не думает ли Иван Васильевич подводить войска из Ливонии?

– Он обо всем думает. Даже с лица сошел, хотя и был худой.

– Уж не хворь ли терзает его?

– Хворь, Василь, душевная. На нем одном лежит ответственность за Русь нашу.

– Ну ответственность не только на царе, но и на всем православном народе. На тебе, на мне, на тысячах других людей.

– Все это так, Василь, но пред Господом Богом за государство отвечает только царь.

– Перед Господом да. Но ладно. Я понял тебя. Дальше что?

– Государь разрешил мне выезд в Стешино, к Алене. Тебе тоже. Но тут Скуратов выказал сомнения.

– В чем?

– В том, что ты горишь желанием быть в вотчине, а не на Москве.

– Почему он так сказал?

– Малюта знает о твоих делах с княжной.

– Понятно. А в Стешино, я, пожалуй, съезжу ненадолго. Надо еще людей на стройку сюда прислать.

– По стройке, Василь. Иван Васильевич передал мне серебра на сто рублей. Возьми половину, дела-то быстрей пойдут.

– Не надо. Все, что надо, я уже закупил. Побереги деньги. Потом, как обживаться на подворьях московских станем, они нам пригодятся.

Бордак взглянул на Парфенова и сказал:

– Это если еще придется обживаться. Впереди же война новая, большая.

– Русь не сгинет никогда, Михайло. Даст Господь, одолеем басурман.

– Ну и ладно. Значит, едем в Стешино?

– Прямо сейчас?

– А чего тянуть?

– Давай так. Ты отправляйся, а я к вечеру подъеду.

– Навестишь невесту?

– Да.

– Добро. А я поехал.

После дождя распогодилось, солнце грело.

Во второй половине дня Михайло заехал в село.

Люди его узнали. К подворью Парфенова метнулся мальчишка, который был со сторожами.

Встретить Бордака вышли Герасим и Марфа. Служка Колька взял поводья.

Михайло соскочил с седла, и Марфа тут же запричитала:

– Беда-то у нас какая!..

– Молчи, баба! – цыкнул на нее Герасим. – Чуть что, сразу вопить. – Он поклонился хозяину и спросил: – Ты ведь уже, наверное, слышал на Москве о том, что у нас тут произошло?

– Ты о ребенке, который помер при родах?

Герасим вздохнул.

– О нем.

– Да, слыхал. Где Алена?

Марфа смахнула слезы и ответила:

– У себя в опочивальне лебедушка подраненная наша. С ней Петруша, знахарка из соседней деревни бабка Малуша и девка Олеся.

– А где повитуха?

– На что она тебе?

– Говорить с бабкой Варей желаю.

– Так у себя она, где же еще. Но тебе надо бы женку проведать.

– Знаю.

Бордак прошел в комнаты, выделенные для его семьи.

Алена была в спальне, лежала в постели. Рядом Петруша, бабка, девчонка молодая.

Алена, завидев мужа, заплакала.

– Михайло, виноватая я пред тобой, не сберегла младенца. Отрекись от меня, брось. Я это заслужила.

– Всем выйти! – приказал Бордак так строго, что всех как ветром выдуло из комнаты.

Михайло присел на корточки рядом с постелью.

– Аленушка, лебедушка моя, почему ты такие обидные слова говоришь? В чем ты виновата? Не дал нам Господь пока дитятка, даст в другой раз. Не вини себя, не проси о невозможном. Я никогда не отрекусь от тебя. Ты моя жизнь. – Он взял жену за руку. – Выбрось из головы дурные мысли. Ты по-прежнему более всего на свете люба мне. Главное, выжила. А ребеночек? Его помнить и поминать будем. Что ж теперь поделаешь, коли так стало.

Алена бледная, как мел, проговорила:

– Спасибо, Михайло. Ты вернул меня к жизни. Признаюсь, мысли были повиниться перед тобой и помереть.

– Да что ты такое говоришь, Аленушка? Грех-то какой!

– Это мой грех, мне за него и отвечать. Но ты освободил меня от черных мыслей своими светлыми словами. От сердца они.

– Конечно, от сердца. Мне как сказали…

Алена вдруг дернулась. Ее лицо исказила гримаса боли:

– Ой, больно, Михайло!

– Эй, там, боярыне худо! – выкрикнул Бордак.

В спальню вбежала бабка и распорядилась:

– Уйди отсюда, боярин.

– С чего бы? Останусь.

Знахарка прошипела:

– Выйди вон, говорю! – Она так взглянула на Михайло, что тот немедля покинул опочивальню.

Туда заскочила девчонка.

Бордак присел на лавку, посмотрел в окно.

Во дворе стояли Петруша, Герасим, Марфа, Колька, переживали за мать и хозяйку.

Из спальни выбежала Олеся с багровым полотенцем и миской, наполненной кровью.

Прошло не так уж и много времени, Бордаку же оно показалось вечностью.

Наконец бабка вышла в светлицу, одернула подолы юбок, которых на ней было не менее дюжины, присела на другую лавку и сказала:

– Все хорошо, боярин. Жена твоя теперь выздоравливать будет, и пяти дней не пройдет, встанет. Но ты, боярин, не домогайся ее еще дней десять, худо сделаешь.

– И не думал.

– Добро. Я Олесе передала травы. Она знает, когда и что давать. Чаще будь рядом с женой. Сынок тоже пусть при ней обретается. Это для нее лучше любого зелья. А я к себе на деревню пойду.

– Ты что, не местная?

– Из Усатки. Это в двух верстах по этому берегу, вниз по течению. Будет нужда, присылай человека.

– А что, можешь понадобиться?

– Это один Господь ведает. Но я людей лечила, от смерти спасала, посему могу сказать, что сейчас с Аленой порядок. Ран серьезных нет. Крови внутри оставалось много, в том и таилась опасность. Сейчас она вышла. Да чего я тебе объясняю. Жене твоей нужны покой, ласка и те снадобья, которые я дала Олесе. Хорошая девица, смышленая, с полуслова все понимает. Она будет глядеть за Аленой сегодня, завтра и послезавтра. Потом сиделка не потребуется.

– Сколько я должен тебе, баба Малуша?

– Да чего дашь, того и хватит.

Бордак достал горсть серебра.

– Держи.

Бабка удивилась.

– Так много? Я никогда в руках не держала столько денег.

– Бери. Поправится жена, еще дам.

– Храни вас Господь. Пора мне до дому.

– Погоди, я распоряжусь. – Бордак крикнул в окно: – Герасим!

– Да, боярин?

– Повозку для знахарки!

– Угу, сделаю. А что с боярыней?

– Будет жить и скоро выздоровеет.

– Слава Богу! Я мигом, Михайло Алексеевич.

Герасим нашел повозку, и знахарка уехала в соседнюю деревню.

Бордак хотел зайти в опочивальню, но оттуда вышла Олеся и сказала:

– Ой, боярин, а не надо бы.

– Почему?

– Я дала боярыне сонного зелья, она уснула.

– Ну и пусть спит. – Бордак вышел во двор.

К нему подошел Герасим.

– Марфа поинтересовалась, боярин, что и когда есть будешь.

– Потом. Ты мне, Герасим, скажи, где живет повитуха.

– Ты чего это задумал, Михайло Алексеевич?

– Ничего особенного, Герасим. Хочу спросить бабку, почему так с Аленой и ребятенком вышло.

– Ой не надо, боярин.

– Надо. Веди к ней.

– Может?..

Бордак прервал холопа:

– Веди, сказал!

Тот вздохнул.

– Чего вести-то? Второй двор справа, покосившаяся изба с палисадником, заросшим бурьяном.

– Веди!

– Слушаюсь.

Они дошли до перекошенной старой избы.

– Будь тут, – наказал Бордак холопу и ногой выбил калитку, которая держалась на поржавевшем обруче.

Он прошагал по тропе до крыльца, доски которого заскрипели под ним, открыл дверь, прошел в сени, из них в комнату, увешанную разными сухими травами.

Бабка в праздничной одежде сидела на скамье посреди комнаты.

– Пришел, боярин? Я ждала тебя. И в церкви была, и в бане помылась, и оделась во все новое. Делай то, что задумал.

Бордак смутился.

– Я пришел говорить с тобой.

– Знамо дело, поначалу говорить, а потом покарать за то, в чем вины моей нет.

– Ты мне зубы не заговаривай, старая. Прежде ты нас уверяла, что ребенок народится живым и здоровым, а вышло вон что. Да еще и роды эти едва в могилу не свели саму мать. Почему так получилось? Я тебя слушаю.

– Слушай. Только поймешь ли? Но ладно. Чему быть того не миновать. У Алены все шло неплохо. Наступило время рожать. Плод пошел не так, как надо. Застрял. Тут уж мне следовало решать, кого спасать, ребенка или роженицу. Я решилась выручать бабу, потому как если и не сможет далее родить, то сын у нее уже есть, да и младенец сгинул бы без мамки. А так, даст Бог, еще родит. Спасла я жену твою, а плод… сам знаешь. Теперь решай, виновата я или нет.

Бордак вздохнул и спросил:

– У тебя такие случаи уже были?

– Был один раз, давно. Тогда мне не удалось спасти ни мать, ни плод.

– Ты уверена, что все сделала правильно?

– Мне ведь седьмой десяток. – Повитуха вытянула ладони. – Через эти руки сотни детишек прошли. Почитай, в округе у всех баб роды принимала.

– Но почему с Аленой вот так вышло?

– Это только Господь знает. Ты не тяни время боярин, казни либо уходи. Устала я, мочи нет.

Михайло резко развернулся, вышел из избы и со двора.

Герасим настороженно посмотрел на него.

– Что, Михайло Алексеевич?..

– Ничего.

– Неужто прибил повитуху?

– Хотел, но не виновата она. Господь послал нам с Аленой испытание.

Герасим кивнул.

– Вот и правильно, вот и хорошо. Зачем кровь лишнюю лить, когда много и без того? Еще найдутся те ироды, которым следует головы срубать.

– Ты о ком?

– Вестимо о ком. Работники, которые с Москвы приезжали к бабам своим, говорили, что Девлет-Гирей следующей весной опять к нам заявится. Мало ему, собаке, того, что он уже натворил. Или, может, это пустые слухи?

– Не слухи, Герасим. Быть к лету войне.

– Большей, чем была?

– Большей. Ладно, идем на подворье.

Они прошли на край села.

Бордак узнал, что Алена еще спала, сходил в церковь, помолился, поужинал.

Тут и Парфенов подъехал, соскочил с коня, прошел в дом, сел на лавку напротив друга и спросил:

– Как тут, Михайло?

– Ну уж не до праздника.

– Это понятно.

Объявилась стряпуха князя Варвара, спросила, подать ли кушанья князю.

Парфенов отказался, сослался на то, что плотно перекусил на Москве.

Марфа убрала за Бордаком.

Вельможи вышли на берег реки. Вечер выдался погожим, теплым.

– Ты надолго сюда, Василь?

– Да вот ключник наберет еще с десяток мастеровых, с ними и поеду. Ты, как я разумею, с Аленой останешься?

– Куда же я от нее?

– Верно, поддержи жену. Ты узнал, почему так с ней вышло?

– Узнал.

– Бабка Вера отчиталась?

– Да, рассказала все как было. Признаюсь, Василь, хотел я прибить ее, но не смог.

– Ты на людей не ярись. Негоже то, Михайло. Бабка Вера повитуха знатная. Коли помер младенец, то не ее вина в том.

– Понимаю. Худо у меня на душе, Василь.

– Ничего. Побудешь с женой, отойдешь, смиришься.

– Тихо-то как.

Парфенов кивнул.

– Да, сегодня пригоже. Вон на берег выходят парень да девка. Им все нипочем.

– Потому как молоды. Мы такими же были. Жили одним днем.

– Да и сейчас не старые.

– Но и не молодые. А вот и звезды появились. Даже не верится, что в Крыму, во дворце своем, Девлет сейчас думает о том, как захватить нас.

– Как там в Крыму-то, Михайло?

– Жизнь другая, для нас, русских, чуждая. Не хочу вспоминать.

– Не хочешь, так и не надо. Пойдем в дом.

Бордак прошел в опочивальню жены. Она проснулась.

Рядом с ней сидела Олеся. Она замаялась за день, в глазах ее читалась усталость.

– Иди отдохни, – сказал Бордак. – Я буду с женой до утра. Ты только скажи, надо ли ночью ей давать какое-либо снадобье.

– Нет, не надо.

– Тогда иди.

– Я, с твоего, боярин, позволения останусь в светлице. Мало ли, вдруг понадоблюсь.

– Почему дозволения спрашиваешь? Устраивайся где хочешь.

– Я рядом буду, только кликни, тут же прибегу.

– Хорошо.

Сиделка ушла.

Бордак сел на ее место и спросил:

– Как ты, лебедушка моя?

– Лучше, Михайло. Хоть и слаба еще.

– Ничего. Вместе мы любую беду одолеем.

– Ты прилег бы рядом со мной, Михайло.

– Так нельзя это. Бабка…

Алена не дала ему договорить.

– Можно. Ты с краешка пристройся. Я хочу чувствовать твое тепло.

Бордак разделся, прилег, положил руку на грудь жены.

– Хорошо, – проговорила Алена.

Михайло вдруг почувствовал, как ком застрял в горле, из глаз покатили слезы.

– Что ты, милый? Плачешь?

– Не спрашивай, Алена.

– Ты, сильный, храбрый воин, не раз бившийся с врагом, и плачешь?

– Не знаю, что со мной.

– Ну и поплачь. Этого никто, кроме меня, не видит.

Утром следующего дня к потайной арке, откуда начинался подземный ход из Тайницкой башни Кремля, подошел человек с посохом. Одежда простая, вид усталый. Он видел стражу и шел к ней.

Один из воинов указал своему старшему на этого человека.

– Гляди, Матвей, мужик какой-то идет.

– Вижу. Коли идет к нам, значит, знает про потайной ход.

– А может, случайно забрел сумасшедший какой? Таких теперь на Москве пропасть.

– Может быть, и так. Сейчас узнаем.

Человек подошел к ним и, остановился, оперся на посох и сказал:

– Доброго здравия вам, стражники.

– Тебе того же, – ответил старший и осведомился: – Кто ты такой, откуда и куда идешь?

– Иду к царю. А мое имя тебе ничего не скажет.

Стражники переглянулись.

– К царю, говоришь? – Молодой ратник усмехнулся. – А на что он тебе? Может, ты вот так запросто поговорить с ним желаешь? Ведь ему больше делать нечего, как лясы точить с такими вот проходимцами, как ты.

Человек с посохом вдруг повысил голос:

– А ты, воин, порядку не научен! Не знаешь, что старших уважать надо.

– Да кто ты есть, чтобы я?..

Старший почуял, что к ним подошел не простой путник, и осадил молодого:

– Помолчи, Никола! – Он посмотрел в глаза нежданного гостя и спросил: – Как доложить о тебе сотнику крепостной стражи?

– Передай, дьяк Губов прибыл. Да не сотнику, а пошли гонца к Григорию Лукьяновичу.

– Это к Скуратову, что ли?

– К нему.

– А ты его знаешь?

– На глупые вопросы не отвечаю.

– Чего он обзывается? – заявил молодой.

Старший опять осадил его: