Константин Бальмонт и поэзия французского языка/Konstantin Balmont et la poésie de langue française

La Nature est un temple où de vivants piliers

Laissent parfois sortir de confuses paroles;

L'homme y passe à travers des forêts de symboles

Qui l'observent avec des regards familiers.

Comme de longs échos qui de loin se confondent

Dans une ténébreuse et profonde unité,

Vaste comme la nuit et comme la clarté,

Les parfums, les couleurs et les sons se répondent.

Il est des parfums frais comme des chairs d'enfants,

Doux comme les hautbois, verts comme les prairies, —

Et d'autres, corrompus, riches et triomphants,

Ayant l'expansion des choses infinis,

Comme l'ambre, le muse, le benjoin et l'encens,

Qui chantent les transports de l'esprit et des sens.

Природа — дивный храм, где ряд живых колонн

О чем-то шепчет нам невнятными словами,

Лес темный символов знакомыми очами

На проходящего глядит со всех сторон.

Как людных городов созвучные раскаты

Сливаются вдали в один неясный гром,

Там в единении находятся живом

Все тоны на земле, цветы и ароматы.

Есть много запахов, здоровых, молодых,

Как тело детское, — как звуки флейты, нежных,

Зеленых, как луга… И много есть иных,

Нахально блещущих, развратных и мятежных.

Там мускус, фимиам, пачули и бензой

Поют экстазы чувств и добрых сил прибой.

Je suis belle, ô mortels! comme un rêve de pierre,

Et mon sein, où chacun s'est meurtri tour à tour,

Est fait pour inspirer au poète un amour

Eternel et muet ainsi que la matière.

Je trône dans l'azur comme un sphinx incompris;

J'unis un cœur de neige à la blancheur des cygnes;

Je hais le mouvement qui déplace les lignes,

Et jamais je ne pleure et jamais je ne ris.

Les poètes, devant mes grandes attitudes,

Que j'ai l'air d'emprunter aux plus fiers monuments,

Consumeront leurs jours en d'austères études;

Car j'ai, pour fasciner ces dociles amants,

De purs miroirs qui font toutes choses plus belles:

Mes yeux, mes larges yeux aux clartés éternelles!

Стройна я, смертные, как греза изваянья,

И грудь, что каждого убила в час его,

Поэту знать дает любовь — и с ней терзанье,

Безгласно-вечное, как вечно вещество.

В лазури я царю как сфинкс непостижимый;

Как лебедь бледная, как снег я холодна;

Недвижна Красота, черты здесь нерушимы;

Не плачу, не смеюсь, — мне смена не нужна.

Поэты пред моим победно-гордым ликом

Все дни свои сожгут в алкании великом,

Дух изучающий пребудет век смущен;

Есть у меня для них, послушных, обаянье,

Два чистых зеркала, где мир преображен:

Глаза, мои глаза — бездонное сиянье.

Du temps que la Nature en sa verve puissante

Concevait chaque jour des enfants monstrueux,

J'eusse aimé vivre auprès d'une jeune géante,

Comme aux pieds d'une reine un chat voluptueux.

J'eusse aimé voir son corps fleurir avec son âme

Et grandir librement dans ses terribles jeux;

Deviner si son cœur couve une sombre flamme

Aux humides brouillards qui nagent dans ses yeux;

Parcourir à loisir ses magnifiques formes;

Ramper sur le versant de ses genoux énormes,

Et parfois en été, quand les soleils malsains,

Lasse, la font s'étendre à travers la campagne,

Dormir nonchalamment à l'ombre de ses seins,

Comme un hameau paisible au pied d'une montagne.

В оны дни, как природа в капризности дум, вдохновенно

Каждый день зачинала чудовищность мощных пород,

Полюбил бы я жить возле юной гигантши бессменно,

Как у ног королевы ласкательно-вкрадчивый кот.

Я любил бы глядеть, как с душой ее плоть расцветает

И свободно растет в ужасающих играх ее;

Заглянув, угадать, что за мрачное пламя блистает

В этих влажных глазах, где, как дымка, встает забытье.

Пробегать на досуге всю пышность ее очертаний,

Проползать по уклону ее исполинских колен,

А порой в летний зной, в час, как солнце дурманом дыханий

На равнину повергнет ее, точно взятую в плен, —

Я в тени ее пышных грудей задремал бы, мечтая,

Как у склона горы деревушка ютится глухая.

Mère des souvenirs, maîtresse des maîtresses,

O toi, tous mes plaisirs! ô toi, tous mes devoirs!

Tu te rappelleras la beauté des caresses,

La douceur du foyer et le charme des soirs,

Mère des souvenirs, maîtresse des maîtresses!

Les soirs illuminés par l'ardeur du charbon,

Et les soirs au balcon, voilés de vapeurs roses.

Que ton sein m'était doux! que ton cœur m'était bon!

Nous avons dit souvent d'impérissables choses

Les soirs illuminés par l'ardeur du charbon.

Que les soleils sont beaux dans les chaudes soirées!

Que l'espace est profond! que le cœur est puissant!

En me penchant vers toi, reine des adorées,

Je croyais respirer le parfum de ton sang.

Que les soleils sont beaux dans les chaudes soirées!

La nuit s'épaissisait ainsi qu'une cloison,

Et mes yeux dans le noir devinaient tes prunelles,

Et je buvais ton souffle, ô douceur! ô poison!

Et tes pieds s'endormaient dans mes mains fraternelles.

La nuit s'épaississait ainsi qu'une cloison.

Je sais l'art d'évoquer les minutes heureuses,

Et revis mon passé blotti dans tes genoux.

Car à quoi bon chercher tes beautés langoureuses

Ailleurs qu'en ton cher corps et qu'en ton cœur si doux?

Je sais l'art d'évoquer les minutes heureuses!

Ces serments, ces parfums, ces baisers infinis,

Renaîtront-ils d'un gouffre interdit à nos sondes,

Comme montent au ciel les soleils rajeunis

Après s'être lavés au fond des mers profondes?

Ô serments! ô parfums! ô baisers infinis!

Мать воспоминаний, нежная из нежных,

Все мои восторги! Весь призыв мечты!

Ты воспомнишь чары ласк и снов безбрежных,

Прелесть вечеров и кроткой темноты.

Мать воспоминаний, нежная из нежных.

Вечера при свете угля золотого,

Вечер на балконе, розоватый дым.

Нежность этой груди! существа родного!

Незабвенность слов, чей смысл неистребим,

В вечера при свете угля золотого.

Как красиво солнце вечером согретым.

Как глубоко небо! В сердце сколько струн!

О, царица нежных, озаренный светом,

Кровь твою вдыхал я, весь с тобой и юн.

Как красиво солнце вечером согретым.

Ночь вокруг сгущалась дымною стеною,

Я во тьме твои угадывал зрачки,

Пил твое дыханье, ты владела мною,

Ног твоих касался братскостью руки.

Ночь вокруг сгущалась дымною стеною.

Знаю я искусство вызвать миг счастливый,

Прошлое я вижу возле ног твоих.

Где ж искать я буду неги горделивой,

Как не в этом теле, в чарах ласк твоих?

Знаю я искусство вызвать миг счастливый.

Эти благовонья, клятвы, поцелуи,

Суждено ль им встать из бездн, запретных нам,

Как восходят солнца, скрывшись на ночь в струи,

Ликом освеженным вновь светить морям?

— Эти благовонья, клятвы, поцелуи!

Dans des fauteuils fanés des courtisanes vieilles,

Pâles, le sourcil peint, l'œil câlin et fatal,

Minaudant, et faisant de leurs maigres oreilles

Tomber un cliquetis de pierre et de métal;

Autour des verts tapis des visages sans lèvre,

Des lèvres sans couleur, des mâchoires sans dent,

Et des doigts convulsés d'une infernale fièvre,

Fouillant la poche vide ou le sein palpitant;

Sous de sales plafonds un rang de pâles lustres

Et d'énormes quinquets projetant leurs lueurs

Sur des fronts ténébreux de poètes illustres

Qui viennent gaspiller leurs sanglantes sueurs;

Voilà le noir tableau qu'en un rêve nocturne

Je vis se dérouler sous mon œil clairvoyant.

Moi-même, dans un coin de l'antre taciturne,

Je me vis accoudé, froid, muet, enviant,

Enviant de ces gens la passion tenace,

De ces vieilles putains la funèbre gaieté,

Et tous gaillardement trafiquant à ma face,

L'un de son vieil honneur, l'autre de sa beauté!

Et mon cœur s'effraya d'envier maint pauvre homme

Courant avec ferveur à l'abîme béant,

Et qui, soûl de son sang, préférerait en somme

La douleur à la mort et l'enfer au néant!

Кокетки старые на креслах полинялых:

Румяна на щеках, ужимкам нет числа:

В ушах завядших стук металла и стекла;

Печать фатальности во взоре глаз усталых.

О, сколько лиц без губ — и десен без зубов,

Над зеленью стола склонилось с болью сладкой!

О, сколько тощих рук, сведенных лихорадкой,

Карман давно пустой обшаривают вновь!

Под темным потолком засаленных кинкетов

И канделябров ряд бросает тусклый свет

На лица мрачные прославленных поэтов,

Успевших промотать работу лучших лет.

Вот греза адская, приснившаяся живо

Больной душе моей в бессонный час ночной.

Я сам сижу в углу берлоги молчаливой,

На стол облокотясь, холодный и немой…

Сижу, завидуя застывшею душою

Веселью мрачному, упорству их страстей,

Им всем, торгующим так нагло предо мною —

Тот честью старою, та красотой своей!

И ужаснулся я, почувствовав желанье

Стоять подобно им на роковом краю

Отверстой пропасти — и все-таки страданье

Предпочитать концу — и ад небытию!..

Ô toi, le plus savant et le plus beau des Anges,

Dieu trahi par le sort et privé de louanges,

Ô Satan, prends pitié de ma longue misère!

Ô Prince de l'exil, а qui l'on a fait tort,

Et qui, vaincu, toujours te redresses plus fort,

Ô Satan, prends pitié de ma longue misère!

Toi qui sais tout, grand roi des choses souterraines,

Guérisseur familier des angoisses humaines,

Ô Satan, prends pitié de ma longue misère!

Toi qui, même aux lépreux, aux parias maudits,

Enseignes par l'amour le goût du Paradis,

О Satan, prends pitié de ma longue misère!

<…>

Toi qui fais au proscrit ce regard calme et haut

Qui damne tout un peuple autour d'un échafaud,

Ô Satan, prends pitié de ma longue misère!

Toi qui sais en quels coins des terres envieuses

Le Dieu jaloux cacha les pierres précieuses,

Ô Satan, prends pitié de ma longue misère!

Toi dont l'œil clair connaît les profonds arsenaux

Où dort enseveli le peuple des métaux,

Ô Satan, prends pitié de ma longue misère!

<…>

Bâton des exilés, lampe des inventeurs,

Confesseur des pendus et des conspirateurs,

Ô Satan, prends pitié de ma longue misère!

Père adoptif de ceux qu'en sa noire colère

Du paradis terrestre a chassés Dieu le Père,

Ô Satan, prends pitié de ma longue misère!

О лучший между сил, царящих в Небесах,

Обиженный Судьбой и нищий в похвалах.

Склонись, о Сатана, склонись к моим страданьям

О ты, кто в черный миг неправдой побежден,

В паденьи не убит, из праха возрожден.

Внемли, о Сатана, внемли моим рыданьям.

Всего подземного властитель, брат и друг,

Целитель опытный людских исконных мук.

Склонись, о Сатана, склонись к моим страданьям.

Ты прокаженному, отверженцу, рабу

Указываешь Рай, ведешь их на борьбу

Внемли, о Сатана, внемли моим рыданьям.

Ты можешь освятить позорный эшафот,

И заклеймить кругом толпящийся народ.

Склонись, о Сатана, склонись к моим страданьям.

Ты, чей глубокий взор измерил глубь Небес,

Ты, чьей рукой раскрыт огромный мир завес.

Внемли, о Сатана, внемли моим рыданьям.

Ты, жезл изгнанников, ты, жаждущих родник,

Ты, всех повешенных, казненных духовник.

Склонись, о Сатана, склонись к моим страданьям.

Усыновитель тех, на ком скорбей венец,

Кого от райских нег отринул Бог Отец.

Внемли, о Сатана, внемли моим рыданьям.

Gloire et louange à toi, Satan, dans les hauteurs

Du Ciel, où tu régnas, et dans les profondeurs

De l'Enfer, où, vaincu, tu rêves en silence!

Fais que mon âme un jour, sous l'Arbre de Science,

Près de toi se repose, à l'heure où sur ton front

Comme un Temple nouveau ses rameaux s'épandront!

Хвала великому святому Сатане.

Ты в небе царствовал, теперь ты в глубине

Пучин отверженных поруганного Ада.

В безмолвных замыслах теперь твоя услада.

Дух вечно мыслящий, будь милостив ко мне,

Прими под сень свою, прими под Древо Знанья,

В тот час, когда, как храм, как жертвенное зданье,

Лучи своих ветвей оно распространит

И вновь твою главу сияньем осенит.

Владыка мятежа, свободы и сознанья.

Nous aurons des lits pleins d'odeurs légères,

Des divans profonds comme des tombeaux,

Et d'étranges fleurs sur des étagères,

Écloses pour nous sous des cieux plus beaux.

Usant à l'envi leurs chaleurs dernières,

Nos deux cœurs seront deux vastes flambeaux,

Qui réfléchiront leurs doubles lumières

Dans nos deux esprits, ces miroirs jumeaux.

Un soir fait de rose et de bleu mystique,

Nous échangerons un éclair unique,

Comme un long sanglot, tout chargé d'adieux;

Et plus tard un Ange, entr'ouvrant les portes,

Viendra ranimer, fidèle et joyeux,

Les miroirs ternis et les flammes mortes.

Постели, нежные от ласки аромата,

Как жадные гроба, раскроются для нас,

И странные цветы, дышавшие когда-то

Под блеском лучших дней, вздохнут в последний раз.

Остаток жизни их, почуяв смертный час,

Два факела зажжет, огромные светила,

Сердца созвучные, заплакав, сблизят нас,

Два братских зеркала, где прошлое почило.

В вечернем таинстве, воздушно-голубом,

Мы обменяемся единственным лучом,

Прощально-пристальным и долгим, как рыданье.

И Ангел, дверь поздней полуоткрыв, придет,

И, верный, оживит, и, радостный, зажжет

Два тусклых зеркала, два мертвые сиянья.

Pascal avait son gouffre, avec lui se mouvant.

― Hélas! tout est abîme, — action, désir, rêve,

Parole! et sur mon poil qui tout droit se relève

Mainte fois de la Peur je sens passer le vent.

En haut, en bas, partout la profondeur, la grève,

Le silence, l'espace affreux et captivant…

Sur le fond de mes nuits Dieu de son doigt savant

Dessine un cauchemar multiforme et sans trêve.

J'ai peur du sommeil comme on a peur d'un grand trou,

Tout plein de vague horreur, menant on ne sait où;

Je ne vois qu'infini par toutes les fenêtres,

Et mon esprit, toujours du vertige hanté,

Jalouse du néant l'insensibilité.

― Ah! ne jamais sortir des Nombres et des Êtres!

Паскаль носил в душе водоворот без дна.

Все пропасть алчная: слова, мечты, желанья.

Мне тайну ужаса открыла тишина,

И холодею я от черного сознанья.

Вверху, внизу, везде — бездонность, глубина,

Пространство страшное с отравою молчанья.

Во тьме моих ночей встает уродство сна

Многообразного — кошмар без окончанья.

Мне чудится, что ночь — зияющий провал,

И кто в нее вступил, тот схвачен темнотою.

Сквозь каждое окно — бездонность предо мною.

Мой дух с восторгом бы в ничтожестве пропал,

Чтоб тьмой бесчувствия закрыть свои терзанья.

А! Никогда не быть вне Чисел, вне Сознанья!

Je rêve, et la pâle rosée

Dans les plaines perle sans bruit,

Sur le duvet des fleurs posée

Par la main fraîche de la nuit.

D'où viennent ces tremblantes gouttes?

Il ne pleut pas, le temps est clair;

C'est qu'avant de se former, toutes,

Elles étaient déjà dans l'air.

D'où viennent mes pleurs? Toute flamme,

Ce soir, est douce au fond des cieux;

C'est que je les avais dans l'âme

Avant de les sentir aux yeux.

On a dans l'âme une tendresse

Où tremblent toutes les douleurs,

Et c'est parfois une caresse

Qui trouble, et fait germer les pleurs.

Сижу в мечтах и вижу как уныло

Блестит роса на зелени лугов:

Рука холодной ночи положила

Ее на лепестки цветов.

Откуда капли светлые упали?

Там — без дождя свершают тучки путь.

Ах, прежде чем на лепестках блеснуть,

Они уж в воздухе дрожали!

Откуда слезы на моих глазах?

На ясном небе нет следа печали.

Ах, прежде чем заискриться в очах,

Они уж в сердце накипали!

Всегда, в сердечной притаясь тени,

Трепещут слезы, дремлют, накипают,

И даже счастья радостные дни

Порой блеснуть их заставляют!

Ici-bas tous les lilas meurent,

Tous les chants des oiseaux sont courts:

Je rêve aux étés qui demeurent

Toujours…

Ici-bas les lèvres effleurent

Sans rien laisser de leur velours;

Je rêve aux baisers qui demeurent

Toujours…

Ici-bas tous les hommes pleurent

Leurs amitiés ou leurs amours;

Je rêve aux couples qui demeurent

Toujours…

Здесь, на земле, цветок лишь миг блистает

И пенье птиц так умолкает скоро, —

В моих мечтах — весна не отцветает

И вечны светлых песен хоры.

Здесь, на земле, где все так пусто, тленно,

Проходит страсть, сердца на миг волнуя, —

В моих мечтах — царит любовь бессменно

И звук отрадный поцелуя.

Здесь, на земле, в томительной пустыне,

Над дружбой, над любовью плачут страстно, —

В моих мечтах — они, как две богини,

Всегда смеются тихо, ясно.

Je ne dois plus la voir jamais,

Mais je vais voir souvent sa mère;

C'est ma joie, et c'est la dernière,

De respirer où je l'aimais.

Je goûte un peu de sa présence

Dans l'air que sa voix ébranla;

Il me semble que parler là,

C'est parler d'elle à qui je pense.

Nulle autre chose que ses traits

N'y fixait mon regard avide;

Mais, depuis que sa chambre est vide,

Que de trésors j'y baiserais!

Le miroir, le livre, l'aiguille,

Et le bénitier près du lit…

Un sommeil léger te remplit,

Ô chambre de la jeune fille!

Quand je regarde bien ces lieux,

Nous y sommes encore ensemble;

Sa mère parfois lui ressemble

À m'arracher des pleurs des yeux.

Peut-être la croyez-vous morte?

Non. Le jour où j'ai pris son deuil,

Je n'ai vu, de loin, ni cercueil

Ni drap tendu devant sa porte.

Je ne dois plus la voir jamais!

Уж с нею не увижусь больше я!..

Но мать ее я часто навещаю;

Болтаю с ней. Там, где любил — вздыхаю:

Отрада грустная, последняя моя.

В той комнате, что без нее скучает,

Я чувствую присутствие ее, —

И бьется сердце бедное мое:

Все, все ему о ней напоминает.

Здесь раньше я лишь на нее смотрел,

Теперь кругом свой грустный взор бросаю, —

С тех пор, как этот дом осиротел,

Сокровищ сколько взором я ласкаю:

Картины, книги, столик небольшой,

И образок, висящий у постели, —

Вся комната полна дыханья той,

Чей смех и говор раньше здесь звенели!

Порой мне чудится: опять она со мной…

Сидим мы здесь, полны отрады сладкой…

Так мать похожа на нее порой,

Что должен слезы я стирать украдкой.

Вы скажете: что ж, умерла она?

О, нет! В тот день, как я скорбел душою,

Она была цветами убрана,

Но гроба не видал я пред собою.

Vous désirez savoir de moi

D'où me vient pour vous ma tendresse;

Je vous aime, voici pourquoi:

Vous ressemblez à ma jeunesse.

Vos yeux noirs sont mouillés souvent

Par l'espérance et la tristesse,

Et vous allez toujours rêvant:

Vous ressemblez à ma jeunesse.

Votre tête est de marbre pur,

Faite pour le ciel de la Grèce

Où la blancheur luit dans l'azur:

Vous ressemblez à ma jeunesse.

Je vous tends chaque jour la main,

Vous offrant l'amour qui m'oppresse;

Mais vous passez votre chemin…

Vous ressemblez à ma jeunesse.

Мой друг, ты знать хотела, почему я

Тебя так нежно, преданно люблю?

Вот почему, мой друг, тебя люблю я:

Похожа ты на молодость мою.

В твой темный взор то скорбь, то упованье

Роняют искру светлую свою,

В твоей душе всегда кипят мечтанья, —

Похожа ты на молодость мою.

Твой тонкий профиль — чудный лик камеи,

Эллады луч кладет игру свою

На эту грудь и кос роскошных змеи, —

Похожа ты на молодость мою.

Любовью нежной, преданной сгорая,

Я каждый миг твержу тебе: «люблю»,

Но ты идешь вперед не внемля, не взирая, —

Похожа ты на молодость мою.

Vous me donniez le bras, nous causions seuls tous deux,

Et les cœurs de vingt ans se font signe bien vite;

J'en suis encore ému, fille blonde aux yeux bleus;

Mais vous souviendrez-vous de ma courte visite?

Hélas! se souvient-on d'un souffle parasite

Qui n'a fait que passer pour baiser les cheveux,

Du flot où l'on se mire, et de la marguerite,

Confidente éphémère où s'effeuillent les vœux?

Une image en mon cœur peut périr effacée,

Mais non pas tout entière; elle y devient pensée.

Je garde la douceur de vos traits disparus.

Que je me suis souvent éloigné, l'œil humide,

Avec l'adieu glacé d'une vierge timide

Que je chéris toujours et ne reverrai plus!

Ты руку жала мне, болтали мы с тобою,

Всей юною душой волнуясь и любя…

Я и теперь все твой, я все люблю тебя,

А ты — стремишься ль ты ко мне своей мечтою?

Увы! не помним мы о легком ветерке,

Который подарил нас ласкою случайной;

Не помним мы о бледном, ласковом цветке,

Чьи лепестки мы обрываем с думой тайной!

Я в сердце сохранил мне милые черты,

Воспоминанья все в душе моей таятся,

А ты — скажи: зачем меня забыла ты?

О, боже, вот судьба! Любить тебя, терзаться,

И вдруг утратить все о счастии мечты,

И больше никогда с тобою не видаться!

Dans ton cœur dort un clair de lune,

Un doux clair de lune d'été,

Et loin de la vie importune,

Je me veux perdre en ta clarté.

J'oublierai les douleurs passées,

Mon amour, quand tu berceras

Mon triste cœur et mes pensées

Dans le calme aimant de tes bras.

Tu prendras ma tête malade,

Oh! certain soir sur tes genoux,

Et lui diras une ballade

Qui semblera parler de nous;

Et dans tes yeux pleins de tristesses,

Dans tes yeux alors je boirai

Tant de baisers et de tendresses,

Que peut-être je guérirai.

В твоих глазах, печальный, милый друг,

Горит луны-волшебницы мерцанье, —

О, дай мне отдохнуть от тяжких мук,

Дай утонуть в твоем сияньи!

Забуду я в объятиях твоих,

Любовь моя, все прошлые страданья,

И в сердце скорбном замолчат рыданья,

И с уст моих слетит певучий стих,

Как дань тебе, как дань любви прекрасной!

Забытую балладу я спою,

И, вслушавшись в тот голос неги страстной,

В чужой судьбе узнаем мы свою.

И в этот миг, под лепет чудной сказки,

В твоих глазах засветится любовь,

И будет столько в них признаний, столько ласки,

Что к жизни я воскресну вновь!

C'est un vieux conte de Bohême:

Sur un violon, à minuit,

Dans la lune un tsigane blême

Joue en faisant si peu de bruit,

Que cette musique très tendre,

Parmi les silences des bois,

Jusqu'ici ne s'est fait entendre

Qu'aux amoureux baissant la voix.

Mon amour, l'heure est opportune:

La lune éclaire le bois noir;

Viens écouter si dans la lune

Le violon chante ce soir!

Ты знаешь легенду? Лишь только луна,

Блеснув, озаряет молчание ночи,

Средь чащи лесной чьи-то искрятся очи,

Средь чащи поет и рыдает струна,

Смущая покой задремавшей Полночи,

И звуки ее так воздушно-нежны,

Что только влюбленным слышны,

Когда они шепчутся в сумраке ночи…

Любовь моя! светит волшебно луна,

И чаща лесная темна

Полночной порою, —

Скорей приходи и послушай со мною,

Как тихо поет и рыдает струна!

Tu fermes les yeux, en penchant

Ta tête sur mon sein qui tremble:

Oh! les doux abîmes du chant,

Où nos deux cœurs roulent ensemble!

Oh! les notes qui font souffrir,

Et les adorables supplices,

Lorsque l'âme se sent mourir

En de si profondes délices!

D'où venons-nous, pâles ainsi,

De l'avenir, du passé sombre?

Tu souffres, et j'étouffe aussi:

Que contemplent nos yeux dans l'ombre?

На грудь мою, полную трепетной муки,

Из грустных очей твоих слезы бегут.

О, светлым потоком текущие звуки,

В которых сердца наши вместе плывут!

Как будто бы самая песня страдает:

В ней слышны рыданья, в ней слышны мольбы.

В блаженстве и муке душа утопает,

Полна бесконечно-печальной борьбы.

Зачем так бледны мы? Что грусть навевает?

Грядущее? Прошлого черные дни?

Ты плачешь… С тобой мое сердце рыдает:

Что там предстает перед нами в тени?

La sirène avait tes yeux clairs,

Tes chers yeux, inconstants et vagues,

Tes yeux pâles et sans éclairs,

Tes yeux de la couleur des vagues.

Et la sirène avait ta voix,

Ta voix troublante d'enfant blonde,

Quand elle attirait autrefois

Les marins sous la mer profonde.

Et n'avait-elle pas ton cœur,

Lorsque la perfide adorable

Souriait, de son air moqueur,

A ces morts couchés sur le sable?

Во взоре твоем точно бьется волна:

Сияет в нем ласка, в нем дышит измена.

Такою же лаской коварной полна

И взором таким же — пленяла сирена!

Когда она голосом нежным пловцов

Манила в объятия бездны пустынной, —

Тот голос был твой — полный ласковых слов,

Дрожащий любовью и детски-невинный!

И в миг, когда в бездне корабль погибал,

Когда над тонувшими искрилась пена, —

Твой смех обольстительно-нежный звучал,

Твоею улыбкой смеялась сирена!

Judith a dévoué son corps à la Patrie;

Elle a paré ses seins pour son terrible amant,

Peint ses yeux, avivé leur sombre flamboiement,

Et parfumé sa chair, qui reviendra flétrie:

Et pâle elle est allée accomplir sa tuerie…

Ses regards fous d'extase et d'épouvantement,

Et sa voix, et sa danse, et son long corps charmant

Ont enivré le noir cavalier d'Assyrie.

Tout à coup, dans les bras du maître triomphant,

Elle eut l'affreux dégoût de lèvres l'étouffant…

Puis l'homme s'est couché, pris d'un sommeil de bête.

Dans l'horreur de l'amour autant que de la mort,

La femme sur le mâle a frappé sans remord,

Et froide, et lentement elle a scié sa tête.

Полна любви к отчизне, рабством угнетенной,

Она красу свою ей в жертву принесла,

И с нежной песней, ясным смехом озаренной,

К ужасному любовнику пошла.

Она идет… Горят алмазные запястья…

Предстала перед ним она, как дивный сон, —

И жгучим взором, пляской, полной сладострастья,

Вождь смуглый Ассирии опьянен!

Свой взор к нему она все ближе наклоняла,

И вдруг в объятья к ней он, торжествуя, пал

И, страстью трепеща, ей ласки расточал,

И, трепеща стыдом, она его ласкала…

Потом, забывшись, он уснул животным сном…

С смертельным ужасом, отчаяньем, стыдом

Она стоит, его восторги вспоминает,

Дрожа склоняет взор над палачом своим,

И вдруг, сама — палач, блестящий меч вздымает, —

И тяжкий меч, сверкнув, упал над ним!

Tel, nu, sordide, affreux, nourri des plus vils mets,

Esclave — vois, mon corps en a gardé les signes —

Je suis né libre au fond du golfe aux belles lignes

Où l'Hybla plein de miel mire ses bleus sommets.

J'ai quitté l'île heureuse, hélas!… Ah! si jamais

Vers Syracuse et les abeilles et les vignes

Tu retournes, suivant le vol vernal des cygnes,

Cher hôte, informe-toi de celle que j'aimais.

Reverrai-je ses yeux de sombre violette,

Si purs, sourire au ciel natal qui s'y reflète

Sous l'arc victorieux que tend un sourcil noir?

Sois pitoyable! Pars, va, cherche Cléariste

Et dis-lui que je vis encor pour la revoir.

Tu la reconnaîtras, car elle est toujours triste.

Вот, грязен, страшен, наг, отбросами кормим,

Я — раб, взгляни: клеймо, на теле знак, не скрою.

Но вольным я рожден над бухтой голубою,

В ней зеркало нашла гора верхам своим.

Счастливый остров мой. Зачем расстался с ним?

Коль Сиракузы ты, и пчел, и склон с лозою

Вновь узришь, возвратясь за лебедем весною,

Спроси о той, кого любил я, был любим.

Найди. Скажи. Я жив, хоть боль многострадальна.

Увижу ли ее глаза, фиалок цвет?

Лазурь небес родных — улыбкой в них — зеркальна.

А тонкий свод бровей победно в ночь одет.

С ней свидеться опять — иной надежды нет.

Ее узнаешь ты: она всегда печальна.

Qui que tu sois, Vivant, passe vite parmi

L'herbe du tertre où gît ma cendre inconsolée;

Ne foule point les fleurs de l'humble mausolée

D'où j'écoute ramper le lierre et la fourmi.

Tu t'arrêtes? un chant de colombe a gémi.

Non! qu'elle ne soit pas sur ma tombe immolée!

Si tu veux m'être cher, donne-lui la volée.

La vie est si douce, ah! laisse-la vivre, ami.

Le sais-tu? Sous le myrte enguirlandant la porte,

Épouse et vierge, au seuil nuptial, je suis morte,

Si proche et déjà loin de celui que j'aimais.

Mes yeux se sont fermés à la lumière heureuse,

Et maintenant j'habite, hélas! et pour jamais,

L'inexorable Érèbe et la Nuit Ténébreuse.

Кто б ни был ты, живой, пройди меж трав скорее

Холма печального, где прах грустит мой, тлея.

И не топчи цветы, не трогай мавзолея,

Где слышу, как ползет и плющ и муравей.

Ты замедляешься? Чу, песня голубей.

Кровь голубиная да не мелькнет, алея.

Будь милым, пощади крылатого, жалея.

А жизнь так ласкова! Дай насладиться ей,

О, друг. Под миртою — ты знаешь ли? — ветвистой,

Супруга-девушка, на брачной я черте

Упала мертвая и лишь живу в мечте.

В глаза сомкнутые свет не дойдет лучистый.

Мне ныне суждено быть вечно в темноте,

Мой дом безжалостный — Эреб средь ночи мглистой.

L'hiver a défleuri la lande et le courtil.

Tout est mort. Sur la roche uniformément grise

Où la lame sans fin de l'Atlantique brise,

Le pétale fané pend au dernier pistil.

Et pourtant je ne sais quel arфme subtil

Exhalé de la mer jusqu'à moi par la brise,

D'un effluve si tiède emplit mon cœur qu'il grise;

Ce souffle étrangement parfumé, d'où vient-il?

Ah! Je le reconnais. C'est de trois mille lieues

Qu'il vient, de l'Ouest, là-bas où les Antilles bleues

Se pâment sous l'ardeur de l'astre occidental;

Et j'ai, de ce récif battu du flot kymrique,

Respiré dans le vent qu'embauma l'air natal

La fleur jadis éclose au jardin d'Amérique.

В раздольях дух зимы опустошил цветы.

Все обезжизненно. Лишь о скалу седую

Дробит Атлантика волну свою густую.

Последний лепесток дрожит средь пустоты,

И все же аромат тончайшей красоты

На ветерке морском ко мне доходит, чую.

Теплом он в сердце льет свою струю хмельную.

Дыханье странное, скажи, откуда ты?

А, узнаю его. Тысячеверстной дали

Пройдя голубизну, мечты Антильский брат,

Он, жаркий, долетел оттуда, где Закат.

Кимрийская волна под ним бледнее стали.

И на седой скале цветком дохнуть я рад,

Что где-то возрастил — Американский сад.

L'homme a conquis la terre ardente des lions

Et celle des venins et celle des reptiles,

Et troublé l'Océan où cinglent les nautiles

Du sillage doré des anciens galions.

Mais plus loin que la neige et que les tourbillons

Du Ström et que l'horreur des Spitzbergs infertiles,

Le Pôle bat d'un flot tiède et libre des îles

Où nul marin n'a pu hisser ses pavillons.

Partons! je briserai l'infranchissable glace,

Car dans mon corps hardi je porte une âme lasse

Du facile renom des Conquérants de l'or.

J'irai. Je veux monter au dernier promontoire,

Et qu'une mer, pour tous silencieuse encor,

Caresse mon orgueil d'un murmure de gloire.

Властитель человек в земле горячей львов,

И змеям, и ядам черта — его законы.

По золотым следам, где мчались галеоны,

Встревожив Океан, он — царь среди валов.

Но далее, чем снег, и дальше всех ветров

Мальстрема страшного, Шпицбергенов, где склоны

Бесплодны, полюс шлет волны чуть слышной звоны

На остров, где не встал никто из моряков.

Плывем. Я разломлю преграду ледяную.

В бесстрашном теле — вот — душа с своей тоской.

Конкистадоры — тень с их славой золотой.

Иду. Последний мыс, взойдя, я завоюю.

Пусть море, никому не певшее волной,

Мне, гордому, споет свою хвалу морскую.

Cette fille, elle est morte, est morte dans ses amours.

Ils l'ont portée en terre, en terre au point du jour.

Ils l'ont couchée toute seule, toute seule en sesatours.

Ils l'ont couchée toute seule, toute seule en son cercueil.

Ils sont rev'nus gaîment, gaîment avec le jour.

Ils ont chanté gaîment, gaîment: «Chacun son tour.

Cette fille, elle est morte, est morte dans ses amours».

Ils sont allés aux champs, aux champs comme tous les jours…

Она умерла, умерла, она умерла от любви.

С рассветом ее унесли, и за гробом немногие шли.

Ее схоронили одну, одну, как она умерла,

Ее схоронили одну, как она перед смертью была.

И с песней вернулись они: «Кому суждено — так умрет».

И пели, и пели они: «Для каждого есть свой черед.

Она умерла, умерла, она умерла от любви».

Ее унесли — и опять работать, работать пошли.

La mer brille au-dessus de la haie, la mer brille comme une coquille. On a envie de la pêcher. Le ciel est gai, c'est joli Mai.

C'est doux la mer au-dessus de la haie, c'est doux comme une main d'enfant. On a envie de la caresser. Le ciel est gai, c'est joli Mai.

Море блестит за изгородью,

Море блестит, как раковина.

Как бы его поймать? — Поймай!

Это веселый, веселый май.

Нежно море за изгородью,

Нежно, как руки детские.

Так бы его и ласкал. — Ласкай!

Это веселый, веселый май.

Laisse nager le ciel entier dans tes yeux sombres, et mêle ton silence à l'ombre de la terre: si ta vie ne fait pas une ombre sur son ombre, tes yeux et sa rosée sont les miroirs des sphères.

À l'espalier des nuits aux branches invisibles, vois briller ces fleurs d'or, espoir de notre vie, vois scintiller sur nous, — scels d'or des vies futures, — nos étoiles visibles aux arbres de la nuit.

Contemple, sois ta chose, laisse penser tes sens, éprends-toi de toi-même épars dans cette vie. Laisse ordonner le ciel à tes yeux, sans comprendre, et crée de ton silence la musique des nuits.

Прими всю глубь небес в твои глаза с их тьмою,

Своим молчанием проникни в тень земли, —

И если жизнь твоя той тени не усилит,

Огни далеких сфер в них зеркало нашли.

Там изгородь ночей с незримыми ветвями

Хранит цветы огня, надежду наших дней, —

Печати светлые грядущих наших жизней,

Созвездья, зримые немым ветвям ночей.

Гляди, будь сам в себе, брось чувства в область мысли,

Собою увлекись, будь на земле ничей, —

Без понимания, глазами слушай небо.

Твое молчание есть музыка ночей.

Un roi conquit la reine, avec ses noirs vaisseaux. La reine n'a plus de peine, est douce comme un agneau.

Король покорил королеву

Черными своими кораблями.

И она «прости» сказала гневу,

И глядит покорными глазами.

Au premier son des cloches: «C'est Jésus dans sa crèche…»

Les cloches ont redoublé: «Ô gué, mon fiancé!»

Et puis c'est tout de suite la cloche des trépassés.

Первый звон колоколов —

«Это в яслях Царь Небесный!»

Звон сменился перезвоном —

«Мой жених! Скорей, скорей!»

И сейчас же вслед за этим —

звон протяжный похорон.

Mes yeux, comme deux diamants noirs, brillent sous mon chapeau Rembrandt: ma redingote est noire; noirs, mes souliers vernis reluisants.

Cheveux noirs serrant les joues pâles. Un long nez tombant de Valois. Et fleurant la malignité, j'ai la raideur de la fierté.

Sourire faux, regard sincère (Nature aussi, tu l'as permis!), et j'ai l'air de mâcher du buis quand je cause avec le faux-frère.

J'eusse aimé beaucoup être roi: quelque Louis XIII fatal. — Bien malin qui déniche en moi le poète sentimental.

Dieu, cependant, m'a fait un cœur, à moi comme à tous autres, hélas! Il s'est amusé, le Seigneur, à mettre du feu dans la glace.

Je ferai vibrer toutes les lyres. L'âme humaine est ma religion. L'or se mêle, en mes réflexions, au sang, aux roses et à Shakespeare.

Мои глаза — два черных бриллианта,

Они блестят под шляпою Рембрандта,

Сюртук мой черен, черны башмаки,

И ток волос чернеет вдоль щеки.

Зачуяв злость, надменен я, конечно,

Улыбка лжива, взор горит сердечно.

Себе я вид преважный сотворю,

Когда с фальшивым братом говорю.

Хотел бы принцем быть я доскональным,

Людовиком тринадцатым фатальным,

И кто во мне, чувствительность поняв,

Найдет поэта, очень он лукав.

Однако, Бог, как рифму в важном гимне,

Дал сердце мне — как всем другим — увы мне,

Судьба, в забаве спутав смысл и счет,

Огонь горячий заложила в лед.

Все струны дрогнут, предо мной сверкая,

Религия моя — душа людская.

Когда пою, в мой входят звонкий пир

Кровь, золото, и розы, и Шекспир.

Sous le soleil rouge, au vent doré du soir, peureuse des nuits, mon âme tremblante…

Sous la lune bleue, au vent doré du soir, heureuse des nuits, ton âme chantante…

Mais, chez nous l'ombre, au feu de mon regard, peureuse du jour, ton âme a tremblé.

Mais, chez nous dans l'ombre, au clair de ton regard, heureuse du jour, mon âme a chanté.

Под солнцем ярко-красным,

В златистом ветре вечера,

Пугаяся ночей,

Моя душа дрожащая…

Под голубой луной,

В златистом ветре вечера,

Счастливица ночей,

Твоя душа поющая…

Но здесь у нас в тени,

В огне моих очей,

Пугаясь света дня,

Твоя душа дрожит.

Но здесь у нас в тени,

В лучах твоих очей,

Счастливая от дня,

Моя душа поет.

Par les nuits d'été bleues où chantent les cigales, Dieu verse sur la France une coupe d'étoiles. Le vent porte à ma lèvre un goût du ciel d'été! Je veux boire à l'espace fraîchement argenté.

L'air du soir est pour moi le bord de la coupe froide où, les yeux mi-fermés et la bouche goulue, je bois comme le jus pressé d'une grenade, la fraicheur étoilée qui se répand des nues.

Couché sur un gazon dont l'herbe est encor chaude de s'être prélassée sous l'haleine du jour, oh! que je viderais, ce soir, avec amour, la coupe immense et bleue où le firmament rôde!

Suis-je Bacchus ou Pan? je m'enivre d'espace, et j'apaise ma fièvre à la fraicheur des nuits. La bouche ouverte au ciel où grelottent les astres, que le ciel coule en moi! que je me fonde en lui!

Enivrés par l'espace et les cieux étoilés, Byron et Lamartine, Hugo, Shelley sont morts. L'espace est toujours là: il coule illimité: à peine ivre il m'emporte, et j'avais soif encore!

Ночами лета голубыми,

Когда поют стрекозы,

На Францию Бог пролил чашу звезд.

До губ моих доносит ветер

Вкус неба летнего — я пью

Пространство, что свежо осеребрилось.

Вечерний воздух — край холодной чаши.

Полузакрыв свои глаза,

Пью жадным ртом, как будто сок граната,

Ту свежесть звездную, что льется от небес.

И лежа на траве,

Еще от ласки дня не охладевшей,

С какой любовью я испил бы,

Вот в этот вечер,

Безмерную ту чашу голубую,

Где бродит небосвод.

Не Вакх ли я? Не Пан ли? Я пьянюсь

Пространством, и горячее дыханье

Я укрощаю свежестью ночей.

Раскрыты губы небу, где трепещут

Созвездья — да в меня стечет все небо!

В нем да растаю я!

Пространством опьянившись, небом звездным,

Гюго и Байрон, Ламартин и Шелли

Уж умерли. А все ж пространство — там,

Течет безгранное. Едва им опьянился,

И мчит меня, и пить хочу, еще!

Dans une barque d'Orient

S'en revenaient trois jeunes filles;

Trois jeunes filles d'Orient

S'en revenaient en barque d'or.

Une qui était noire,

Et qui tenait le gouvernail,

Sur ses lèvres, aux roses essences,

Nous rapportait d'étranges histoires,

Dans le silence.

Une qui était brune,

Et qui tenait la voile en main,

Et dont les pieds étaient ailés,

Nous rapportait des gestes d'ange,

En son immobilité.

Mais une qui était blonde,

Qui dormait а l'avant,

Dont les cheveux tombaient dans l'onde,

Comme du soleil levant,

Nous rapportait, sous ses paupières,

La lumière.

В лодке Востока

Три юные девушки возвращались домой;

Три юные девушки Востока

Домой возвращались в лодке золотой.

Одна, что была черна,

И держала кормило,

На губах своих розовых, как розовы розы,

Странные рассказы для нас приносила

В молчанье.

Одна, что была темна,

И держала парус рукой,

И чьи ноги были окрыленные,

Приносила нам жесты ангела,

С собой, и собой,

В своей неподвижности.

Но одна, что была светла,

И в части передней лодки спала,

И чьи волосы падали в волну,

Как от Солнца всходящего,

Нам приносила под веками, как привет,

Свет.

Que cherches-tu au loin de moi?

Ah! ne suis-je pas tout pour toi?

Pour toi mes lèvres sont décloses.

Sur tes lèvres j'ai respiré des roses.

Oublie et rêve sur mon sein,

En mes longs cheveux de satin

Que pour toi j'entr'ouvre et dénoue.

En tes cheveux c'est le soleil qui joue.

L'amour habite mon regard.

Ne me cherche pas autre part.

Vois, mes yeux c'est mon âme même.

En tes beaux yeux c'est le ciel bleu que j'aime.

Что ты ищешь вдали от меня?

Разве я не все для тебя?

Для тебя мои губы свой пурпур раскрыли.

На губах твоих розы со мной говорили.

Позабудь, и мечтай на груди у меня,

В волосах моих длинных, с сиянием дня,

Посмотри, как волна их тебя обнимает.

В волосах твоих шелковых солнце играет.

Любовь в моем взоре — как свет в звезде,

Не ищи меня больше нигде.

Здесь в глазах вся душа моя светит, колдуя.

В глазах твоих синее Небо люблю я.

Belle sirène,

Eh quoi! Des anneaux d'eau

À tes doigts de reine?

Qu'as-tu fait de ton anneau d'or?

Je l'ai jeté aux profondeurs,

Je l'ai jeté avec mon cœur,

À ma petite sœur la nixe…

Car j'habite les hauteurs.

Elle est belle, je suis bonne,

Et mon cœur est bien heureux.

La pauvre chose que je lui donne,

Sur sa tête aux cheveux bleus,

Lui est tout une couronne!

Где ж водные кольца, сирена,

На царских пальцах твоих?

Сирена,

Что сделала ты с твоим кольцом золотым?

Кольцо мое в безднах морских,

В глубинах,

Бросила с сердцем моим,

Русалке, сестренке моей.

Ибо я живу на вершинах.

Русалка красива, а я добра,

Сердце мое счастливо, а ей

В этой малости бедной — игра,

Для ее головы, для волос голубых —

В этом целый венец, там в глубинах морских.

J'ai plongé ma petite coupe

Dans la fontaine qui rajeunit;

Ils ont fui tous mes soucis.

Et voilà leur folle troupe,

Leur troupe folle qui s'envole!

Toute peine est oubliée

Dans la fontaine qui rajeunit;

En ses eaux j'ai bu l'oubli,

Et mon âme en est enivrée.

La fontaine est délectable.

Qui boit de ses eaux lui devient semblable,

Et s'endort sur un lit de sable.

Я малою чашей моей зачерпнул

Из источника вод молодящих;

Мой сумрак уснул.

Где свита забот грозящих,

Рассыпавших мне едкую соль?

Вот рой их безумный тает,

Безумный их рой улетает.

Забывается каждая боль

В источнике вод молодящих,

Испил я вод молодящих,

Испил я, доколь

Не исполнилось сердце мое

Забвений пьянящих.

Свежителен ключ, где бежит бытие.

Кто этих вод изопьет, тот подобен становится им,

Засыпает, и спит на песке, что сияет огнем золотым.

Sur mes seins mes mains endormies,

Lasses des jeux et des fuseaux,

Mes blanches mains, mes mains amies,

Semblent dormir au fond des eaux.

Loin des peines tristes et vaines,

En ce trône de ma beauté,

Calmes, douces et frêles reines,

Mes mains songent de royauté.

Et, seule, dans mes tresses blondes

Et mes yeux clos, comme jadis

Je suis l'enfant qui tient des mondes,

Et la vierge qui tient des lys.

К грудям моим руки мои приложив,

И от игр и от прялок усталые,

Руки-подруги, чей белый свет так красив, —

Как будто я в водах дремлю,

Я сплю,

И зори над ними горят запоздалые,

Далеко от печальных и тщетных скорбей,

На престоле моей красоты светодарственном,

Эти хрупкие дремлют царицы в бестрепетной чаре своей,

Снится рукам моим о владычестве царственном.

И одна, в белокурых моих волосах,

Закрыв, как когда-то, глаза в блаженном бессилии,

Я ребенок, что держит миры, и в мирах

Я дева, что держит лилии.

J'ai joué dans la neige en feu

Des étoiles du paradis.

J'en suis toute revêtue.

Il y en a dans mes pâles cheveux

Qui étincellent. Il y en a dans mes yeux.

Il y en a qui se sont fondues

Sur mes lèvres et sur mes seins.

Il y en a qui se sont éteintes

Dans la paume de mes mains.

J'en suis toute radieuse,

J'en ai toute un goût de feu.

Я играла в горящем снегу

Звезд рая,

И,сияя,

Вся теперь я ими одета,

В волосах моих бледных я их берегу,

Что мерцают, и есть они в этих глазах, полных света.

А иные растаяли здесь на губах,

А иные вот здесь на груди у меня.

На ладонях иные погасли, на белых руках.

Вся я сияю в лучах,

Вся я вкусила огня.

Elle défit le nœud de sa ceinture, et nue,

Toute tremblante ouvrit ses bras à sa venue.

Ses mains touchaient les airs, le silence et la nuit.

Et le soleil parut dans ses yeux éblouis.

Et son divin baiser, frémissant et farouche,

Etait comme une fleur qu'on cueille avec la bouche.

Она развязала на поясе узел, и стала, нагая,

Вся в трепете, руки свои в полумгле приходу его раскрывая.

Касания рук его были — до воздуха, ветерков, молчанья, и ночи,

И солнце явилось в глазах у нее, ослепило ей очи.

И его поцелуй, дрожащий и дикий, божеским полный сном,

Был как цветок, как цветок раскрытый, который срывают ртом.

Pourquoi viens-tu du passé,

Avec des rêves lassés?

Que m'importe ce que tu songeais,

Quand je n'existais pas encore?

Ne soulève pas la poussière des morts.

Elles ne pèsent pas plus а mes pensées,

Mes jeunes années,

Que le doux fardeau de mes cheveux,

Et les fleurs que l'amour y a ennouées.

Почему ты приходишь из прошлого, из минувшего,

С мечтами усталыми?

Что мне в том, что ты грезил в тех «что-то» уснувшего,

Когда я еще не была с губами этими алыми?

Не трогай прах мертвых. Дым.

Я светла.

Мои юные годы не более тяжки мыслям моим,

Чем нежная тяжесть моих волос,

И цветы, что любовь в них вплела,

В брызгах рос.

Je me poserai sur ton cœur

Comme le printemps sur la mer,

Sur les plaines de la mer stérile

Où nulle fleur ne peut croître,

À ses souffles agiles,

Que des fleurs de lumière.

Je me poserai sur ton cœur

Comme l'oiseau sur la mer,

Dans le repos de ses ailes lasses,

Et que berce le rythme éternel

Des flots et de l'espace.

Я прильну к тебе здесь, на сердце твое,

Как весна на море,

На равнинах моря бесплодного,

Где никакой цветок не растет,

На просторе вод,

И ветра свободного,

Кроме цветов световых,

В этих дыханьях живых.

Я прильну к тебе здесь, на сердце твое,

Как птица морская,

Что, устав от усилья,

Прижавши к себе свои крылья,

Льнет к морю, себя отдавая,

В перистости нежной убранства,

Баюканью вод,

И море, ее качая,

Колыбелит крылатую в ритме вечном волн и пространства.

Étends tes mains en mes frissons,

C'est ma robe de moire,

C'est ma robe de myrrhe,

De nard et de benjoin;

Tout mon corps en fut oint,

Mes hanches en fléchirent.

Ce qui m'enveloppe encor

Ce sont mes cheveux d'or;

C'est le soleil où je suis venue,

C'est le soleil où je fus nue.

Протяни свои руки в зыби мои,

Это покров мой муаровый,

Это покров мой из мирры,

Нарда, бензоя;

Все мое тело умащено,

Дышит оно,

Бедра мои

Поддались благовонной волне.

Что еще из одежды осталося мне,

Это волны моих распустившихся кос,

Это волны моих золотых волос,

Это — солнце, в котором сюда я пришла,

Это — солнце, где я обнаженной была.

Au temps des mûres, ils ont chanté

Mes lèvres qui cèdent,

Et mes longs cheveux tièdes

Comme une pluie d'été.

Au temps des vignes, ils ont chanté

Mes yeux entreclos qui rayonnent,

Mes yeux alanguis et voilés

Comme des ciels d'automne.

J'ai toutes les saveurs et toutes les lueurs.

Je suis souple comme une liane.

Mes seins ont la courbe gracieuse des flammes

Et des fleurs.

Когда ежевики багряные зрели,

Они мои губы поцелуйные пропели,

И мои длинные волосы, теплые, теплые,

Как летний дождь.

Когда золотые лозы созрели,

Они полузакрытые глаза мои пропели,

Истомные, светящиеся, дымкою сокрытые

Как в осень небеса.

Во мне все дразнения вкуса, все зыби тумана,

Все разные светы. И зыбкая я как лиана.

Очертанья грудей у меня,

Как у огня

И цветов.

Quand tu plonges tes yeux dans mes yeux,

Je suis toute dans mes yeux.

Quand ta bouche dénoue ma bouche,

Mon amour n'est que ma bouche.

Quand tu frôles mes cheveux,

Je n'existe plus qu'en eux.

Quand ta main effleure mes seins,

J'y monte comme un feu soudain.

Est-ce moi que tu as choisie?

Là est mon âme, là est ma vie.

Когда твои глаза глядят в мои глаза,

Я вся, я вся в моих глазах.

Когда твой рот размыкает мой рот,

Вся любовь моя, вся, есть мой рот.

Когда до волос ты коснешься моих,

Вся жизнь, вся жизнь моя в них.

Когда ты рукою ласкаешь мне грудь,

Как огонь я внезапный вхожу в мою грудь.

Неужели тобою выбрана я?

Тут моя душа, тут вся жизнь моя.

Mets ta main ronde dans ma main,

Dans ma main ta main rose et ronde:

Dansons la ronde.

Ronde est ma bouche et rond mon sein,

Comme la coupe et le raisin.

J'ai couronné de roses rondes

Mes longs cheveux d'or souple et fin.

Mets ta main rose dans ma main.

La lune dans la nuit profonde,

Et le soleil dans le matin,

Mes bras nus et mes boucles blondes,

Mon baiser et mon cœur enfin,

Les plus belles choses du monde

Sont des choses rondes:

Dansons la ronde.

Дай в мою руку — руку твою живую,

Округлую нежную розу твою молодую.

Идем в круговую.

Округлый мой рот, и округлая грудь, с ним в лад,

Как кубок и как виноград.

И тонкое золото шелковых длинных волос

Все с розами, с круглыми розами нежно сплелось.

Дай нежную, дай мне округлую розу твою,

Руку твою — в мою.

Луна в небесах, что проходит чрез выси ночные,

И Солнце, что утром так ярко до днесь, —

Голые руки мои, и кудри мои золотые,

Мой поцелуй, и сердце мое вот здесь, —

Все, что красивей всего из входящего в жизнь мировую,

Кругло, и мир наш не круглый ли весь.

В круговую.

Oh! que sa main est petite et blanche!

On dirait une fleur qui penche…

Elle repose, elle dort,

Elle a touché la mort,

Elle est vide, et toute légère,

Elle a accompli son sort sur la terre.

Tu peux la prendre, ô Seigneur!

Elle a touché le bonheur…

La lune brille sur son visage,

Et ses yeux sont pleins de nuages.

Sa bouche pose, entr'ouverte et paisible,

Comme au bord d'une coupe invisible.

On a couché ses longs bandeaux

Comme des blés sous une faulx.

Lentement, sans bruit, sans secousse,

La porte s'ouvre sur la nuit douce…

О, какая рука у ней маленькая, какая белая!

Словно водная расцветность, что склонилась онемелая…

Она спит, она в успокоении,

Смерть коснулась ее.

Нет в ней чувства, она легла в своем успении,

На земле она совершила свое.

Можешь взять ее теперь, Господь, она

Счастья прикоснулась гранью сна.

На лице ее луна, луны покров,

А в глазах ее дымка облаков.

Ее рот полуоткрыт, невозмутим,

Как у края кубка, который незрим.

Пряди длинных волос ее легли волной,

Как колосья, которые легли под косой.

Вся она кроткое успокоение,

От нее отошли все тревожности прочь.

Бесшумно, медленно, без потрясения,

Дверь открывается в тихую ночь.

C'est le premier matin du monde.

Comme une fleur confuse exhalée de la nuit,

Au souffle nouveau qui se lève des ondes,

Un jardin bleu s'épanouit.

Tout s'y confond encore et tout s'y mêle,

Frissons de feuilles, chants d'oiseaux,

Glissements d'ailes,

Sources qui sourdent, voix des airs, voix des eaux,

Murmure immense,

Et qui pourtant est du silence.

Ouvrant à la clarté ses doux et vagues yeux,

La jeune et divine Ève

S'est éveillée de Dieu.

Et le monde à ses pieds s'étend comme un beau rêve.

Or Dieu lui dit: Va, fille humaine,

Et donne à tous les êtres

Que j'ai créés, une parole de tes lèvres,

Un son pour les connaître.

Et Ève s'en alla, docile à son seigneur,

En son bosquet de roses,

Donnant à toutes choses

Une parole, un son de ses lèvres de fleur:

Chose qui fuit, chose qui souffle, chose qui vole…

Cependant le jour passe, et vague, comme à l'aube,

Au crépuscule, peu à peu,

L'Eden s'endort et se dérobe

Dans le silence d'un songe bleu.

La voix s'est tue, mais tout l'écoute encore,

Tout demeure en attente;

Lorsque avec le lever de l'étoile du soir,

Ève chante.

Très doucement, et comme on prie,

Lents, extasiés, un à un,

Dans le silence, dans les parfums

Des fleurs assoupies,

Elle évoque les mots divins qu'elle a créés;

Elle redit du son de sa bouche tremblante:

Chose qui fuit, chose qui souffle, chose qui vole…

Elle assemble devant Dieu

Ses premières paroles,

En sa première chanson.

Это первое утро Мира.

Как смутный цветок, что выдохнут ночью, и тает,

В дыхании новом, что из волн поднялось,

Сад голубой расцветает.

Все еще слито, и все еще смешано там,

Трепеты листьев и пение птиц,

Шорох скользящих крыл,

Рожденье ключей, голоса ветерков, голос вод, что идут к берегам,

Ропот безмерный,

И который однако на лоне молчанья.

Открывая сиянью свои кроткие и смутные глаза,

Юная божественная Ева

Проснулась от Бога.

И Мир распростерт перед ней как красивый сияющий сон.

И Бог ей сказал:

Иди, о, дочь человеческая,

И дай всем существам, что я создал,

Слово губ твоих,

Звук, чтобы их узнать.

И покорная владыке своему,

Ева пошла в рощицу роз,

К цветам,

Давая нежно всем вещам

Слово, звук своих цветочных губ:

То, что бежит, и то, что летит, и то, что веет…

Меж тем день проходит, и смутный, как на заре,

В сумерках, мало помалу, как облекаясь в сияющий дым,

Эдем засыпает, Эдем возникает

В молчании сном голубым.

Голос умолк, но все — еще внемлет ему,

Все — еще ждет.

И вот, с воссияньем вечерней звезды,

Ева поет.

Тихонько, тихонько, как молятся,

Во вдохновенной медлительности,

В молчаньи, в дыханьи уснувших цветов,

Она вызывает, одно за другим,

Весь хоровод ею созданных слов,

Повторяет трепещущим ртом:

То, что бежит, и то, что летит, и то, что веет…

Собирает она перед Богом,

Как мерцания бесчисленных свечей,

Первые слова свои

В песни своей.

Roses ardentes

Dans l'immobile nuit,

C'est en vous que je chante,

Et que je suis.

En vous, étincelles,

À la cime des bois,

Que je suis éternelle,

Et que je vois.

O mer profonde,

C'est en toi que mon sang

Renaît vague blonde,

En flot dansant.

Et c'est en toi, force suprême,

Soleil radieux,

Que mon âme elle-même

Atteint son dieu!

Жаркие розы

В неподвижной ночи,

Это в вас я пою,

Это в вас я есмь я.

На вершине деревьев

В вас, о, искры — лучи,

Я как вечная есмь,

И я вижу себя.

Море глубокое,

Это в тебе

Кровь моя — словно зыбь,

Возрожденный поток.

Сила верховная,

Солнце, это в тебе

Сочеталась душа моя

С Богом своим.

Toutes blanches et toutes d'or,

Sont les ailes de mes anges;

Mais l'Amour

A des ailes qui changent.

Ses ailes douces sont, tour à tour,

Couleur de rose, couleur de pourpre,

Couleur de la mer vermeille où s'ouvre

Le baiser du soleil.

Les belles ailes de mes anges

Sont toutes lentes,

Et s'ouvrent closes.

Mais les ailes agiles de l'Amour

Sont impatientes,

Et comme les cœurs jamais ne reposent.

Все белые, и все золотые,

Крылья ангелов моих,

Но крылья Любви,

Они меняются.

Ее нежные крылья, по очереди,

Цвета розы, пурпурного цвета,

Цвета моря в позлащенной алости,

Раскрывшегося поцелую солнца.

Красивые крылья ангелов моих

Все такие медленные,

Раскрываются закрытые.

Но легкие крылья любви

Нетерпеливы,

И как сердца, никогда — не успокоятся.

Dans son jardin caché de roses et de silence,

Lente et close elle avance,

Le front las et penché.

Si lente elle va qu'il semble qu'elle sommeille;

Non, elle veille; même elle voit:

Elle regarde, de ses yeux sombres,

Les fleurs de soleil où ses pieds blancs,

Ici, s'arrêtent au bord d'une ombre.

«Qui vient?» dit-elle… Elle songe, elle attend.

Mais l'ombre approche lentement.

Éteint ses fleurs, éteint ses pieds blancs,

Monte, grandit, l'envahit toute.

Est-ce déjà le soir? Elle écoute.

Non, ce n'est pas le reflet de la nuit.

Dans le ciel, pas un glissement d'ailes,

Sur terre, pas un bruit.

Et pourtant, il semble, une voix appelle…

Et des mains s'ouvrent dans l'air qui tremble.

Mais doucement elle se dit:

«Il est divin, qui vient ainsi

Comme le souffle où se cache l'arome,

Comme la fleur où se cache le fruit.»

Elle sourit, et songe encore:

«Comme la douce et profonde nuit…»

Une voix appelle, une bouche approche.

«Comme l'Amour et le Bonheur.»

Sa tête s'incline sous la bouche,

Et ses longs cheveux touchent

La Terre en fleur.

В своем саду, который в розах и в молчанье,

Она, самозамкнутая, идет,

Склонив чело, чего-то словно ждет.

Так медленно идет — она как будто спит,

Но нет, не спит; и даже видит:

Глядит своими мрачными глазами,

На нежность солнечных цветов,

Где ноги белые ее

Вот здесь остановились,

На крае тени.

«Кто там?» Она гадает, ожидает.

Но тень медлительно подходит,

И гасит все ее цветы,

И ноги белые ее, —

Восходит, возрастает, завладела

Ей всей.

Уж разве вечер? Слушает она.

Нет, то не отраженье ночи.

На небесах, ни одного крыла,

Здесь на земле, ни звука.

А все же кажется, какой-то голос кличет…

И руки в воздухе разъяты,

А воздух дрожью напоен.

Она себе тихонько говорит:

«Божественен — он, кто приходит так,

Как дуновенье, где сокрыто благовонье,

И как цветок, где сокровенен плод».

Улыбчиво, она еще мечтает:

«Как нежная глубинность — ночь…»

Какой-то голос кличет, рот приближен,

«Как Счастье и как Любовь».

Ее глава склонилась подо ртом,

И волосы ее, упав, коснулись

Земли в цвету.

L'ange de l'étoile du matin

Descendit en son jardin

Et s'approchant d'Elle:

«Viens, lui dit-il, je te montrerai

Les beaux vallons et les bois secrets

Où vivent encore, en d'autres rêves,

Les esprits subtils

De la terre.»

Elle étendit le bras, et rit,

Regardant entre ses cils

L'ange en flamme dans le soleil,

Et le suivit en silence.

El l'ange, tandis qu'ils allaient

Vers les ombreux bosquets,

L'enlaçait, et posait

Dans ses clairs cheveux plus longs que ses ailes,

Des fleurs qu'il cueillait

Aux branches au-dessus d'Elle.

Ангел утренней звезды

Сошел в ее сад

И приблизился к Ней:

Пойдем, сказал он ей, я покажу тебе

Красивые долины и тайные леса,

Где живут еще, в снах других,

Духи земли

Утонченные.

Она протянула руку,

И засмеялась, смотря между ресниц,

На ангела в пламени в солнце,

И молча за ним пошла.

И ангел, меж тем как шли они,

К рощам тенистым,

Ее обнимал, и на светлые волосы ее,

Что были длинней его крыльев,

Возлагал цветы, что срывал

С веток над Нею.

Veilles-tu, ma senteur de soleil,

Mon arôme d'abeilles blondes,

Flottes-tu sur le monde,

Mon doux parfum de miel?

La nuit, lorsque mes pas

Dans le silence rôdent,

M'annonces-tu, senteur de mes lilas,

Et de mes roses chaudes?

Suis-je comme une grappe de fruits

Cachés dans les feuilles,

Et que rien ne décèle,

Mais qu'on odore dans la nuit?

Sait-il, à cette heure,

Que j'entr'ouvre ma chevelure,

Et qu'elle respire;

Le sent-il sur la terre?

Sent-il que j'étends les bras,

Et que des lys de mes vallées

Ma voix qu'il n'entend pas

Est embaumée?

Бодрствуешь ли ты, мой запах солнца,

Мой аромат белокурых пчел,

Витаешь ли ты над миром,

Мой нежный медвяный дух?

Ночью, когда мои шаги

Бродят и бродят в молчаньи,

Возвещаешь ли ты меня, запах моих сиреней,

И горячих, горячих моих роз?

Не такая ли я как гроздь плодов,

Спрятанных в листьях,

Их не выдаст ничто,

А ими дышат в ночи?

Знает ли в этот он час,

Что я раскрыла волну моих волос,

И что волосы дышат мои,

Слышит ли он на земле,

Слышит ли он, что я руки простерла,

И что лилиями моих долин,

Мой голос, которого не слышит он,

Мой голос исполнен?

Ô Dieu, sois donc béni!

Et viens, Amour, tes mains sont pleines

De fleurs, les miennes

De fruits.

Reçois mon offrande.

Viens; sur mes lèvres ardentes fondent

Tous les fruits d'or du paradis;

Mon baiser est le premier du monde.

О, Бог, благословение прими.

Любовь, в твоих руках цветы,

Приди, в моих руках плоды,

Мой дар молитвенный возьми.

Как тучки тают там в эфире,

На пламенных губах моих, в блаженном сне,

Все райские плоды растаяли в огне.

Мой поцелуй есть первый в мире.

Sois absous par ma bouche

De toute trahison

Et de toute malice,

Mon beau Serpent, et glisse

En paix, comme un rayon,

Parmi ces roses.

Tu m'as appris la belle vérité.

Tu m'as appris le secret de la terre

Et l'énigme des choses,

Esprit de lumière,

Clair esprit de feu!

Toi par qui je devins une égale de Dieu.

Glisse, ô mon beau Serpent,

Parmi mes lys, et rôde

Entre les roses de mes printemps;

Sois couronné d'or clair et vêtu d'émeraudes,

De topazes et de diamants!

Ртом моим отпускаю тебя

От греха вероломства,

И коварства какого бы ни было,

Красивый мой Змей,

Мирно скользи, как луч,

Меж этих розовых роз,

В красоте извивной своей.

Ты красивую правду дал мне узнать.

Ты научил меня тайне земли,

Загадке вещей,

Дал узнать мне ее, дух света,

Сияющий дух огня.

Равной Богу ты сделал меня.

Скользи, мой красивый Змей,

Меж моих лилий.

Броди между роз моих весен,

Будь увенчан золотом чистым,

Будь одет изумрудами,

Топазом гори, и алмазами.

C'est en toi, bien-aimé, que j'écoute,

Et que mon âme voit.

Accueille mon silence et montre-moi la route,

Mes yeux fermés au monde se sont ouverts en toi.

C'est en toi que je ris, c'est en toi que je rêve,

Que je pleure tout bas.

En toi que mon sein se soulève,

En toi que mon cœur bat.

Ô toi, dont s'ensoleille

D'un tremblement d'ailes d'or

Mon souffle animé,

C'est en toi que je m'éveille,

Et c'est en toi que je m'endors,

Ô bien-aimé!

Это в тебе, возлюбленный, я слышу, когда внемлю,

В тебе я вижу моею душою.

Прими молчанье мое, покажи мне дорогу, ты, кого я люблю,

Мои глаза миру закрыты, раскрыты в тебе, и тобою.

Это в тебе я смеюсь, плачу, тихонько скорбя,

Это в тебе я мечтаю.

Это в тебе моя грудь поднимается, дышит, любя,

Это в тебе я биение сердца моего ощущаю.

Это тобой

Я дышу, и в дыхании моем словно трепеты крыл золотистых.

Это в тебе пробуждаюсь я в день золотой,

Это в тебе засыпаю я для снов серебристых,

О, возлюбленный мой!

Par moins qu'un chant je l'ai attirée.

Par moins qu'un regard.

Sans que je lui tendisse la main,

Sans un appel, elle est venue

Silencieuse, sur mon chemin.

Par moins qu'un chant je l'ai retenue.

Elle m'est restée fidèle

A cause de ce rayon.

Et ce rayon à cause d'elle.

Чем-то меньше, чем песней, ее я привлек,

Чем-то меньше, чем взглядом.

Без того, чтобы руку я ей протянул,

Без зова, в молчаньи, она пришла,

И была со мною, в пути моем, рядом.

Чем-то меньше, чем песня, я ее удержал.

Она мне осталась верна и светла,

Вот из-за этого луча, как он

Из-за нее, и ею, был зажжен.

Sois le bienvenu, mon Bonheur!

Je te chantais en t'attendant:

Tu es venu dans ma prière

Comme un divin exaucement.

Comment as-tu trouvé ma demeure?

— J'ai vu de loin la tremblante lumière,

J'ai entendu la timide chanson…

Sois salué; sur ton beau front,

Je mettrai des roses légères.

Mais qu'est-ce donc, ô bel Enfant,

Que tu retiens en tes mains closes?

― Des perles, des chansons, des songes bleus, des roses…

― Resteras-tu longtemps?

― Quelques heures…

Eh quoi! Tu ne m'as pas perdu,

Et déjà tu pleures!

― Ты желанный, желанный, о, Счастье мое.

Тебя ожидая, тебе я пел:

Эту песню мою, воплотил ты ее,

Благословенный удел.

Как нашел ты жилище мое?

― Я издали видел дрожащий свет,

И робкое пение до меня донеслось…

― О, красивый, тебе мой привет,

На чело твое нежное я рассыплю множество легких роз.

Но что ты там держишь в сжатых руках,

Красивый Ребенок, чем меня подарить ты готов?

― Много песен, что светятся в своих огоньках,

Много снов голубых, много роз, жемчугов…

― Ты долго пробудешь со мной?

― Ну, сколько-то там часов…

Как! Еще не расстался со мной,

А уж слеза за слезой.