Корабль отплывает в полночь

Бизнес на крови[2]

Комнатка была маленькой и непритязательной, но явственно ощущалось, что она излучает власть, служит центром далеко простирающейся, напряженной и чрезвычайно важной деятельности. Общий вид – гостиная, из которой поспешно вынесли почти всю мебель, – резко контрастировал с большим практичным столом, стоявшим посреди комнаты. От него в разные стороны расходились, скрываясь в полу, пучки проводов в защитной оболочке. По всей вероятности, здесь располагался временный штаб организации, выполнявшей стратегически важные задачи.

В углу сидел человек, предложивший звать его Уитлоу. Худое длинное лицо и массивный подбородок придавали незнакомцу вид упрямого, угрюмого фанатика, а не обладателя сильного характера. Он удовлетворенно потирал руки, словно чувствовал себя хозяином положения, хотя ему приходилось отвечать на вопросы, а не задавать их. Внимательные глаза блуждали по комнате, за показным добродушием угадывалась суровость. Облаченный в высокомерие, словно в адмиральский китель, глубоко внутри он был, похоже, кем-то вроде ребенка, добравшегося до спрятанных конфет и уверенного в своей безнаказанности.

Сатурни и Неддер сидели за столом, вернее, Сатурни расположился посредине, а Неддер примостился с краю, держа проворные пальцы над беззвучными клавишами разговорной машинки. Скрытый от посторонних глаз прибор подключался к панельке в центре стола, наклоненной к Сатурни.

Наружность Сатурни выдавала в нем человека целеустремленного, с хорошим аппетитом; круглая голова с массивным подбородком венчала туловище, расширявшееся вместе с его бизнесом. Недостаток хитрости он компенсировал безграничным упорством. Сатурни всю жизнь старался кого-нибудь перекричать, переиграть, переделать, обмануть и, подстегиваемый неуемной жаждой обладания, с наслаждением заставлял работать людей и деньги.

Тем не менее в нем угадывались замечательная целостность натуры и твердость характера. Легко было поверить, что в трудную минуту этот человек любой ценой будет отстаивать все, чем живет и во что верит, каким бы малоприятным все это ни казалось.

Неддер, судя по его комплекции, питался одной манной небесной, да и то по праздникам. Хитрость чуть не выплескивалась из водянистых карих глаз, он не уступал Сатурни в прыти и неутомимости, однако больше полагался на разум, не позволяя эмоциям брать верх. Коренастый, проворный в деле парень с лицом, густо заросшим черной бородой. Губы, обычно искривленные в насмешке, сейчас были плотно сжаты. Благодаря своей целеустремленности он прошел путь от штатного паяца до личного секретаря и незаменимого помощника.

Их сотрудничество походило на симбиоз крокодила и птички-дантиста или, скорее, акулы и рыбы-лоцмана.

Разительный контраст между ними и Уитлоу явственнее всего ощущался в манере одеваться. Несмотря на внешнее сходство, это была одежда разных эпох – а то и миров.

Они наблюдали за гостем, как хитрый облезлый кот – за мышью: видит око, да зуб неймет.

– Не важно, как я сюда попал, – повторил Уитлоу, – для нашей беседы это не имеет значения. Скажем так: в не столь отдаленном прошлом временны́е потоки разделились надвое, образовав две альтернативные реальности, а я нашел возможность путешествовать между ними.

– Ну-ну, мистер Уитлоу, не волнуйтесь… – Сатурни успокаивающе выставил огромные ручищи.

Он вдруг умолк, поскольку на экране вспыхнуло предупреждение – пальцы Неддера проворно мелькали, хотя он сидел неподвижно: «Осторожно! Вдруг это правда? Забыл, что он появился ниоткуда?»

– Мистер Сатурни беспокоится, как бы вы не переутомились в таком тяжелом испытании, – вмешался Неддер.

– К вашему сведению, я пацифист, – успокоившись, продолжил Уитлоу противным скрипучим фальцетом. – В своих странствиях ищу альтернативные миры, где удалось покончить с войнами – этим ужасным бичом всех времен и народов, – чтобы поделиться драгоценными знаниями с заблудшими современниками. У вас нет ни военной формы, ни заголовков, сообщающих о кровавой бойне, ни агрессивных агитплакатов, вообще никаких признаков войны, прошедшей или грядущей, и я решил, что вам удалось положить конец ужасному кровавому бизнесу.

Слушая эту речь, Сатурни кипел от возмущения, и наконец он взорвался:

– Да кем вы себя возомнили?! Как вообще посмели явиться ко мне с подобным оскорблением?! Вот же красная зараза!

«Ну и скотина! – подумал Неддер. – У этого парня для нас кое-что есть, а если он разозлится, мы останемся в пролете».

– Мистер Сатурни вас неправильно понял, – обратился он к Уитлоу. – Как деловой человек с профессиональной гордостью, он принимает близко к сердцу все, что касается его работы. Он отнес сказанное на свой счет, а вы, вероятно, употребили слово «бизнес» в переносном смысле.

При этом он незаметными манипуляциями дал понять гостю, что Сатурни полон благих намерений, но туго соображает.

– А чем именно занимается мистер Сатурни? – осведомился Уитлоу.

Ночную тьму сотряс грохот.

– Взрывные работы, – ответил Неддер. – Это я о шуме, а не о бизнесе. У мистера Сатурни есть компании во многих отраслях. Более того, он часто занимается интересующим вас вопросом.

– Рад слышать, – кивнул Уитлоу, – и ценю радушие, которое вы проявили, приведя меня сюда. Однако я мог бы с тем же успехом слоняться тут и там, как обычно, и постепенно все выяснить.

– Вы зря потратите свое драгоценное время. А поговорив с мистером Сатурни, получите сведения из первых рук. Ведь именно его компании избавили этот мир от ужасных беспорядков, от войн, сотрясавших общество.

Взрывы не прекращались. Послышался нарастающий гул скоростного самолета. По лицу Уитлоу было видно, что он разрывается между желанием и сомнением.

– Ночные грузоперевозки, – объяснил Неддер. – Мистер Уитлоу, мы весьма предприимчивые люди и везде применяем деловой подход. Наш разговор подсказал мне одну идею. Мы с мистером Сатурни обладаем нужной вам информацией, а вы знаете заманчивый секрет перемещения между временны́ми потоками.

«Подыграй мне» – высветилось на экране, но подсказка оказалась совершенно лишней. Сатурни схватывал такое на лету.

– Заключим небольшую сделку, мистер Уитлоу? Мы научим вас предотвращать войны, а вы расскажете, как перемещаться во времени.

– Любопытное предложение, – задумчиво произнес Уитлоу, словно пробовал идею на вкус, как новую и не такую уж противную микстуру от кашля. – Конечно, я мог бы добыть сведения и без вашей помощи…

– Вряд ли ваши источники так же хороши, как наши, – прервал его Неддер, сверкнув глазами. – Насколько я понял, где-то идет война и вы желаете остановить ее или предотвратить. – На столе у Сатурни замигала зеленая лампочка. Неддер нажал кнопку с надписью «нет». Лампочка продолжала мигать, и он нажал еще раз. – Поэтому скорость предельно важна для вас, мистер Уитлоу, – подытожил он.

– Да… э-э… возможно… На случай если я поделюсь с вами своей способностью, мне бы хотелось иметь гарантии, что вы станете использовать ее только в благородных целях.

– Разумеется, – заверил его Сатурни, хлопнув ладонью по столу, будто поставил печать на невидимом договоре.

Внезапно распахнулась дверь, и в комнату ворвалась белокурая девица.

– Простите, что прерываю совещание, Джей Си, но у нас проблемы! – проблеяла она.

Сатурни отчаянно жестикулировал, пытаясь ее остановить, Неддер бросил на девицу оценивающий взгляд и решил не тратить время понапрасну.

– Оперативники собираются устроить забастовку на передовой! – жалобно простонала она, прежде чем он кинулся к ней и выдворил из комнаты. – Как раз в то время, когда вы спускались, чтобы проконтролировать «большой толчок», Джей Си! – горестно выпалила она, прежде чем захлопнулась дверь.

– Милая девушка, правда немного неуравновешенная, – заметил Сатурни. – Она выразилась – как это называется? – ах да, образно.

Его напускное добродушие не произвело впечатления на Уитлоу.

– Так что у вас за бизнес, мистер Сатурни? – спросил он подозрительно.

Лихорадочно подыскивая ответ, Сатурни оглянулся на Неддера с видом потного человека, ищущего полотенце.

– Мне, разумеется, пришло в голову, что здесь нет войны, – озадаченно продолжил Уитлоу, – поскольку в вашем мире не чувствуется военной напряженности, а я очень восприимчив к таким вещам, однако…

– Эти слова как раз вертелись у меня на языке! – Сатурни ухватился за сказанное гостем, как за соломинку. – Нет военной напряженности – нет войны. Вы сами это подтвердили.

Внезапно распахнулась другая дверь, и в нее хлынула возбужденная толпа, чей напор вряд ли сдержал бы даже Неддер. Все носили бейджи, кроме троих, – похоже, то были важные шишки.

– Полный провал, Джей Си! Я ничего не мог поделать. Они точно с ума сошли, – сказал первый, высокий: видимо, когда-то он был элегантным и властным.

Он рухнул на стул.

– Только прикажите, Джей Си, и артиллерия живо с ними расправится, – заверил второй, коротышка с густой шапкой волос. – Я снесу их сидячую демонстрацию!

– А кто с вами пойдет? – осведомился третий, среднего роста, грузный, в грязном дождевике. – Только попробуйте, и получите массовую забастовку, круче всех тех, что вам случалось разгонять слезоточивым газом.

Эти трое не обращали никакого внимания на титанические усилия Сатурни, пытавшегося их утихомирить, равно как и на присутствие Уитлоу.

– Джей Си, их условия немыслимы! – рявкнул второй, перекрывая общую болтовню.

– Требуют повысить почасовую ставку на двадцать центов и в полтора раза – оплату за время, проведенное по пояс в грязи. Причем начиная с позавчерашнего дня, так как вчера был ливень, – заявил третий, подойдя вплотную к столу Сатурни.

– Это не грязь! – яростно парировал второй. – Она не такая вязкая, я провел тщательный анализ.

Двое мужчин у него за спиной, с виду – ученые, согласно закивали.

Третий засунул руку в карман дождевика, шагнул вперед и шлепнул прямо на стол пригоршню черной жижи.

– Не грязь, значит? – спросил он, кивнув на месиво. – Что скажете на это, Сатурни?

Первый вздрогнул и съежился на стуле.

Опомнившись, Сатурни смахнул грязь могучей рукой – во все стороны полетели брызги.

– Ах ты, жалкая подлая марионетка! – заорал он, потрясая грязным кулаком. – Выходит, твоим бездельникам с передовой мало двух долларов в час?

– А еще поступили жалобы на отсутствие элементарной техники безопасности, – твердо стоял на своем третий.

– Техники безопасности! – вышел из себя Сатурни. – Когда я был фронтовым оперативником – а я знаю дело от и до, можете мне поверить, ведь я начинал с самых низов, простым рабочим, – мы гнали в шею инженеров по безопасности, которым хватало наглости совать нос в наши траншеи.

– Не желаете ли прямо сейчас вступить в профсоюз? – невозмутимо спросил третий.

Спор разгорелся с новой силой. Придя в себя, Неддер с тревогой взглянул на Уитлоу, в два прыжка подскочил к нему и порывисто зашептал в ухо:

– Мы вас обманули, но только для того, чтобы не громоздить совсем уж чудовищной лжи. Не принимайте поспешных решений. Погодите, сейчас я выпровожу этот сброд, и мы все обсудим.

Не дожидаясь ответа, он бросился к Сатурни и потащил его к двери. Остальные потянулись следом, как планеты за Солнцем.

Целых пятнадцать минут он пытался вывести босса из комнаты. Второй и третий ушли и увели своих спутников, но первого Сатурни никак не желал отпускать, давая ему указания, отчего тот воспрянул духом.

Когда он наконец удалился, Неддер с удвоенной силой принялся выдворять Сатурни, но босс не поддавался. Он обернулся к помощнику и расплылся в улыбке:

– Погоди минутку, Недди. Только теперь все встало на свои места. Когда ты привел этого парня и предупредил о временны́х потоках, я догадался, что мы должны завладеть его технологией. Ты ведь знаешь меня: голова совсем не варит, если обстановка не располагает к раздумьям. А тут явились эти болваны и подняли крик, и передо мной забрезжили новые возможности.

– Да, да, а пока ты празднуешь победу, он ускользнет от нас. Идем быстрее.

Но когда Сатурни торжествует, достучаться до него нелегко.

– Только представь, Недди! Миры, подобные нашему, десятки миров – и мы получим исключительное право на торговлю в них! Вот истинная политика открытых дверей. Никто, кроме нас, не сможет их открыть. Появляется излишек – мы знаем, куда его сбыть; не хватает товара – знаем, где его раздобыть. Отныне с дефицитом покончено. Мы создадим подпольные филиалы. О, Недди!

Наконец он дал себя увести.

Они прошли через три комнаты, похожие на кабинет Сатурни, только там яблоку было негде упасть: едва хватало места для оборудования и персонала. Одни девушки ловко обращались со всевозможными передатчиками, другие набирали что-то на пишущих и голосовых машинках. На стенных картах вспыхивали лампочки. На картах, устилавших столы, устройства с искусственным интеллектом играли в шахматы. Лихие парни в ветровках сидели, привалившись к стене. Время от времени кто-нибудь из них хватал пакет и выбегал в ночную тьму.

Несколько сотрудников, с бейджами и без них, насели на Сатурни, не давая ему проходу:

– Подпишите здесь, Джей Си!

– Оперативники с передовой не дают нам подбрасывать подкрепления, Джей Си! Они перекрыли ходы сообщения между окопами!

– Джей Си, профсоюз пилотов предложил применить против бастующих дисциплинарные меры. Можно дать добро?

Неддер даже не удостоил их взглядом, а Сатурни умиротворенно улыбался и молчал.

Лишь когда они подошли к столу белокурой секретарши, стоявшему возле двери, над которой висел лозунг, Неддер неохотно остановился.

– Если будут важные звонки, смело соединяйте, – сказал он ей с горечью. – Больше нет смысла держать нашего гостя в неведении.

Та одарила его ехидной улыбкой.

– Все решено? – спросил он у Сатурни. – Раскроем карты и попытаемся его уговорить?

– Уговорим, – уверенно откликнулся Сатурни.

– Меня только беспокоит твоя досадная привычка выкладывать все начистоту в критической ситуации, – подумав, мрачно добавил Неддер.

– Ха! Да такого лжеца, как я, еще поискать! – рассмеялся Сатурни, однако на его лицо легла тень беспокойства.

Мистер Уитлоу явно не зря потратил пятнадцать минут, отпущенные ему на размышление. В нем зрели замешательство и холодный гнев, причем последний преобладал.

– Увы, господа, – заявил он, – мы никогда не достигнем согласия. Ваш мир погряз в войне, как и все остальные, но скрывает это, надев особенно отвратительную личину.

– Это не война, – весело ответил Сатурни. Радостное возбуждение, приходившее к нему в подобных ситуациях, всегда удивляло Неддера. – Присядьте, мистер Уитлоу, давайте все обсудим. Это «Колобкор», вполне законное коммерческое предприятие.

– «Колобкор»?

– Именно. Колумбийская оборонная корпорация.

– Это полная чушь, не надейтесь обдурить меня, – язвительно ответил Уитлоу. – Называйте себя как угодно: мне теперь ясно, что вы прибрали к рукам политическую власть в своей стране.

– Вы оскорбляете меня, мистер Уитлоу! – с улыбкой сказал Сатурни. – Сожалею, но это так. Я уважаемый предприниматель!

– Но вы же ведете войну! Только правительство может содержать армию и флот.

– Верно, – добродушно отозвался Сатурни. – Они и вправду содержали армию и флот, пока мы не купили то и другое.

– Но это невозможно! – возразил Уитлоу. – Во всех мирах, где я бывал, только правительства ведут войны.

– Вы меня удивляете, – вставил Неддер. – Правительство – старая форма организации общества, корпорации – новая. Согласно законам природы, новые формы постепенно должны вытеснить бо́льшую часть старых.

– Примитивных, – уточнил Сатурни.

– У вас вообще нет правительства? – допытывался Уитлоу.

– Есть, конечно, но оно только издает законы.

– Пустой треп! – отрезал Уитлоу. – Как правительство обеспечит исполнение законов без армии?

– Своим авторитетом, – объяснил Неддер. – В былые времена религиозные лидеры насильно обращали людей в веру. Затем центр общественной жизни сместился в сторону от религии, и ради своей выгоды лидерам пришлось изменить методы воздействия. Кроме того, – добавил он серьезно, – мне показалось, что вы против насильственных мер со стороны правительства.

Уитлоу не нашел что возразить и снова сел.

– Правительство объединяет общество, мы делаем все остальное, – подытожил Сатурни. – Говорю вам, мистер Уитлоу, «Колобкор» – законное коммерческое предприятие. Мы трудимся не покладая рук, чтобы удовлетворять запросы клиентов, зарабатывать деньги для акционеров и платить неблагодарным сотрудникам больше, чем они заслуживают.

– Клиенты? – пробормотал Уитлоу. – Акционеры?

– Конечно клиенты. Мы торгуем продукцией оборонного назначения. Помню, как все начиналось. Правительство бездействовало. Преступность цвела буйным цветом. Кругом царило беззаконие. Повсюду вспыхивали беспорядки. Совсем недавно окончилась страшная, бессмысленная война, все кипели недовольством. Людям не нужны были ни армия, ни флот, но они хотели чувствовать себя в безопасности. Что ж, мы продавали им безопасность.

– Теперь мне все ясно! – гневно воскликнул Уитлоу; его глаза метали молнии. – В нашем мире есть нечто подобное. Видно, у вас это явление достигло угрожающих масштабов. Вы рэкетиры!

– Мистер Уитлоу! – Сатурни вскочил на ноги.

Неддер написал: «Держи себя в руках!», но Сатурни проигнорировал предупреждение.

– Опять вы меня оскорбляете! «Колобкор» ни разу не нарушил закона. Хотите, зачитаю решение Верховного суда, согласно которому любой человек имеет право носить оружие и нанимать кого-либо, владеющего оружием? Мы так чисты, что ни разу не подавляли забастовки… во всяком случае, по заказу других компаний. Как можно обозвать рэкетом абсолютно законный бизнес?

«Извини, – напечатал Неддер, – мне показалось, ты вот-вот проболтаешься. Отличная речь».

– Так на чем мы остановились? – Сатурни сел за стол. – Ах да. Мы продаем вооружение в первую очередь частным лицам и другим компаниям, особенно тем, которым досаждают рэкетиры. Да-да, мистер Уитлоу, у нас они тоже есть. А также небольшим общинам, уставшим от вечных поборов полиции. Мы сделали своим кредо защиту чести и достоинства; мы постепенно расширяли дело, снижали цены на свою продукцию. Потом грянула чудовищная война.

– Между тем похожие события затронули все сферы общественной деятельности, – подхватил Неддер, давая ему передышку. – «Комежот» – Корпорация международных отношений – подмяла под себя все, кроме чисто формальной деятельности дипломатического корпуса. Социальные учреждения соревновались в том, кто сделает своих клиентов счастливее за наименьшую сумму.

– Когда началась война, – решительно продолжил Сатурни, – люди расхватывали товар, наши акции резко поднялись. Мы увеличили производство – в течение многих лет переманивали лучших офицеров армии и флота. За бесценок выкупили у правительства весь персонал с экипировкой. Начали грандиозную кампанию по продаже товаров, в том числе соседним странам. Мы…

Уитлоу прервал его, нервно взмахнув рукой. На его лице отразилось замешательство.

– Правильно ли я вас понял? Неужели вы развязали войну…

– Организовали оборону.

– …сделав из нее коммерческий проект? Вы продаете ее, как обычный товар? Выпускаете акции, которые дорожают или дешевеют в зависимости от ваших успехов и неудач?

– Правильно, мистер Уитлоу. Вот почему вы не видели газетных заголовков о войне. О ней пишут в финансовом разделе.

– Вы не призываете солдат…

– Оперативников.

– …а просто нанимаете их, как рабочих?

– Совершенно верно. Хотя, как правило, они получают эту работу не сразу. Сначала трудятся на оружейной фабрике, где узнают все о нашем оружии и о боеприпасах. Затем их перебрасывают на транспорт и в логистику, чтобы они узнали эту сторону дела. После чего у них появляется шанс получить местечко на передовой и приличные деньги.

– Хотите сказать, ваши солдаты…

– Оперативники.

– …получают больше других работников?

– Естественно.

– Но это отвратительно! – веско заметил Уитлоу, словно хватался за любую возможность, чтобы не дать угаснуть своему недовольству. – В моем мире тоже есть солдаты, но мы не платим им больших денег и не растим гнойников вроде вашего.

– Почему? В вашем мире оперативники получают меньше рабочих? Или им не платят вовсе?

– Нет! – сердито ответил Уитлоу. – Фабричные рабочие хорошо зарабатывают. У нас есть твердые расценки.

– Но это ужасно! – воскликнул потрясенный Сатурни. – Ведь боец на передовой должен обладать всевозможными навыками. Кроме того, его труд так же опасен, как добыча полезных ископаемых или водолазные работы.

Уитлоу сник.

– Выходит, – спросил он удивленно, – люди, которые недавно ворвались сюда, всерьез говорили о забастовке оперативников на фронте?

– Верно.

– Как же вы допустили подобное? Ведь беспорядки на руку врагу. – Уитлоу вытаращил глаза на Сатурни. – А кто ваш враг?

– На сегодняшний день – «Отечественный синдикат», – беззаботно ответил Сатурни. – Не тревожьтесь, мистер Уитлоу, парни устроили небольшую сидячую забастовку. Когда потребуется, они будут крепко держать оборону… Хуже всего, что придется отложить «большой толчок», – добавил он загадочно.

– Значит, вы и вправду участвуете в войне, в настоящей войне? Ваш бизнес – война?

– Разумеется, мистер Уитлоу, – терпеливо сказал Сатурни. – Мы стараемся защитить наших клиентов без вооруженной борьбы, но, если нет другого выхода, приходится сражаться. «Колобкор» всегда выполняет свои обязательства.

– Значит, это обычная война? Сражения, оккупация, блокада, уничтожение армии противника?

– Ликвидация его предприятия, – уточнил Сатурни. – Впрочем, все мы – деловые люди и стараемся обойтись без потерь. Конечно, жертвы неизбежны, – Сатурни пренебрежительно взмахнул ладонью, – но они не играют большой роли, все зависит от текущей финансовой ситуации.

– В самом деле?

Неддер заметил, как в глазах Уитлоу вспыхнуло любопытство, слегка ослабил бдительность, и его пальцы снова ожили: «Продолжай в том же духе. Ты на верном пути, только не заводись».

– Мистер Уитлоу, – Сатурни подался вперед с сияющей улыбкой, – я могу довериться вам, поскольку вы из другого мира и все происходящее здесь ничего для вас не значит. – Видите ли, – продолжил он, немного подумав, – это строжайшая тайна, но через несколько дней «Колобкор» возьмет верх над «Отечественным синдикатом». Мы скупали акции участников синдиката через подставные компании, замаскированные под холдинги из нейтральных стран. «Большой толчок» должен главным образом вызвать беспокойство у некоторых людей и побудить их расстаться со своими акциями. Скоро в наших руках окажется больше пятидесяти процентов капитала, и тогда, мистер Уитлоу, война закончится, будто по щелчку пальцев. – Он подкрепил свои слова жестом.

– То есть вы всего лишь стараетесь завладеть контрольным пакетом акций вражеской компании? – озадаченно спросил Уитлоу.

– Конечно.

– И враги подчинятся?

– А что им остается? Дело есть дело.

– И вам не придется нападать и уничтожать их? Вы сможете предотвратить множество смертей и страшные разрушения? Не потеряете массу своих оперативников?

– Не больше, чем в мирное время, – пожал плечами Сатурни.

– Мистер Сатурни, у меня есть для вас предложение! – Уитлоу поднялся и протянул руку, словно для рукопожатия; глаза его теперь горели всепоглощающим фанатичным интересом. – Можете проделать нечто подобное в моем мире?

– Гм… Надо все хорошенько обдумать. Задача не из простых, мистер Уитлоу.

Сатурни откинулся на спинку кресла и нахмурился. Неддер с наслаждением наблюдал, как ловко он скрывает ликование, притворяясь сомневающимся.

– Проход в мой мир я обеспечу, – торопливо продолжил пацифист, – а вы доставите все необходимое: оперативников и… вражеских агентов.

– Ну, не знаю… – колебался Сатурни. – В вашем мире существует бизнес или всем заправляет государство? Если второе, то нам будет очень трудно внедриться.

– О, с этим у нас полный порядок, – заверил Уитлоу. – Впрочем, в настоящее время бизнес несколько погряз в долгах.

– А остались страны, сохранившие нейтралитет? Или все втянуты в войну?

– Некоторые еще держатся.

Сатурни задумался. Уитлоу с нетерпением ждал его решения.

– Что ж, на первых порах придется действовать осторожно, – наконец задумчиво произнес Сатурни. – Нужно исследовать рынок, оценить перспективы, открыть пилотные представительства, подумать о привлечении партнерских фирм: вот тут и пригодятся нейтральные страны. – Он воодушевлялся все больше. – Затем мы организуем производство, наберем работников – из обоих миров. Далее запустим пробные кампании, позондируем почву, создадим предварительную рекламу, обеспечим продвижение продукции. А после этого приступим к делу. И если удастся продвинуться так далеко, – обратился он к Уитлоу, – считайте, что успех у нас в кармане. Ведь мы все бизнесмены, а у них, возможно, половина бизнесменов и половина чиновников: жуткая комбинация.

Уитлоу нетерпеливо кивнул. «Он клюнул, Джей Си!» – написал Неддер.

– Поначалу продадим товар нейтральным странам, – властно заявил Сатурни, положив руку на стол. – Они больше всего нуждаются в защите, поскольку не знают, с какой стороны ждать нападения. Попутно начнем нанимать людей для выполнения небольших заказов воюющих стран, выступая как известные производители вооружения. Может, нейтральные страны подвергнутся нападению, тогда появится шанс продемонстрировать нашу продукцию, или рабочих мест станет больше, или случится то и другое. – Он несся вперед на всех парах. – Так или иначе, наши акции взлетят до небес. Далее построим новые заводы, увеличим персонал, запустим масштабную кампанию по сбыту. Люди будут доверять нам больше, чем армии своего правительства. Выберем могущественную державу – ту, что ближе к краху, не важно какую, – и приберем ее к рукам, а противника перехитрим и перекупим, нанесем сокрушительный удар сразу на финансовом фронте и на театре военных действий. Затем…

Заворковал телефон. Сатурни снял трубку и гаркнул:

– Да? – Заметив, как завороженный Уитлоу в нетерпении подался вперед, он проворчал: – Обязательно беспокоить меня по мелочам вроде забастовки, когда я занят важным делом? – Толстяк злорадно ухмыльнулся. – А, это ты, Далджер? Говоришь, зря я отправляю виски парням на передовую? Ну а как бы ты запел, окажись на их месте, по колено в грязи? – (Стены задрожали от громовых раскатов.) – Слышал, Далджер? Это «большой толчок». О, по-твоему, я виноват в продажности моих людей? Прекрасно! Возможно, в один прекрасный день ты станешь настоящим мужиком, вот тогда я и вступлю в профсоюз… Затем… – едва успел произнести он, обернувшись.

– Затем, мистер Сатурни, – подхватил Уитлоу, опьяненный его речами, – наступит золотой век. – Пацифист говорил осипшим, дрожащим голосом, под грохот орудий, с исступленным восторгом во взоре. – Эпоха, прихода которой всегда желали лучшие умы, благороднейшие сердца. Ваш мир скоро станет Утопией, царством всеобщего братства и благоденствия, которые вы затем принесете в мой мир. Свершится полное очищение – ненависть и алчность, раздоры и войны навеки канут в небытие. Я говорю о самом драгоценном благословении, мистер Сатурни! Я говорю о мире.

– Что?! – Сатурни медленно встал по-медвежьи, на полусогнутых ногах; шея побагровела.

Напрасно Неддер дергал его за рукав и писал: «Не надо, Джей Си! Нет! НЕТ!»; напрасно прибегал к крайним мерам, силясь урезонить босса. С тем же успехом он мог успокаивать разгневанное божество. Сатурни страшно взволновался, в нем ожил дремавший правдолюбец. Теперь никакая сила не могла остановить эту махину.

– Вы… вы смеете говорить Джону Сатурни о мире, зная, что война – дело всей его жизни?! – Он возвышался над ошеломленным пацифистом, словно древний идол. – Думаете, я разрушу глобальную организацию, которую создал своими руками?! – грохотал он. – Брошу клиентов на растерзание псам?! Разорю акционеров?! Обреку миллионы преданных сотрудников на безработицу и вызову беспорядки?! Нет, мистер Уитлоу, я с радостью откликнусь на вашу просьбу, однако зарубите себе на носу: если «Колобкор» возьмется за ваш мир, война не закончится никогда! – Он глубоко вздохнул и выпрямился. – Возможно, вы не обратили внимания на девиз над дверью моего кабинета: «Если вспыхнет большая война, „Колобкор“ встанет у руля!»?

Пацифист отпрянул в ужасе, не веря своим ушам.

– Я… вы… – пробормотал он неразборчиво и заскулил: – Чудовище! Я не буду иметь с вами никаких дел!

– О нет, будете! – Сатурни мягкой поступью обогнул стол. – Сейчас вы нам покажете, как путешествовать во времени.

Он неумолимо приближался. Пацифист попятился и уперся в угол, нащупывая свое пальто.

– Мы были с вами терпеливы, мистер Уитлоу, но с меня хватит. Не выношу предателей.

Посетитель выудил из кармана нечто похожее на серое яйцо и принялся лихорадочно вертеть его в руках.

– Мы завладеем вашим секретом, мистер Уитлоу, хотите вы этого или нет. – Сатурни приблизился вплотную. – Держи его, Неддер! – крикнул он внезапно. – Держи!

Сатурни ринулся, как медведь, Неддер поспешил на подмогу, совершив невероятный прыжок, но его руки схватили лишь воздух.

Оба поднялись на ноги и огляделись. Мистера Уитлоу как не бывало.

Довольно долго они молча смотрели друг на друга. С трудом стряхнув оцепенение, Сатурни медленно вернулся к столу, сел и прижал ладони к лицу.

– Он исчез, – еле слышно произнес Неддер. – Растаял, улетел по спирали в изменчивое будущее… Ты… честный жирный болван! – накинулся он на начальника, разя его гневными словами, словно клинком. Глаза его метали молнии, черная борода потрескивала, будто наэлектризованная. – Удивляюсь, как тебе вообще удалось продержаться так долго, даже с моей скрытой поддержкой. Ведь ты его почти уломал. В наших руках были миры, созревшие для завоевания и эксплуатации, – миры, где можно получать сверхприбыль. А тебе вдруг приспичило сказать правду – и спугнуть его, сорвав сделку. Ты просто безмозглый бабуин!

– Знаю, – простонал Сатурни, плотнее прижав руки к лицу.

Неддер состроил напоследок злобную гримасу и вздохнул с облегчением, едва удержавшись от улыбки.

Сатурни виновато подглядывал за ним сквозь пальцы-сардельки.

– Послушай, Недди, – произнес он тихо, – может, оно и к лучшему, что нам не удалось провернуть эту сделку. Ты же знаешь мою привычку: делаю одно, а думаю другое. Вот и на сей раз, пока уламывал этого парня, в голове крутились совсем иные мысли. Наш мир, наверное, особенный – мы превыше всего ценим бизнес, деньги, деловые интересы. Таков основополагающий принцип. Если проблема решается по-деловому, нам никогда не придет в голову искать альтернативу. А вдруг в чужих мирах люди поступают иначе? В это трудно поверить, но, возможно, они не рассматривают бизнес как цель. Должно быть, люди там совсем ненормальные… если они похожи на этого Уитлоу! – заключил он с облегчением.

Требуется неприятель[3]

Яркие звезды марсианского неба сияющей крышей нависли над фантастической картиной. Существо, обладающее оптическим зрением, увидело бы землянина, одетого в самые обычные пиджак и брюки жителя двадцатого столетия. Землянин стоял на валуне, торчащем фута на четыре из ржавого песка. Его лицо было костлявым и аскетичным, глаза в глубоких глазницах неистово сверкали. Время от времени длинные волосы падали на глаза. Губы безостановочно двигались, обнажая большие желтоватые зубы, и перед ртом висело облачко слюны – человек произносил речь, причем на английском языке. Он так сильно напоминал старомодного уличного оратора, что хотелось поискать глазами фонарный столб, толпу слушателей с тупыми лицами на тротуаре и прохаживающегося поблизости полицейского.

Но загадочный шар мягкого сияния, в котором пребывал мистер Уитлоу, бросал блики на лаково-черные панцири и ноги, немного похожие на многократно увеличенные муравьиные. Каждое существо из собравшихся вокруг валуна имело метровой длины овальное туловище без отверстий на лоснящемся панцире, кроме маленького рта, который через равные промежутки времени открывался и закрывался подобно скользящей двери. К этому туловищу крепились восемь членистых конечностей; внутренние пары заканчивались очень ловкими рабочими органами.

Прямо перед мистером Уитлоу, чуть в стороне от остальных, пристроилось еще одно существо. По бокам от него расположились еще двое, чьи отливающие серебром панцири вызывали мысль о ветровой эрозии и, стало быть, о солидном возрасте.

А вокруг этого сборища – черная пустыня, чьи границы очерчены лишь отсутствием звездных полей. Низко над горизонтом сверкает лазурная Земля – вечерняя звезда Марса, а рядом с ней – тонкий полумесяц Фобоса.

Марсианским жесткокрылам эта картина виделась совершенно иначе, поскольку их сенсорная система разительно отличалась от любых других, даже самых утонченных. Мозг, спрятанный в глубине тела, непосредственно ощущал все находящееся в радиусе пятидесяти метров. Для них голубая Земля была всего лишь рассеянным фотонным облачком чуть выше порога восприятия, но все же немного не таким, как облачка-звезды и тусклое облачко-Луна. Жесткокрыл не получил бы должного представления о Земле без помощи линз, позволяющих создать ее образ внутри его области восприятия. Собственный дом марсианам представлялся песчаной полусферой, пронизанной ходами различных ползучих и многоногих копателей.

Сейчас каждый жесткокрыл ощущал бронированные ячеистые тела соседей, ловил их мысли. Но его внимание было сосредоточено на этом мягком, беззащитном, нелепо скомпонованном организме, который считал себя мистером Уитлоу, – удивительно мокрой форме жизни, невесть как появившейся на сухом Марсе.

Физиология жесткокрылов была типичной для истощенной планеты. Их скорлупа была двойной, пространство между стенками ночью освобождалось, чтобы сохранять тепло, а днем заполнялось, чтобы поглощать его. Легкие – настоящие аккумуляторы кислорода – были приспособлены к разреженной атмосфере. На сто вдохов приходился один выдох. Рот, этот двойной клапан, позволял создавать высокое внутреннее давление. Вдыхаемый кислород использовался стопроцентно, а выбрасывались двуокись углерода и другие респираторные выделения. Эти редкие и чрезвычайно зловонные струйки заставляли мистера Уитлоу морщить нос.

А вот что позволяло мистеру Уитлоу существовать и даже произносить речь в стуже при недостатке кислорода – оставалось неясным. Это было так же любопытно, как и вопрос об источнике мягкого сияния, которое окружало землянина.

Обмен информацией между человеком и его аудиторией происходил телепатически. Но по просьбе жесткокрылов мистер Уитлоу говорил вслух, поскольку, как у большинства нетелепатов, его мысли упорядочивались и прояснялись в процессе речи. Звуки голоса быстро затухали, в разреженном воздухе они как будто вылетали из-под патефонной иглы без усилителя, что увеличивало жуткую нелепость неистовых жестов и гримас.

– Итак, – хрипло произнес мистер Уитлоу, отбрасывая длинные волосы со лба, – я возвращаюсь к моему первоначальному предложению: не хотите ли вы напасть на Землю?

А мы, мистер Уитлоу, промыслил главный жесткокрыл, возвращаемся к нашему первоначальному вопросу, на который вы так и не ответили: зачем нам это?

Судя по очередной гримасе, мистер Уитлоу терял терпение.

– Как я уже неоднократно говорил, я не могу все полностью объяснить. Но уверяю вас в моем чистосердечии. Я обещаю обеспечить транспортировку и всемерно облегчить вам выполнение задачи. Видите ли, вторжение должно быть чисто символическим. Вскоре вы вернетесь на Марс с трофеями. Уверен, вы не упустите такой шанс.

Мистер Уитлоу, «заговорил» главный жесткокрыл с юмором таким же ядовитым и сухим, как и сама его планета, я не могу прочесть ваши мысли, если вы не произносите их вслух. Они слишком запутанны, но я ощущаю предубеждение. Вы основываетесь на совершенно неверном понимании нашей психологии. Очевидно, в вашем мире принято представлять разумных инопланетян злобными чудовищами, стремящимися лишь разрушать, уничтожать, тиранить; мечтающими обрушить невообразимые жестокости на существа менее развитые, чем они сами.

Мы древняя раса. Мы переросли страсти, изжили тщеславие, забыли честолюбивые устремления нашей юности. Мы не принимаем никаких планов, если они не обусловлены здравыми и весомыми причинами.

– Но если проблема только в этом, то вы, несомненно, видите выгоду моего предложения: почти никакого риска – и ценная добыча.

Главный жесткокрыл прочнее устроился на своем валуне, и его мысли упорядочились.

Мистер Уитлоу, позвольте напомнить, что нас всегда было трудно втянуть в войну. За всю историю нашими единственными врагами были моллюски из бескрайних океанов Венеры. В пору рассвета своей культуры они прибывали в заполненных водой кораблях с целью покорить нас; случилось несколько длительных ожесточенных войн. Но в конце концов и венериане обрели расовую зрелость и некоторую бесстрастную мудрость, пусть и не равную нашей. Было достигнуто вечное перемирие, с условием, что каждая сторона остается на своей планете и больше не устраивает набегов. Веками мы соблюдали этот договор, веками пребывали в добровольной изоляции. Теперь вы понимаете, мистер Уитлоу, что нам невыгодно принимать от вас столь неожиданное и странное предложение.

Прошу слова! – вмешался старый жесткокрыл, сидевший справа от главного. Его мысли молнией метнулись к Уитлоу. Земляшка, ты обладаешь силами, которые, возможно, даже превосходят наши. Твое появление на Марсе без видимого транспортного средства и способность переносить холод без серьезной термоизоляции – достаточные тому доказательства. Насколько мы поняли, другие обитатели твоей планеты не обладают такими силами. Почему бы тебе самому не напасть на соплеменников, подобно бронированному ядовитому червяку-отшельнику? Зачем тебе наша помощь?

– Друг мой, – веско сказал Уитлоу, наклоняясь вперед и вонзая взгляд в серебристую раковину старейшины, – я считаю войну подлейшим занятием, а активное участие в ней – величайшим злодеянием. И тем не менее я пожертвовал бы собой, если бы мог таким образом добиться цели. К сожалению, не могу. Не возникнет психологический эффект, который мне нужен. Более того… – Он помолчал в замешательстве. – Должен признаться, я еще не вполне подчинил себе силы, о которых вы говорите. Я их не понимаю. Волею непостижимого Провидения в мои руки попало удивительное устройство – вероятно, творение существ, которым нет равных по развитию в нашей Вселенной. Оно позволяет мне путешествовать в пространстве и во времени, защищает от опасностей, дает тепло и свет, сгущает марсианскую атмосферу вокруг меня так, что можно нормально дышать. Но что касается более широкого использования – очень велика вероятность, что устройство выйдет из-под контроля. Мой небольшой эксперимент имел катастрофические последствия, повторить его я не рискну.

Старый жесткокрыл частным образом обменялся мыслями с главным:

Может, я попробую загипнотизировать его помрачившийся разум и отобрать это устройство?

Давай.

Только боюсь, что оно защищает его разум так же надежно, как и тело.

Мистер Уитлоу, резко сказал главный, вернемся к доводам. С каждым произнесенным словом ваше предложение становится все более безрассудным, а мотивы все менее ясными. Если вы хотите нас заинтересовать по-настоящему, то должны честно ответить на вопрос: зачем нужно, чтобы мы напали на Землю?

Уитлоу поежился:

– Именно на этот вопрос я не хотел бы отвечать.

Хорошо, сформулируем по-другому, настойчиво продолжал главный. Какую личную выгоду вы намерены извлечь из нашего нападения?

Уитлоу вытянулся как струна и поправил галстук.

– Никакой! Абсолютно никакой! Для себя я ничего не добиваюсь.

Вы хотите править Землей? – допытывался главный.

– Нет! Нет! Я ненавижу любую тиранию.

Значит, месть? Земля обидела вас и вы пытаетесь ее наказать?

– Нет! Я не опущусь до такого варварства. Я никого не обвиняю и ни к кому не питаю ненависти. Ни малейшего желания причинять вред.

Ну-ну, мистер Уитлоу! Вы только что просили нас напасть на Землю. Как же это согласуется с вашими чувствами?

Уитлоу растерянно закусил губу.

Главный быстро спросил старого:

Как успехи?

Ничего не получается. За его разум чрезвычайно трудно ухватиться. И, как я предвидел, он защищен.

Взгляд Уитлоу остановился на очерченном звездами горизонте.

– Я и так сказал вам очень многое, – произнес он. – Исключительно по той причине, что я обожаю Землю и человечество, прошу вас напасть на нее.

Вы выбрали странный способ выражения любви, заметил главный.

– Я хочу, – продолжил Уитлоу чуть оживленней, но по-прежнему глядя в пустоту, – чтобы ваше нападение предотвратило войну.

Все загадочней и загадочней. Развязать войну, чтобы предотвратить ее? Этот парадокс требует разъяснения. Берегитесь, мистер Уитлоу, как бы я не впал в заблуждение и не начал считать инопланетян злобными слабоумными чудовищами.

Взгляд Уитлоу переместился на главного. Затем землянин шумно вздохнул.

– Пожалуй, и впрямь придется объяснить, – пробормотал он. – Вероятно, вы бы и сами узнали в конце концов. Хотя проще было, если б не узнали… – Уитлоу отбросил непослушные волосы и утомленно помассировал лоб. А когда заговорил снова, уже гораздо меньше походил на оратора. – Я пацифист. Моя жизнь посвящена благородной задаче предотвращения войн. Я люблю людей. Но они погрязли в грехах и заблуждениях; они в плену у своих низменных страстей. Вместо того чтобы, взявшись за руки, шагать к возвышенным целям, земляне постоянно конфликтуют, устраивают гнусные войны.

Возможно, на то есть причины, мягко предположил главный. Какие-то общественные противоречия, нуждающиеся в смягчении? А может…

– Не надо, – раздраженно перебил Уитлоу. – Войны становятся все более жестокими, кровопролитными. И я, и другие пацифисты обращались к здравому смыслу большинства, но тщетно. Люди упорствуют в своих заблуждениях. Я ломал голову в поисках решения. Рассматривал все мыслимые средства. С тех пор как мне в руки попало это… э-э… устройство, я искал в космосе и даже в других временны́х потоках секрет предотвращения войн. Безуспешно. Те разумные расы, которые я обнаружил, либо сами занимались войнами, либо никогда не знали их. Это, конечно, очень любезные существа, но я не получил от них никакой полезной информации… А кое-где войны были настолько опустошительны, что не оставили ничего, за что стоило бы бороться.

Как у нас, подумал главный, но ни с кем этой мыслью не поделился.

Пацифист простер ладони к звездам:

– Так что я снова был вынужден обойтись собственными силами. Я всесторонне изучил человечество. Постепенно убедился, что самая худшая его черта – и одна из тех, что наиболее ответственны за войны, – это чрезвычайно раздутое самомнение. На моей планете человек – венец творения. Все другие виды равны, ни один не превалирует. Хищники соперничают с хищниками из-за мяса, травоядные конкурируют из-за трав и листьев. Даже рыба в морях и мириады кишащих в крови паразитов делятся на виды и подвиды, обладающие примерно равными возможностями. И все это способствует скромности и чувству реальности. Никакие виды животных не склонны тотально уничтожать друг друга, так как это расчистило бы дорогу третьим видам. И лишь у человека нет серьезных конкурентов. В результате человек приобрел манию величия, а заодно мании преследования и ненависти. В отсутствие ограничений, которые поставила бы конкуренция, он заполнил свой дом – свою планету – нескончаемыми внутривидовыми войнами.

Некоторое время я обосновывал мою идею. С тоской размышлял о том, что развитие человечества могло бы пойти совершенно иным путем, если бы пришлось делить планету с другим видом, равным по разуму. Скажем, с каким-нибудь морским народом, способным создавать машины… Я вспомнил, что при величайших природных катастрофах, таких как пожары, наводнения, землетрясения и моры, люди прекращают распри и работают плечом к плечу – бедные и богатые, враги и друзья. К сожалению, сотрудничество длится только до тех пор, пока люди не докажут в очередной раз свое превосходство над окружающей средой, – и снова надо ждать отрезвляющей угрозы. И тут… на меня снизошло откровение.

Взгляд мистера Уитлоу скользнул по черным раковинам – беспорядочной мозаике атласных серповидных пятен вокруг светящейся сферы. Точно так же и его разум скользнул по скрытным, будто броней защищенным мыслям.

– Мне вспомнился случай из детства. Однажды радио – мы используем вибрации высокой частоты, чтобы передавать звук, – транслировало шуточный, но правдоподобный репортаж о вторжении на Землю жителей Марса, обладателей той злобной и разрушительной натуры, которую, как вы сказали, мы склонны приписывать всем инопланетянам. Многие поверили этому репортажу, ненадолго вспыхнула паника. И вот мне представилось, как при первых же признаках настоящего вторжения воюющие народы забудут свои разногласия и встанут бок о бок, чтобы встретить захватчиков. Люди осознают: то, из-за чего они сражались, на самом деле пустяки, фантомы, порождения дурного настроения и страха. К человечеству вернется чувство реальности. Оно поймет, что самое главное – отразить всеобщего врага, и гордо примет вызов. Ах, друзья! Когда перед моими глазами возникла картина, как враждующие народы при первом же ударе объединяются навечно, я задрожал от волнения и утратил дар речи… Я…

Даже сейчас, столько лет спустя, его душили эмоции.

Очень интересно, вкрадчиво промыслил старший жесткокрыл, но не противоречит ли предлагаемый вами метод той высочайшей морали, которую я ощущаю в ваших признаниях?

Пацифист склонил голову:

– Друг мой, вы совершенно правы – по самому большому счету. Однако позвольте заверить, – живость вернулась к нему, – что в тот день, когда возникнет вопрос о межпланетных отношениях, вы увидите меня в авангарде борцов за интернационализм. Я буду добиваться полного равенства для жесткокрылов и людей. Но это дело будущего. – Его глаза, лихорадочно блестевшие, снова смотрели из-под волос, упавших на лоб. – Сначала необходимо прекратить войны на Земле. Повторяю, ваше вторжение должно быть чисто символическим: чем меньше крови, тем лучше. Видимость внешней угрозы станет достаточно убедительным доказательством того, что у человека есть равные или даже превосходящие его соседи по Вселенной, и этот факт вернет людям естественную точку зрения, спаяет их единым устремлением на общее благо и установит вечный мир!

Он вскинул руки и мотнул головой назад. Челка легла на свое место, но галстук опять выскочил наружу.

Мистер Уитлоу, промыслил главный с холодным сарказмом, если вы возомнили, что мы согласимся вторгнуться на чужую планету ради корректировки психологии ее обитателей, то вам лучше расстаться с этой идеей раз и навсегда. Земляшки нам совершенно неинтересны. Их цивилизация столь молода, что мы бы ее и не заметили, если бы вы не привлекли к ней нашего внимания. Пусть воюют, сколько им вздумается. Пусть перебьют друг друга. Нам до них дела нет.

Уитлоу оторопело моргнул и возмущенно начал:

– Почему… – но сразу опомнился и сменил тон: – Речь вовсе не о том, чтобы напасть с гуманитарными целями. Я уже упоминал о возможной добыче…

Вряд ли у земляшек найдется что-нибудь ценное для нас.

Пацифист чуть не свалился со своего пьедестала. Он что-то забормотал, но снова прервался на полуслове. В глазах зажглась искра понимания.

– Вероятно, вас сдерживает угроза возмездия венерианских моллюсков за нарушение древнего договора?

Дело вовсе не в этом, промыслил главный, впервые выказывая некоторое высокомерие, порожденное жизнью в вековечной сухости. Как я уже сказал, моллюски, безусловно, низшая раса. С чего бы нам бояться этих жалких обитателей вод? Мы их не видели уже много веков. Да они, наверное, давно вымерли. И уж конечно, нас бы не остановил ни на минуту этот замшелый договор, если бы возникла перспектива получить хотя бы малейшую выгоду от его нарушения.

Мысли Уитлоу пришли в смятение, его руки с червеобразными пальцами бессмысленно зажестикулировали. Вынужденный вернуться к своему первоначальному аргументу, он неуверенно заговорил:

– Но должна же быть какая-то добыча, которая оправдает ваше вторжение. Земля богата кислородом, водой, минералами и жизненными формами – всем тем, в чем Марс испытывает дефицит.

Насчет дефицита вы совершенно правы,ответил главный. Однако наш быт, сложившийся за тысячелетия, вполне сообразуется с этими условиями. Собирая межзвездную пыль по соседству с Марсом, разумно применяя трансмутацию элементов и другие технологии, мы обеспечиваем себя необходимым сырьем. Земное изобилие поставит нас в затруднительное положение, нарушит систему. Избыток кислорода вынудит нас осваивать новый темп дыхания, чтобы избежать кислородного опьянения, и уже одно это делает вторжение на Землю рискованным. Подобные опасности таит в себе перенасыщение другими элементами и соединениями. Что же до отвратительно кишащих жизненных форм, то ни одна из них не сможет стать полезной вам на Марсе. Разве что какая-то из них найдет пристанище в наших телах и вызовет эпидемию.

Уитлоу вздрогнул. Сознавал он это или нет, но его патриотические чувства были оскорблены.

– Все же вы упускаете из виду нечто важное, – убеждал он. – А именно плоды земной цивилизации. Люди изменили лик своей планеты гораздо существенней, чем вы – своей. Расчертили ее удобными дорогами. Они не прозябают под открытым небом, как вы, а построили обширные города. Они создали всевозможные транспортные средства. Конечно же, многое из этих ценных вещей вам придется по нраву.

Маловероятно, возразил главный. Я не вижу в ваших доводах ничего такого, что могло бы вызвать у нас даже малейший интерес. Мы адаптировались к окружающей среде. Мы не нуждаемся в одежде, домах и прочих артефактах, которые требуются вам, плохо приспособленным к жизни земляшкам. Наше господство над собственной планетой превосходит ваше, но мы не рекламируем его столь назойливо. Из картины, нарисованной вами, я понял, что вы, земляшки, страдаете гигантоманией и грубым, ничем не прикрытым эксгибиционизмом.

– Но ведь есть еще механизмы, – настаивал Уитлоу, задыхаясь от гнева и дергая воротничок. – Сложнейшие машины для различных целей. Они могут быть полезны другим существам так же, как и нам.

Да, представляю себе, ядовито отозвался главный. Огромные неуклюжие монстры из колес и рычагов, из проволоки и трубок. Нет, наши тела всяко лучше.

Он быстро послал вопрос старшему:

Ну как, ослабил ли гнев защиту его разума?

Еще нет.

Уитлоу предпринял последнее усилие, с огромным трудом сдерживая негодование:

– Кроме всего прочего, есть искусство. Культурные сокровища неизмеримой ценности. Произведения существ, творчески одаренных гораздо больше, чем вы. Живопись, скульптура, музыка…

Мистер Уитлоу, не делайте из себя посмешище, сказал главный. Искусство бессмысленно вне его культурного окружения. Что интересного можно ожидать от примитивного самовыражения незрелой расы? Более того, ни один из тех видов искусства, что вы перечислили, не может быть приспособлен к нашему способу восприятия, исключая скульптуру, а в этой области наши достижения неизмеримо выше, поскольку мы непосредственно воспринимаем объем. Ваше восприятие – всего лишь улавливание теней, ограниченное неестественными двухмерными образами.

Уитлоу выпрямился и скрестил руки на груди.

– Отлично, – процедил он. – Вижу, что не смогу уговорить вас. Но… – Он наставил палец на главного. – Позвольте все же кое-что сказать. Вы презираете людей, называете нас примитивными и незрелыми. Вы поливаете грязью нашу промышленность, науку, искусство. Вы отказываетесь помочь нам в беде. Вы полагаете, что можете пренебречь нами. Отлично. Продолжайте в том же духе – посмотрим, что произойдет! – В его глазах загорелся мстительный огонь. – Я знаю моего соплеменника – человека. Войны сделали его деспотичным и предприимчивым. Он поработил животных, обитающих в полях и лесах. Когда может, он порабощает и себе подобных, а когда не может, опутывает их неосязаемыми цепями экономической зависимости и благоговения перед его престижем. Он тупая марионетка своих низменных инстинктов, но в то же время он талантлив и чертовски упорен и у него безграничные амбиции! Он уже овладел атомной энергией и научился делать ракеты. Через несколько десятилетий у него будут космические корабли и субатомное оружие. Продолжайте его презирать – и ждите! Постоянные войны вынуждают человека совершенствовать оружие до невообразимого уровня. Ждите, когда он появится на Марсе во всей своей мощи! Ждите, когда он встретится с вами и поймет, какими замечательными рабами вы можете стать, с вашей потрясающей приспособляемостью ко всем видам окружающей среды. Ждите, когда он поссорится с вами, победит вас и загонит в зловонные трюмы и заставит трудиться в недрах земли и на океанском дне, в стратосфере и на планетоидах. Да, ждите – и обязательно дождетесь!

Уитлоу прервал речь. Его грудь вздымалась; некоторое время он испытывал лишь злобное удовлетворение оттого, что все высказал этим несносным жукоподобным созданиям. Затем огляделся…

Жесткокрылы приближались. Отвратительные паучьи силуэты передних почти вторгались в его защитную сферу. Точно так же приближались и их мысли, образовав стену угрозы более черную, чем окружающая марсианская ночь. Исчезли так раздражавшие Уитлоу высокомерное веселье и холодная рассудочность. Забрезжила догадка, что он каким-то образом пробился сквозь броню, попал в самое уязвимое место.

Он поймал мысль старого, адресованную главному:

Если другие хоть немного похожи на этого мистера Уитлоу, они поступят в точности как он сказал. Еще одно подтверждение.

Он медленно крутил головой, глядя сквозь опять свалившуюся на глаза челку, и пытался понять, из-за чего так резко изменилась позиция жесткокрылов. Его озабоченный взор остановился на главном.

Мы передумали, мистер Уитлоу,хмуро произнес главный. Я вам сразу сказал, что мы не колеблемся в принятии решений, когда располагаем ясными и убедительными аргументами. Если глупые доводы относительно гуманности и добычи были явно неудачными, то ваша последняя вспышка убедила нас. Все именно так, как вы говорите. Земляшки в конце концов нападут на нас, и даже с некоторой надеждой на успех, если мы будем пассивны. По логике мы должны принять меры, и чем скорее, тем лучше… Проведем разведку, и если условия на Земле таковы, как вы утверждаете, то мы нападем.

Из глубин замешательства и уныния Уитлоу мигом взмыл на вершину энтузиазма. Казалось, его долговязое тело вытянулось еще больше. Он снова убрал волосы со лба.

– Отлично! – воскликнул Уитлоу, а затем взволнованно зачастил: – Конечно, я сделаю все, что смогу! Я обеспечу транспортировку… Я…

В этом нет нужды! – решительно прервал его главный. Мы не более доверяем вашим сверхъестественным возможностям, чем вы сами. У нас есть космические корабли, вполне пригодные для такого предприятия. Мы не выставляем их напоказ, как и не хвастаемся другими техническими достижениями нашей культуры. В отличие от вас, земляшек, мы не носимся бесцельно туда-сюда. Тем не менее кораблей у нас накоплено достаточно на случай необходимости.

Но даже этот презрительный отказ не испортил ликования мистера Уитлоу. Землянин сиял, лихорадочно блестящие глаза смаргивали слезы радости, судорожно дергался кадык.

– Ах, друзья мои!.. Дорогие друзья! Если бы я мог выразить, что это означает для меня! Если бы я мог описать, как счастлив, с каким восторгом представляю великий момент! Когда люди выглянут из своих окопов и блиндажей, из бомбардировщиков и истребителей, из жилищ и цехов, из наблюдательных постов и штабов и увидят угрозу в ночных небесах! Когда их жалкие амбиции спадут, как грязные лохмотья! Когда люди разрежут колючую проволоку иллюзорной ненависти и возьмутся за руки, как истинные братья, чтобы встретить общего врага! Когда, выполнив общую задачу, они добьются прочнейшего мира!

Он остановился, чтобы перевести дыхание. Влажные глаза любовно взирали на голубую звезду, чуть возвышавшуюся над горизонтом.

Да, проникла в его мозг сухая мысль главного, для обладателя такого темперамента эта сцена будет очень радостной и трогательной. Но недолго…

Уитлоу тупо посмотрел вниз. Последняя мысль главного будто оцарапала его – как легкий удар ядовитой клешни. Он не все понял, но волосы на затылке встали дыбом.

– Что вы имеете в виду? – запинаясь, проговорил он.

Я имею в виду, проронил главный, что на Земле нам не понадобится тактика «разделяй и властвуй», которую применяют в подобных случаях. Ну вы знаете: присоединиться к одной фракции, чтобы победить другую, – враждующие стороны не очень разборчивы в союзниках, – затем подстрекать к дальнейшему расколу и так далее. Нет, превосходство в вооружении позволит нам провести зачистку, не прибегая к хлопотным манипуляциям. Так что недолго вам любоваться единением земляшек, о котором вы так мечтаете.

Побледневший от ужаса пацифист вытаращился на марсианина.

– Что значит «недолго»? – сипло прошептал он. – Что вы подразумеваете под «зачисткой»?

А вы еще не поняли, мистер Уитлоу? – спросил главный с оскорбительным укором. Неужели и впрямь рассчитываете на то, что мы прилетим, внушим земляшкам благоговейный страх и сразу отправимся восвояси? Это наверняка спровоцировало бы ответное вторжение на Марс. Ваши соотечественники при первой возможности явились бы к нам с намерением уничтожить угрозу. Нет, мистер Уитлоу, мы нападем на Землю только для того, чтобы защититься от потенциальной опасности. Наша цель – тотальное уничтожение человечества. И наше военное превосходство гарантирует успех.

Уитлоу тупо вытаращился на главного, похожий на грязную, пожелтевшую гипсовую статую самому себе. Он раскрыл рот, но не сказал ни слова.

Да как вы могли подумать, мистер Уитлоу, сердечно продолжил главный, что мы будем действовать в ваших интересах? В чьих бы то ни было интересах, кроме своих собственных?

Уитлоу не сводил глаз с подбиравшихся все ближе черных восьминогих яиц, этих воплощений ядовитой древней мглы.

Он только и смог, что мысленно пролепетать:

Но… вы же сами сказали… что нельзя представлять разумных инопланетян злобными чудовищами, стремящимися лишь разрушать, уничтожать…

Возможно, я так сказал, промыслил главный.Не стану спорить.

И только теперь мистер Уитлоу понял, каковы на самом деле эти инопланетяне.

Будто в удушливом кошмаре он видел приближающихся жесткокрылов. Поймал мысль, посланную старшему, – мысль, которую высокомерный главный даже не счел нужным скрыть от человека:

Ты еще не ухватился за его разум?

Нет.

Главный отдал приказ.

Черные яйца вторглись в световую сферу, протягивая грозные бронированные клешни… и это стало последним впечатлением мистера Уитлоу на Марсе.

Устройство спасло его, мгновенно переместив на огромное расстояние. Мистер Уитлоу очнулся внутри воздушного пузыря, который чудесным образом сохранял нормальное атмосферное давление в глубинах бескрайних венерианских морей. Подобно рыбе в аквариуме, пацифист взирал на мягко колышущиеся люминесцирующие водоросли и огромные здания среди них. Вокруг проплывали сверкающие корабли и существа со щупальцами.

Пять глаз на длинных стебельках рассматривали незнакомца, вторгшегося в чужой сад, с надменным неодобрением, которое даже удивление не могло поколебать.

Кто ты? – спросил главный моллюск.

Я… прибыл, чтобы проинформировать вас о вопиющем нарушении мирного договора.

Но кто ты? – вновь проникла в сознание мистера Уитлоу холодная мысль.

И внезапный прилив горькой правдивости заставил того ответить:

Наверное, меня можно назвать поджигателем войны.

Табу[4]

– Прошу убежища во имя Великого наследия! – выкрикнул кто-то сильным и звучным голосом, в котором, однако, слышалась насмешка.

Лицо просителя было скрыто в тени, но разгорающийся дымный рассвет кроваво-красными мазками очерчивал его массивную фигуру. Левой рукой мужчина легонько опирался о дверной проем, а правая безвольно висела вдоль туловища – Сифор заметил, как отсветы на рукаве сливаются с настоящей кровью, которая капала на пол.

– Если не ошибаюсь, – сказал Сифор, поднимая глаза, – передо мной преследуемый законом разбойник Амин…

– Преследовавшийся – когда еще существовал закон или, вернее сказать, видимость закона, чего я на своем веку не припомню, – перебил его проситель веселым басом.

– …который разорил сотню мелких владений, – как ни в чем не бывало продолжил Сифор, – который немилосердно грабил, похищал и убивал людей, о хитрости которого слагают легенды и которому нет ни малейшего дела до Великого наследия, чьим именем он нынче заклинает спасти себе жизнь.

– Да какая разница? – усмехнулся Амин. – Я прошу убежища, и ты обязан мне его предоставить. Таковы ваши законы. – Он покачнулся, покрепче ухватился за косяк и обернулся. – И если ты сейчас же не закончишь свою приветственную речь, она станет надгробной. Я, знаешь ли, остаюсь добычей, пока торчу на пороге.

В темных небесах что-то загудело. Узкий луч пронзил воздух, раскалив его добела, в дюжине ярдов от Сифора и Амина, и там, где он соприкоснулся с землей, вспыхнуло пятно нестерпимо яркого света. Громыхнуло, запахло паленым, накатила волна жара.

Сифор зажмурился и сделал шаг назад. Но его ответ Амину в воцарившейся тишине прозвучал все так же спокойно и разумно:

– Ты прав, во всем прав. Прошу тебя, проходи. – Сифор посторонился и склонил голову. – Добро пожаловать в Приют на Унылом холме, Амин. Мы даруем тебе убежище.

Пошатываясь, но демонстрируя при этом некоторую удаль, разбойник вошел в низенькую дверцу. Когда он проходил мимо Сифора, снаружи раздался стон – такой, от которого бросает в дрожь. Сифор внимательно посмотрел на Амина:

– Ты явился не один?

Тот покачал головой и повернулся так, что красные лучи восходящего солнца упали на его худое, с крупными чертами лицо – лицо опасного рыжего божества, героя, среди предков которого был лис.

– Может, зверюгу какую взрывом опалило, – предположил он, обнажив зубы в ухмылке.

Сифор ничего не ответил.

– Хиосикс! Тенекс! – воскликнул он. – У нас гость! Займитесь его ранами. Возьмите у него оружие.

Затем снял со стены маленькую прозрачную сферу на темной цилиндрической подставке и вышел.

Снаружи простиралась изрытая пустошь, на которой, казалось, совсем недавно бушевал лесной пожар; это впечатление усиливала растянувшаяся вдоль горизонта алая лента восхода. На фоне неба темнели силуэты мертвых и больных деревьев.

Сифор обогнул место взрыва, высоко держа сферу, внутри которой теперь ярко горела изогнутая проволочка. Снова послышалось гудение. Но Сифор не стал смотреть вверх – лишь покачал светящейся сферой, чтобы привлечь к ней внимание.

Снова стон. Сифор обратил свой взгляд к металлическому отблеску. Потом сделал несколько шагов и наткнулся на обломки небольшого флаера. Рядом в неестественной позе лежал, раскинув руки, кто-то маленький, облаченный в роскошный синтетический наряд.

Сифор освободил тонкие запястья и удобнее расположил сломанную лодыжку. Мальчишка вздрогнул и сделал попытку отползти, а потом открыл глаза.

– Сифор! Сифор из Приюта на Унылом холме! – В пронзительном голосе звенело удивление.

Вытаращившись на Сифора, мальчишка уцепился худыми пальцами за его серый рукав.

Гудение нарастало, будто следом за одной осой подтянулся весь рой.

– Ты в безопасности, – сказал Сифор. – Амин ушел. Совсем скоро здесь будут люди твоего отца.

Мальчишка сжал его рукав еще крепче.

– Не отдавай меня им, – неожиданно прошептал он.

– Ты меня расслышал? Я сказал, что приближаются люди твоего отца.

Мальчик кивнул.

– Прошу, не отдавай меня им! – повторил он умоляюще. – Сифор, я хочу остаться с тобой. Остаться в Приюте!

Четыре флаера приземлились друг за другом, от их репульсоров полетели черные комья земли. Из каждого летательного аппарата выпрыгнули двое.

Раненый отчаянно вцепился в руку Сифора, будто надеялся вытрясти кивок или ободряющую улыбку. А потом в его глазах заплясал по-мальчишески хитрый огонек.

– Убежище, – прошептал он. – Сифор, я прошу убежища.

Сифор ничего не ответил – лицо оставалось все таким же бесстрастным, – но поднял с земли сферу и прицепил к поясу, а потом осторожно взял мальчика на руки.

К ним подбежали люди из флаеров. На синих синтетических комбинезонах и обтягивающих голову капюшонах красовалась одна и та же эмблема. В руках были бластеры. Эти люди походили на солдат, только им недоставало дисциплины, а лица покрывал темный налет животной тоски, чуть ли не осязаемая тонкая пленка. Из-за этого налета они не походили на людей – почти не походили.

По сравнению с их нарядами серое одеяние Сифора выглядело грубым и убогим, но его бледное лицо, суровое и аскетичное, будто вырезанное из слоновой кости, сияло тем светом, рядом с которым их лица казались еще темнее.

Теперь, когда пришельцы приблизились, стала заметна их неуверенность.

– Мы люди Аяртена из Росселя, – объяснил один. – А это его сын. Мальчика похитил разбойник Амин – хотел потребовать выкуп. Мы сбили его флаер.

– Я знаю, – отозвался Сифор.

– Спасибо тебе, сторонний человек, что помог сыну Аяртена, – подхватил другой.

Он шагнул вперед, чтобы забрать мальчика, но как-то нерешительно.

Раненый цеплялся за Сифора. Тот молча повернулся и зашагал к темному квадратному зданию Приюта.

– Мы должны доставить мальчика к отцу, – сказал другой синий, следуя за Сифором. – Отдай его нам, сторонний человек.

– Он попросил убежища, – ответил Сифор, не поворачивая головы и не замедляя шага.

Они посовещались шепотом, но ничего не предприняли – просто смотрели, как светящаяся сфера неспешно поднимается на холм, отбрасывая неправдоподобно огромную тень.

– Аж мороз по коже, – пробормотал один. – Мертвецы, вот они кто. Мертвецы.

– Их не поймешь. Подумать только – освещает себе дорогу шариком с мертвым воздухом и нагретой проволокой. Как наши предки-дикари. А вокруг ведь сколько угодно атомной энергии!

– Но известно же: они от нее отрекаются, как и от остального, когда умирают для мира.

– Подумать только, мальчишка попросил убежища! Со страху спятил, не иначе. Уж я бы ни в жизнь так не поступил.

– Юный Аятен всегда мне казался чуток странным.

– Отцу это не понравится. Совсем не понравится, особенно если учесть, что Амин укрылся в том же Приюте. Аяртен разгневается.

– Но это же не наша вина.

– Надо поскорее выставить оцепление. И доложить Аяртену.

И громилы синими тенями скользнули к своим флаерам.

Сифор отдал мальчишку двум братьям в серых одеяниях, уже державшим наготове носилки, и отправился в лазарет. По пути он столкнулся с Амином, выходившим в сопровождении охраны из оружейной. Сифор заметил в глазах разбойника алчный блеск.

– Занимательную вы тут собрали коллекцию, – сказал Амин. – Есть старые добрые модели, каких нынче не делают. И притом немало!

– Кто-то умирает в Приюте, – пояснил Сифор, – кто-то становится сторонним человеком. А кто-то уходит прочь безоружным.

Золотисто-рыжие брови Амина недоверчиво изогнулись. Он хотел было отпустить ироничное замечание, но тут заметил носилки.

Сифор махнул братьям, чтобы заходили в лазарет.

– Ты настроен поесть? В трапезной будет ужин, – сказал он.

Разбойник расхохотался, будто его развеселило само предположение, что он может быть не настроен поесть. Раненую руку Амина упрятали в повязку, а его походка снова стала по-кошачьи упругой. Сифор повел его по темному коридору в трапезную.

– Хочешь стать пособником похитителя? – спросил чуть погодя Амин с веселым удивлением.

Он явно не стыдился своей давешней лжи.

– Мальчик попросил убежища, – ответил Сифор.

– Вернись он домой, и отец бы успокоился. Теперь же… Повезло вам, что Аяртена сейчас отвлекает приграничная война с Левенси из Уолса. Хотя, может, и не сильно отвлекает. – Амин пожал здоровым плечом.

Впереди в коридор вышел пожилой мужчина. На нем была зеленая форма старинного покроя, выцветшая, потрепанная, но безупречно чистая, с эмблемой командующего – несколько зеленоватых металлических дисков.

– Президент Четвертой всемирной республики, – ответил Сифор на вопрос Амина. – Живет здесь, в Приюте, уже год.

– Ого! – В голосе разбойника прозвучало сомнение. – Тогда ему, должно быть, лет двести – двести пятьдесят.

– Вовсе нет. Последний законно избранный президент, умирая, назначил преемника, который должен был править, пока не закончится чрезвычайное положение и не пройдут новые выборы. Обязанности президента поочередно исполняли несколько членов кабинета министров. Последний из них перед смертью передал полномочия своему верному подчиненному – секретарю или телохранителю. Так с тех пор и шло.

Амин расхохотался:

– Хочешь сказать, этот старик все еще верит, что у нас всего лишь чрезвычайное положение? И благополучное развитие славной Четвертой всемирной республики прервалось лишь на время? Может, он и сам готовит себе преемника-секретаря?

– Он явился сюда один, – покачал головой Сифор, – когда совсем состарился. Решил перед смертью передать свои полномочия мне.

Хохот Амина зазвучал прямо-таки оглушительно:

– Вот вам еще одна никчемная традиция! Еще одна безделушка в полном всяческой дряни сундуке Великого наследия! – Разбойник присмотрелся к идущему впереди старику. – У него бластер. Это же против ваших правил?

– Он главнокомандующий вооруженными силами Земли, и мы предоставили ему определенные привилегии, – спокойно объяснил Сифор.

Амин пожал плечом, давая понять: ему не расхохотаться достаточно громко, чтобы отдать должное этой шутке.

Они нагнали старика, и Сифор представил Амина:

– Ваше превосходительство, это разбойник Амин.

Старик вежливо кивнул:

– Всегда приятно познакомиться с товарищем и гражданином. Хотя, сударь, вынужден предупредить: когда восстановится мир, мне придется со всей суровостью взяться за вас. – Во взгляде президента мерцал мрачный огонек. – Но не будем сейчас об этом. Быть может, вы расскажете мне, что творится за стенами этого маленького уголка республики? Разбойники уж точно путешествуют. – Его голос сделался задумчивым. – В наши дни все сидят на месте – вероятно, потому, что перемещаться стало так легко.

Амин, казалось, забавлялся, отвечая старику в той же велеречивой и вежливой манере. Сифор оставил их за дружеской беседой и отправился в лазарет.

Врач в сером одеянии вправлял сломанную лодыжку. Несмотря на его резкий оклик, мальчишка сел на койке.

– Сифор, можно мне остаться? – с тревогой спросил он.

– Да, – кивнул Сифор. – По крайней мере, пока. А теперь не дергайся.

Он стоял рядом, пока врач не закончил свою работу. Потом посмотрел на влажное от пота личико и спросил:

– Аятен, почему ты хочешь остаться? Почему не желаешь вернуться домой?

Его бледные тонкие губы тронула улыбка.

Врач ушел.

Мальчишка нахмурился, подбирая ответ. В глазах промелькнул страх.

– Я не хочу домой, потому что… потому что это не люди – отец, его женщины, все они. Это животные.

– Все люди – животные, – тихо возразил Сифор.

– Когда я был маленьким, считал их богами. Верил, что все мы – боги. Да и как иначе? Машины поднимают тебя в небо, стоит лишь шевельнуть пальцем, трансмутаторы синтезируют еду, одежду, дома, оружие стирает в порошок, ленты с картинками показывают, что и как делать, – сколько у нас всего! Но постепенно я понял: что-то не так. Все эти прекрасные приспособления не вяжутся со скученностью, в которой мы живем, с бесконечными сварами, завистью, убийствами. Ни у кого не появляется новых идей. Никто ни о чем не думает. Никто не может ответить на мои действительно важные вопросы – и ленты с картинками тоже. Там не объясняется, почему мир должен заканчиваться на границах Росселя, почему к нам никогда не являются чужаки, а если являются, мы их убиваем, и почему, несмотря на все эти чудесные дары, мы живем, словно звери в пещере!

Лицо мальчика горело от волнения и облегчения – он наконец-то смог выговориться. Сифор положил руку на его худое плечо.

– Долгое время я убеждал себя, что это лишь проверка, – продолжил тот. – Что они смотрят, достоин ли я Росселя. И однажды я докажу, что достоин. Тогда откроется дверь в настоящий мир, большой и гостеприимный, который, я был уверен, где-то существует. Теперь я знаю, что такой двери нет. Настоящего мира нет – разве только у сторонних людей, но я толком не понимаю вас. Вы отреклись от всего, чем владеем мы. – Он схватил Сифора за запястье. – Почему? И почему, несмотря на все эти дары, мы живем как звери?

Сифор немного помолчал и ответил:

– Настоящий мир был. Кое-что от него осталось, и когда-нибудь он вернется. Цивилизация появилась, потому что люди нуждались друг в друге. Они осознали, что жизнь станет проще и лучше, если обмениваться – не только жизненно необходимыми вещами, но и тем, что не измерить и не взвесить, чему нет конкретной цены: красотой песни, радостью от танца, возможностью понять надежды и беды другого. Цивилизация развивалась и усиливалась, взаимная зависимость росла. Жизнь и счастье индивидуума создавались трудом миллионов людей. Но в мире действовали и противоположные силы. Люди научились синтезировать разные материалы, использовать альтернативные источники энергии. Войны ускорили этот процесс, ведь из-за них прекращались поставки важнейшего сырья. Все это достигло высшей точки, когда люди довели до совершенства атомную энергетику и изобрели многоцелевые трансмутаторы, способные где угодно производить вещи, необходимые для жизни. В любой другой момент эти изобретения стали бы великим благом, позволили бы направить силы человечества на решение социальных задач. Но над Четвертой всемирной республикой все еще висела тень Второй всемирной империи. Республику подточила межпланетная война с марсианскими и венерианскими колониями. Началась великая миграция, бесконечное и с виду бесцельное перемещение людей между тремя нашими планетами, сопровождаемое бессмысленной бойней. В конце концов наступил застой. Всех охватило недоверие к тем самым силам, которые породили цивилизацию. Человечество обратилось внутрь себя, умственно и физически. Вокруг самых энергичных и целеустремленных лидеров сформировались небольшие сообщества. С отщепенцами расправлялись, или же они прибивались к одному из таких сообществ. Человечество охватила усталость. Люди хотели одного – привязать себя к какому-нибудь месту, к земле. Эпоха перемещений сменилась эпохой пассивности. В любое другое время голод и нужда нарушили бы этот нездоровый баланс. Но теперь каждое маленькое сообщество не зависело от торговли, если речь шла о жизненно важном. А без всего, что не имело конкретной цены, разуверившиеся люди научились обходиться. Главным в жизни сделались зависть, соперничество и подозрительность, свойственные мелким сообществам. Чужаки подвергались гонениям. Каждое сообщество почти непрерывно воевало с соседями, но эти мелочные, злобные свары не могли привести к масштабным завоеваниям и созданию национальных государств, потому что для этого не было долгосрочных экономических оснований. Вот в таком мире, Аятен, ты и появился на свет.

Мальчик молчал. Сифор продолжил:

– Некоторые сознавали, что́ именно утрачено. Они видели, как культурное наследие Земли уходит в небытие – кроме самой малости, необходимой для новой, самодостаточной жизни. К примеру, не было больше надобности в умении читать и писать – лент с картинками хватало для минимального образования. Эти люди понимали, что не смогут изменить жизнь в маленьких сообществах, оставаясь внутри их и подчиняясь немилосердным законам. И тогда они порвали с прежней жизнью. Отреклись от атомной энергии, от ценного имущества. Лишь заплатив такую цену, они смогли добиться хотя бы призрачной неприкосновенности. И образовали свои крошечные общины, посвятили себя сохранению культурного наследия и идеалов братства, человеческой чести и достоинства. Стали сторонними людьми.

– Я хочу стать сторонним человеком, – прошептал Аятен.

Сифор нахмурился и кивнул.

– Вот что я тебе скажу… – наконец промолвил он. – Поживи с нами год как послушник. Учись, работай. Потом, если решимость тебя не покинет, мы снова поговорим об этом.

Аятен улыбнулся.

В трапезной, среди серых одежд сторонних людей, сидевших рядами вдоль длинных столов, ярко блестели пестрый, коричневый с золотым, наряд Амина и одеяния других чужаков, скрывавшихся в Приюте.

Сифор остановился возле Амина и спросил:

– Как тебе наша еда после синтетической?

– Конечно, не такая вкусная, – обернулся к нему разбойник. – Но я не первый раз в Приюте. Где вы берете эту гадость? – весело поинтересовался он.

– По большей части выращиваем в неглубоких емкостях на крыше.

– Значит, это болотные растения?

– Нет. Изначально они росли в земле.

Губы Амина чуть изогнулись, демонстрируя легкое, окрашенное иронией отвращение. Раздался звон колокольчика над дверью в Приют.

– Как там мальчишка? – вдруг спросил разбойник. – Он ведь не сильно ранен?.. Так я и думал. Ты, конечно же, отошлешь его к отцу?

– Нет. Он решил стать послушником.

Амин, прищурившись, поглядел на Сифора.

– Странную ты затеял игру, – сказал он наконец. – Похищение сделал обращением! Выходит, я твой пособник! Ты понимаешь, на что нарываешься? Сторонних людей, знаешь ли, и так едва терпят.

– Хочешь сказать, мне следовало дать убежище тебе, а ему отказать? – загадочно глядя на него, спросил Сифор.

Один из братьев вошел в трапезную и приблизился к Сифору:

– У порога стоит Аяртен из Росселя. Он желает говорить с тобой.

– Вот видишь, – усмехнулся Амин. – Судя по тому, как идут дела, скоро просьбы об убежище не многого будут стоить. Сообщи мне, какие условия он выдвинет.

Сифор вышел. Остальные братья тоже отправились по своим делам, и трапезная быстро опустела. Двое сторонних людей остались, явно желая побеседовать с Амином. Разбойник, однако, не дал втянуть себя в беседу – он безостановочно вышагивал между скамьями и прислушивался, но не к тому, что происходило в трапезной, а к тому, что творилось снаружи. Его движения казались хаотическими, но когда вернулся Сифор, Амин встретил его у двери.

– Дал нам времени до восхода, – сообщил Сифор. – Мы должны вернуть мальчика.

– А если откажетесь?

– Грозится показательно расправиться с Приютом на Унылом холме.

– Вот видишь, – хмыкнул Амин. – Он все-таки не отвлекся на приграничную войну с Левенси.

– Я на это и не рассчитывал. Хотя, думается мне, неразумно было отрядить столько людей для блокады Приюта.

– И ты не выдашь ему мальчишку? – В голосе Амина послышался гнев.

– Я дал Аятену слово, – ответил Сифор. – В эпоху великих цивилизаций люди могли порой пренебрегать моральными устоями, потому что общий прогресс был достаточно сильным и затмевал частные случаи предательства. Но сегодня вера в данное слово – часть почти забытого наследия. Если мы не сумеем сохранить ее, все труды сторонних людей пойдут прахом.

Амин рассмеялся, но этот смех был неприятным.

– Прекрасно, – сказал он. – В таком случае я, очевидно, вынужден покинуть Приют на Унылом холме, чтобы сохранить себе жизнь.

– Аяртен выставил очень плотное кольцо, – предупредил Сифор. – Тебе не уйти.

– Об этом уж мне судить. Прикажи, пожалуйста, вернуть мне оружие. Я ухожу, и немедленно.

– Ты наш гость, – покачал головой Сифор. – Мы не можем отпустить тебя так скоро.

– Собираешься выдать меня Аяртену?

– Нет. Ты попросил убежища. И получил его.

Сон сменился дрожащей темнотой, полной угроз. Кто-то тряс Сифора за плечо. Сифор сел:

– Явился Аяртен?

– Нет, но Амин сбежал. Сбил нас с ног, шмыгнул в боковой коридор. Мы не можем его найти.

Сифор узнал голос Хиосикса, одного из братьев, которых отрядил для охраны разбойника. Торопливо одевшись, он поспешил за Хиосиксом.

Растревоженный Приют походил на полный серых обитателей муравейник, в который забрался паук. Сифор отправился в лазарет. Как он и ожидал, юный Аятен исчез.

Откуда-то спереди послышалось шипение – бластерный выстрел. Сифор поспешил к выходу.

Амин стоял, прислонившись спиной к двери. В здоровой руке у него был бластер, другую он вытащил из повязки, и на бинтах алела свежая кровь. У ног разбойника без сознания лежал Аятен. Лицо Амина исказилось от боли, но он улыбался через силу.

Сифор подошел. Когда до разбойника оставалось несколько футов, тот поднял бластер:

– Первый выстрел был предупредительным. А сейчас стреляю на поражение.

Сифор остановился.

– Я собираюсь обменять свою жизнь на жизнь Аятена. Потом ты поймешь, что я делаю это и для вашего блага.

Молчаливые братья в сером, стоявшие полукругом позади Сифора, расступились, давая дорогу старику в выцветшей зеленой форме.

– Кто смеет творить насилие в Приюте на Унылом холме? – Голос президента Четвертой всемирной республики дрожал, но в нем звенела железная решимость. – Здесь распоряжаюсь я. Брось оружие, разбойник! – Старик трясущейся рукой потянулся к висевшему на поясе бластеру.

Его пронзил ослепительно-яркий луч. Амин захохотал.

И тут Сифор бросился в атаку. Луч дернулся, мазнул по серому одеянию и с шипением ударил в каменный пол. Амин упал на раненую руку и взвыл от боли. Сифор вырвал у разбойника бластер и отшвырнул подальше. Оружие завертелось на полу.

Амин прекратил сопротивляться.

– Ты лишил всех последнего шанса на спасение, – сказал он.

Сифор уперся коленями ему в грудь:

– А ты совершил убийство. У нас есть закон, хотя действует он лишь в этих стенах. Наказание за смерть – пожизненное заключение.

Оглушительно зазвонил колокол.

Несмотря на боль и слабость, Амин улыбнулся:

– Уверен, вместо заключения будет немедленная казнь. И не только меня убьют, но и всех вас. Уже рассвет. Ты знаешь, кто за дверью.

Дверь открылась. На пороге стоял злобный Аяртен из Росселя, облаченный в золотые одежды. Вот только он едва держался на ногах; в лице ни кровинки, а одежды порваны.

Он не заметил собственного сына, лежавшего перед ним на полу.

– Убежища! – воскликнул Аяртен. – На нас напал Левенси из Уолса. Он захватил мои владения. Мои люди, оставшиеся в живых, переметнулись к нему. Прошу убежища!

Дневник на снегу[5]

6 января. Уже два часа минуло с моего прибытия на Пик Одиночества, а я все сижу перед камином, впитывая тепло. В такси было чертовски холодно, и довольно утомительный полумильный переход через сугробы вместе с Джоном окончательно завершил мое превращение в сосульку. Таксист из Террестриала говорил, что здесь одно из безлюднейших мест во всей Монтане, и это очень похоже на правду – на многие мили вокруг лишь безжизненные искрящиеся снега с загадочными радужными пятнами и призрачными лучами, проблескивающими с севера, – прекрасное, пусть даже и пугающее поначалу зрелище.

Но я даже холод поставлю себе на службу! Мне пришло в голову, что своих чудищ я поселю на какой-нибудь жутко холодной планете, из тех, что вращаются вокруг потухающего или уже потухшего солнца. Это даст им вполне убедительный мотив для стремления вторгнуться на Землю и захватить ее. Отлично!

Ну вот я и на месте – безработный человек с еще не написанной книжкой. Мои друзья (кто себя таковыми считает или считал) никогда не верили, что я решусь на подобный шаг, а когда поняли серьезность моих намерений, в один голос пытались убедить, что я спятил. И ближе к концу я действительно заподозрил, что у меня какие-то нелады с психикой, но тогда… будто кто-то другой, а не я собирал чемодан, бросал оскорбительные замечания шефу и покупал билет. Весьма приятная иллюзия после стольких недель колебаний и растерянности!

До чего же хорошо наконец очутиться вдали от людей, газет, рекламы и кино – всей этой чертовой трясины для интеллекта! Должен признаться, я был довольно неприятно поражен, когда, едва оказавшись здесь, заметил большой радиоприемник, поставленный между камином и окном. Просто ужасно, когда подобная штуковина день-деньской бубнит тебе в ухо в крошечном домишке, где и укрыться от нее негде, помимо тесной кладовки. Здесь это еще почище, чем в городе! Но поскольку Джон пока его не включал, я мысленно перекрестился.

Джон просто бесподобный хозяин – радушный и, что самое главное, понимающий. Снабдив меня кофе и съестным, а также выставив бутылочку виски, он сразу удалился в другое кресло и погрузился в какую-то собственную писанину.

Ну что ж, наговориться еще успеем. Расскажу все, что его интересует (если, конечно, его что-то интересует), но сейчас я все еще переживаю свое путешествие. Чувствую себя так, будто меня перебросили из царства невыносимого шума и разлада в самое сердце покоя и тишины. От этого не оставляет какое-то диковатое ощущение пустоты и легкости – прямо воздушный шарик, который касается земли только для того, чтоб подскочить еще выше.

На этом, пожалуй, лучше пока закончить. Страшно подумать, сколь тихой может быть истинная тишина, чтоб оказаться настолько же тише, чем здесь, насколько здесь тише, чем в городе!

Тут, должно быть, можно слышать даже собственные мысли – действительно слышать.

Только Джон и я – и мои чудища!

7 января. Чудесный денек. Морозец, но безветрие и залитые теплыми потоками солнечного света искрящиеся сугробы. Сегодня утром Джон показал мне окрестности. Уютный у него домишко и, что просто прекрасно, действительно такой уединенный, как показалось вчера вечером. Других домов в округе не видно, и, насколько я могу судить, по дороге, кроме моего такси, так никто и не проезжал – следы шин там, где оно разворачивалось, видны все столь же четко. Джон, правда, говорит, что каждые два дня обычно заезжает один фермер – у него с ним соглашение на доставку молока и прочих припасов.

Террестриал не виден: его загораживают холмы. Джон сказал, что до электричества и телефона миль шесть, не меньше, – досюда провода не доходят. Приемник работает на батарейках. Когда сильные заносы, до самого Террестриала приходится тащиться на лыжах.

Должен признаться, чувствую прямо-таки благоговейный страх от собственного безрассудства – убежденный книжный червь, решившийся вдруг сменить привычные удобства на воистину простой и грубый образ жизни. Но Джон, похоже, о таком даже не задумывается. Говорит, что мне обязательно надо научиться ходить на лыжах. Первый урок я получил прямо с утра и являл собой весьма смехотворное зрелище. Фактически я буду тут самым настоящим пленником, покуда очень многому не научусь. Но любую цену заплатишь за то, чтобы вырваться из расстраивающего мысли грохота и убивающей душу городской рутины!

Есть и еще одна положительная сторона вынужденной изоляции – она заставит меня как следует сосредоточиться на книге.

Ну-c, дело за малым. Мосты сожжены, пора впрямую браться за перо – а я в панике! Так давно я не писал чего-то действительно своего, так надолго даже отдельные попытки забросил! Так чертовски надолго. Я начинаю опасаться (начинаю, это ж надо!), что уже больше ни на что не способен, кроме как кропать короткие заметки и сочинять так называемые очерки – очерки, которые с годами становятся все больше и больше запутанными и далекими от жизни. И все же кое-какие ранние образцы моего творчества, еще школьных лет, должны помочь мне не пасть духом. Даже много позже, когда я уже действительно набил руку в литературе, мне казалось, что только в тех юношеских отрывках и проскакивала искра истинного писательского дара – пока я их не сжег. Воспоминания о них должны прибавить мне уверенности в себе – как бы там ни было, чувство уверенности может возникнуть от чего угодно, – но какие бы многообещающие замыслы ни посещали меня на заре карьеры, все они, боюсь, давно и навеки похоронены под грузом литературной поденщины последних лет.

И теперь, когда я в конце концов решился, сам не могу поверить, что привел меня к такому решению замысел написать фантастическую повесть. Это как раз тот самый сорт литературы, который я всегда нещадно подвергал осмеянию, – всякие там детские забавы с межпланетными пространствами и внеземными чудищами. Наипоследнейшая вещь, которую можно ждать от моих тяжеловесных очерков, со временем настолько переполнившихся анализом характеров (чуть ли, господи спаси, не психоанализом), и уныло-достоверной «средой», и «моим собственным опытом», и нагромождениями социально-политических «подтекстов», что там просто не осталось места для чего-либо другого. Да, и впрямь выглядит смехотворным парадоксом, что вместо всех этих глубоких и «значимых» вещей вдруг возникли какие-то, со щупальцами и в черной шерсти, чудища, уставившиеся немигающими взорами на Землю и жаждущие ее тепла и жизненных сил, которые настолько прочно засели у меня в голове, не покидая ее ни днем ни ночью, что в конце концов я нашел в себе силы смести все жалкие преграды, так мучительно долго державшие меня наедине с собственной никчемностью в городских стенах, – и рискнуть!

Джон говорит, что обращение к фантастике вполне естественно и полезно для начинающего писателя. А уж он-то в этом жанре собаку съел. (Но он терпеливо и настойчиво развивал свои способности долгие годы, с тех пор как обзавелся этим домиком. Мне до него еще ой как далеко.)

Но во всяком случае, моя книга никогда не будет дешевым сюжетным романчиком, несмотря на свою космическую подкладку. А раз уж на то пошло, что такого в космической подкладке? Я уже достаточно долго прожил со своими чудищами в голове, чтобы посвятить им множество весьма серьезных размышлений. Я сделаю их реальностью.

Тем же вечером. Только что был свидетелем очень подходящего к случаю сверхъестественного явления. Едва я вышел на улицу глотнуть свежего воздуха и полюбоваться снегом и звездами, как мое внимание привлек какой-то фиолетовый луч, возникший на некотором расстоянии от домика. Не слишком яркий, он мерцал и переливался, будто жемчужная нитка, и уходил в небо так высоко, насколько хватало глаз, ничуть не расплываясь и по всей длине оставаясь тонким как игла, – совершенно необъяснимое зрелище. Луч медленно перемещался, словно что-то нащупывая. На единственный неуютный миг возникло чувство, будто он падает откуда-то со звезд и пытается отыскать меня.

Я уже собрался позвать Джона, когда луч мигнул и погас. Жаль, что он его не видел. По его мнению, это было нечто вроде полярного сияния, но луч явно не имел с ним ничего общего – насколько мне известно, полярные сияния зарождаются в стратосфере, где воздух разрежен, как в лампе дневного света, – а потом, я всегда считал, что они больше похожи на пятна или космы. Однако не исключено, что он прав, – по его словам, за последние годы он не раз наблюдал всякие причудливые свечения, а у меня опыт в таких делах практически нулевой.

Я спросил, не проводятся ли поблизости какие-нибудь секретные военные испытания – может, атомного реактора, или какого-нибудь нового типа прожектора, или радарной установки, – но он отверг такое предположение.

Чем бы ни объяснялось это явление, оно заметно подстегнуло мое воображение. Но не сказать чтобы я в этом нуждался. Меня почти всерьез беспокоит степень, до которой мой разум возродился к жизни за каких-то несколько часов на Пике Одиночества. Боюсь, он становится чересчур уж острым, будто нож с тончайшим, как бумага, лезвием, который только гнется, когда пытаешься им что-нибудь разрезать…

9 января. Наконец-то после ряда неудачных попыток я действительно начал. Изобразил, как мои чудища держат совет на дне фантастически глубокой расщелины или каньона на своей полуночной планете. Не считая тонкой, с зазубренными краями полоски звезд наверху, света там нет – запасы радиации у них настолько истощились, что много веков назад им пришлось прекратить тратить ее на такую роскошь, как освещение. Но их пустые глаза уже привыкли к звездному свету (хотя даже им, при всей их мудрости, неведомо, как извлечь из звезд хоть немного тепла), и они в состоянии смутно различать друг друга – огромные, лохматые, паукообразные силуэты, скорчившиеся на скалах или плотно прижавшиеся к грубому камню стен. Там царит невероятная стужа – под их защитный мех силится проникнуть холод, что сродни холоду межзвездного пространства. Общаются они между собой при помощи мыслей – нечастых, хорошо отточенных мыслей, ибо даже размышления требуют энергии. Они вспоминают свое славное прошлое – свою процветающую юность, свой деятельный расцвет. Они отмечают поражение, которым заканчивается вековое сражение с холодом. Они раз за разом подтверждают свое первобытное и непоколебимое стремление выжить.

Получилось здорово. Даже всегда беспристрастный Джон это отметил, хоть и сардонически попрекнул за подобную диковатую сказочку после стольких лет вежливого пренебрежения к его фантастическим рассказам.

Но совсем недавно, когда я делал первые безуспешные попытки взяться за перо, этот отрывок просто никуда не годился – я уже чувствовал, что готов уступить напору нагло ухмыляющегося города. Теперь могу признаться, как многие годы опасался, что не имею никаких творческих способностей, что мои многообещающие ранние отрывки были всего лишь детской причудой. Дети часто показывают проблески самых удивительных дарований, которые благополучно теряют, как только становятся старше: живого, ничем не скованного воображения, чуть ли не ясновидения, и всего прочего в этом духе. Что люди хвалили в этих моих первых рассказиках, так это искренность чувства и необыкновенно острое проникновение в побудительные мотивы взрослых. И боялся я лишь одного: что все это только некая «телепатия», неосознанное выхватывание отрывочных мыслей и переживаний взрослых, меня окружавших; что все те вещи, которые столь привлекательно и впечатляюще выглядели на бумаге, особенно если учесть, что их написал ребенок, на самом деле требовали не больше творческих способностей, чем ремесло стенографиста. Меня даже всерьез беспокоило, не обнаружу ли я в один прекрасный день, что пишу автоматически! Какие только дурацкие страхи не зарождаются в голове у художника, когда минует творческий кризис, – Джон говорит, что это типично для нашего сообщества в целом.

Как бы там ни было, но манера, в которой сейчас пишется книга, до смешного подходит к этой идиотской телепатической теории. Хотя невероятных чудищ с планеты, что в десятках световых лет отсюда, при помощи телепатии ну никак не опишешь!

Наверное, это вчерашняя вечерняя радиопередача вновь навела меня на эти дурацкие размышления. Хотя сама передача была ничуть не дурацкая – исключительно интеллектуальная дискуссия о будущих возможностях науки: про атомную энергию, мозговые волны, новые методы радиосвязи, такого все плана – и, слава богу, не особо запопуляризованная в расчете на всяких придурков. Должно быть, программа какого-то местного университета… Джон сию секунду говорит, чтобы я не молол чепуху – на востоке нет ни одного образовательного института!

Мои предыдущие опасения относительно радио оказались совершенно беспочвенными – следовало бы знать, что Джон не из тех, кого сводят с ума мыльные оперы или джаз. Это техническое средство он использует весьма интеллигентно – только краткие ежедневные новости (а не какие-нибудь там пространные комментарии), классическая музыка, когда есть, и время от времени серьезная лекция или беседа за круглым столом. Правда, вчерашняя научная передача ему незнакома – в то время его не было дома, а по моему описанию он ее не узнал.

Я кое-чем обязан этой программе. По-моему, как раз в то время, когда я ее слушал, и выкристаллизовался пролог моей повести. Какое-то случайно оброненное слово или мысль обеспечили точку кристаллизации моим идеям. Разум обрел подходящую податливость – наверняка в результате недавней чрезмерной остроты восприятия, – и кружащиеся вихрем мысли опустились на свои места. Как бы то ни было, внезапно я почувствовал себя таким усталым и сонливым, что едва ли припомню, чем кончилась передача, или как вернулся Джон, или как я свалился в постель. Джон сказал, что я еще и на улицу выходил. Он тогда подумал, что я малость перебрал, но я предъявил ему неопровержимое доказательство в виде бутылки с виски, и практически нетронутый уровень содержимого решительно опроверг все клеветнические измышления!

Утром я проснулся свеженький как огурчик и на едином дыхании навалял вступление, словно уже все последние годы привык ежедневно выдавать на-гора такое количество строчек!

Получил сегодня еще один урок хождения на лыжах и добился не большего успеха – каждая минута, проведенная без моей книги, кажется теперь прожитой зря. Джон говорит, что мне действительно следует поскорей освоить эту науку, на случай если с ним вдруг что-то случится, когда мы будем отрезаны от Террестриала, – для такого надежного человека, как Джон, вещь весьма маловероятная. По радио сообщают о сильном буране на востоке, но он так далеко, что нас не затрагивает, – ярко сверкает солнце, небо темно-синее. Обещают похолодание.

Но какая разница, сколько придется просидеть в домике, не высовывая носа на улицу. Я уже начал создавать своих чудищ!

Тем же вечером. Я оказался прав! Джон только что видел мой фиолетовый луч, признал, что северное сияние тут ни при чем, и был просто поражен его близостью – поначалу он уверял, будто тот падает чуть ли не на сам домик!

Джон подходил с южной стороны, когда его увидел, – луч, как ему показалось, вонзался прямо в крышу, разбрасывая призрачные фиолетовые искры. Он прибавил шагу, взволнованно подзывая меня. Это было за мгновение до того, как я его услышал; я как раз поймал неясное бормотание – похоже, начало еще одной интересной научной передачи (очевидно, их была целая серия) – и пытался получше настроиться, но без особого успеха: то ли приемник барахлил, то ли сам я что-то не так делал.

К тому моменту, как я вышел на улицу, луч угас. Мы несколько минут потоптались на морозе, всматриваясь во все стороны, но ничего, кроме звезд, не увидели.

Джон теперь согласен, что падение луча на крышу вполне могло быть оптическим обманом, но с прежней твердостью настаивает, будто тот был где-то совсем рядом. На сей раз уже я становлюсь поборником теории северных сияний! Поскольку, как следует поразмыслив, я пришел к выводу, что это был действительно некий причудливый атмосферный феномен, – многие исследователи Арктики и Антарктики, к примеру, сообщают о самых разнообразных формах проявления полярных сияний. Что же до расстояния, то в его оценке при столь чистой и прозрачной атмосфере можно запросто обмануться, по словам самого же Джона.

Или же – кто знает? – это могла быть какая-то необычная разновидность статического электричества, нечто сродни огням святого Эльма.

Джон пытался настроиться на программу, которую я уже почти поймал, но ничего не вышло. В этом диапазоне слышались только завывание и треск. Он заявил мне в своей обычной сардонической манере, что с моего прибытия начало происходить множество необъяснимых явлений!

В конце концов Джон бросил это занятие и отправился на боковую. Пожалуй, я тоже последую его примеру, хотя сначала еще разок попробую настроить приемник – моя всегдашняя ненависть к этой механической твари начинает понемногу притупляться, ведь теперь это единственное звено, связывающее меня с внешним миром.

На следующее утро – 10-го. Началось похолодание, которое обещали по радио. Лично я не заметил большой разницы, разве что протапливать домик пришлось подольше, а все, что способно задубеть, задубело. Позднее собираюсь помочь Джону наколоть дров – я сам на этом настоял. Он с легким раздражением осведомился, удалось ли мне превзойти его в обращении с приемником и поймать окончание той научной передачи, – говорит, последним, что он слышал, проваливаясь в сон, было завывание помех. Я ответил, что нет, – сон кузнечным молотом оглушил меня в тот самый момент, когда я крутил ручку настройки. Как добрался до кровати, помню довольно смутно, хотя вроде действительно припоминаю сонное рычание Джона: «Да выключи ты приемник, ради бога!»

Кстати, столкнулись еще с одним странным феноменом – или тем, что могло сойти за подобный феномен с некоторой натяжкой. Посреди завтрака я заметил, что Джон пристально смотрит мне через плечо. Я обернулся, и через мгновение увидел что-то необычное в морозном узоре окна. Более подробный осмотр поверг нас в полнейшее замешательство.

На стекле образовался причудливый волнистый рисунок. Его образовывали несколько параллельных рядов выпуклых треугольных бугорков с тонкими как волосок прожилками, расходящимися из центра к краям. Он был явно толще всего остального узора. Я никогда не видел, чтобы на стекле получалось нечто подобное. Ближайшая аналогия, которая в тот момент пришла мне в голову – не слишком точная, – со щупальцами осьминога или каракатицы. Почему-то припомнилось описание демона, промелькнувшего над краем утеса в «Короле Лире»: «Он был рогат и с тысячью носов». У меня возникло впечатление, будто узор образован неким предметом намного холоднее самого стекла, ненадолго к нему прижавшимся, хотя, конечно, это совершенно невероятно.

Я с удивлением услышал от Джона, что, по его мнению, узор есть и на самом стекле, но, соскоблив часть наледи, он и впрямь обнаружил такие же бледно-голубоватые или лиловатые очертания.

Обсудив все возможные объяснения, мы остановились на том, что похолодание – одно из самых внезапных за последние годы, по словам Джона, – выявило скрытые дефекты стекла, внеся какие-то изменения в молекулярное строение, отчего его теплоемкость стала неоднородной и послужила причиной соответствующей неоднородности толщины узора. Те же изменения вызвали и появление слабого лиловатого оттенка – если, конечно, его там и раньше не было.

Сегодня я в великолепном настроении и чувствую просто-таки потрясающую уверенность в собственных силах. Все эти «необъяснимые феномены», свидетелем которых я стал, всерьез меня не затронули, но доказали, что способность удивляться, упоительное ощущение грядущих чудес начинают понемногу возвращаться в мою жизнь – то, что, казалось, у меня навеки отобрал город с его слепой сосредоточенностью на «практических» материях и шумной прихотливой узколобостью.

И что лучше всего, у меня есть моя книга. Очередная сцена уже полностью сформировалась в голове.

Перед ужином. Сел на мель. Понятия не имею, как доставить чудищ на Землю. Новый отрывок прошел как по маслу – в нем рассказывается, как чудища веками жадно наблюдали за Землей и несколькими другими обитаемыми планетами поблизости (поблизости – это в световых годах, разумеется). У них есть телескопы, которым не нужны линзы, – они усиливают свет звезд точно так же, как радиоприемник усиливает радиоволны или телефон – человеческий голос. Эти телескопы чрезвычайно чувствительны – нет никаких ограничений избирательности и степени усиления; позволяют увидеть людей и дома – они настроены на такую длину волны, которая не преломляется нашей атмосферой; они ловят как радио, так и световые волны и позволяют слышать наши голоса; в них используются виды излучения, которые еще не открыты нашими учеными и которые долетают до самых отдаленных точек во много раз быстрее тех же радиоволн, практически мгновенно.

Но все это доскональное знание нашей повседневной жизни, все это межпланетное подглядывание в замочную скважину не приносит чудищам ровно никакой материальной выгоды, разве что еще больше разжигает их аппетиты, доводя до бессильного бешенства. Оно не приносит им ни йоты тепла; наоборот – лишь постоянно истощает скудные запасы радиации. И все же они продолжают тщательно шпионить за нами… приглядываясь, поджидая подходящего момента.

Это-то и оказалось камнем преткновения. Что же это за подходящий момент, которого они поджидают? Каким именно образом, к чертям собачьим, они собираются осуществить свой перелет? Полагаю, будь я опытным фантастом, решил бы эту проблему в мгновение ока при помощи космических кораблей, или четвертого измерения, или еще там не знаю чего. Но ни один из этих вариантов не подходит. К примеру, никакому нормальному ракетному двигателю не хватит жалкого количества энергии, которое у них осталось. Мне нужно что-то более правдоподобное.

Ну ладно, нечего так переживать – рано или поздно меня посетит озарение. Самое главное, что работа идет и есть результат. Джон взял проглядеть несколько последних страничек; уселся, чтобы прочитать их повнимательней; закончив, нацелился на меня пристальным взглядом, заметил: «Не знаю, зачем я-то занимался фантастикой последние пятнадцать лет» – и нагнулся за охапкой поленьев. Почти комплимент.

Неужели наконец я нашел свое истинное призвание? Боюсь даже задавать себе этот вопрос после стольких разочарований и блужданий в темных закоулках в течение бесцельных городских лет. И все-таки даже в самые чернейшие периоды часто казалось, что меня ждет некое важное или по меньшей мере ответственное предназначение, что меня лишь испытывают тоской и отчаянием, держа за кулисами, пока не настанет нужный момент.

Самообман?

11 января. Все это становится весьма интересным. Опять странные узоры на ледяной корке и самом стекле с утра – новый набор. Но при двадцати ниже нуля нечего удивляться, что неорганические материалы начинают откалывать коленца. Что получилось в результате первого падения температуры, вполне может повториться при следующем. Хотя на Джона это оказало довольно сильное впечатление и он ударился в теоретизирование относительно темных мест в области физики. Жаль, что не могу припомнить подробностей вчерашней научной передачи, – по-моему, в ней как раз шла речь о низкотемпературных феноменах, что помогло бы объяснить подобное явление. Но меня, как водится, уже морил сон, и, должно быть, бо́льшую ее часть я попросту продремал – стыд и срам, поскольку начало было весьма интригующим: что-то там насчет беспроводной передачи энергии, и создания физических эффектов на значительных расстояниях, и возможностей «научной телепортации» какого-то рода. Джон ехидно отзывается о моем «личном университете» – он опять рано ушел спать и программу пропустил. Но по его словам, однажды он проснулся и смутно уловил, как я слушаю «только какие-то совершенно кошмарные помехи», и сонно посоветовал либо получше настроить приемник, либо выключить его совсем. Странно, мне казалось, что слышно отлично, по крайней мере в самом начале, и я вообще не помню, чтобы он ко мне обращался. Наверное, ему действительно приснился кошмар. Но мне лучше постараться больше его не беспокоить. Смешно представить столь убежденного радионенавистника вроде меня в роли этакого агрессивного фаната, не терпящего тишины.

Хотя интересно, не начинает ли мое присутствие раздражать Джона. Все утро он казался каким-то дерганым, а потом вдруг решил обеспокоиться моим ежевечерним дремотным состоянием. Я сказал, что это вполне закономерный результат перемены климата и непривычной для меня творческой активности. К физическим нагрузкам я тоже не привык, и коротких уроков хождения на лыжах вкупе с колкой дров, чего человек покрепче даже не заметил бы, вполне достаточно, чтобы действительно истощить мои мускулы. Так что неудивительно, что под конец дня усталость буквально валит меня с ног.

Но Джон сказал, что тоже чувствует к вечеру непривычную вялость и сонливость, и высказал неприятное предположение относительно отравления угарным газом – гипотеза, к которой в столь плотно закупоренном домишке никак не отнесешься легкомысленно. Он немедленно подверг осмотру плиту и камин, а также тщательно проверил оба дымохода на предмет трещин или засорения внутри и снаружи домика, несмотря на поистине дьявольский холод. Я вышел вместе с ним, на случай если потребуется помощь, и сразу получил изрядную дозу – брр! Окружавшая нас нетронутая снежная целина выглядела ярко и маняще, но для пешехода – если он только не закаленный полярник – губительно!

Все оказалось в полнейшем порядке, так что наши страхи поумерились. Но Джон продолжал пережевывать страшные истории об отравлениях угарным газом, вроде трагического конца воздухоплавателя Андре в Арктике, и оставался суетливым и беспокойным – и вдруг ни с того ни с сего вздумал сходить на лыжах в Террестриал за какими-то деталями для приемника и прочей чепухой далеко не первой необходимости. Я спросил, не достаточно ли ему и без того утомительных прогулок к дороге навстречу фермерскому автомобилю и что за нужда избирать для подобного похода самый холодный день в году. Но он только фыркнул: «И это, по-твоему, холодная погода?» – и отправился в путь. Я немного волнуюсь, хотя уверен, что уж он-то не пропадет. Может, мое присутствие действительно слегка выбило его из колеи. В конце концов, он уже несколько лет живет здесь совсем один, не считая нечастых вылазок в город, – практически отшельником. Появление еще одного человека могло совершенно расстроить давно заведенный порядок его существования – и творчества. Вдобавок я тоже писатель – довольно взрывоопасное соседство. Вполне возможно, что, даже несмотря на нашу дружбу (дружба в таких случаях просто ни при чем), я действую ему на нервы. Надо будет с ним серьезно и откровенно поговорить, когда он вернется, и вывести его из этого состояния – не в лоб, разумеется.

Но пора к чудищам. Новый эпизод прямо-таки взывает, чтобы его изложили на бумаге.

Позже. Мель, на которой я сижу, превращается в прямо-таки неприступную скалу. Не могу выдумать ни одного более или менее правдоподобного способа доставки чудищ на Землю. Стоит попытаться мыслить в этом направлении, как в голове будто опускается плотный занавес. Очень надеюсь, что не повторится закономерность, характерная для многих моих ранних произведений: моментальное увязание в трясине после блестящего, на едином дыхании написанного вступления, как только дело доходит до выработки механики сюжета; чем более привлекательным и впечатляющим представлялось начало, тем большее крушение я всегда терпел с продолжением и тем вероятней оно попадало в зависимость от какой-нибудь чепуховой детали, на которой мне напрочь отказывала изобретательность, вроде того как два персонажа познакомились друг с другом или каким именно образом герой зарабатывает себе на жизнь.

Ну уж нет, на сей раз я не поддамся! Возьмусь сразу за более поздний эпизод, а рано или поздно все равно соображу, как сняться с мели.

По-моему, взявшись сегодня днем за работу, я почти решил эту проблему. Я изобразил тайный форпост чудищ, основанный ими на Земле. Используя земные энергетические ресурсы, они со временем сумеют найти способ перебросить сюда всех своих соплеменников – или даже перенести саму Землю вместе с Солнцем за многие световые годы в свою собственную мертвую солнечную систему, поближе к родной планете, сквозь безжизненное межзвездное пространство – словно Прометей, похитивший с небес огонь, – навек стерев даже само воспоминание о человечестве.

Вот только – что было очевидно с самого начала – при этом все равно остается проблема, откуда тут взялся этот форпост!

Хотя сам по себе эпизод с форпостом получился что надо. Ясное дело, чудищам-первопроходцам придется держать свое присутствие в тайне от человечества, пока они не «прощупают» нашу планету, не акклиматизируются к земным условиям, не обретут иммунитета к непривычным бактериальным штаммам и так далее, после чего начнут подбираться к человеку поближе с целью определить, какое оружие лучше всего использовать, когда грянет час всеобщего уничтожения.

Поскольку это не будет такое совсем уж одностороннее уничтожение. Человек не окажется совершенно бессилен против этих тварей. К примеру, он наверняка сумеет уничтожить форпост, если вдруг узнает о его существовании. Но такого, конечно, никогда не случится.

Я проработал несколько леденящих кровь сценок – люди мельком видят чудищ в удаленных, безлюдных местностях, замечают паукообразные темные силуэты в глубине дремучих лесов, натыкаются на поспешно покинутые горные логовища или стоянки; морякам попадаются неведомые черные существа вдали от районов оживленного судоходства; инженеров и ученых беспокоят необъяснимые утечки на линиях электропередачи и странные пропажи оборудования; смутный, но растущий всеобщий страх; «иррациональное» подозрение, что за нами подслушивают и подглядывают, «снимают с нас мерки для гробов»; со временем, когда эти твари окончательно обнаглеют, черные расплывчатые силуэты мелькают уже на городских крышах или липнут к высоким стенам в плохо освещенных местах по ночам; к оконным стеклам вдруг на мгновение прижимаются черные шерстистые хари…

Да, просто чудесно вышло, ничего не скажешь.

Надеюсь все же, что Джон вскорости вернется. Уже почти стемнело, а его по-прежнему не видать. Я несколько раз выглядывал за дверь, но видел только следы его лыж, переваливающие через холм. Должен признаться, начинаю понемногу дергаться. Полагаю, что меня слегка напугала моя же собственная писанина – такое не раз случалось с писателями. Замечаю, что вдруг то поспешно бросаю взгляд за окно, то прислушиваюсь ко всяким странным звукам, и из головы не идут «необъяснимые феномены» последних дней – сияющий фиолетовый луч, причудливые узоры на стекле, мои собственные дурацкие размышления о телепатических способностях… Разум напряжен до предела, и не оставляет ощущение, одновременно и приятное и пугающее, будто я на пороге некоего чужого неведомого царства и способен сорвать висящий передо мной полупрозрачный занавес одним пальцем, если вдруг на это решусь.

Но такая нервозность вполне объяснима, учитывая уединенность места и задержку Джона. Очень надеюсь, что ему не вздумалось пробираться сюда на лыжах в темноте, – при подобной температуре любое происшествие или потеря ориентировки чреваты гибельными последствиями. И если он действительно попал в беду, помочь ему я не в силах.

Готовя ужин, держу радио включенным. Не такая уж и неприятная компания.

12 января. Вчера вечером мы просто замечательно посидели. Джон ввалился сразу перед ужином – он приехал с этим своим фермером. Привез бутылку фантастически крепкого рома (говорит, раз уж тащишь спиртное в такую даль, пусть спирта в нем будет побольше, а воды поменьше), и после ужина мы уселись поболтать. Странно, я никак не мог проникнуться духом вечера. Сидел как на иголках, все время тянуло то ли к книге, то ли к приемнику, то ли еще куда. Но спиртное помогло перебороть нервную импульсивность, и через некоторое время мы распахнули друг перед другом души и перемыли косточки практически всему под солнцем.

Очень рад, что одно мы выяснили с полной определенностью: любые мысли относительно того, будто мое присутствие раздражает Джона, – полная чушь. Он доволен, что у него появился товарищ, и тот факт, что он был способен оказать мне услугу, сильно повысил ему настроение. А если требуются еще какие-то доказательства, то сегодня утром он начал новый рассказ (сообщил, что последние пару дней постоянно прокручивал его в голове – отсюда и беспокойство), и от машинки просто дым идет!

Сегодня чувствую себя очень обыденно и приземленно. Теперь я понимаю, что последние несколько дней излишне взвинчивал и разум, и воображение. Пройдя через подобный «пир ума» (не без помощи настоящей пирушки), чувствуешь заметное облегчение, хотя при этом и легкую депрессию – многие вещи словно покрывает какой-то странный налет. Замечаю, что ум обращается к более практическим материям, вроде того, куда я буду предлагать свои рассказы или на что собираюсь жить, занимаясь литературой, когда иссякнут мои скромные сбережения. Мы с Джоном мало говорили на эту тему.

Ну ладно, пора приниматься за работу, хотя сейчас я с куда большим удовольствием просто бы пошатался по заснеженным окрестностям вместе с Джоном. Погода понемногу налаживается.

13 января – вечером. От судьбы не уйдешь – работа окончательно застопорилась. Это не временная посадка на мель – я не способен написать ни строчки. Сколько я уже изорвал исписанных наполовину листов! Ни единое слово не было верным, даже не казалось верным, пока я вымучивал очередной отрывок, – все полная чушь. Мои чудища – жалкие марионетки из папье-маше и траченного молью черного меха.

Джон советует не волноваться, но ему-то хорошо говорить – его-то рассказ летит на всех парах; сегодня Джон просто не вылезал из-за машинки и только что завалился в кровать, хватив наспех пару стопочек.

Вчера я последовал его совету – провел бо́льшую часть времени на воздухе, практикуясь в ходьбе на лыжах, колке дров и так далее. Но на остроте моего ума сегодня утром это не отразилось ни на йоту.