Королевство Акры и поздние крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле

Глава 1 Совесть Запада

Дурные вести не стоят на месте. Едва только окончилась провалом битва при Хаттине, как на Запад полетели гонцы обо всем поведать государям Европы, а вскоре за ними последовали и другие с рассказами о падении Иерусалима. Новость повергла западное христианство в ужас и оцепенение. Несмотря на все призывы, доносившиеся в последние годы из Иерусалимского королевства, никто на Западе, за исключением, быть может, Папской курии, не понимал, насколько остро стоит угроза. Ехавшие на Восток рыцари и паломники находили во франкских государствах жизнь куда более роскошную и веселую, чем та, которую они знали где-либо в своих странах. Они слушали рассказы о военных подвигах, видели, как преуспевает торговля. Они были не в состоянии осознать, насколько шаткое это процветание. И вдруг, как гром среди ясного неба, явилась весть, что все погибло. Христианская рать сметена, Святой Крест, священнейшая реликвия христианства, в руках басурман, и сам Иерусалим потерян. За какие-то считаные месяцы рухнуло все здание франкского Востока, и, чтобы спасти хоть что-то из-под его развалин, требовалась помощь, да поскорее.

Беженцы, выжившие под обломками, сгрудились за стенами Тира, и неукротимая энергия Конрада Монферратского еще поддерживала в них самообладание. Счастливая случайность – его своевременный приезд – спасла город от капитуляции, и один за другим сеньоры, спасшиеся из когтей Саладина, стекались к нему туда и благодарностью склоняли перед ним голову. Но все они понимали, что без помощи с Запада их шансы удержать Тир весьма невелики, а шансы возвратить потерянное – ничтожны. В затишье, которое последовало за первым ударом Саладина по Тиру, когда он отправился дальше завоевывать Северную Сирию, они послали своего самого уважаемого сотоварища – тирского архиепископа Иосию – лично поведать папе и королям Запада, в каком отчаянном положении они оказались. Примерно в это же время уцелевшие члены военных орденов рассылали письма к своим западным братьям, стараясь произвести на них впечатление таким же нерадостным рассказом.

Архиепископ отплыл из Тира в конце лета 1187 года и вскоре прибыл ко двору короля Сицилии Вильгельма II. Как оказалось, короля глубоко опечалили слухи о несчастье. Узнав обо всех подробностях, Вильгельм надел власяницу и уединился на четыре дня. Затем он составил письма монархам Европы с призывом объединиться в крестовом походе, а сам приготовился как можно скорее выслать экспедицию на Восток. В то время он как раз вел войну с византийцами. В 1185 году его войска пытались взять Фессалоники, но потерпели полное поражение, однако его военные корабли все еще крейсировали вокруг Кипра, оказывая помощь узурпатору острова Исааку Комнину, который поднял мятеж против императора Исаака Ангела. Вильгельм поспешно договорился о мире с императором, и сицилийского адмирала Маргарита из Бриндизи вызвали домой, велев ему переоснастить корабли и плыть с тремя сотнями рыцарей в Триполи. Между тем архиепископ Иосия в сопровождении сицилийского посольства добрался до Рима.

В Риме тоже в полной мере осознавали серьезность создавшегося положения, так как генуэзцы уже сообщили обо всем папскому двору. Здоровье старого папы Урбана III уже пошатнулось, и потрясение оказалось для него слишком тяжелым. 20 октября он скончался, не выдержав горя. Однако его преемник Григорий VIII сразу же разослал энциклику ко всем верным христианам Запада. В ней он рассказывал печальную историю потери Святой земли и Святого Креста. Он напомнил адресатам, что еще утрата Эдессы сорока годами ранее должна была послужить предостережением. Теперь же потребуется совершить неимоверный труд. Пусть же все покаются в грехах и соберут себе сокровища на небесах, принеся обеты крестоносцев. Он сулил полное отпущение грехов всем принявшим на себя крест. Они получат вечное блаженство в раю, а их земные владения будут находиться под защитой Святого престола. Заканчивалось письмо предписанием соблюдать пост каждую пятницу в течение пяти следующих лет и воздерживаться от мясной пищи по средам и субботам. А родственники самого папы и его кардиналов будут поститься еще и по понедельникам. В других отправленных из Рима посланиях всем христианским государям также повелевалось заключить перемирие на семь лет, а также сообщалось, что все кардиналы одними из первых обязались стать крестоносцами нового похода. Подобно странствующим проповедникам, они поведут христианские армии в Палестину.

Папа Григорий не увидел результатов своих стараний. Он испустил дух в Пизе 17 декабря, проносив папскую тиару всего два месяца, и оставил заканчивать свое дело епископу Палестрины, избранному два дня спустя под именем Климент III. Пока Климент торопился установить контакт с могущественнейшим монархом Запада – императором Фридрихом Барбароссой, архиепископ Тирский двинулся через Альпы на встречу с королями Франции и Англии.

Вести о его миссии бежали впереди него. Престарелый антиохийский патриарх Эмери написал королю Генриху II о постигших Восток бедах и послал его с епископом Баньяса, и прежде чем Иосия Тирский успел прибыть во Францию, старший из сыновей Генриха, еще остававшихся в живых, Ричард, граф Пуату, принес обет крестоносца. Сам Генрих в течение многих лет, но без особого энтузиазма вел войну с Филиппом Августом, королем Франции. В январе 1188 года Иосия нашел двух королей в Жизоре[1], на границе между Нормандией и владениями французской короны, где они встретились для переговоров о перемирии. Красноречие архиепископа побудило их заключить мир и обещать как можно скорее отправиться в поход. Граф Фландрский Филипп, быть может стыдясь из-за прерванного похода десятью годами раньше, поторопился последовать их примеру, да и многие знатные сеньоры обоих королевств поклялись отправиться в Святую землю вместе со своими сюзеренами. Было решено, что армии пойдут вместе, французы наденут красные кресты, англичане – белые, а фламандцы – зеленые. Чтобы оплатить расходы на экспедицию, оба короля ввели особые налоги. В конце января в Ле-Мане собрался совет короля Генриха, чтобы распорядиться насчет уплаты «десятины Саладина» – десяти процентов с дохода, который взимался со всех мирян, подданных короля во Франции и Англии. Затем Генрих уплыл в Англию, чтобы заняться подготовкой к походу, который с пылом проповедовал архиепископ Кентерберийский Балдуин. Архиепископ Тирский отправился в обратный путь окрыленный надеждами.

Вскоре после переговоров в Жизоре Генрих написал ответ патриарху Антиохийскому, где убеждал его, что помощь скоро придет. Однако его оптимизм не оправдался. Десятину Саладина кое-как собрали, несмотря на попытку рыцаря-тамплиера Гилберта из Хокстона присвоить собранные им деньги, а Вильгельм Лев, король Шотландии и вассал Генриха, вовсе оказался не в состоянии заставить своих прижимистых баронов расстаться хоть с одним пенни. Строились планы управления страной на то время, пока Генрих и его наследник будут находиться на Востоке. Но задолго до того, как армия была собрана, во Франции снова разгорелась война. Часть вассалов Ричарда взбунтовалась против него в Пуату, а в июне 1188 года он ввязался в ссору с графом Тулузским. Французский король, разгневанный нападением на своего вассала, в ответ вторгся в Берри. Генрих, в свою очередь, нагрянул на территорию Филиппа, и война тянулась все лето и осень. В январе 1189 года Ричард, который был не особенно верным сыном, объединился с Филиппом в противодействии Генриху. Бесконечная война приводила в оторопь большинство добрых христиан. Из числа собственных вассалов Филиппа графы Фландрский и Блуаский отказались поднимать оружие до тех пор, пока не начнется крестовый поход. Осенью 1188 года папа отправил к монархам епископа Альбано, а после смерти епископа следующей весной – кардинала Ананьи Иоанна, чтобы приказать им заключить мир, но все напрасно. Архиепископ Кентерберийский Балдуин добился не большего успеха. Все первые недели лета Филипп и Ричард успешно вторгались во французские владения Генриха. 3 июля Филипп взял укрепленный город Тур, а на следующий день Генрих, уже безнадежно больной, согласился на унизительные условия мира. Два дня спустя, 6 июля, еще до ратификации условий, он скончался в Шиноне.

Уход с арены старого короля разрядил обстановку. Едва ли он когда-либо всерьез думал отправиться в крестовый поход. Однако его наследник Ричард искренне намеревался выполнить все свои обеты, и, хотя принц в силу неизбежности унаследовал отцовские разногласия с королем Филиппом, он был готов договариваться с ним на любых условиях, лишь бы они позволили ему отправиться на Восток, особенно если сам Филипп присоединится к нему в походе. Филипп со своей стороны меньше опасался Ричарда, чем прежде Генриха, и понимал, что еще дольше откладывать начало крестового похода – политически плохое решение. Они поспешно заключили договор, и Ричард отправился в Англию, чтобы короноваться и взять на себя управление страной.

Коронация состоялась 2 сентября в Вестминстере, а за нею последовали активные погромы евреев в Лондоне и Йорке. Горожане завидовали милостям, которые оказывал им покойный король, а крестоносное рвение всегда давало удобный предлог для расправы с недругами Христа. Ричард наказал погромщиков и позволил одному еврею, который согласился окреститься ради спасения собственной жизни, вернуться в прежнюю веру. Летописцев возмутили слова архиепископа Балдуина, что если б король не был божьим человеком, то лучше б ему быть человеком дьявола[2]. Король пробыл в Англии всю осень, занимаясь реорганизацией административного аппарата и заполнением пустых епархий. После некоторых предварительных перестановок канцлером и юстициаром юга Англии стал Гийом де Лоншан, епископ города Или, а юстициаром севера и констеблем Виндзора – Гуго, епископ Даремский. Королева-мать Алиенора получила полномочия вице-регента, но она не собиралась оставаться в Англии. Брату короля Иоанну были пожалованы в лен огромные владения на юго-западе, а осмотрительный запрет на въезд в Англию в течение трех лет был поспешно снят. Также распродавались королевские имения, чтобы собрать денег. Вырученные суммы вместе с дарами и Саладиновой десятиной дали в руки королю огромные сокровища, а Вильгельм Шотландский прислал еще десять тысяч фунтов в обмен за свое освобождение от вассальной присяги английской короне и возвращение его городов Бервик и Роксбро, потерянных в царствование Генриха.

В ноябре Ротруд, граф Першский, прибыл из Франции сказать, что король Филипп почти закончил подготовку к походу и желает встретиться с Ричардом в Везле 1 апреля для обсуждения совместного отъезда. В конце 1188 года до французского двора добралось письмо от королевских агентов в Константинополе, гласившее, что святой отшельник Даниил предсказал, будто бы франки отвоюют Святую землю в тот год, когда праздник Благовещения придется на Пасхальное воскресенье. Это совпадение должно случиться в 1190 году. Также в письме говорилось, что Саладина тревожат ссоры между его родственниками и союзниками, даже если император Исаак ему нечестиво помогает, а еще там упоминалось о слухах, что якобы сам Саладин потерпел серьезный разгром под Антиохией. Новости, которые достигли Франции в следующем году, были не столь оптимистичны, однако стало известно, что благодаря помощи сицилийцев тамошние франки смогли предпринять наступление. Более того, император Запада Фридрих Барбаросса уже направляется на Восток. Пришло время, чтобы и короли Франции и Англии тоже тронулись в путь.

Король Ричард послушался рекомендаций советников и согласился на встречу в Везле. Он вернулся в Нормандию к Рождеству и приготовился выступить в Палестину в конце весны. В последний момент все пришлось отложить из-за внезапной смерти королевы Франции Изабеллы де Эно в начале марта. Лишь 4 июля короли снова встретились в Везле со своими рыцарями и пехотой, готовые выступить в свой священный поход.

Прошло уже три года с тех пор, как Иерусалимское королевство постигла трагедия Хаттина, и франкам на Востоке повезло, что другие крестоносцы оказались расторопнее. Своевременная помощь короля Сицилии Вильгельма спасла христианам Тир и Триполи. Вильгельм умер 18 ноября 1189 года, и его преемнику Танкреду пришлось разбираться с проблемами в собственном государстве. Но уже в сентябре к сирийскому побережью подошла армада датских и фламандских кораблей, которых, по оценкам оптимистичных летописцев, насчитывалось пять сотен, и примерно в то же время туда явился Жак, сеньор Авена, храбрейший рыцарь Фландрии. Даже не все англичане стали дожидаться, пока их король наконец-то тронется в путь. Флотилия лондонцев вышла из Темзы в августе и в следующем месяце добралась до Португалии. Там, по примеру соотечественников примерно за сорок лет до того, они временно поступили на службу к португальскому монарху, и благодаря их помощи король Саншу смог отнять у мусульман крепость Силвиш восточнее мыса Сан-Висенти. В Михайлов день[3] лондонцы вошли в пролив Гибралтар. Но самую мощную рать, которая уже находилась на пути в Святую землю, вел Фридрих Барбаросса.

Фридриха глубоко тронуло известие о том, что произошло в Палестине. С тех самых пор, как он вместе со своим дядей Конрадом вернулся из злополучного Второго похода, его снедало желание снова сразиться с басурманами. К тому времени он был уже старик, ему вот-вот должно было исполниться семьдесят, и он уже тридцать пять лет правил Германией. С возрастом он ничуть не утратил ни доблести, ни обаяния, но богатый и горький опыт научил его не бросаться очертя голову в новое предприятие. Он не имел тесных личных связей с Палестиной. Очень немногие из германцев переселились туда, а из-за долгой вражды Фридриха с римскими папами правители франков не спешили обращаться к нему за помощью. Однако дом Монферрат всегда был в числе его сторонников. Возможно, на императора подействовало то, как доблестно Конрад защищал Тир. После недавней женитьбы его наследника Генриха на сицилийской принцессе Констанции он оказался в тесной связке с южными нормандцами. Смерть папы Урбана III осенью 1187 года позволила ему примириться с Римом. Григорий VIII охотно приветствовал столь ценного союзника в деле спасения христианства, да и Климент III отнесся к нему с не меньшим дружелюбием.

Фридрих вошел в число крестоносцев в Майнце 27 марта 1188 года, приняв крест из рук кардинала Альбано. Это было четвертое воскресенье поста, называемое по интроиту[4], читаемому в этот день, Laetare Hierusalem. Однако прошло больше года, прежде чем император готов был выступить на Восток. Править страной в качестве регента он оставил своего сына, будущего Генриха VI. Его великий соперник в борьбе за власть в Германии, герцог Саксонии Генрих Лев, получил приказ либо уступить права на часть земель, либо отправиться вместе с походом Фридриха за собственный счет, либо уехать в изгнание на три года. Он выбрал третий вариант и поселился при дворе своего тестя, короля Англии Генриха II. Благодаря благосклонности папы в германской церкви наконец-то установился мир после долгого периода распрей. Основание нового маркграфства укрепило западную границу Германии. Пока Фридрих собирал армию, он отправил послания к монархам тех земель, по которым намеревался пройти: королю Венгрии, императору Исааку Ангелу и сельджукскому султану Кылыч-Арслану I, а также командировал посла Генриха фон Дица с заносчивым письмом к Саладину, где требовал отдать христианам всю Палестину и вызывал его на бой на поле Цоан в ноябре 1189 года. Венгерский король и сельджукский султан в ответ обещали помочь. В 1188 году византийское посольство прибыло в Нюрнберг, чтобы предметно договориться о проходе крестоносцев по территории, подвластной Исааку. Но Саладин ответил хотя и вежливо, но высокомерно. Он предложил Фридриху отпустить пленных франков и вернуть латинские аббатства в Палестине их настоятелям, но не более того. Иначе пусть будет война.

В начале мая 1189 года Фридрих двинулся в путь из Регенсбурга (Ратисбона). Его сопровождали средний сын Фридрих Швабский и множество знатных вассалов, и его войско – крупнейшая рать, которая когда-либо отправлялась в крестовый поход, была хорошо вооружена и дисциплинированна[5]. Король Бела III тепло встретил его и постарался всячески облегчить ему проход через Венгрию. 23 июня Фридрих переправился через Дунай у Белграда и вступил на византийскую территорию. Там начались недоразумения. Император Исаак Ангел был не из тех, кто умел вести дела с тактом, терпением и отвагой. Это был человек неглупый, но слабовольный, вельможа, случайно оказавшийся на троне, и он всегда остро осознавал, что у него в собственных владениях много потенциальных соперников. Император подозрительно относился ко всем своим сановникам, но не осмеливался строго ими повелевать. Ни вооруженные силы его империи, ни финансы еще не успели оправиться от напряжения, которое они вынесли в тщеславное правление Мануила Комнина. Попытки императора Андроника реформировать администрацию пошли прахом после его падения. Теперь она как никогда погрязла в коррупции. Несправедливые поборы вызвали беспорядки на Балканах. На Кипре Исаак Комнин поднял бунт. Киликию отняли армяне. Тюрки наступали на имперские провинции в Центральной и Юго-Западной Анатолии, а нормандцы крепко взялись за Эпир и Македонию. Разгром нормандцев был единственной военной победой в правление Исаака Ангела. В остальном же он полагался на дипломатию. К ужасу всех франков Востока, он заключил тесный союз с Саладином. Император не хотел навредить их интересам, им двигало желание обуздать сельджуков, но его случайный успех, заключавшийся в том, что иерусалимские святыни вернулись под власть православной церкви, особенно возмутил Запад. Чтобы укрепить свою власть на Балканах, император подружился с королем Венгрии Белой и в 1185 году взял в жены его юную дочь Маргариту. Но введенные по случаю брака чрезвычайные налоги стали той искрой, которая разожгла тлеющее недовольство сербов и болгар, превратив его в костер открытого восстания. Несмотря на некоторые начальные успехи, его полководцы не смогли сокрушить мятежников. Когда Фридрих явился в Белград, там, в горах на северо-востоке полуострова, уже сформировалось независимое сербское государство; и хотя византийские войска еще удерживали крепости вдоль основной дороги, ведущей к Константинополю, в глубине страны хозяйничали болгарские головорезы.

Едва германская армия успела переправиться через Дунай, как посыпались беды. Сербские и болгарские разбойники нападали на отставших и заблудившихся солдат, местные крестьяне были напуганы и встречали гостей неприветливо. Германцы тут же обвинили византийцев в том, что они подстрекают вражду со стороны местных, и отказывались понимать, что Исаак просто не в силах положить ей конец. Фридрих благоразумно постарался заручиться дружбой главарей мятежников. Стефан Неманя, сербский жупан, прибыл со своим братом Страцимиром в Ниш приветствовать германского монарха, который проходил через город в июле; а вожди болгарского восстания, валашские братья Иван Асень и Петр, прислали ему письма с обещанием помощи. Известия обо всех этих переговорах вызвали вполне естественную обеспокоенность у константинопольского двора. Исаак и без того уже подозревал Фридриха в нечистых замыслах. Его прежние послы при германском дворе Иоанн Дука и Константин Кантакузин отправились встречать Фридриха, вступившего на византийскую землю, но, к ужасу их старого друга, историка Никиты Хониата, воспользовались своей миссией для того, чтобы стравить Фридриха и Исаака, которому вскоре стало известно об их происках. Пока византийцы-провожатые своими кознями раздували недоверие Фридриха к империи, уходившее еще во времена Второго крестового похода, Исаак растерял последние остатки здравого смысла. До той поры дисциплинированность германской армии и адекватная подготовка византийских властей для снабжения ее всем необходимым в дороге предотвращали возникновение каких-либо неприятных инцидентов. Но когда Фридрих вошел в Филиппополь и оттуда отправил посланцев в Константинополь договориться о проходе его войск в Азию, Исаак бросил его представителей в тюрьму, намереваясь держать их там в качестве заложников, чтобы Фридрих не позволял себе лишнего. Однако он страшно ошибся насчет германского императора, который немедленно послал своего сына Фридриха Швабского взять, со своей стороны, в заложники город Дидимотихон во Фракии и написал домой другому сыну, Генриху, чтобы тот снарядил флот, который бы вел действия против Византии, и получил благословение папы на крестовый поход против греков. Фридрих заявил, что пока пролив находится в чужих руках, крестоносцы ничего не добьются. Перед лицом опасности нападения на Константинополь германской армии совместно с западным флотом Исаак несколько месяцев изворачивался и в конце концов отступил и выпустил немецких посланцев. В Адрианополе заключили мир. Исаак вернул заложников Фридриху и пообещал дать корабли, если он поплывет через Дарданеллы, а не Босфор, а также снабжать его провизией во время прохода по Анатолии. Фридрих хотел продолжить путь в Палестину. Он смирил свой гнев и согласился на предложенные условия.

Германская армия двигалась по Балканам черепашьим ходом, и Фридрих был слишком осторожен, чтобы отправляться в Анатолию в зимнее время года. Он перезимовал в Адрианополе, а константинопольцы дрожали от страха при одной мысли о том, что он отвергнет извинения Исаака и решит-таки идти на их город. В конце концов в марте 1190 года вся экспедиция отправилась в Галлиполи на берегу пролива Дарданеллы и при помощи византийских транспортных судов переправилась в Азию, а Исаак и его подданные вздохнули с облегчением.

От азиатского берега пролива Фридрих двинулся примерно тем же путем, которым шел Александр Македонский за полтора тысячелетия до него: пересек Граник и разлившийся Ангелокомит, пока не дошел до мощеной византийской дороги между Милетополем и современным Балыкесиром. По этой дороге он направился через Каламос к Филадельфии, где жители сначала встретили его дружелюбно, но потом пытались ограбить задние ряды его армии и поплатились за это. Фридрих добрался до Лаодикеи 27 апреля, через тридцать дней после переправы через Дарданеллы. Оттуда он двинулся вглубь страны по дороге, которой следовал Мануил в своем роковом походе к Мириокефалону; и 3 мая после стычки с тюрками миновал поле боя, где еще белели кости погибших. Теперь Фридрих оказался на территории, подвластной сельджукскому султану. Не вызывало сомнений, что Кылыч-Арслан, несмотря на все обещания, не намерен дать крестоносцам мирно пройти по его владениям. Однако величина христианской рати привела его в такой ужас, что он не пытался предпринимать каких-либо серьезных действий, помимо того, что крутился вокруг нее, отлавливая отставших солдат и донимая отряды, отправленные на поиски продовольствия. Тактика сработала эффективно. Голод и жажда вместе с тюркскими стрелами вскоре начали приводить к жертвам среди крестоносцев. Обойдя оконечность гор Султан-Даг и ступив на старинную дорогу, ведущую от Филомелиона на восток, Фридрих 17 мая подошел к Конье. Султан вместе со всем своим двором заблаговременно покинул столицу, и в ходе ожесточенной битвы с сыном султана Кутб ад-Дином император на следующий день сумел пробиться в город. Он не стал надолго задерживаться в его стенах, но все же дал армии немного передохнуть в садах Мерама на его южной окраине. Шесть дней спустя он двинулся в сторону Карамана, куда и прибыл 30-го числа, а оттуда без помех повел армию через перевалы Тавра к южному побережью у Селевкии. В то время этим портовым городом владели армяне, чей католикос поспешил письменно доложить обо всем Саладину. Дорога пролегала по труднопроходимой местности, еды не хватало, а летний зной палил нещадно.

10 июня великая рать спустилась на селевкийскую равнину и приготовилась перейти реку Каликадн и войти в город. Император ехал впереди со своей личной гвардией и спустился к воде. Что произошло потом, неясно. То ли он спрыгнул с коня, чтобы освежиться в прохладных волнах потока, а течение оказалось сильнее, чем он думал, то ли организм уже престарелого Фридриха не пережил внезапного шока, или, может статься, его конь поскользнулся и сбросил седока в воду, и того утянуло на дно тяжестью доспехов. К тому времени, как армия подошла к реке, тело уже вытащили из воды и уложили на берегу.

Смерть великого императора стала чудовищным ударом не только для его войск и соратников, но и для всего франкского мира. Весть о том, что он идет во главе огромной армии, воодушевила рыцарей, сражавшихся на сирийских берегах. Казалось, у него одного достаточно силы, чтобы прогнать мусульман, и, когда к нему присоединились бы армии королей Франции и Англии, которые, как было известно, вскоре намеревались отправиться на Восток, вместе они наверняка бы вернули Святую землю в руки христиан. Даже Саладин опасался, что не справится с этой объединенной мощью. Услышав о том, что Фридрих уже на пути в Константинополь, султан послал своего секретаря и будущего биографа Бахауддина в Багдад предупредить халифа ан-Насира о том, что правоверным надлежит сплотить свои силы перед лицом угрозы, и призвал к себе всех своих вассалов. Он собирал информацию о каждом шаге германской армии и ошибочно полагал, что Кылыч-Арслан тайно пособничает христианам. Когда до мусульман дошла новость о внезапной гибели Фридриха, они подумали, что это чудо Господне, совершенное ради спасения правоверных. Армию, собранную Саладином для сдерживания германцев в Северной Сирии, можно было спокойно сократить и послать отряды для подкрепления его войск на палестинском побережье.

Исламу действительно грозила большая опасность, и Саладин был прав, видя свое спасение в смерти императора. Хотя во время нелегкого марша по Анатолии германская армия потеряла некоторое количество солдат и часть снаряжения, но все еще оставалась весьма внушительной.

Однако германцы с их странной потребностью поклоняться вождю обычно оказываются полностью деморализованы, когда остаются без своего лидера. Воины Фридриха пали духом. Герцог Швабский принял командование на себя, но при всей его храбрости ему не хватало силы отцовского характера. Одни князья решили вернуться со своими войсками в Европу, другие сели на корабли в Селевкии или Тарсе и поплыли в Тир. Герцог с весьма поредевшей армией продолжил путь по киликийской равнине в жарком и влажном мареве лета, неся с собой тело императора, которое хранили в уксусе. После некоторых колебаний армянский князь Левон решил нанести почтительный визит в немецкий лагерь. Но германские вожди не сумели надлежащим образом позаботиться о пропитании своих людей. Оставшись без императорского надзора, солдаты отбились от рук. Многие голодали, многие болели, и никто не желал подчиняться приказам. Сам герцог Швабский тяжело заболел и должен был задержаться в Киликии. Его армия продолжила путь без него, но при проходе через Сирийские ворота была атакована и понесла тяжелые потери. Германцы, подошедшие 21 июня к Антиохии, являли собою плачевное зрелище. Фридрих, оправившись от болезни, последовал за ними несколько дней спустя.

Антиохийский князь Боэмунд радушно встретил крестоносцев. Это их и погубило. Оставшись без вождя, они совсем отчаялись и после тягот путешествия не желали отказываться от удовольствий, которыми встретила их Антиохия. Да и здоровье их не улучшилось от излишеств, которым они активно предавались. Фридрих Швабский, довольный почестями, которые оказал ему Боэмунд, и воодушевленный визитом явившегося к нему из Тира кузена Конрада Монферратского, стремился продолжить путь. Но когда в конце августа он покидал Антиохию, с ним оставалось еще меньше солдат. Да и многие франки, на помощь к которым он шел, не оценили его усилий. Все противники Конрада, зная, что Фридрих – его кузен и друг, шептались между собой, что Саладин заплатил Конраду шестьдесят тысяч безантов, чтобы увезти Фридриха из Антиохии, где он был бы гораздо полезнее для христианского дела. Вдобавок, весьма символично, труп старого императора разложился. Уксус оказался недейственным средством, и тогда гниющие останки поспешно погребли в антиохийском соборе. Но несколько костей все же вынули из тела и отправили в путь вместе с армией в тщетной надежде, что хотя бы часть Фридриха Барбароссы будет дожидаться Страшного суда в Иерусалиме. Мрачное фиаско императорского крестового похода сделало еще более настоятельной необходимость, чтобы короли Франции и Англии наконец-то прибыли на Восток и приняли участие в ожесточенном, смертельном состязании, которое велось на берегах Северной Палестины.

Глава 2 Акра

В момент триумфа Саладин допустил одну серьезную ошибку, позволив себе устрашиться перед мощными укреплениями Тира. Если бы он пошел на Тир сразу же после взятия Акры в 1187 году, то город пал бы в его руки. Но Саладин думал, что его капитуляция уже обговорена, и задержался на несколько дней. Когда он прибыл под стены Тира, Конрад Монферратский уже находился там и не желал даже слышать о сдаче. В тот момент Саладин еще не был готов вести планомерную осаду города и отправился завоевывать что-нибудь полегче. Только после падения Иерусалима в октябре он второй раз подступил к Тиру уже с большей армией и всеми своими осадными машинами. Но Конрад, который потратил все привезенные из Константинополя деньги на укрепление оборонных сооружений, уже успел усилить стены напротив узкого перешейка. После того как орудия Саладина ничего не добились, а корабли погибли, сражаясь у входа в гавань, султан снова снял осаду и распустил большую часть войск. И прежде чем он опять явился завершить завоевание побережья, к Тиру прибыла помощь из-за моря.

Силы, отправленные Вильгельмом II с Сицилии в конце весны 1188 года, были не так уж велики, но состояли из хорошо оснащенного флота под командованием адмирала Маргарита и двухсот опытных рыцарей. Присутствие этих подкреплений заставило Саладина снять осаду с Крак-де-Шевалье в июле 1188 года и помешало ему напасть на Триполи. Теперь он был бы рад начать мирные переговоры. Некий рыцарь из Испании прибыл в Тир как раз вовремя, чтобы успеть поучаствовать в его обороне. Имя его неизвестно, но по цвету доспехов его прозвали Зеленым рыцарем. Его удаль и отвага произвели большое впечатление на Саладина, который пожелал побеседовать с ним у Триполи летом 1188 года, надеясь убедить его договориться насчет перемирия и перейти на службу к сарацинам. Но Зеленый рыцарь отвечал, что все мысли франков только о том, как возвратить свою страну, и больше их ничто не волнует, тем более что с Запада уже идет помощь. Пусть Саладин уходит из Палестины, и тогда он найдет в лице франков самых верных союзников.

Хотя Саладину не удалось добиться мира, он все же выказал свои дружеские намерения – выпустил нескольких высокопоставленных узников. У него было такое обыкновение: принуждать пленных франкских сеньоров ради получения свободы к тому, чтобы они приказывали своим гарнизонам сдать ему замки. Это был дешевый и легкий способ захватывать крепости. Но его великодушие шло еще дальше. Когда Стефания, сеньора Трансиордании, не смогла уговорить свои гарнизоны в Кераке и Монреале сдаться, чтобы Саладин отпустил ее сына Онфруа де Торона, Саладин вернул его матери еще до того, как упрямые замки пали под его штурмом. Ценой за освобождение короля Ги должен был стать Аскалон. Но тамошние горожане, пристыженные эгоизмом собственного короля, отказались выполнить заключенное им соглашение. Аскалон пал, и потому королева Сибилла раз за разом писала Саладину, умоляя вернуть ей мужа. В июле 1188 года Саладин выполнил ее просьбу. Король Ги[6] принес торжественную клятву, что вернется за море и никогда больше не поднимет оружия против мусульман, и вместе с десятью знатными соратниками, включая коннетабля Амальрика, был отпущен к королеве в Триполи. В то же время пожилой маркиз Монферратский получил позволение отправиться к своему сыну в Тир.

Великодушие Саладина беспокоило его соотечественников. Он не только позволял франкам во всех сдавшихся ему городам уезжать к соотечественникам в Тир или Триполи, но и еще больше усиливал гарнизоны этих последних христианских оплотов тем, что отпускал на волю многих пленных сеньоров. Но Саладин знал, что делает. Дипломатическое искусство Балиана Ибелина сумело залечить междоусобные распри, раздиравшие в последние годы Иерусалимское королевство, всего за несколько недель до битвы при Хаттине, но в самый канун сражения они разгорелись вновь. А разгром их только ожесточил. Сторонники Лузиньяна и Куртене обвиняли в крахе Раймунда Триполийского, а друзья Раймунда, семейства Ибелинов и Гарнье и большинство местной знати не без оснований винили во всем слабость короля Ги и влияние тамплиеров и Рено де Шатийона. Раймунд и Рено уже поплатились смертью, но раздоры продолжались. У баронов, столпившихся за стенами Тира, оставшихся без своих владений и имущества, не было других занятий, кроме как осыпать друг друга упреками. Балиан и его друзья, избежавшие плена, признали вождем Конрада Монферратского. Они понимали, что только благодаря ему Тир спасен. Но сторонники Ги, который вышел на волю уже после того, как самый страшный кризис миновал, видели в Конраде не более чем самозванца и потенциального соперника их короля. Освобождение Ги отнюдь не сплотило франков, а, напротив, вконец обострило их разногласия.

Королева Сибилла, вероятно чтобы сбежать из враждебной ее мужу обстановки, вернулась в Триполи. После смерти Раймунда осенью 1187 года Триполи перешел к молодому сыну его кузена Боэмунду Антиохийскому; и Боэмунд, человек добродушный и беспечный и, может быть, довольный тем, что гарнизон в Триполи получил подкрепление, не возражал, когда вокруг Сибиллы собрались сторонники Лузиньяна. Ги присоединился к ней, как только оказался на свободе, после чего ему сразу же нашли святого отца, который и освободил его от данной Саладину клятвы. Ведь он принес ее под принуждением, да еще и какому-то нехристю. Поэтому клятва не имеет силы, постановила церковь. Узнав об этом, Саладин разгневался, но едва ли сильно удивился. Ги побывал в Антиохии, где Боэмунд расплывчато обещал ему помощь, и затем со сторонниками отправился из Триполи в Тир, намереваясь взять в свои руки управление тем, что еще оставалось от его прежнего королевства. Но Конрад закрыл ворота перед его носом. По мнению сторонников Конрада, Ги потерял свое королевство при Хаттине и когда попал в плен. Ги оставил его без правительства, и все было бы потеряно, если бы не вмешался Конрад. На требование Ги о том, чтобы его приняли как короля, Конрад ответил, что он держит Тир от лица монархов-крестоносцев, которые явятся спасать Святую землю. Император Фридрих и короли Франции и Англии должны решить, кому отдать бразды правления. Это было справедливое решение, и оно играло на руку Конраду. Английский король Ричард, будучи сюзереном Лузиньянов в Гиени, возможно, и склонялся в сторону Ги, но император и французский король Филипп были кузенами и друзьями Конрада. Ги вместе со своими сторонниками безутешно вернулся в Триполи. Франкам повезло, что в тот момент Саладин, распустив армию, занимался тем, что покорял замки на севере Сирии и что в январе 1189 года он отправил по домам еще часть своих войск. Сам он, проведя первые месяцы года в Иерусалиме и Акре за реорганизацией управления Палестиной, в марте вернулся к себе в столицу – Дамаск.

В апреле Ги вместе с Сибиллой снова прибыл в Тир и снова потребовал отдать им власть над городом. Конрад по-прежнему не хотел уступать, и Ги встал лагерем под стенами Тира. Примерно в то же время с Запада прибыли ценные подкрепления. В момент падения Иерусалима пизанцы и генуэзцы, как обычно, находились в состоянии войны друг с другом, но среди свершений папы Григория VIII, достигнутых им за короткий понтификат, было перемирие между ними и обещание пизанцев предоставить флот для крестового похода. Пизанцы отправились в путь еще до конца года, но остановились на зимовку в Мессине. Пятьдесят два их корабля прибыли к Тиру 6 апреля 1189 года под командованием пизанского архиепископа Убальдо. Вскоре после этого Убальдо, по всей видимости, поссорился с Конрадом, и, когда объявился Ги, пизанцы примкнули к нему. Он также заручился поддержкой сицилийских подкреплений. В первые недели лета франки и мусульмане обменивались мелкими ударами. Но Саладин все еще хотел дать отдых своим армиям, а христиане поджидали новую помощь с Запада. В конце августа король Ги внезапно снялся с лагеря и вместе с соратниками отправился в поход на юг по приморской дороге, чтобы атаковать Акру, и его сопровождали пизанские и сицилийские корабли.

Это был шаг отчаянного безрассудства, решение храброго, но очень неразумного человека. Его расчет править в Тире не оправдался, и Ги срочно требовался город, откуда он мог бы приступить к восстановлению своего королевства. Конрад в то время слег с тяжелой болезнью, и Ги представилось, что это удачный момент показать, что именно он является действенным вождем франков. Однако он шел на чудовищный риск. Численность мусульманского гарнизона в Акре более чем вдвое превышала величину всей армии Ги, да и регулярные силы Саладина стояли неподалеку. Никто не мог предвидеть, что авантюра окажется успешной. Но порой история устраивает сюрпризы. Если безжалостная энергия Конрада спасла остатки Палестины для христианства, то лихое безумство Ги обратило волну вспять и положило начало эпохе отвоевания.

Когда до Саладина дошли известия о походе Ги, он находился в горах за Сидоном, где осаждал замок Бофор. Замок, гнездившийся на высоком утесе над рекою Литани, принадлежал Рено Сидонскому и до той поры избегал опасностей благодаря хитрости своего сеньора. Рено поехал к Саладину и покорил султана и его свиту глубоким пониманием арабской литературы и интересом к исламу. Он намекнул, что со временем даже примет мусульманскую веру и переселится в Дамаск. Но шли месяцы, и ничего не происходило, кроме разве того, что фортификации в Бофоре постоянно укреплялись. Наконец в начале августа Саладин сказал, что пришло время Рено доказать серьезность своих намерений и сдать ему Бофор. Рено под конвоем привели к воротам замка, и там он по-арабски приказал командиру гарнизона сдаться, а по-французски – сопротивляться. Арабы раскусили уловку, но не сумели взять замок приступом. Пока Саладин сводил свои силы, намереваясь взять его в кольцо, Рено бросили в дамасскую тюрьму. Сначала Саладин решил, что поход Ги имеет целью отвлечь сарацинскую армию от Бофора, но шпионы вскоре донесли ему, что целью Ги была Акра. Тогда он решил атаковать франков в тот момент, когда они будут подниматься по Тирской лестнице или мысу Эн-Накура. Но советники не согласились с ним. Лучше, сказали они, дать им дойти до Акры и поймать в западню между тамошним гарнизоном и основной армией султана. Саладин, которому в то время нездоровилось, проявил слабость и поддался на уговоры.

Ги подошел к Акре 28 августа и разбил лагерь на горе Турон, современной Тель-эль-Фуххар, в миле восточнее города у речушки Нааман (Белос), которая снабжала его армию водой. Его первая попытка взять город штурмом три дня спустя провалилась, и тогда он устроился там в ожидании подкреплений. Акра стояла на небольшом полуострове, который выдавался в Хайфский залив. С юга и запада ее защищало море и мощный волнолом. Разрушенная дамба шла на юго-восток к скале, увенчанной фортом, который назывался Мушиной башней. За дамбой располагалась гавань, укрытая от всего, кроме ветра с берега. Север и восток города защищали мощные стены, которые встречались под прямым углом у форта, называвшегося Проклятой башней, на северо-восточном углу. С обоих концов стены у берега находилось двое наземных ворот. Крупные морские ворота открывались в гавань, а вторые – на якорную стоянку, открытую для преобладающего западного ветра. При франкских королях Акра была богатейшим городом королевства и их любимой резиденцией. Саладин часто приезжал туда в последние месяцы и тщательно позаботился о том, чтобы исправить весь ущерб, нанесенный его войсками при взятии города. Теперь это была мощная крепость с хорошим гарнизоном и запасами всего необходимого, готовая к долгому сопротивлению.

Окрестности Акры в 1189 году

Подкрепления начали прибывать с Запада в начале сентября. Сначала подошел большой флот данов и фризов, недисциплинированных вояк, но превосходных моряков, чьи галеры были неоценимы с точки зрения блокирования города с моря, особенно после того, как в ноябре в связи со смертью Вильгельма II ушла его сицилийская эскадра. Через несколько дней корабли из Италии доставили контингент фламандцев и французов под началом доблестного рыцаря Жака д’Авена, графов Бара, Бриенна и Дре, а также бовезского епископа Филиппа. Еще до конца месяца прибыла партия германцев под командованием Людвига, маркграфа Тюрингского, который предпочел отправиться со своими людьми по морю, а не сопровождать императора. С ним были граф Гелдерна и группа итальянцев во главе с Герардом, архиепископом Равеннским, и епископом Веронским.

Новоприбывшие встревожили Саладина, который снова начал собирать вассалов и пришел с частью армии от Бофора, оставив там небольшой отряд закончить начатое и взять замок. Он атаковал лагерь Ги де Лузиньяна, но безуспешно, однако его племяннику Таки удалось прорваться в обход франкских рядов и установить связь гарнизоном у северных ворот города. Сам он поставил лагерь чуть восточнее христианского. Вскоре франки решили, что у них достаточно сил для наступления. Людвиг Тюрингский, проходя через Тир, сумел уговорить Конрада Монферратского присоединиться к армии франков, при условии что ему не придется служить под началом Ги. 4 октября, укрепив свой лагерь, оставленный под командованием Готфрида, брата Ги, франки пошли в мощное наступление на ряды Саладина. Состоялась ожесточенная битва. Таки на правом фланге сарацин отступил, чтобы заманить противостоявших ему тамплиеров, но сам Саладин был обманут его маневром и ослабил центр, чтобы прийти на помощь к племяннику. В итоге правый фланг и центр арабов были обращены в бегство с тяжелыми потерями, некоторые из конных воинов не выпускали из рук поводьев до тех пор, пока не доскакали до Тивериады. Граф Бриеннский даже ворвался в палатку самого султана. Но левый фланг сарацин остался невредим, и, когда христиане нарушили боевой порядок, преследуя бегущих врагов, Саладин послал его в атаку и в беспорядке отбросил франков к их лагерю, на который в то же время обрушился гарнизон Акры, сделавший вылазку. Готфрид де Лузиньян стоял твердо, и вскоре большая часть христианской армии благополучно скрылась за укреплениями, где Саладин не рискнул их атаковать. Многие франкские рыцари пали на поле боя, включая и Андре Бриеннского. Германские войска запаниковали и понесли тяжелые потери, также велико было число погибших среди тамплиеров. Их Великий магистр Жерар де Ридфор – злой гений Ги де Лузиньяна перед Хаттином – был схвачен и заплатил за свое безрассудство жизнью. Сам Конрад едва избежал плена благодаря отважному вмешательству его соперника короля Ги.

Победу одержали мусульмане, но она была не полной. Они не выбили христиан с их позиций, а осенью с Запада пришла новая помощь. В ноябре прибыл лондонский флот, ободренный своим успехом в Португалии[7]. Летописцы рассказывают и о множестве других крестоносцев из числа французской, фламандской, итальянской и даже венгерской и датской знати. Многие западные рыцари не пожелали дожидаться своих нерасторопных сюзеренов. Благодаря этой поддержке франки смогли завершить блокаду Акры с суши. Но к Саладину тоже подходили подкрепления. Новости о походе императора Фридриха, вдохновившие христиан, заставили султана призвать вассалов со всей Азии, и он даже написал мусульманам в Марокко и Испанию, что если западное христианство посылает своих рыцарей сражаться за Святую землю, то и западный ислам должен последовать их примеру. В ответах ему посочувствовали, но почти не прислали никакой реальной помощи. Тем не менее армия Саладина вскоре уже была достаточно велика, чтобы и он, в свою очередь, смог практически полностью взять крестоносцев в кольцо. Осаждающие сами оказались в осаде. 31 октября пятьдесят галер Саладина пробились сквозь заслон франкского флота и, хотя и лишились нескольких кораблей, доставили провиант и боеприпасы в Акру, а 26 декабря еще более крупная армада из Египта восстановила сообщение с гаванью.

На протяжении всей зимы армии стояли друг против друга, не осмеливаясь дать противнику решительный бой. Бывали отдельные стычки и поединки, но в то же время все чаще случалось и братание. Рыцари с обеих сторон мало-помалу узнавали и начали уважать друг друга. Бывало, что бой прерывался из-за того, что между его главными участниками завязывалась дружеская беседа. Вражеские армии приглашали друг друга на праздники и развлечения, которые устраивались в обоих лагерях. Как-то раз мальчишки из сарацинского лагеря вызвали христианских мальчиков на потешный поединок. Сам Саладин был известен добротой, которую выказывал к пленным христианам, а также тем, что посылал христианским правителям любезные послания и дары. Фанатики из числа его сторонников задумывались, что же сталось со священной войной, которую он умолял объявить халифа; да и новоприбывшим с Запада рыцарям трудно было разобраться в том, что происходит. На первый взгляд, вражда между противными сторонами иссякла. Но обе они были твердо намерены победить!

Несмотря на все приятности, жить в христианском лагере в ту зиму было нелегко. Еды не хватало, особенно когда франки перестали контролировать море. С приближением весны появились проблемы с водой, и в лагере воцарилась антисанитария. По войскам ползли болезни. Отрезвленные тяготами, которые пали на их людей, Ги и Конрад сумели прийти к согласию. Конраду останется Тир с Бейрутом и Сидоном, когда их удастся освободить, а взамен он признает Ги иерусалимским королем. После заключения этого мира Конрад в марте покинул лагерь и в конце месяца вернулся из Тира с кораблями, нагруженными едой и боеприпасами. Флотилия Саладина вышла из акрской гавани на перехват, но в ходе ожесточенного боя, в котором сарацинские корабли использовали греческий огонь, они все же были отброшены, и Конрад смог доставить груз. Из привезенных им материалов франки соорудили деревянные осадные башни, с помощью которых 5 мая попытались взять город приступом. Но защитники сожгли башни. Вскоре голод и болезни опять стали косить солдат в христианском лагере, и их не особенно утешало сознание того, что в Акре тоже голодают, хотя время от времени сарацинским кораблям удавалось пробиться в гавань с продовольствием. Всю весну мусульманские контингенты пополняли армию Саладина. 19 мая, в субботу после Троицы, он предпринял атаку на лагерь, которую удалось отразить только через восемь дней непрерывных сражений. Следующая масштабная битва состоялась в День святого Иакова, когда франкские солдаты под предводительством своих сержантов и против воли главных вождей храбро атаковали лагерь Таки на правом фланге Саладиновой армии. Они понесли сокрушительный разгром, и многие расстались с жизнью. Известный английский крестоносец Ральф из Альта-Рипы, архидиакон Колчестера, пошел к ним на помощь и тоже погиб.

За лето в лагерь прибыли и другие высокородные крестоносцы и были встречены с радостью, хотя каждый новый солдат означал новый рот, который нужно кормить. Среди них было немало именитейших французских и бургундских дворян, которые поспешили на Восток вперед своего короля. Там был Тибо, граф Блуаский, и его брат Этьен Сансеррский, когда-то невольный кандидат в супруги королевы Сибиллы, Рауль, граф Клермонский, Жан, граф Фонтиньи, и Ален де Сен-Валери, а также архиепископ Безансонский и епископы Блуаский и Тульский и другие видные сановники церкви. Их предводителем был Генрих из Труа, граф Шампанский, молодой человек выдающегося происхождения, ибо его мать, дочь Алиеноры Аквитанской от ее французского брака, приходилась единокровной сестрой королю Франции и единоутробной – королю Англии; и оба его дяди были о нем высокого мнения. Он сразу же занял особое положение представителя и предвестника обоих королей. Фактически он принял командование осадными действиями, которыми до той поры руководили Жак д’Авен и ландграф Тюрингский[8]. Ландграф, который уже некоторое время был болен, вероятно малярией, воспользовался его приездом как предлогом для возвращения в Европу[9]. Фридрих Швабский с остатками армии Барбароссы прибыл под Акру в начале октября. Несколько дней спустя в Тире высадился английский контингент и подошел к Акре. Его возглавлял Балдуин, архиепископ Кентерберийский.

Все лето тянулись беспорядочные военные действия, так как обе стороны ждали подкреплений, которые позволили бы ей предпринять наступление. Падение Бофора в июле освободило людей для армии Саладина, но он послал войска на север на перехват Фридриха Барбароссы, и они вернулись не раньше зимы. Между тем стычки перемежались с братанием. Христианские летописцы самодовольно отмечают несколько инцидентов, в которых по Божьей воле сарацины были разбиты и крестоносцы были вознаграждены за свой героизм, но все попытки взять штурмом стены города провалились. Фридрих Швабский вскоре после прибытия предпринял яростную атаку, а после этого архиепископ Безансонский испытал построенный недавно стенобитный таран. И то и другое не дало никаких результатов. В ноябре крестоносцам удалось выбить Саладина с его позиций у Тель-Кейсана в 5 милях (около 80 км) от города, но он укрепился еще более основательно чуть дальше, у Тель-Харрубы. Это позволило им прорваться до Хайфы в поисках продовольствия, что несколько улучшило положение с провиантом в лагере. Но и в городе, и в обоих лагерях люди недоедали и болели. Ни той ни другой стороне недоставало сил для решающего удара.

Той осенью в числе прочих поветрие не пощадило и королеву Сибиллу. Две маленькие дочери, которых она родила королю Ги, умерли за несколько дней до нее. Теперь наследницей королевства стала принцесса Изабелла, и корона на голове Ги зашаталась. Он был королем, поскольку был супругом королевы. Имеет ли он право на корону после ее смерти? Уцелевшие бароны королевства во главе с Балианом Ибелином решили, что им представляется удобная возможность избавиться от столь слабого и невезучего правителя. Своим кандидатом на престол они выдвинули Конрада Монферратского. Если бы он женился на Изабелле, его притязания на корону имели бы под собой больше оснований, чем у Ги. Но этот вариант имел свои трудности. По слухам, у Конрада была жена, которая жила в Константинополе, а может быть, еще и вторая – в Италии, притом что он никогда не забивал себе голову вопросами аннулирования брака или развода. Но Константинополь и Италия далеко, и, если там и коротают свой век какие-то брошенные дамы, о них вполне можно забыть. Более насущная проблема состояла в том, что Изабелла сама была замужем – за Онфруа де Тороном, который не просто был жив-живехонек, но и собственной персоной находился в лагере. Онфруа был очаровательный молодой человек, галантный и просвещенный; но в его красоте виделось что-то слишком женственное, чтобы он пользовался уважением окружавших грубых вояк; да и бароны не забыли о том, как он позорно бросил их в 1186 году, когда Ги заполучил корону вопреки воле Балдуина IV. Они постановили, что супругов надо развести. Уговорить самого Онфруа было нетрудно. Он не годился для семейной жизни, а политическая ответственность его страшила. Но Изабелла оказалась не столь сговорчивой. Онфруа всегда был добр к ней, и она не испытывала никакого желания менять его на угрюмого ратника не первой молодости. Да и усесться на трон она вовсе не стремилась. Бароны передали дело в умелые руки ее матери, королевы Марии Комнины, жены Балиана. Она воспользовалась своей материнской властью, чтобы заставить принцессу против воли отказаться от Онфруа. После этого перед лицом собравшихся епископов она заявила, что ее дочь принудил к браку дядя Балдуин IV и ко времени помолвки ей было всего восемь лет. Ввиду ее чрезвычайной юности и всем известного женоподобия Онфруа брак следует аннулировать. Патриарх Ираклий был слишком тяжело болен, чтобы присутствовать на этом совете, и назначил своим представителем архиепископа Кентерберийского; а архиепископ, зная, что его господин король Ричард предан Лузиньянам, отказался объявить об аннулировании брака. Он сослался на прошлый брак Конрада и заявил, что женитьба Конрада на Изабелле будет двойным прелюбодеянием. Однако на сторону Конрада удалось перетянуть архиепископа Пизанского, папского легата, обещав ему, по слухам, торговые концессии для соотечественников, и епископ Бовезский, кузен короля Филиппа, воспользовался поддержкой легата, чтобы добиться общего согласия на развод Изабеллы, и сам обвенчал ее с Конрадом 24 ноября 1190 года. Сторонники Лузиньянов пришли в ярость, узнав о браке, который лишал Ги права на трон; и эти чувства полностью разделили с ними вассалы короля Ричарда из Англии, Нормандии и Гиени. Однако архиепископ Балдуин, главный выразитель их мнения, который во гневе отлучил от церкви всех связанных с этой аферой, скоропостижно скончался 19 ноября. Английские летописцы всеми силами постарались очернить память Конрада. Сам Ги де Лузиньян дошел до того, что вызвал Конрада на поединок, но тот, зная, что теперь закон на его стороне, считал, что разговаривать тут больше не о чем. Лузиньяны могли обвинять его в трусости, но любой, кого заботило будущее королевства, понимал, что для продолжения королевской династии Изабелла должна выйти замуж и родить ребенка; и Конрад, спаситель Тира, был для нее очевидным вариантом. Новобрачные уехали в Тир, где на следующий год Изабелла родила дочь, которую назвали Марией в честь ее бабушки-византийки. Точности ради надо сказать, что Конрад не пожелал брать себе титул короля до тех пор, пока его вместе с супругой не коронуют официально, но, поскольку Ги отказывался отречься от каких-либо своих прав, он уже не вернулся из Тира в лагерь[10].

Злоключения крестоносцев не прекращались все зимние месяцы. С севера к Саладину прибыли подкрепления, и франкский лагерь был взят в плотное кольцо. По суше им не могли доставить ни крошки хлеба, да и по морю тоже – в зимние месяцы мало что можно было выгрузить на негостеприимный берег, а вот кораблям сарацин порой удавалось все же найти укрытие в акрской гавани. Среди сеньоров в христианском лагере, которых болезнь свела в гроб, были Тибо Блуаский и его брат Этьен Сансеррский. 20 января 1191 года умер Фридрих Швабский, и германские солдаты снова остались без предводителя, хотя его кузен Леопольд Австрийский, прибыв из Венеции в начале весны, все же попытался собрать их под своими знаменами[11]. Генриха Шампанского хворь уложила в постель на долгие недели, так что уже боялись за его жизнь. Многие солдаты, особенно английские, винили Конрада в своих мучениях, потому что он бездельничал в Тире и отказывался прийти к ним на помощь. Но что бы им ни двигало, трудно понять, как он мог бы помочь, ведь в лагере хватало народу и без него! То и дело франки предпринимали попытки взобраться на стены, например 31 декабря, когда внимание гарнизона отвлекло крушение сарацинского корабля, доставившего припасы для города. Попытка провалилась, да и потом крестоносцы никак не смогли воспользоваться тем, что шесть дней спустя рухнула часть стены со стороны суши. Многие перебегали на сторону мусульман. Благодаря их помощи и превосходной системе шпионажа Саладину 13 февраля удалось отправить войско со свежим командиром и гарнизоном на помощь изможденным защитникам города и прорвать ряды крестоносцев. Но он и сам колебался, не решаясь начать наступление на христианский лагерь. Многие его воины держались из последних сил, и, когда прибывали подкрепления, он отсылал отряды отдохнуть. Казалось, мытарства христиан сделают за него все необходимое.

Однако в своем долготерпении он снова просчитался. Приближался Великий пост, и уже казалось, что франки на исходе сил. У них в лагере на серебряный пенни можно было купить тринадцать бобов или одно-единственное яйцо, а мешок зерна стоил сто золотых монет. Многие даже хорошие кони пошли на прокорм своим владельцам. Обычные солдаты жевали траву и глодали голые кости. Священники пытались организовать хоть какую-то помощь неимущим, но им мешала жадность пизанских торгашей, которые распоряжались основными запасами продовольствия. Но в марте, когда уже не осталось никаких надежд, к берегу подошел корабль, доверху нагруженный хлебом, и смог выгрузить свою поклажу; а так как погода улучшилась, за ним последовали и другие. Христиане были рады им вдвойне, ибо они доставили не только пищу, но и весть о том, что короли Франции и Англии наконец-то отправились в путь по восточным морям.

Глава 3 Ричард Львиное Сердце

Король Филипп II Август высадился в лагере под Акрой 20 апреля 1191 года, в субботу после Пасхи, а король Ричард – через семь недель, в субботу после Троицы. Без малого четыре года миновало со времени битвы при Хаттине и отчаянного призыва к Западу. Измученные солдаты, проливавшие кровь на палестинском побережье, так обрадовались приезду обоих королей, что простили им и забыли о том, как долго они тянули с походом. Однако, на взгляд современного историка, есть что-то безответственное в неторопливых и привередливых сборах Ричарда в путь на войну, где так остро нужна была его помощь.

А вот неторопливость короля Филиппа понять как раз нетрудно. Он не относился к идеалистам и отправился в крестовый поход исключительно из политической необходимости. Если бы Филипп не воздержался от сей богоугодной авантюры, он распрощался бы с симпатиями не только церкви, но и большинства своих подданных. Но его королевство находилось в уязвимом положении, и он не без оснований подозревал анжуйцев в честолюбивых планах на него. Филипп не мог позволить себе покинуть Францию, прежде чем убедится в том, что его английский соперник тоже тронулся в путь. Благоразумие требовало, чтобы они выступили в поход вместе. Кроме того, нельзя было упрекнуть обоих королей и за главную задержку в связи с кончиной королевы Франции. У Ричарда тоже были свои оправдания. Смерть отца потребовала от него реорганизации королевства. Более того, Ричард, как и Филипп, намеревался плыть по морю, а в зимние месяцы этот путь был закрыт. И все-таки тот факт, что столь пылкий крестоносец так долго медлил, свидетельствует о недостатке целеустремленности и ответственности.

Характер у Ричарда был отнюдь не идеален. Природа наградила его прекрасной наружностью: высоким ростом, длинными руками и ногами и физической силой, рыжевато-золотистыми волосами и красивыми чертами лица, и от матери ему достались не только внешность династии Пуату, но и галантные манеры, обаяние, храбрость и вкус к поэзии и романам. Друзьям и слугам он внушал преданность и благоговение. От обоих родителей он перенял вспыльчивость и страстное своенравие. Однако он не унаследовал ни политической дальновидности или административной компетентности отца, ни здравого смысла королевы Алионоры. Он вырос в атмосфере семейных ссор и вероломства со стороны родственников. Будучи любимчиком матери, он ненавидел отца и не доверял его братьям, хотя и любил младшую сестру Иоанну (Джоанну). С возрастом он стал пылким, но непостоянным в своих симпатиях. Он был корыстолюбив, но все же способен на великодушные поступки, и ему нравилось пускать пыль в глаза. Он обладал безграничной энергией, но в своей горячечной устремленности к ближайшей цели забывал о других обязательствах. Он любил организовывать, но управление наскучивало ему. Лишь искусство войны могло надолго удержать его внимание. Он обладал истинными воинскими талантами, чувством стратегии и тактики, а также умением повелевать людьми. В то время ему было тридцать три, он находился в самом расцвете жизни и являл собой блестящую фигуру, чья слава добралась до Востока раньше, чем он сам.

Король Филипп Август был совершенно иным человеком. Он был на восемь лет младше Ричарда, но царствовал уже более десяти лет, и нелегкий опыт сделал его мудрым. Наружностью он был не ровня Ричарду. Филипп был хорошо сложен и густоволос, но слеп на один глаз. Личной смелостью он не отличался. Несмотря на себялюбие и холерический темперамент, он умел скрывать свои страсти. Он не любил показухи – ни эмоциональной, ни материальной.

Двор его был скучен и строг. Филиппа не волновало искусство, да и глубокой образованностью он не отличался, хотя осознавал пользу ученых людей и стремился заручиться их дружбой из политических соображений, а удерживал ее благодаря остроумию и умению поддерживать содержательную беседу. Как политик он был терпелив и наблюдателен, хитер, вероломен и беспринципен. Но при этом его отличало сильнейшее чувство долга и ответственности. Несмотря на всю мелочность по отношению к себе самому и своим друзьям, он был щедр к беднякам и защищал их от угнетателей. Это был малопривлекательный и малосимпатичный человек, но хороший король. Среди франков Востока он пользовался особым авторитетом, ибо он был сюзереном аристократических родов, из которых они в большинстве своем и происходили; и большинство прибывающих на Восток крестоносцев прямо или косвенно принадлежали к числу его вассалов. Но им больше был по сердцу Ричард с его отвагой, рыцарской удалью и обаянием; а сарацинам Ричард казался более благородным, богатым и великим из двух монархов.

Короли вместе двинулись в путь из Везле 4 июля 1190 года. Ричард послал английский флот вперед, который должен был обогнуть Испанию и встретиться с ним в Марселе, но почти все сухопутные войска, набранные в его владениях, были вместе с ним. Армия Филиппа была не столь многочисленна, так как многие из его вассалов уже отправились на Восток. Французская армия, по пятам за которой следовала английская, выступила из Везле в Лион. Там, после того как французы перешли через Рону, мост рухнул под тяжестью английских полчищ. Многие погибли, и произошла небольшая задержка, пока смогли организовать транспорт. Вскоре после ухода из Лиона пути королей разошлись. Филипп двинулся на юго-восток через предгорья Альп, чтобы выйти к побережью у Ниццы и затем направиться вдоль моря к Генуе, где его ждали корабли. Целью Ричарда был Марсель, где 22 августа к нему присоединился английский флот. Его плавание было ничем не примечательным, не считая того, что в июне моряки ненадолго задержались в Португалии, где помогали королю Саншу отразить вторжение императора Марокко. Из Марселя часть соратников Ричарда под началом Балдуина Кентерберийского прямиком отправились в Палестину по морю, но основная армия на нескольких караванах судов отправилась в сицилийскую Мессину, где предполагалось снова соединиться с французами.

По предложению короля Сицилии Вильгельма II Ричард и Филипп, еще планируя совместный поход, решили собрать свои силы у него на острове. Однако в ноябре 1189 года король Вильгельм умер. Он был женат на сестре Ричарда Иоанне, но брак их был бездетным, и наследником стала его тетя Констанция, жена Генриха Гогенштауфена, старшего сына Фридриха Барбароссы. Многим сицилийцам мысль о правителе-немце была ненавистна. Благодаря небольшой интриге при поддержке папы Климента III, которого тревожили перспективы того, что Гогенштауфены возьмут под контроль Южную Италию, на трон вместо Констанции и Генриха уселся незаконнорожденный кузен покойного короля – Танкред, граф Лечче. Танкред, некрасивый, низкорослый и ничем не примечательный человечек, почти сразу же оказался в гуще многочисленных проблем. На Сицилии подняли мятеж мусульмане, а германцы вторглись в его земли на материке; и избравшие его вассалы уже начали жалеть о своем выборе. Танкреду пришлось отозвать своих людей и корабли из Палестины, и с их помощью он разделался со своими врагами. Но хотя он был готов со всеми почестями принять королей-крестоносцев и снабдить их продовольствием, он не имел возможности сопровождать их в крестовый поход.

Король Филипп выехал из Генуи в конце августа и после легкого путешествия вдоль итальянского побережья прибыл в Мессину 14 сентября. Ненавидя помпу, он постарался войти в город как можно незаметнее, но по приказу Танкреда его приняли с пышностью и поселили в тамошнем королевском дворце. Король Ричард решил от Марселя идти по суше. Видимо, ему не нравились морские путешествия – наверняка из-за морской болезни. Его корабли доставили армию в Мессину и стали якорем у гавани в ожидании короля, а он с небольшим эскортом отправился по прибрежной дороге через Геную, Пизу и Остию в Салерно. Там он подождал новостей о прибытии его флота в Мессину и уже тогда, по всей видимости, послал большую часть своего сопровождения на кораблях в Мессину подготовить его прибытие. Сам он продолжил путь верхом всего с одним слугой. Проезжая мимо калабрийского городка Милето, он пытался украсть сокола из дома какого-то крестьянина, и разгневанные горожане чуть не избили его до смерти. Поэтому он пребывал в чрезвычайно дурном расположении духа, когда день или два спустя добрался до Мессинского пролива. Люди Ричарда встретили его на итальянском побережье и с помпой доставили в Мессину, где он высадился 3 сентября. Великолепная пышность его прибытия резко контрастировала со скромным приездом Филиппа.

Проезжая по Италии, Ричард узнал многое такое, что настроило его против Танкреда. Его сестру, вдовую королеву Иоанну, держали в заключении и не отдавали ей имущества, которое ей причиталось. Она обладала некоторым влиянием в королевстве, и Танкред ей явно не доверял. Более того, Вильгельм II оставил большое наследство своему тестю Генриху II, состоявшее из золотой утвари и позолоченной мебели, шелкового шатра, двух снаряженных галер и множества мешков с провизией. Поскольку Генрих умер, Танкред предполагал оставить все это себе. Из Салерно Ричард послал к Танкреду требование освободить его сестру и отдать ее приданое и наследство. Эти притязания, за которыми пришло известие о том, как Ричард вел себя в Калабрии, испугали Танкреда. Он позаботился о том, чтобы Ричарда поселили во дворце за стенами Мессины, но ради того, чтобы ублаготворить его, прислал Иоанну с королевским эскортом к брату и начал переговоры насчет денежных выплат вместо приданого и наследства. Король Филипп, которого Ричард навестил через два дня после приезда, предложил свои дружеские услуги, и, когда королева Иоанна заехала выразить ему свое уважение, он принял ее столь радушно, что все ожидали вот-вот услышать об их предстоящей свадьбе. Но Ричард был не в настроении мириться. Первым делом он послал отряд через пролив, чтобы занять город Багнару на калабрийском побережье, и водворил свою сестру туда. Затем он атаковал небольшой остров у самой Мессины, где находился греческий монастырь. Монахов самым грубым образом выгнали оттуда, чтобы дать место его войскам. Отношение Ричарда к святой братии привело в ужас жителей Мессины, в основном греков, а состоятельные горожане были крайне разгневаны поведением английских солдат по отношению к их женам и дочерям.

3 октября из-за ссоры в пригороде между какой-то английской солдатней и группой горожан разгорелся бунт. По городу разлетелся слух, что Ричард собирается завоевать всю Сицилию, и ворота города закрылись перед его людьми. Английские корабли попытались пробиться в гавань, но их отразили. Король Филипп поспешно вызвал архиепископа Мессины, адмирала Танкреда Маргарита и других находившихся в городе сицилийских дворян к себе во дворец и на следующее утро вместе с ними отправился умиротворять Ричарда в его резиденции за стенами. В тот самый момент, когда, казалось бы, они вот-вот о чем-то договорятся, Ричард услышал, что несколько горожан собрались на холме за окнами и выкрикивают оскорбления в его адрес. В ярости он вышел из зала и приказал войскам снова на них напасть. На этот раз мессинцев удалось застать врасплох. За несколько часов англичане захватили Мессину и разграбили все кварталы, кроме улиц близ дворца, где разместился король Филипп. Маргарит и другие видные дворяне едва успели сбежать из города вместе со своими домочадцами. Их дома захватил Ричард. Сицилийский флот, стоявший на якоре в гавани, сожгли. К полудню штандарт Плантагенетов взвился над городом.

На этом воинственный пыл Ричарда не утих. Хоть он и согласился, чтобы штандарт короля Филиппа развевался рядом с его флагом, он заставил горожан дать ему заложников, чтобы их повелитель вел себя как следует, и объявил, что готов завоевать всю провинцию. Между тем он построил огромный деревянный форт под самыми стенами города и дал ему оскорбительное название Матегрифон – «Узда для греков».

Филиппа встревожило это проявление вспыльчивости его соперника. Он послал своего кузена герцога Бургундского найти короля Танкреда в Катании, чтобы предупредить его о намерениях Ричарда и предложить помощь, если случится что похуже. Танкред оказался в трудной ситуации.

Он знал, что Генрих Гогенштауфен вот-вот собирается вторгнуться в его земли, и еще он знал, что не может доверять собственным вассалам. Он быстро все просчитал и решил, что из Ричарда получится более полезный союзник, чем из Филиппа. Тогда у Филиппа не было нужды нападать на него, однако короли Франции поддерживали хорошие отношения с Гогенштауфенами, и точно сказать, на чьей стороне в будущем окажется Филипп, было невозможно. Ричард, с другой стороны, на тот момент представлял наибольшую опасность, но был известен нелюбовью к Гогенштауфенам, врагам его кузенов Вельфов. Поэтому Танкред отверг помощь французов и вступил в переговоры с англичанами. Он предложил Ричарду двадцать тысяч унций золота в обмен на наследство, оставленное Генриху II, и ту же сумму Иоанне взамен ее приданого.

Золото имело способность быстро укрощать гнев Ричарда. Он принял предложенное за себя и за свою сестру и, мало того, согласился на обручение его юного наследника, Артура, герцога Бретани, с одной из дочерей Танкреда. Когда затем Танкред поведал ему, что предлагал ему король Филипп, Ричард добровольно составил письменный договор, изложив в нем все условия, а поручителем при нем попросили выступить папу римского. Мир был восстановлен, и по совету архиепископа Руанского Ричард скрепя сердце вернул адмиралу Маргариту и другим именитым горожанам Мессины конфискованное у них имущество.

Так короля Филиппа перехитрили, но свое неудовольствие он оставил при себе. 8 октября, пока составлялся договор, они с Ричардом снова встретились обсудить ведение совместного крестового похода. Они определили порядок контроля над ценами на продовольствие. Слугам не разрешалось покидать своих хозяев. Половина денег, принадлежащих каждому рыцарю, должна была пойти на нужды крестоносцев. Азартные игры запрещались для всех, кроме рыцарей и лиц духовного звания, а в случае если бы и они чрезмерно предавались играм, для них предусматривалось наказание. Долги, сделанные во время паломничества, подлежат к уплате. Духовенство одобрило правила и пообещало отлучить их нарушителей. По этим вопросам королям было нетрудно достичь согласия, но были и политические вопросы, поладить по которым было не так-то просто. После обсуждения стороны договорились поровну поделить между собой все будущие завоевания. Проблема более тонкого характера касалась сестры короля Филиппа Адели.

Эту злосчастную принцессу еще девочкой, за много лет до теперешнего похода, отослали к английскому двору, чтобы она стала женой Ричарда или другого из сыновей Генриха II. Несмотря на нежелание Ричарда вступить в предлагаемый брак, Генрих II удержал ее при себе. Вскоре пошли скверные пересуды о том, что Генрих сам завел с нею уж чересчур близкие отношения. Ричард, вообще не склонный к семейной жизни, отказался выполнять заключенный отцом договор, несмотря на неоднократные требования Филиппа. Да и мать его королева Алиенора теперь, когда смерть Генриха освободила ее от уз, не желала, чтобы ее любимый сын был связан с ненавидимой ею семьей, да еще и с женщиной, которую она считала любовницей своего покойного супруга. Близко к сердцу принимая интересы своей родной Гиени, она решила женить Ричарда на принцессе Наваррской, и сын согласился с ее выбором. Итак, когда Филипп снова поставил вопрос о браке Адели, Ричард отказался и слышать о нем, а причиной выдвинул репутацию принцессы. Счастье родных Филиппа ничуть не волновало. Он никогда не вмешивался и ради того, чтобы помочь своей другой сестре – Анне (Агнессе), несчастной вдове византийского императора Алексея II. Но такое оскорбление ему трудно было снести. Его отношения с Ричардом стали еще холоднее, и он решил больше не медлить и отбыть из Мессины на Восток. Однако через день после отплытия из-за сильной бури ему пришлось вернуться на Сицилию. Поскольку уже стояла середина октября, он посчитал, что разумнее перезимовать в Мессине. Казалось, что с самого начала Ричард именно так и предполагал. Его договор с Танкредом был подписан не раньше 11 ноября. А Ричард тем временем написал матери и попросил ее прислать к нему на Сицилию Беренгарию Наваррскую.

Зима на Сицилии прошла довольно спокойно. В Рождество Ричард устроил в Матегрифоне роскошный пир, куда пригласил короля Франции и сицилийскую знать. Несколько дней спустя у него состоялся любопытный разговор с престарелым аббатом Кораццо Иоахимом, основателем флорского ордена. Достопочтенный святой отец растолковал ему смысл Апокалипсиса. Семь голов дракона – это, по его словам, Ирод, Нерон, Констанций, Магомет, Мельсемут (под которым он, вероятно, разумел Абд аль-Мумина, основателя движения альмохадов), Саладин и, наконец, сам Антихрист, который, как он заявил, уже родился пятнадцать лет тому назад в Риме и должен воссесть на папский престол. Легкомысленный ответ Ричарда, что в таковом случае нынешний папа Климент III, которого он лично недолюбливал, пожалуй, и есть Антихрист, вызвал неодобрение Иоахима; также святой отец не согласился с ним о том, что Антихрист родится в Дановом колене в Вавилоне или Антиохии и будет править в Иерусалиме. Однако Ричарду было утешительно услышать от монаха, что он в Палестине он одержит победы и что Саладин вскоре будет убит. В феврале Ричард организовал рыцарский турнир, на котором поссорился с французским рыцарем Гийомом де Барром; но Филиппу удалось их помирить. Более того, Ричард вел себя весьма корректно по отношению к Филиппу и через несколько дней даже отдал ему несколько галер, недавно прибывших из Англии. Примерно в то же время он получил известие о том, что королева Алиенора и Беренгария прибыли в Неаполь, и послал к ним эскорт, чтобы встретить и проводить в Бриндизи, так как их свита была слишком велика для Мессины, и так напрягавшей последние ресурсы, так как туда только что прибыл граф Фландрский со значительным числом слуг и войск.

Приближалась весна, и короли приготовились продолжить путь. Ричард отправился в Катанию к Танкреду, с которым они поклялись в вечной дружбе. Филипп был напуган этим альянсом и присоединился к ним в Таормине. Теперь он был готов забыть обо всех разногласиях с Ричардом и официально объявил, что тот имеет полное право жениться на ком пожелает. В такой атмосфере общего благожелательства Филипп со своими людьми отплыл из Мессины 30 марта. Как только он покинул гавань, туда прибыли королева Алиенора и принцесса Беренгария. Алиенора пробыла с сыном всего три дня и затем отправилась в Англию через Рим, чтобы кое о чем договориться для него с Папской курией. Беренгария осталась под присмотром королевы Иоанны.

В конце концов Ричард покинул Мессину 10 апреля, но перед этим разобрал крепость Матегрифон. Танкреду было жаль, что он отбывает, и не зря. В тот же самый день в Риме умер папа Климент III, а четыре дня спустя новым понтификом под именем Целестин III стал кардинал церкви Санта-Мария-ин-Козмедин. Генрих Гогенштауфен в то время находился в Риме, и первым делом нового папы, оказавшегося под давлением, стала коронация Генриха и Констанции Сицилийской императором и императрицей.

Французский флот благополучно дошел до Тира, где Филиппа тепло встретил его кузен Конрад Монферратский. Вместе с Конрадом он прибыл под Акру 20 апреля. Мусульманскую крепость сразу же взяли в более плотное кольцо. Осадная война привлекала Филиппа с его терпением и хитроумием. Он реорганизовал осадные орудия и построил деревянные башни. Но попытку штурма отложили до прибытия Ричарда с его людьми.

Путешествие Ричарда оказалось не таким мирным. Шквальные ветры быстро разметали его флотилию. Сам король на один день пристал в гавани на Крите, откуда по бурным водам дошел до Родоса, где простоял десять дней, с 22 апреля по 1 мая, приходя в себя после приступа морской болезни. Между тем один из его кораблей погиб во время шторма, а еще три, включая тот, на котором плыли Иоанна и Беренгария, занесло на Кипр. Два корабля разбились у южного берега острова, но королеве Иоанне все же посчастливилось добраться до якорной стоянки у Лимасола.

Кипр уже пять лет находился под властью самопровозглашенного императора Исаака Дуки Комнина, который возглавил успешный мятеж против Византии во время вступления на трон Исаака Ангела, а свою независимость сохранял с помощью кратковременных альянсов то с сицилийцами, то с киликийскими армянами, то с Саладином. Это был человек воинственный, ненавидевший латинян и непопулярный на острове из-за чрезмерных поборов, которыми обложил местных жителей. Многие его подданные по-прежнему считали его мятежником и авантюристом. Появление крупных франкских флотов в водах у Кипра встревожило его, и он взялся решать возникшую проблему самым неразумным образом. Когда люди Ричарда с разбившихся кораблей выбрались на берег, он велел арестовать их и конфисковать все, что удалось спасти из воды. Потом он послал гонца к короблю королевы Иоанны и пригласил ее и Беренгарию сойти на остров. Иоанна, которая на собственном опыте успела узнать, какую ценность представляет в качестве потенциальной заложницы, отвечала, что не может покинуть корабль без разрешения своего брата; но ее просьбу позволить ей послать на берег слуг за пресной водой грубо отвергли. Более того, Исаак самолично явился в Лимасол и построил укрепления на берегу, чтобы помешать кому-либо ступить на сушу.

8 мая, через неделю после того, как Иоанна пристала у Лимасола, Ричард и его главный флот показался в виду острова. Его путешествие с Родоса проходило как нельзя хуже; и корабль, на котором плыл сам Ричарда, едва не погиб в заливе Атталии. Морская болезнь не улучшила характера Ричарда, и, услышав о том, как отнеслись к его сестре и нареченной невесте, он поклялся отомстить. Он сразу же приступил к высадке возле Лимасола и пошел приступом на город. Исаак не стал сопротивляться, а отступил в селение Килани на склонах Троодоса. Ричарда радостно встретили не только латинские торговцы, обосновавшиеся в Лимасоле, но и сами греки в своей неприязни к Исааку выказали дружелюбие к захватчикам. Поэтому Исаак объявил, что готов вступить в переговоры. Получив гарантии безопасности, он явился в Колосси и оттуда продолжил путь в лагерь Ричарда. Там он согласился уплатить компенсацию за украденное имущество, позволить английским войскам закупать провизию без пошлины и послать в крестовый поход символический отряд в сто человек, хотя сам отказался покидать остров. Также он согласился прислать Ричарду свою дочь в заложницы.

Визит Исаака в лагерь внушил ему мысль, что Ричард не так уж грозен, как ему показалось. Поэтому сразу по возвращении в Колосси он заявил, что отменяет все соглашения, и приказал Ричарду убираться с острова. Этим он допустил глупейшую ошибку. Ричард еще раньше послал корабль в Акру с сообщением о своем скором прибытии на Кипр, и 11 мая, в тот день, когда Исаак переговорил с Ричардом и вернулся в Колосси, к берегу у Лимасола пристали корабли со всеми главными крестоносцами из числа противников Конрада. Там был король Ги де Лузиньян с братом Готфридом, графом де Лузиньяном, один из главных вассалов Ричарда по Франции, там был Боэмунд Антиохийский со своим сыном Раймундом, там был князь из династии Рубенидов Левон, недавно унаследовавший своему брату Рубену, там был Онфруа де Торон, разведенный муж Изабеллы, и множество видных тамплиеров. Поскольку Филипп встал на сторону Конрада, они поспешили заручиться поддержкой Ричарда для своей стороны. Это подкрепление подтолкнуло Ричарда к тому, чтобы попытаться завоевать весь остров. Новоприбывшие, безусловно, указали ему на то, какую стратегическую ценность Кипр представляет для обороны всего сирийского побережья и какую угрозу может создать слишком тесный союз Исаака с Саладином, который нельзя было исключать. Упустить столь благоприятную возможность было бы непростительно.

12 мая Ричард с большой торжественностью обвенчался с Беренгарией в часовне Святого Георгия в Лимасоле, и епископ Эвре короновал ее королевой Англии. На следующий день прибыли остальные суда английского флота. Исаак, осознав опасность, перебрался в Фамагусту. Англичане последовали за ним туда, часть армия отправилась по суше, другая по морю. Император не пытался защитить Фамагусту, но ушел оттуда в Никосию. Пока Ричард отдыхал в Фамагусте, к нему прибыли посланцы от Филиппа и палестинских сеньоров, которые призывали скорее прибыть в Палестину. Но он сердито ответил, что не тронется с места, пока не возьмет Кипр, и особо подчеркнул важность острова для их общего дела. Одному из посланцев Филиппа, Пагану из Хайфы, пришлось тогда поехать к Исааку, чтобы еще раз попытаться его вразумить. Исаак отослал свою жену, армянскую принцессу, и дочь в замок Кирению, после чего направился к Фамагусте. Войска Ричарда встретили его у селения Тримитус и разгромили в ходе яростной стычки, в которой, по рассказам, он использовал отравленные стрелы. Исаак бежал с поля боя в Кантару; и Ричард вошел в Никосию без всякого сопротивления. Население Кипра осталось равнодушно к судьбе Исаака и было даже готово помочь захватчикам.

В Никосии Ричард заболел, и Исаак надеялся, что его четыре великие северные крепости – Кантара, Буффавенто, Святой Илларион и Кирения – смогут продержаться до тех пор, пока Ричарду не надоест воевать и он не уплывет восвояси. Но король Ги, командовавший армией Ричарда, пошел на Кирению и взял ее, захватив супругу Исаака и ее дочь. Затем он осадил крепость Святого Иллариона и Буффавенто. Лишившись семьи, видя либо безразличие, либо враждебность со стороны подданных, Исаак не выдержал и безоговорочно капитулировал. Его привели к Ричарду и заковали в серебряные цепи. К концу мая уже весь остров находился в руках английского короля.

Ричард взял там громадную добычу. Своими поборами Исаак скопил огромные сокровища, а многие его дворяне покупали доброе расположение нового владыки щедрыми дарами. Вскоре Ричард со всей ясностью дал им понять, что его главным образом интересуют деньги. С каждого грека взяли налог в размере пятидесяти процентов от капитала, но взамен Ричард подтвердил законы и порядки, существовавшие во времена Мануила Комнина. Во всех замках острова он поставил латинские гарнизоны, назначил двух англичан, Ричарда Камвилльского и Роберта Тернэмского, юстициарами и поручил им административное управление Кипром, пока Ричард не решит его окончательную судьбу. Вскоре греки поняли, что рано радовались падению Исаака. Их отодвинули от правительства, а в знак своего подчинения новым господам они получили приказ сбрить бороды.

В глазах самого Ричарда завоевание Кипра представляло ценность из-за тех неожиданных богатств, которые оно ему принесло. Но на самом деле оно оказалось самым дальновидным и самым долгоживущим среди всех его свершений во время крестового похода. Закрепление франков на Кипре продлило существование их государств на материке, и их порядки на острове продержались дольше сирийских на два века. Но для греков оно стало зловещим предзнаменованием. Если крестоносцам хватило дерзости и сил аннексировать православную провинцию, что помешает им поддаться искушению и начать в скором времени священную войну против Византии, о которой они уже давно мечтали?

5 июня английский флот отплыл из Фамагусты на сирийское побережье. Император Исаак находился на борту одного из кораблей в качестве пленника под присмотром короля Ги, а его маленькую дочь отдали в свиту королеве Иоанны, где ее предполагалось приучить к западному образу жизни. Первое, что увидел король Ричард на сирийском берегу, был замок Маркаб. Завидев берег после долгого путешествия, он повернул на юг, прошел мимо Тортосы, Джебейля и Бейрута и вечером 6 июня высадился возле Тира. Гарнизон не позволил ему войти в город, действуя по приказу Филиппа и Конрада, поэтому Ричард продолжил путь по морю до Акры и по пути, к своему удовольствию, стал очевидцем того, как его корабли затопили большую сарацинскую галеру. В лагерь под Акрой король прибыл 8 июня.

В сердца изможденных осадой солдат появление Ричарда на двадцати пяти галерах вселило уверенность и надежду. Зажглись костры, празднуя его приезд, и по всему лагерю зазвучали трубы. Король Франции построил множество полезных осадных машин, включая огромную метавшую камни катапульту, которую его солдаты прозвали Злым Соседом, и приставную лестницу с крюками, названную Кошкой. По одной катапульте было у герцога Бургундского и обоих военных орденов, а еще одну построили на общие средства и назвали Праща Господня. Катапульты не без эффекта обстреливали стены, но нужен был настоящий вождь, чтобы воодушевить осаждающих на решительный бросок. Король Франции был слишком осторожен для такой роли, а другие местные князья и крестоносцы или были слишком утомлены, или не пользовались доверием. Ричард во все вдохнул новую энергию. Почти сразу же после высадки он отправил посланца с переводчиком – пленным марокканцем, которому он доверял, – в лагерь к Саладину с предложением побеседовать. Ему было любопытно посмотреть на прославленного сарацина, и он надеялся заключить мирный договор, если только сможет переговорить с врагом, столь известным своим благородством. Но Саладин осторожно ответил, что неразумно враждующим королям встречаться, пока они не подписали перемирие. Однако он готов разрешить своему брату аль-Адилю встретиться с Ричардом. Противники договорились о тех днях передышки и о том, что встреча состоится на равнине между двумя лагерями, как вдруг оба короля, французский и английский, внезапно слегли с болезнью. Этот недуг франки называли арнальдия[12], это была лихорадка, из-за которой выпадали волосы и ногти. Филиппа болезнь поразила не так сильно, а вот Ричард пролежал тяжелобольной несколько дней. Однако он руководил действиями прямо с постели, отдавал распоряжения, где поставить огромные катапульты, которые привез с собой, и приказал соорудить огромную деревянную башню вроде Матегрифона, который он построил у Мессины. Едва оправившись от болезни, он непременно захотел побывать там, где разместились его солдаты.

Саладин со своей стороны получил подкрепления в конце июня. 25-го числа прибыли армия из Синджара, а вслед за ней вскоре и свежие египетские войска и силы правителя Мосула. Эмиры Шайзара и Хамы привели свои контингенты в начале июля. Несмотря на такое увеличение сил, Саладин не смог выбить крестоносцев из их лагеря. Они использовали зимнее затишье, когда дожди размягчили почву, чтобы окружить себя земляными фортификациями, валами, защищенными рвами, которые было легко оборонять. Весь июнь и начало июля сражения велись примерно так же, как и прежде. Франкские орудия продолжали бомбардировать стены Акры, но, если они пробивали хоть мельчайшую брешь и франки мчались, чтобы пробиться в нее, гарнизон давал сигнал Саладину, который сразу же начинал атаку на лагерь и таким образом оттягивал нападающих от стены. Порой происходили морские битвы. Прибытие английского и французского флота лишило сарацин господства на море, и теперь уже их кораблям редко удавалось пробиться в гавань с припасами для Акры. В осажденном городе уже заканчивалась провизия и материалы для ведения войны, и там уже начинали поговаривать о сдаче.

В христианском же лагере продолжались болезни и ссоры. Умер патриарх Ираклий, и начались интриги вокруг избрания его преемника. Не прекращался и спор из-за иерусалимской короны. Ричард поддержал короля Ги, а Филипп – Конрада. Пизанцы примкнули к Ричарду, так что, когда прибыла генуэзская флотилия, она предложила свои услуги Филиппу. Когда Филипп в конце июня запланировал яростную атаку на город, Ричард, быть может, из-за того, что еще недостаточно окреп, чтобы лично идти в бой, и потому боялся, что в случае победы не получит своей доли добычи, не разрешил своим людям участвовать в ней. В отсутствие его солдат и сторонников атака провалилась, и лишь с большим трудом крестоносцам удалось отразить контрудар Саладина по лагерю. Отношения между Ричардом и Филиппом осложнились и после смерти 1 июня Филиппа, графа Фландрского, того крестоносца поневоле 1177 года. Граф не оставил прямых наследников; и хотя король Франции имел некоторые основания претендовать на наследство, король Англии не желал допускать того, что такая богатая и стратегически расположенная провинция попала в руки его соперника. Когда Филипп, ссылаясь на заключенные в Мессине условия, потребовал себе половину Кипра, Ричард в ответ потребовал половину Фландрии. Ни одна сторона не стала настаивать на своем, но обе остались обиженными.

3 июля, после того как племянник Саладина Таки напрасно пытался пробиться в город, французы проделали в стене большую брешь, но были вынуждены отступить. Через восемь дней англичане и пизанцы, воспользовавшись моментом, когда другие крестоносцы трапезничали, попытали свою удачу и тоже сначала добились успеха, но в итоге были отбиты. На этот раз гарнизон уже решил отказаться от дальнейшей борьбы. 4 июля оттуда в лагерь крестоносцев явились парламентеры, но Ричард отверг их предложения, хотя в тот же самый день его посланцы побывали у Саладина с просьбой позволить им купить фрукты и снег и намеком, что они готовы обсудить условия мира. Узнав о том, что его люди в Акре уже потеряли надежду, Саладин возмутился, но обещал им немедленную помощь, однако не смог воодушевить армию на решительное наступление на христианский лагерь, которое запланировал на 5 июля. 7 июля из города приплыл человек с последней мольбой. Без его помощи гарнизон уже не мог больше держаться. Бой 11 июля стал финальным усилием осажденных. На следующий день они предложили капитулировать, и их условия приняли. Акра сдается со всем, что в ней есть: с кораблями, военными складами и арсеналами. Двести тысяч золотых монет будут уплачены франкам, а сверх того еще четыреста лично Конраду. Мусульмане должны были освободить полторы тысячи пленных христиан, включая сотню узников высокого положения, перечисленных поименно, и вернуть Животворящий Крест. Если это будет сделано, христиане обязались сохранить жизнь защитникам города.

Пловец отправился из гавани, чтобы рассказать Саладину об условиях, ибо именно от него зависело их выполнение. Саладин пришел в ужас. Сидя у своей палатки и составляя ответ, который запрещал сдаваться на таких условиях, он увидел, как на городскими башнями взвились франкские знамена. Было уже слишком поздно. Его подчиненные договорились от его имени, и, как человек чести, он был вынужден покориться. Теперь, когда он уже ничем не мог помочь городу, он перенес свой лагерь в Шфарам на дороге в Сефорию, дальше от Акры, и, проявляя железное самообладание, принял послов от победителей-франков.

Сразу же после принятия капитуляции сарацинский гарнизон вышел из Акры. Победителей тронуло, с каким видом мусульмане отправлялись в плен, ибо они восхищались их отвагой и упорством, достойными лучшего применения. Когда последний сарацин вышел из города, в него вошли франки во главе с Конрадом, чей знаменосец нес его личный штандарт и штандарты королей. Король Ричард поселился в бывшем королевском дворце у северной стены города, король Филипп – в бывшем доме тамплиеров у моря недалеко от оконечности полуострова. Распределение городских кварталов омрачили неподобающие ссоры. Герцог Австрийский как глава германской армии претендовал на том, чтобы занимать положение, равное положению королей Франции и Англии, и поставил свой штандарт рядом со штандартом Ричарда, однако англичане сорвали его и бросили в крепостной ров. Такого оскорбления Леопольд Австрийский простить не мог. Несколько дней спустя он вернулся домой, и его сердце переполняла ненависть к Ричарду. Франкские купцы и знать, которые прежде владели имуществом в Акре, попросили вернуть то, что им принадлежало. Почти все они стояли за Конрада и потому обратились к королю Филиппу, когда явившиеся крестоносцы попытались выдворить их с насиженных мест. Филипп настоял на том, чтобы их требования были выполнены[13].

Первая задача, стоявшая перед крестоносцами, – это очистить и вновь освятить акрские храмы. Когда это было сделано под руководством папского легата Адаларда Веронского, сеньоры встретились, чтобы окончательно утрясти вопрос с тем, кому сидеть на королевском троне. В ходе дебатов они пришли к согласию о том, что Ги останется королем до конца своих дней, после чего корона перейдет к Конраду и Изабелле и их потомкам. Между тем Конрад будет господином Тира, Бейрута и Сидона, и они вместе с Ги будут делить доходы от королевства. Обеспечив будущее Конраду, король Филипп заговорил о возвращении домой. Он практически непрерывно страдал от болезни с тех самых пор, как прибыл в Святую землю, он исполнил свой христианский долг, оказав помощь в отвоевании Акры, и намерен оставить там герцога Бургундского и большую часть французской армии. Ричард напрасно настаивал на совместном заявлении обоих королей о том, что они пробудут на Востоке три года. Как максимум Филипп соглашался обещать, что не будет нападать на французские владения Ричарда до его возвращения, но это обещание он сдержал не вполне. Затем, 31 июля, он уехал из Акры в Тир в сопровождении Конрада, который сказал, что должен позаботиться о своих тамошних владениях, но в действительности не желал служить в армии, где верховодил король Ричард. Три дня спустя король Филипп отправился из Тира в Бриндизи.

Англичане посчитали отъезд Филиппа трусливым и вероломным дезертирством. Но, видимо, его в действительности измучила болезнь, да и дома его ждали свои проблемы, например фландрское наследство, решение которых требовало его личного присутствия. Вдобавок Филипп подозревал, что Ричард строит заговор против него и его жизнь в опасности. Ходили весьма любопытные слухи о том, что, когда Филипп лежал тяжело больной, к нему зашел Ричард и обманул, сказав, что умер его единственный сын Людовик, – то ли в качестве глупого розыгрыша, то ли в зловещем расчете на то, что Филипп не выдержит потрясения. В христианской армии было немало тех, кто был готов посочувствовать Филиппу в его заботах. Хотя Ричард внушал горячую преданность своим людям и восхищение сарацинам, для баронов франкского Востока именно король Франции был тем государем, которого они уважали и который, как им казалось, понимает их нужды[14].

С отъездом Филиппа Ричард полностью взял в свои руки командование армией и переговоры с Саладином. Султан согласился выполнить условия договора, заключенного его подчиненными в Акре. Пока крестоносцы занимались ремонтом и укреплением стен города, Саладин начал собирать пленных и деньги, которых требовали от него. 2 августа христианские командиры посетили его лагерь и сообщили о согласии Ричарда на предложение Саладина, что он произведет выплаты и возвратит пленников тремя партиями в течение трех месяцев. Сарацинские пленники будут освобождены после уплаты первой части суммы. Гостям показали Крест, который Саладин держал при себе, и те поклонились ему. 11 августа первая партия людей и денег прибыла в христианский лагерь, и послы Ричарда возвратились сказать, что цифры сходятся, не считая того, что переданы были не все высокопоставленные пленники, названные поименно. По этой причине они не будут освобождать захваченных в Акре солдат султана. Саладин попросил либо принять деньги и заложников за отсутствующих франков и прислать его людей, либо принять деньги и оставить франкских заложников у него в качестве гарантии освобождения его людей. Послы отвергли оба предложения. Они потребовали уплатить причитающиеся деньги и предложили только принести клятву, что отпустят пленных сарацин. Саладин, не доверяя их слову, отказался передавать что-либо, если его людей не освободят.

Ричарду же не терпелось покинуть Акру и идти на Иерусалим. Пленные мусульмане его обременяли, он был рад удобному предлогу избавиться от них. 20 августа, более чем через неделю после возвращения его посланцев, он хладнокровно заявил, что Саладин нарушил уговор, и приказал убить две тысячи семьсот уцелевших воинов из гарнизона Акры. Его солдаты охотно сделались мясниками и, как ликующе заявляют нам апологеты Ричарда, благодарили Господа за эту возможность отомстить за смерть товарищей, павших под стенами города. Жен и детей пленников перебили рядом с мужчинами. Этой участи избежало лишь несколько знатных людей и достаточно сильных мужчин, способных трудиться в качестве рабов. Сарацины с ближайших к Акре аванпостов увидели, что происходит, и бросились спасать собратьев, но, хотя и бились до ночи, так и не смогли прорваться к ним. Когда бойня закончилась, англичане ушли, оставив после себя изувеченные, гниющие трупы, и мусульмане смогли прийти и опознать своих принявших мученическую смерть друзей.

В четверг 22 августа Ричард вывел крестоносную армию из города. Конрад и многие местные бароны отсутствовали, а французы под началом герцога Бургундского неохотно тащились позади. Ни один солдат не хотел уходить из города, где в последний месяц они жили с таким удобством, с обилием еды и распутниц, готовых удовлетворять их похоть; также они с досадой услышали о том, что единственными женщинами, которым позволили идти вместе с армией, были прачки. Однако они поддались влиянию Ричарда благодаря силе его характера. Саладин все еще находился в Шфараме, в его распоряжении были две главные дороги, ведущие с побережья: одна к Тивериаде и Дамаску, а вторая через Назарет к Иерусалиму. Но Ричард двинулся на юг по приморской дороге, где его с фланга защищало море и его же флот. Поэтому султан последовал за ним параллельным курсом и встал лагерем у Тель-Каймуна на склонах горы Кармель. Оттуда он поехал осмотреть ландшафт у берега южнее горы, чтобы подобрать место для битвы. Христиане прошли мимо Хайфы, которую Саладин разрушил незадолго до падения Акры, и обогнули отроги горного хребта Кармель. Они двигались медленно, чтобы флот не отставал от них; а также Ричард считал, что солдатам надо давать отдых примерно каждый второй день. Ветер дул с запада, и кораблям было трудно обходить мыс. Легкие всадники сарацин время от времени налетали с Кармеля на шагавшую армию, захватывая отставших и разбредшихся, которых приводили к Саладину, допрашивали и потом убивали в отместку за устроенную в Акре резню. Щадили только прачек. Между тем Ричард повел армию через хребет Кармеля и разбил лагерь неподалеку от Кесарии.

30-го числа, когда христиане приблизились к Кесарии, армии вступили в тесный контакт. Начиная с этого времени каждый день происходили яростные бои. Но Ричард упорно вел армию вперед. Он был в самом расцвете сил и обычно сам бился в авангарде, но то и дело проезжал вдоль всей своей армии, подбадривая солдат. Стояла сильная жара, и тяжело вооруженные и непривычные к палящему солнцу европейцы потеряли немало людей из-за тепловых ударов, а многие лишались чувств и падали, и их убивали на месте. Герцог Бургундский и французские войска, тянувшиеся в арьергарде за повозками с провизией, едва не были уничтожены, но все же смогли спастись. Христианская рать упорно ковыляла вперед, выкрикивая во время перерывов на молитву «Sanctum Sepulchrum adjuva!», «Помоги нам, Святой Гроб!».

Несколько дней спустя Саладин выбрал поле будущей битвы. Оно располагалось чуть севернее Арсуфа, где равнина была достаточно широка, позволяя применение конницы, но хорошо прикрыта лесами, спускавшимися к морю, до которого оставалось 2 мили (около 3 км). 5 сентября Ричард запросил встречи с противником и переговорил с братом султана аль-Адилем под флагом перемирия. Но, невзирая на всю усталость от войны, король потребовал ни много ни мало отдать ему всю Палестину. Аль-Адиль сразу же прекратил всякие переговоры.

7 сентября, в субботу утром, Ричарду стало ясно, что мусульмане намерены принудить его к битве, и он собрал своих людей для подготовки. Обоз рассредоточили вдоль берега и поручили охранять Генриху Шампанскому вместе с частью пехоты. Лучники встали в первом ряду, за ними расположились рыцари. Справа, на южном конце, разместились тамплиеры. Затем шли бретонцы и анжуйцы, рядом с ними – войска из Гиени под началом Ги де Лузиньяна и его брата Готфрида. В центре находился сам король со своими английскими и нормандскими войсками, потом фламандцы и местные бароны во главе с Жаком д’Авеном и французы под командованием Гуго Бургундского, а на крайнем левом фланге – госпитальеры. Когда все было готово, Ричард и герцог Бургундский проскакали вдоль рядов с воодушевляющей речью.

Сарацины атаковали, когда утро было в самом разгаре. Волна за волной легковооруженные негры и пехотинцы-бедуины бросались на христиан, осыпая их стрелами и дротиками. Они привели в сумятицу первый ряд пехоты, но не смогли поколебать рыцарей в их тяжелых доспехах. Внезапно мусульмане разделились, и сквозь их ряды налетела тюркская конница, сверкая саблями и топорами. С наибольшей свирепостью они обрушились на госпитальеров и стоявших рядом с ними фламандцев и местных баронов, надеясь опрокинуть левый фланг христиан. Рыцари удержали позиции, и после каждой волны лучники вновь выстраивались рядами. Несмотря на просьбы солдат, Ричард не разрешил ни одному отряду своей армии атаковать до тех пор, пока все не было готово и нападавшие тюрки не стали проявлять признаки усталости, а основная сарацинская армия не подошла ближе. Несколько раз Великий магистр госпитальеров посылал к Ричарду, умоляя дать сигнал к атаке. Его рыцарям, сказал он, придется отступить, если они не перейдут в наступление. Ричард упрямо приказывал выжидать, и тогда два рыцаря – маршал ордена и Балдуин де Каррео – взяли дело в свои руки и бросились на врага, и все их товарищи галопом помчались за ними. При виде этого вся шеренга рыцарей пришпорила лошадей. В первые минуты все пришло в неразбериху, так как лучники были не готовы к этому и стояли у всадников на пути. Сам король въехал в самую середину сумятицы, чтобы восстановить хоть какой-то порядок, и взял на себя командование атакой. Секретарь Саладина, глядя с близлежащего холма, ахнул при виде грандиозного зрелища – христианской кавалерии, с грохотом помчавшейся в его сторону. Натиск оказался слишком силен для мусульман. Они дрогнули и бежали. Саладин сумел все же сплотить их ряды для защиты своего лагеря и даже возглавил еще один бросок на врага. Но все было напрасно. К вечеру христианская армия уже овладела полем боя и продолжала свой поход на юг.

Битва при Арсуфе не была решающей, но она стала большой моральной победой для христиан. Их потери оказались на удивление малы, хотя среди погибших был великий рыцарь Жак д’Авен, павший на землю в окружении трупов пятнадцати сарацин. Но и потери мусульман были не намного больше. Не погиб ни один именитый эмир, и к следующему дню Саладин собрал всех своих людей и был готов испытать силы в новом сражении, но Ричард уклонился от боя, так как был недостаточно силен. Ценность победы состояла в том, что она вселила уверенность в христиан. Это было первое масштабное сражение со времен Хаттина, и оно показало, что и Саладина можно одолеть. Победа была одержана так скоро после взятия Акры, что, казалось бы, показала, что чаша весов склонилась в другую сторону и христиане смогут вновь освободить Иерусалим. Слава и авторитет Ричарда достигли своего зенита. Да, победоносная атака произошла вопреки его приказу, но всего за несколько минут до срока; и в его терпении и выдержке до нее, как и в умелом руководстве после ее начала, проявились его превосходные качества полководца. Они сулили крестовому походу большие успехи.

Саладин, с другой стороны, подвергся личному и публичному унижению. Его армия не добилась поставленной цели в Акре, а теперь и вовсе была разбита в открытом бою. Подобно его великому предшественнику Нур ад-Дину, Саладин, старея, утратил часть былой энергии и власти над людьми. У него пошатнулось здоровье, он страдал от возвратных приступов малярии. Ему уже не всегда, как в дни молодости, удавалось навязывать свою волю драчливым эмирам, которые были его вассалами. Многие из них по сию пору считали его выскочкой и узурпатором и не замедлили бы отвернуться от него, как только бы его звезда закатилась. Он не мог позволить Ричарду превзойти его в качестве полководца. Прежде всего он не должен был потерять Иерусалим, взятие которого было его самой знаменитой победой. Он организованно отвел армию в Рамлу по дороге в Иерусалим, чтобы подождать следующего шага Ричарда.

Армия крестоносцев подошла к Яффе и принялась отстраивать ее фортификации. До той поры за Ричардом с фланга следовал флот, доставлявший ему снабжение. Король был не готов отправиться вглубь страны к Святому городу, не имея сильной опоры на побережье. Более того, после долгого похода вдоль моря его армия устала и нуждалась в отдыхе. Его осторожность и медлительность озадачивала многих историков, ибо, если бы он быстро двинулся на Иерусалим, он нашел бы там слабый гарнизон и разрушенные стены. Но армия Саладина была лишь побеждена, но не уничтожена. Она все еще представляла собой грозную силу, и, если бы даже Ричард пробился к Иерусалиму, она отрезала бы его от моря. Разумнее было бы надежно закрепиться в Яффе, прежде чем отправиться на свершение великого подвига. И тем не менее задержка оказалась слишком долгой. Она позволила Саладину укрепить оборону Святого города. Затем, опасаясь, как бы Ричард не пошел на Аскалон и не сделал его своей базой, которая отрезала бы мусульманам дорогу в Египет, главный источник человеческих ресурсов, султан направил часть армии из Рамлы в Аскалон и методично разрушил весь город, несмотря на все его богатство и преуспевание. Между тем христианская армия с комфортом прохлаждалась в Яффе. Жизнь за ее стенами протекала самым приятным образом. От плодов и овощей ломились окрестные сады и огороды, корабли доставляли в город обильные запасы провианта. А еще они привезли из Акры веселых дам для развлечения мужчин. Сарацины держались поодаль. Рыцари ввязались лишь в несколько стычек на равнине близ Лидды, на окраинах лагеря. Армия разленилась и изнежилась. Многие ушли в Акру. Ричард послал короля Ги уговорить их вернуться в лагерь, но они не обратили на него никакого внимания. Ричарду потребовалось лично явиться в Акру, чтобы снова собрать их под свои знамена. Но у Ричарда были и собственные заботы. Он был недоволен тем, как идут дела в Акре и на севере, где были сильные позиции у партии Конрада. Неприятности начались и на Кипре, где Ричард Камвилльский умер, а Роберт Тернемский с большим трудом подавил мятеж; и еще короля беспокоило, чего ждать от Филиппа по возвращении его во Францию. Проблемы на Кипре он решил тем, что продал остров тамплиерам. Но ему также не терпелось начать переговоры с Саладином. Саладин был готов выслушать его предложения и уполномочил говорить с ним брата аль-Адиля.

Как только Ричард добрался до Яффы, он поручил Онфруа де Торону, который лучше всех в его армии изучил арабов и к которому Ричард успел глубоко привязаться, поехать в Лидду, где командовал аль-Адиль, чтобы обсудить предварительные условия для перемирия. Но ничего не было решено. Аль-Адиль был искусным дипломатом и ограничивал стремление своего брата к заключению договора. Ему представилась прекрасная возможность проявить свои дипломатические таланты, когда в октябре к нему явились гонцы из Тира с вопросом, не примет ли он посольство от Конрада. Первым делом Ричард потребовал не что иное, как сам Иерусалим со всей территорией западнее Иордана и Святым Крестом. Саладин ответил, что Святой город является святыней и для ислама, а Крест он не вернет без ответной уступки. Несколько дней спустя, 20 октября, Ричард сделал ему новое предложение. Подобно всем крестоносцам, он восхищался аль-Адилем, которого европейцы звали Сафадином, и предложил отдать аль-Адилю всю Палестину, которой в настоящее время владел Саладин, и вдобавок в жены сестру короля – королеву Иоанну Сицилийскую, которая получит все завоеванные Ричардом прибрежные города, включая и Аскалон. Королевская чета будет жить в Иерусалиме, и христиане получат к нему полный доступ. Крест будет возвращен. Всех пленников с обеих сторон отпустят на волю, а тамплиерам и госпитальерам вернут их палестинское имущество. Когда секретарь доложил Саладину об этих предложениях, султан отнесся к ним как к шутке и со смехом согласился. Но вполне возможно, что Ричард был вполне серьезен. Королева Иоанна, которая вместе с королевой Беренгарией присоединилась к нему в Яффе, заледенела от ужаса, услышав об этих планах. Никто на свете не заставит ее выйти замуж за мусульманина, сказала она. Поэтому Ричард поинтересовался у аль-Адиля, не поразмыслит ли он насчет принятия христианской веры. Аль-Адиль вежливо отказался от такой чести, но пригласил Ричарда на роскошный пир в Лидде 8 ноября. Это был веселый праздник, и они расстались под взаимные заверения в любви и дружбе и оба получили друг от друга множество даров. Но в то же время Саладин у себя в лагере неподалеку принимал посла от Конрада, неотразимого Рено Сидонского, которому султан уже простил уловку с Бофором.

На следующее утро Саладин принял посланца Ричарда Онфруа де Торона. Он доставил новое предложение: признать аль-Адиля правителем всей Палестины, если христиане получат часть Иерусалима. Все еще была надежда устроить его брак с Иоанной, хотя Ричард признавал, что христианское общество было несколько шокировано этой идеей. Возможно, как думал Ричард, санкция папы римского заставит Иоанну передумать. Если же нет, то аль-Адиль может получить в жены его племянницу, Элеонору Бретонскую, которую, как свою подопечную, король мог выдать замуж без вмешательства папы. Когда все это будет устроено, Ричард вернется в Европу. Конрад выступил с менее сенсационной пропозицией. В обмен на Сидон и Бейрут он обязывался порвать с другими крестоносцами и даже предложил вернуть Акру мусульманам. Но на вопрос, поднимет ли он в самом деле оружие против Ричарда, его посол стал увиливать от ответа.

Саладин созвал совет, чтобы решить, с какой из франкских сторон продолжать переговоры. Аль-Адиль и другие эмиры выступили за партию Ричарда, возможно, не столько в силу какой-либо особой приязни к королю, сколько из-за того, что вскоре он должен был уехать из Палестины, тогда как Конрад, который всем им внушал некоторый страх, собирался остаться здесь навсегда. Предложения Ричарда были в общих чертах приняты, но свита Онфруа пришла в большое уныние, увидев как-то раз, как Рено Сидонский охотится вместе с аль-Адилем при очевидных признаках взаимного расположения. Аль-Адиль и в самом деле затягивал переговоры, пока не наступила зима. Тем временем между армиями случались эпизодические и беспорядочные бои. Однажды в конце ноября Ричард, отправившись на соколиную охоту, попал в засаду сарацин и был бы схвачен, если бы доблестный рыцарь Гийом де Пре не закричал, что он и есть король, и не был бы взят в плен. В тот день погибло еще несколько рыцарей, но, не считая этой мелкой стычки, примечательных сражений не происходило.

Когда зарядили ноябрьские дожди, Саладин распустил половину армии, а с остальными войсками удалился на зимовку в Иерусалим. Из Египта к нему шли подкрепления. Но Ричард не позволил погоде взять над собой верх. В середине месяца он повел армию, увеличенную за счет свежих отрядов из Акры, из Яффы до самой Рамлы, которую нашел заброшенной и разрушенной сарацинами. Он пробыл там шесть недель, выжидая удобной возможности для похода на Иерусалим. Сарацины часто совершали набеги на его аванпосты. Он сам чуть не попал в плен, когда разведывал обстановку возле замка Бланшгард. В другой стычке был схвачен граф Лестер, но потом отпущен. В последние дни года погода настолько ухудшилась, что Саладин отозвал свои войска. Ричард встретил Рождество у Латруна, гряды холмов Иудеи, и 28 декабря его армия двинулась в горы, не встречая сопротивления со стороны врага. Шли проливные дожди. Дорога совсем раскисла. Сильный ветер опрокидывал шесты для палаток, прежде чем их удавалось поставить. К 3 января армия добралась до крепости Бейт-Нуба всего в 12 милях (около 19 км) от Святого города. Английских и французских солдат обуял энтузиазм. Даже неудобства стоянки на промозглой, продуваемой со всех сторон высоте, и то, что от дождя размокли запасы сухарей и свинины, составлявшие их основную пищу, и то, что от холода и недоедания погибло много лошадей, и собственная усталость и простуда – все это можно было терпеть, если до их цели уже было так близко. Но рыцари, знавшие страну, госпитальеры, тамплиеры и бароны, родившиеся уже в Палестине, смотрели на дело разумнее и далеко не так радужно. Они указали королю Ричарду, что, даже если он преодолеет размокшие холмы и сквозь проливные дожди дойдет до Иерусалима и даже если сможет сдержать там армию Саладина, на возвышенностях у города стоит сарацинская армия из Египта. Ричард окажется меж двух огней. А если он и возьмет Иерусалим, что тогда? Все новоприбывшие крестоносцы, выполнив свои обеты, вернутся в Европу; а местных войск недостаточно для того, чтобы удержать Иерусалим против сил объединенного ислама. После пятидневных колебаний Ричард отдал приказ отступать.

Сердито и понуро армия по щиколотку в грязи побрела назад в Рамлу. Англичане стойко вынесли крушение надежд, но французы с их неуравновешенным характером начали дезертировать из войска. Многие, в том числе и герцог Бургундский, вернулись в Яффу, а некоторые – даже в Акру. Ричард понял, что для поднятия духа его людей требуется занять какой-то деятельностью. 20 января он устроил совет и при его поддержке отдал по армии приказ двигаться из Рамлы в Аскалон через Ибелин. Там он принялся восстанавливать великую крепость, которую разобрал Саладин за несколько месяцев до того. Как и Саладин, Ричард прекрасно понимал его стратегическое значение. Он убедил французов вернуться к нему туда.

Не считая поездки в Акру, Ричард провел следующие четыре месяца в Аскалоне, стараясь сделать из него самую сильную крепость на всем палестинском побережье. Его люди упорно трудились, несмотря на большие неудобства. Гавани не было, и продовольствие, которое доставляли по морю, часто нельзя было выгрузить на сушу. В ту зиму не выдалось ни единого погожего дня. Но зато Саладин не беспокоил крестоносцев. Кое-кто из сторонников Ричарда думал, что он из благородства отказывается атаковать их, когда они столь уязвимы, к неудовольствию своих эмиров. Однако на самом деле он хотел дать отдых своей армии и дождаться подкреплений из Джезире и Мосула. Вполне возможно, что некоторые из его эмиров были недовольны, хотя и не из-за бездействия. Пока среди них царили такие настроения, он не рисковал открывать боевые действия.

Более того, новости из Акры показывали ему, насколько франки разобщены. В феврале Ричард позвал Конрада на помощь в укреплении Аскалона, но Конрад в резкой форме отказался приехать. Через несколько дней Гуго Бургундский и множество французов дезертировали и ушли в Акру. Король Филипп оставил герцогу очень малые средства на содержание войск, и до той поры оплачивать их можно было только за счет займов у Ричарда. Но даже бездонная казна Ричарда подходила к концу. Он отказался долее их финансировать. В Акре вечное соперничество между пизанцами и генуэзцами, у которых теперь там было много и людей, и кораблей, прорвалось открытой войной. Пизанцы заявили, что действуют от имени короля Ги, и захватили город, не обратив внимания на только что прибывшего Гуго Бургундского. Они три дня удерживали Акру, сопротивляясь Гуго, Конраду и генуэзцам, и позвали на помощь Ричарда. 20 февраля Ричард прибыл в Акру и попытался всех помирить. Он поговорил с Конрадом в Казаль-Имберте на дороге в Тир, но разговор ничего не дал. Конрад по-прежнему отказывался присоединиться к армии в Аскалоне, даже когда Ричард пригрозил, что если он будет упорствовать, то лишится всех своих земель. Эту угрозу английский король не мог выполнить. Когда Ричард вернулся в Аскалон, кое-как устроив ненадежное перемирие, он был более чем когда-либо убежден в том, что с Саладином нужно заключить мир.

Он по-прежнему поддерживал связь с аль-Адилем. Английский посланец Стивен Тернэмский приехал в Иерусалим повидаться с султаном и его братом и был неприятно поражен, когда, подъехав к воротам города, увидел, что из них выезжают Рено Сидонский и Балиан Ибелин. Переговоры Саладина с Конрадом отнюдь не сорвались, и присутствие Балиана не предвещало ничего хорошего, поскольку он среди рыцарей пользовался глубоким уважением султана. Однако 20 марта аль-Адиль прибыл в лагерь Ричарда с вполне определенным предложением. Христиане оставят себе завоеванное и получат право совершать паломничество в Иерусалим, где латиняне могут держать своих священников. Им возвратят Святой Крест. Также они могут присоединить к своим территориям Бейрут при условии, если его укрепления будут разобраны. Король хорошо принял посольство. Мало того, в знак особой чести одного из сыновей аль-Адиля препоясали поясом рыцаря, хотя, конечно, пришлось опустить привычные христианские элементы церемонии. Когда аль-Адиль в начале апреля вернулся к брату, казалось, что наконец-то им удалось прийти к договоренности.

Необходимость такого соглашения встала еще более настоятельно, когда несколько дней спустя, когда приор Херефорда прибыл из Англии рассказать Ричарду, что дела на родине идут плохо. Брат короля Иоанн узурпировал все больше и больше власти, и канцлер казначейства Уильям, епископ Или, молил Ричарда немедленно ехать домой. Пасху 5 апреля Ричард провел в лагере, негодуя из-за того, что еще остававшиеся французы только что бросили его, так как их вызвал на север Гуго Бургундский. Теперь более чем когда-либо крестоносцам нужно было положить конец междоусобным раздорам. Король созвал на совет всех рыцарей и баронов Палестины. Он сказал им, что вскоре должен уехать из страны и что нужно решить вопрос с короной Иерусалима, и предложил им выбрать между королем Ги и маркизом Конрадом. К его возмущению и удивлению, никто не высказался за Ги. Все хотели Конрада и никого иного.

Ричард был достаточно мудр и великодушен, чтобы уступить. Он согласился признать Конрада королем. Миссия во главе с его племянником Генрихом Шампанским отправилась в Тир, чтобы сообщить маркизу добрые вести.

Прибыв в Тир около 20 апреля, Генрих привез в город большую радость. Было решено, что коронация состоится через несколько дней в Акре, и, по общему разумению, Конрад в конце концов должен был приехать в лагерь у Аскалона. Генрих немедленно отправился в Акру, чтобы приготовить город к торжественной церемонии.

Услышав новость, Конрад пал на колени и обратился к Богу с мольбой: не даровать ему королевство, если он его не достоин. Несколько дней спустя, во вторник 28 апреля, Конрад ждал жену, принцессу Изабеллу, с которой они должны были вместе ужинать, но она слишком задерживалась у себя в ванной. Тогда он решил прогуляться и поужинать со старым другом, епископом Бовезским. Но оказалось, что епископ уже закончил свою вечернюю трапезу, и Конрад, хоть его и уговаривали подождать, пока еда готовится для него, в приподнятом настроении направился к себе. Он повернул за угол и столкнулся с двумя мужчинами, и, пока один из них протягивал ему письмо, другой пырнул его ножом. Конрада принесли во дворец уже умирающего.

Одного из убийц сразили на месте. Другого схватили, и перед казнью он сознался, что он и его товарищ – ассасины, посланные на задание Горным Старцем – шейхом Синаном. Ассасины соблюдали спокойный нейтралитет на протяжении всего крестового похода, что дало им возможность укрепить свои замки и накопить немалое богатство. Конрад оскорбил Синана пиратским захватом торгового корабля с богатым грузом, купленным этой сектой. Несмотря на протесты Синана, Конрад не вернул ему ни товаров, ни моряков, которых, по правде сказать, всех утопили. Возможно, Синан также опасался, что основание сильного крестоносного государства на ливанском берегу в конце концов может поставить под угрозу его же владения. Говорили, что оба убийцы какое-то время пробыли в Тире, выжидая удобный случай, и что они даже покрестились, а Конрад и Балиан Ибелин выступили их поручителями. Но люди искали в убийстве более глубокие причины. Кое-кто говорил, что Саладин подкупил Синана убить Ричарда и Конрада, но Синан боялся, что смерть Ричарда развяжет Саладину руки, чтобы идти на ассасинов, и поэтому выполнил только второе задание. По другой, более распространенной теории, сам Ричард подстроил убийство Конрада. Потворство Саладина было маловероятно, а что касается Ричарда, то, несмотря на всю его неприязнь к Конраду, он никогда не прибегал к подобным уловкам. Однако его враги во главе с епископом Бовезским отказывались верить в его непричастность.

Смерть Конрада стала ударом для зарождающегося государства. Суровый, амбициозный и беспринципный, однако пользовавшийся доверием и восхищением местной франкской знати, он стал бы сильным и хитрым королем. Однако его устранение имело и свои плюсы. Наследница королевства Изабелла могла снова выйти замуж и принести корону кандидату, вызывавшему меньше разногласий.

Узнав об убийстве, Генрих Шампанский поспешил вернуться из Акры в Тир. Там овдовевшая принцесса заперлась в замке и отказывалась отдать ключи от своего города кому-либо, кроме представителей французского или английского короля. По приезде Генриха сразу же радостно встретили жители Тира как именно того человека, который и должен жениться на их принцессе и унаследовать трон. Он был молод, отважен и любим в народе, да притом еще и племянник обоих королей. Изабелла уступила требованиям толпы. Она отдала свою руку и ключи от города Генриху. Через два дня после убийства Конрада было объявлено об их помолвке. Поговаривали, что им не следовало так торопиться со свадьбой, а кроме того, были сомнения, может ли считаться законным по церковному канону повторный брак, заключенный менее чем через год после первого. Сам Генрих не проявлял особого энтузиазма. Изабелла была прелестной молодой женщиной двадцати одного года, но она уже дважды успела побывать замужем, и у нее была маленькая дочь, которая и должна была стать ее наследницей. Видимо, Генрих настаивал на том, чтобы их брак ратифицировал Ричард. Гонцы сообщили Ричарду, что он должен прибыть в Акру, где он и встретился с племянником. По слухам, Генрих рассказал ему о своих сомнениях и о желании вернуться домой на свои прекрасные французские земли. Но Ричарду этот вариант показался идеальным. Он посоветовал Генриху согласиться сесть на трон и обещал, что когда-нибудь вернется с новой помощью для его королевства. Он не дал ему каких-либо советов по поводу брака, но Генрих не мог стать королем, иначе как женившись на Изабелле. 5 мая 1192 года, всего через неделю вдовства, Изабелла вошла в Акру рука об руку с Генрихом. Все население города вышло приветствовать их, и брак отпраздновали с пышностью и всеобщим восторгом. Затем принцесса и ее супруг поселились в акрском замке[15].

Их брак оказался счастливым. Генрих вскоре искренне полюбил свою жену и не мог даже с нею расстаться, а ей он казался неотразимо пленительным после мрачного и немолодого пьемонтца, за которого ее отдали против воли.

К тому времени Ричард уже распрощался с королем Ги. В конце концов он осознал, что никому в Палестине не нужен этот бывший монарх-неумеха. Но нужно было еще подумать о будущем Кипра. Ричард не хотел оставлять там своих подчиненных после возвращения в Европу, а тамплиеры, которым он отдал на откуп управление островом, очень неразумно вели себя по отношению к местным грекам. Они хотели вернуть остров королю, и потому он позволил Ги перекупить правительство у них, а сам потребовал дополнительную сумму, которую Ги фактически ему так никогда и не выплатил. В начале мая Ги высадился на Кипре, имея полное право управлять островом так, как ему заблагорассудится.

Когда все было таким образом устроено, Ричард пригласил Генриха приехать к нему в Аскалон. До него дошли слухи, будто один из племянников Саладина в Месопотамии поднял опасный мятеж против султана. Поэтому Ричард, чей договор с сарацинами еще не был ратифицирован, решил внезапно напасть на Дарон в 20 милях (32 км) ниже по побережью. Но Генрих с французской армией задержался в Акре. Не дожидаясь их, Ричард двинулся на Дарон по морю и суше; и 23 мая, через пять дней ожесточенных боев, нижний город удалось взять приступом и засевший в цитадели гарнизон сдался. Ричард не усвоил ни доли от снисходительности Саладина. Часть гарнизона предали мечу или сбросили со стен, а остальных связали и увели в вечное рабство.

Легкая победа над последней крепостью Саладина на палестинском побережье так воодушевила крестоносцев, что они решили еще раз пойти на Иерусалим. Генрих и французы прибыл в Дарон через день после его взятия, вовремя, чтобы успеть отпраздновать Троицу вместе с королем. Сразу же после этого армия вернулась в Аскалон, и французы вместе с англичанами высказывались за то, чтобы без промедления идти на Святой город. Ричард только что получил новые тревожные вести из Англии и сомневался в осуществимости экспедиции с военной точки зрения. Он лег в постель, погруженный в нелегкие думы, но его разбудил один из его капелланов из Пуатье, который обратился к нему с воодушевляющими словами. Тогда Ричард поклялся остаться в Палестине до следующей Пасхи.

7 июня христианская армия снова выступила из Аскалона. Обойдя Рамлу и направившись по дороге через Бланшгард, она достигла Латруна 9-го числа, а Бейт-Нубы – 11-го. Ричард сделал остановку, и армия пробыла там месяц. Саладин выжидал в Иерусалиме, куда к нему только что подошли подкрепления из Джезире и Мосула. Не пополнив запасы и не имея достаточного числа вьючных животных, христианам было бы неразумно подниматься дальше в горы. Обе стороны приготовились к мелким стычкам, которые проходили с переменным успехом. Однажды Ричард ехал в холмах над Эммаусом и вдруг завидел вдали стены и башни Иерусалима. Он поспешно прикрыл лицо щитом, чтобы не увидеть во всей красе Святой город, который Господь еще не привел его освободить. Но в походе были и свои плюсы. Как-то раз в лагерь крестоносцев явился сирийский епископ Лидды со спасенной им частицей Животворящего Креста. Несколько погодя аббат греческого монастыря Илии Пророка, достопочтенный старец с окладистой белой бородой, рассказал королю о том, где он зарыл еще одну частицу Креста, чтобы спасти ее от неверных. Ее откопали и отдали Ричарду. Эти фрагменты утешили христиан в огорчении от того, что им не удалось вернуть большую часть реликвии, которую Саладин, по-видимому, успел вернуть в храм Гроба Господня в Иерусалиме.

20 июня, пока вожди армии колебались, не стоит ли отказаться от попытки взять Иерусалим и вместо этого наступать на Египет, стало известно о том, что огромный мусульманский караван направляется с юга к Святому городу. Через три дня Ричард напал на караван у круглого колодца Кувайфы, в пустынной местности примерно в 20 милях юго-западнее Хеврона. Мусульмане оказались не готовы к нападению. В ходе недолгого боя крестоносцы захватили весь караван с его богатой поклажей, огромными запасами продовольствия и несколькими тысячами лошадей и верблюдов. Христианская армия с триумфом вернулась в лагерь у Бейт-Нубы.

Услышав об этом, Саладин похолодел. Теперь Ричард наверняка двинется на Иерусалим. Султан поспешно отправил людей засыпать все колодцы между Бейт-Нубой и городом и срубить все плодовые деревья. 1 июля он созвал в Иерусалиме чрезвычайный совет для обсуждения, не лучше ли отступить на восток. Сам он хотел остаться на месте, и собравшиеся эмиры поддержали его решение, заявив о верности ему. Но тюрки и курды в его войсках ссорились между собой, и у него были сомнения в том, что они смогут выстоять под яростным натиском.

Но вскоре его тревоги утихли. В христианском лагере тоже шли беспокойные споры. Теперь, когда у них хватало еды и лошадей, французы хотели наступать дальше. Но разведчики Ричарда предупредили его о нехватке воды, а также оставался еще вопрос, как удержать Иерусалим после того, как западные крестоносцы разъедутся по домам. Под насмешки и оскорбления французов Ричард снова приказал армии отступить от Бейт-Нубы. 4 июля Саладину доложили, что христиане снялись с лагеря и начали спускаться к побережью. Он поскакал на близлежащий холм во главе отряда поглядеть на далекую вереницу франков.

Вернувшись в Яффу, Ричард сразу же стал искать путей к перемирию, которое позволило бы ему уехать домой. Генрих Шампанский послал Саладину высокомерное письмо, в котором объявил, что он теперь он наследник Иерусалимского королевства и требует передать город ему. Послы Ричарда, прибывшие в Иерусалим три дня спустя, были настроены более мирно. Ричард рекомендовал Саладину своего племянника и убеждал его договориться по-дружески. С одобрения своего совета Саладин согласился отнестись к Генриху как к сыну, допустить латинских священников к святым местам и уступить палестинское побережье христианам при одном условии – что Аскалон будет разрушен. Ричард отказался и думать о разрушении Аскалона, даже когда Саладин предложил ему Лидду взамен. Пока еще продолжались споры и гонцы мчались взад-вперед, Ричард перебрался в Акру, планируя отплыть, даже если договор не будет подписан. Его план состоял в том, чтобы внезапно пойти на Бейрут, захватить его и оттуда отправиться в Европу.

Его отсутствие дало Саладину удобный шанс. Утром 27 июля он вывел армию из Иерусалима, вечером подошел к Яффе и сразу же начал штурмовать город. Через три дня обстрела его саперы проделали брешь в стене, и сарацинская армия хлынула в город. Защитники оборонялись героически, но напрасно. Гарнизон принудили капитулировать при условии, что им пощадят жизнь. Переговоры от имени христиан вел новый патриарх, случайно оказавшийся в то время в городе. Но войска Саладина отбились от рук. Курды и тюрки бросились по улицам, грабя и убивая тех горожан, которые пытались защищать свои дома. Поэтому Саладин посоветовал гарнизону запереться в цитадели, пока он не восстановит порядок.

К Ричарду срочно отправили гонца с депешей о нападении на Яффу, когда Саладин только подступил к ее стенам. Король немедленно выступил на помощь, сам отправился по морю с пизанцами и генуэзцами, а армию послал по суше. Противные ветры задержали его у мыса Кармель, и его армия, не желая прибыть в Яффу раньше его, промедлила на дороге в Кесарию. 31-го числа, когда Саладин уже достаточно обуздал свои войска, чтобы позволить ему вывести сорок девять рыцарей гарнизона с их женами и имуществом из цитадели, флот Ричарда в пятьдесят галер показался в виду города. Гарнизон сразу же снова поднял оружие на врага и отчаянным натиском почти выгнал дезорганизованных мусульман из города. Ричард, не зная о происходящем, колебался и не высаживался на берег, пока один священник не приплыл к нему на лодке и не рассказал о том, что цитадель еще не взята. Ричард подвел корабли к берегу у подножия цитадели и спрыгнул на берег во главе своего войска. Гарнизон в отчаянии уже успел снова отправить парламентеров с Саладином, который как раз беседовал с ними у себя в палатке, когда Ричард пошел в атаку. Многие мусульмане еще вразброд шатались по улицам, и нападение застало их врасплох. Свирепость Ричарда, который сам яростно бился в первых рядах, и новая атака гарнизона заставили их со всех ног броситься в бегство. Секретарь пришел в палатку Саладина и шепотом сказал ему о разгроме. Пока султан еще удерживал своих посетителей приятной беседой, волна сарацинских беглецов раскрыла перед ними правду. Султану пришлось отдать приказ к отступлению. Он остаться у себя в лагере с горсткой всадников, но его основные силы бежали в Ассир, что лежал в 5 милях (около 2 км) вглубь страны, прежде чем их удалось вновь собрать. Ричард отвоевал Яффу, имея всего лишь около восьмидесяти рыцарей и четырех сотен лучников и, может быть, две сотни итальянских моряков. Все его войско располагало всего тремя лошадьми.

На следующее же утро Саладин послал своего министра Абу-Бакра возобновить мирные переговоры. Он нашел Ричарда, который беседовал с несколькими пленными эмирами, шутя насчет того, как быстро Саладин захватил Яффу и как он сам ее отвоевал. Ричард сказал, что был без оружия и даже не успел переобуться. Однако он сразу же согласился с Абу-Бакром, что война должна прекратиться. В своем послании Саладин предлагал в качестве основы для дальнейшей договоренности определить границу франкских владений у Кесарии, раз уж Яффа теперь полуразрушена. Ричард парировал тем, что предложил держать Яффу и Аскалон в качестве ленов от Саладина, но не пояснил, как будет действовать вассалитет после того, как он отбудет в Европу. В ответ Саладин предложил ему Яффу, но настаивал на том, чтобы оставить Аскалон себе. Так Аскалон снова стал камнем преткновения. Переговоры были сорваны[16].

Армия франков, которую Ричард повел на помощь Яффе, двигалась мимо Кесарии. Саладин, прекрасно осознавая, как малочисленны силы Ричарда в Яффе, решил нанести удар по его лагерю под стенами города, прежде чем у нему успеют подойти свежие войска. На рассвете в среду 5 августа некий генуэзец, бродя вокруг лагеря, услышал ржание лошадей и топот копыт и разглядел вдали, как блестит сталь в лучах восходящего солнца. Он всполошил весь лагерь, и, когда сарацины появились, Ричард уже был готов их встретить. Его люди не успели как следует вооружиться и похватали все, что попалось под руку. В целом христианское войско насчитывало около пятидесяти четырех боеспособных рыцарей и всего пятнадцать лошадей, а также около двух тысяч пехотинцев. За низким частоколом из палаточных кольев, поставленным для того, чтобы сбить с ходу вражеских лошадей, Ричард велел своим людям встать попарно, выставив щиты перед собой, словно забор, и вкопать длинные копья в землю под углом, чтобы на них напоролась наступающая конница. Между парами со щитами встали лучники. Мусульманская конница атаковала семью волнами по тысяче человек каждая. Но они не смогли пробиться за эту стальную стену. Атака продлилась до полудня и позже. Потом, когда Ричард заметил усталость вражеских всадников, он послал своих лучников на передовую, чтобы выпустить все их стрелы в наступающую рать. Под градом стрел неприятель замешкался. Лучники отступили назад за копейщиков, которые бросились в атаку во главе с Ричардом, сидевшим верхом на коне. При виде этого Саладина охватили одновременно и бешенство, и восторг. Когда под Ричардом пала лошадь, он галантно отправил прямо сквозь сумятицу боя своего конюха с двумя свежими лошадьми в дар бесстрашному королю. Часть мусульман покрались сзади, чтобы атаковать сам город, и сторожившие его моряки бежали на свои корабли, пока Ричард не прискакал обратно и снова не воодушевил их на бой. К вечеру Саладин отозвал войска и отступил в Иерусалим. Там он усилил укрепления на тот случай, если Ричард задумает его преследовать[17].

Это была великолепная победа, одержанная благодаря тактическому искусству Ричарда и его личной отваге. Но ее не удалось развить. Через день или два Саладин вернулся в Рамлу с новой армией призывников из Египта и Северной Сирии, а Ричард, измотанный своими трудами, слег с тяжелой лихорадкой у себя в шатре. Теперь Ричард очень хотел заключить мир. Саладин повторил свои прежние предложения, настаивая на том, чтобы ему уступили Аскалон. С этим Ричарду было трудно смириться. Он написал своему давнему другу аль-Адилю, который сам лежал больной под Иерусалимом, умоляя его ходатайствовать за него перед Саладином, чтобы тот оставил ему Аскалон. Саладин твердо стоял на своем. Он прислал больному королю персики и груши и снег с горы Хермон, чтобы охладить его питье, но не уступал Аскалона. Ричард находился не в том положении, чтобы торговаться. Состояние здоровья и злоупотребления его брата в Англии требовали от него скорейшего возвращения домой. Остальные крестоносцы тоже устали. Его племянник Генрих и военные ордена показали, что не доверяют его политике. Какой им будет толк с Аскалона, когда он со своей армией уйдет? Он не раз публично высказывал свое твердое намерение уехать из Палестины. В пятницу 28 августа гонец аль-Адиля доставил ему последнее предложение Саладина. Пять дней спустя, 2 сентября 1192 года, Ричард подписал мирный договор на пять лет, и послы султана поставили под ним свои имена. Затем послы взяли руку Ричарда и поклялись перед ним от лица своего господина. Ричард как король отказался лично приносить клятву, но Генрих Шампанский, Балиан Ибелин и магистры госпитальеров и тамплиеров поклялись от его имени. Саладин подписал договор на следующий день в присутствии послов Ричарда. Война Третьего крестового похода была окончена.

По договору христианам отходили прибрежные города на юге вплоть до самой Яффы. Паломники получали возможность свободно посещать святые места. Мусульмане и христиане могли проходить через земли друг друга. Но Аскалон должен был быть разрушен.

Как только Саладин принял меры для сопровождения и размещения паломников, группы крестоносцев, безоружные, с пропускной грамотой от короля, стали приходить поклониться иерусалимским святыням. Сам Ричард не поехал туда и отказался давать пропуск кому-либо из французских войск, но многие его рыцарей проделали это путешествие. Одну группу возглавлял Хьюберт Уолтер, епископ Солсберийский, которого приняли там с почетом, и сам султан принял его на аудиенции. Они говорили о многом, в частности о нраве Ричарда. По словам епископа, король отличался всеми достоинствами, но Саладин полагал, что тому не хватает мудрости и умеренности. Когда Саладин предложил епископу что-либо в дар на прощание, прелат попросил, чтобы двум латинским священникам и двум латинским диаконам позволили служить при Гробе Господнем, а также в Вифлееме и Назарете. Саладин уступил, и несколько месяцев спустя священнослужители прибыли и получили разрешение беспрепятственно проводить там свои мессы.

До Константинополя дошли слухи, что Ричард добивается латинизации святых мест. Пока Саладин еще находился в Иерусалиме, туда прибыло посольство от императора Исаака Ангела с просьбой, чтобы православным отдали полный контроль над православной церковью, которым они обладали в дни Фатимидов. Саладин отказал им. Он не желал позволить какой-либо из деноминаций доминировать в Иерусалиме, но, как османские султаны после него, хотел быть арбитром между ними всеми. Также он сразу же отверг просьбу королевы Грузии о покупке Святого Креста за 200 тысяч динаров[18].

После подписания договора Ричард отправился в Акру. Там он привел в порядок дела, заплатил долги и попытался взыскать со своих должников. 29 сентября королева Беренгария и королева Иоанна отплыли из Акры, чтобы благополучно добраться до Франции до зимних штормов. Через десять дней, 9 октября, Ричард сам покинул землю, где сражался так отважно в течение шестнадцати горьких месяцев. Фортуна обратилась против него. Из-за ненастья ему пришлось пристать на Керкире, подвластной императору Исааку Ангелу. Боясь попасть в плен, он сразу же отправился в дальше, переодетый рыцарем-тамплиером, с четырьмя слугами на пиратском корабле, который направлялся вверх по Адриатике. Этот корабль потерпел крушение возле Аквилеи, и Ричард со своими спутниками двинулся по суше через Каринтию и Австрию, намереваясь потихоньку проскочить во владения своего зятя Генриха Саксонского. Но Ричард был не из тех, кто умеет убедительно маскироваться. 11 декабря его узнали, когда он остановился на постоялом дворе возле Вены. Его сразу же привели к герцогу Леопольду Австрийскому, тому самому, чье знамя он сбросил в Акре в ров. Леопольд обвинил его в убийстве Конрада Монферратского и бросил в тюрьму. Три месяца спустя его передали в руки сюзерена Леопольда, императора Генриха VI. Давняя дружба Ричарда с Генрихом Львом и недавний союз с Танкредом Сицилийским внушили императору ненависть к нему, и Генрих VI год продержал его в тюрьме и выпустил только в марте 1194 года после уплаты огромного выкупа и принесения вассальной присяги.

В тревожные месяцы плена его земли лежали беззащитными перед интригами его брата Иоанна и открытыми атаками французского короля Филиппа. По возвращении у Ричарда было слишком много дел, чтобы думать о новой поездке на Восток. Пять лет он блестяще сражался во Франции, защищая свое наследство от хитрого Капетинга, пока 26 марта 1199 года шальная стрела, пущенная из мятежного замка в Лимузене, не пресекла его жизнь. Он был плохим сыном, плохим мужем и плохим королем, но прекрасным и доблестным воином.

Глава 4 Второе королевство

Третий крестовый поход завершился. Никогда уже такая блестящая плеяда правителей не отправлялась на Восток вести священную войну. И однако, хотя вся Западная Европа объединилась в великом труде, итоги его оказались ничтожными. Тир был спасен Конрадом еще до прибытия крестоносцев, а Триполи – сицилийским флотом. Акра и побережье вплоть до Яффы – вот и весь вклад крестоносцев в возрождение франкского королевства, не считая острова Кипр, уворованного у его христианского правителя. Одного результата, однако, все-таки удалось добиться. Победоносному продвижению Саладина был положен предел. Мусульмане устали от долгой войны. На время они перестанут вновь пытаться загнать христиан в море. Королевство действительно возродилось, притом достаточно уверенно, чтобы простоять еще столетие. Это было очень маленькое королевство, и, хотя его короли именовались иерусалимскими, сам Иерусалим был для них недоступен. Все, чем они владели, – это полоска суши шириной менее 10 миль (около 16 км) в самом широком месте, протянувшаяся на 90 миль (около 145 км) вдоль берега от Яффы до Тира. Севернее Боэмунд благодаря своему осмотрительному нейтралитету сохранил для себя столицу и небольшую территорию вокруг нее вплоть до гавани Святого Симеона, его сын удержал Триполи, госпитальеры владели замком Крак-де-Шевалье, а тамплиеры – Тортосой при его сюзеренитете. Мало что удалось спасти из-под обломков франкского Востока, но покамест спасенное находилось вне опасности.

Саладину было всего пятьдесят четыре года, но он чувствовал себя утомленным и больным после всех тягот войны. Он оставался в Иерусалиме, налаживая гражданскую администрацию Палестинской провинции, пока не узнал, что Ричард отплыл из Акры. Саладин надеялся затем вновь побывать в Египте, а после этого исполнить свое благочестивое стремление и совершить хадж в Мекку. Но долг призывал его в Дамаск. Объездив в течение трех недель завоеванные земли и встретившись с Боэмундом в Бейруте для подписания с ним мира, он прибыл в Дамаск 4 ноября. Там его ждали целые завалы работы – завалы, накопленные за четыре года, которые он провел в походах с войсками. Стояла суровая зима, и в столице было столько неотложных задач, что Саладин отложил на будущее и поездку в Египет, и паломничество. Когда у него выдавались свободные часы, он любил слушать философские дебаты ученых людей и порой ездил на охоту. Но в зимние месяцы те, кто хорошо знал султана, замечали, что здоровье его все ухудшается. Он жаловался на сильную усталость и забывчивость. Он едва находил в себе силы, чтобы принимать просителей. В пятницу 19 февраля 1193 года он сделал над собой усилие и выехал навстречу паломникам, которые возвращались домой из Мекки. В тот же вечер он пожаловался на жар и боль. Он переносил болезнь терпеливо и спокойно, хорошо понимая, что конец недалек. 1 марта он впал в забытье. Его сын аль-Афдаль поспешил заручиться верностью эмиров; и только кади Дамаска и несколько верных слуг дежурили у постели султана. В среду 3 февраля, пока кади читал над ним слова Корана и дошел до строки «Нет бога, кроме Него. На Него я уповаю», умирающий открыл глаза, улыбнулся и с миром отправился к своему Господу.

Среди всех великих деятелей эпохи крестоносцев Саладин является наиболее привлекательным. У него, разумеется, были свои недостатки. Идя к власти, он проявил хитрость и беспощадность, которые плохо укладывались в его последующую репутацию. В достижении политических целей он никогда не боялся проливать кровь; он собственной рукой убил Рено де Шатийона, которого ненавидел. Но если он проявлял суровость, это всегда было ради своего народа и ради своей веры. Он был ревностным мусульманином. Как бы он ни симпатизировал своим христианским друзьям, он знал, что их души обречены на погибель. Однако он уважал их образ жизни и считал их своими ближними. В отличие от правителей крестоносцев, он никогда не нарушал слова, если уж принес клятву кому-либо, какой бы религии тот ни придерживался. Несмотря на весь его пыл, султан всегда был любезен и великодушен, милосерден как завоеватель и судья, а как господин – терпим и внимателен.

Пусть некоторые эмиры ненавидели его, считая курдским выскочкой, пусть западные проповедники называли его Антихристом, мало кто из его подданных не питал к нему уважения и преданности, и лишь немногие из врагов не испытывали к нему невольного восхищения. Телосложения Саладин был некрупного. Его лицо в минуты отдыха приобретало меланхоличное выражение, но быстро освещалось чарующей улыбкой. Его манеры всегда были мягкими, вкусы – простыми. Он не любил грубость и показуху. Он любил открытый воздух и охоту, но при этом был начитан и получал удовольствие от интеллектуальных дискуссий, хотя на людей свободомыслящих наводил ужас. Несмотря на свое могущество и победы, он был тихим и скромным человеком. Многие годы спустя уха Викентия из Бове, франкского автора, достигла легенда о том, что, лежа при смерти, Саладин призвал к себе знаменосца и велел ему обойти весь Дамаск с надетым на пику обрывком его савана, выкрикивая, что господин всего Востока ничего не сумел забрать с собою в могилу, кроме клочка ткани[19].

Он достиг многого. Он завершил труд Нур ад-Дина, объединив ислам, и выпроводил западных посягателей из Святого города, загнав их на узкую полоску берега. Но он не смог выдворить их насовсем. Король Ричард и мощь Третьего крестового похода оказались ему не по силам. Если бы за ним последовал другой правитель того же калибра, то он вскоре смог бы завершить то немногое, что еще оставалось сделать. Но трагедией средневекового ислама было отсутствие у него устоявшегося порядка передачи власти после смерти вождя. Институт халифов был единственным, который продолжал существовать и после смерти тех, кто был облечен этим титулом; но теперь халиф был ничтожной фигурой в политическом смысле. Да Саладин и не был халифом. Он был курд невысокого рода, которому мусульмане всего мира повиновались только благодаря силе его личности. Но именно этой силы и не хватало его сыновьям.

К концу жизни у Саладина было семнадцать сыновей и одна маленькая дочь. Самым старшим из них был аль-Афдаль, надменный юноша двадцати двух лет, которому отец предназначил унаследовать Дамаск и встать во главе династии Айюбидов. Пока Саладин лежал при смерти, аль-Афдаль призвал к себе всех эмиров в Дамаск, чтобы те принесли ему клятву верности и обещали развестись с женами и лишить наследства детей, если нарушат клятву. Последнее условие возмутило многих из них, а другие не желали ему присягать, если аль-Афдаль сам не поклянется, что не отнимет у них владений. Но когда его отец умер и был похоронен в великой мечети Омейядов, в Дамаске приняли аль-Афдаля как правителя. Его второй по старшинству брат, аль-Азиз, уже правил Египтом в возрасте двадцати одного года и провозгласил себя там независимым султаном. Третий брат, аз-Захир, правил в Халебе и не выказал никакого желания признать старшего брата своим верховным владыкой. Другой, Хидр, который был еще младше, владел Хаураном, но все же признал аль-Афдаля сюзереном. Только двое братьев Саладина еще оставались в живых – Тугтегин, который сменил Туран-шаха в качестве правителя Йемена, и аль-Адиль, чьим амбиции вызывали у Саладина недоверие. Он держал в качестве лена прежнюю франкскую территорию Заиорданье и земли в Джезире вокруг Эдессы. Племянники и двоюродные братья держали лены помельче во всех владениях султана. Правители из дома Занги, Из-за ад-Дин и Имад ад-Дин, владели Мосулом и Синджаром в качестве его вассалов, а в Мардине и Кайфе все еще восседали Ортокиды. Среди прочих вассалов, в большинстве своем успешных полководцев, которых Саладин нанимал себе на службу, самым видным был Бек-Тимур, господин Ахлата.

После смерти Саладина единство ислама начало рушиться. Пока его сыновья ревниво следили друг за другом, на северо-востоке стал назревать заговор с целью возвращения Зангидов к власти в лице Из-за ад-Дина при поддержке Бек-Тимура и Ортокидов. Айюбидов спасли предусмотрительные меры аль-Адиля и внезапная смерть обоих заговорщиков – Из-за ад-Дина и Бек-Тимура, к которой, по слухам, приложили руку его агенты. Сын и наследник Из ад-Дина Нур ад-Дин Арслан и преемник Бек-Тимура Аксункур усвоили этот урок и на время прониклись почтением к аль-Адилю. На юге аль-Афдаль вскоре поссорился с аль-Азизом. Первый неразумно уволил большую часть отцовских министров и полностью доверился аз-Зии ибн аль-Асиру, брату историка ибн аль-Асира, а он сам проводил дни и ночи в удовольствиях с музыкой и вином. Бывшие министры бежали в Каир к аль-Азизу, который принял их с восторгом. По их совету аль-Азиз вторгся в Сирию в мае 1194 года и дошел до стен Дамаска. Аль-Афдаль в страхе обратился к своему дяде аль-Адилю, который пришел с крупными силами из Джезире и переговорил с аль-Азизом в его лагере. Родственники достигли новой договоренности. Аль-Афдаль должен отдать Иудею аль-Азизу, а Латакию и Джабалу – его брату аз-Захиру Халебскому, но аль-Азиз и аз-Захир признают его главенство. Аль-Адиль ничего не получил от сделки, кроме престижа третейского судьи в семейном споре. Мир продлился недолго. Меньше чем через год аль-Азиз снова пошел на Дамаск, и снова аль-Адиль пришел на помощь старшему племяннику. Союзники аль-Азиза среди эмиров начали отходить от него; и аль-Афдаль прогнал его по Иудее в Египет и собрался идти походом на Каир. Этого аль-Адиль не хотел. Он пригрозил помочь аль-Азизу, если аль-Афдаль не вернется в Дамаск. И снова он сумел настоять на своем.

Вскоре стало ясно, что аль-Афдаль не годится в правители. Власть в Дамаске полностью сосредоточилась в руках его визиря аз-Зии, который был виновником того, что почти все вассалы отвернулись от его господина. Аль-Адиль решил, что интересы Айюбидов не терпят во главе семейства столь некомпетентного повелителя. Он изменил курс и объединился с аль-Азизом, с чьей помощью взял Дамаск в июле 1196 года и присоединил к своим владениям все земли аль-Афдаля. Аль-Афдалю позволили с почетом удалиться в городок Сальхад в Хауране, где он отказался от чувственных наслаждений и стал вести благочестивую жизнь, а аль-Азиза признали верховным султаном династии.

Этот порядок просуществовал два года. В ноябре 1198 года аль-Азиз, чье владычество над дядей с самого начала было не более чем номинальным, упал с лошади, охотясь на шакала возле пирамид. 29 ноября он скончался от полученных травм. Его старшему сыну аль-Мансуру было всего двенадцать. Министры его отца, напуганные амбициями аль-Адиля, призвали из Сальхада аль-Афдаля стать регентом в Египте. В январе 1199 года аль-Афдаль прибыл в Каир и встал во главе правительства. Аль-Адиль тогда находился на севере, где осаждал Мардин, чей правитель-Ортокид Юлук-Арслан поднял бунт против власти Айюбидов. Временные затруднения дяди побудили его третьего племянника, эмира Халеба аз-Захира, искать союзников для альянса против него. Аз-Захира на всем протяжении его правления беспокоили неуправляемые вассалы, и он подозревал, что их подзуживает его дядя. В то время как аль-Афдаль послал армию из Египта брать Дамаск, аз-Захир приготовился напасть с севера. К ним присоединились и другие члены семьи, например Ширкух, правитель Хомса. Аль-Адиль поспешил из Мардина, где оставил своего сына аль-Камиля вести осаду, и добрался до Дамаска к 8 июня. Шесть дней спустя к городу подошла египетская армия и после первого же штурма проникла в город, но быстро была выдворена. Аз-Захир и его армия прибыли через неделю, и двое братьев полгода осаждали своего дядю в его столице. Но аль-Адиль был опытным и тонким дипломатом. Постепенно он переманил на свою сторону многих вассалов племянника, включая Ширкуха Хомского, и, когда наконец в январе 1200 года его сын аль-Камиль, одержав победу в Джезире, явился со своей армией, братья, которые уже начали ссориться между собой, разошлись и отступили. Аль-Адиль преследовал аль-Афдаля в Египет и разгромил его войска у Бильбейса. В феврале аль-Афдаль в новом приступе благочестия покорился дяде и вернулся к своей одинокой жизни в Сальхаде. Аль-Адиль стал регентом Египта. Но аз-Захир не был побежден. Следующей весной, пока аль-Адиль еще находился в Египте, он внезапно совершил бросок к Дамаску и уговорил аль-Афдаля снова примкнуть к нему. Аль-Адиль опять поспешил вернуться в столицу и успел попасть в нее перед тем, как его осадили племянники. Но вскоре ему удалось раздуть между ними вражду. Аль-Афдаля подкупили обещанием передать ему города Самосату и Майяфаракин на севере вместо Сальхада. Вассалы аз-Захира один за другим начали отходить от него, и он охотно помирился с аль-Адилем и признал его суровое превосходство. К концу 1201 года аль-Адиль овладел всей империей Саладина и принял титул султана. Аль-Мансур Египетский получил только город Эдессу. Аль-Афдалю так и не позволили править Майяфаракином, который вместе с окрестными землями перешел к четвертому сыну аль-Адиля аль-Музаффару. Старший его сын аль-Камиль правил Египтом от имени отца, второй, аль-Муаззам, был наместником отца в Дамаске, а третий, аль-Ашраф, правил большей частью Джезире из Харрана. Младшие сыновья получали лены по мере взросления, но отец пристально следил за всеми ними. Единство ислама таким образом было восстановлено под властью одного правителя, не столь почитаемого, как Саладин, но более хитроумного и деятельного.

Семейные распри Айюбидов помешали мусульманам предпринять наступление на зарождающееся франкское королевство. Генрих Шампанский постепенно смог восстановить там некоторый порядок. Это была непростая задача, да и положение самого Генриха было довольно шатким. По какой-то причине, которой мы уже не узнаем, его так и не короновали. Возможно, он ждал в долгой надежде когда-нибудь отвоевать Иерусалим, может быть, он видел, что общественное мнение не желает признавать его королевский титул, или, может быть, церковь не хотела сотрудничать с ним. Это упущение ограничивало его власть, особенно над духовенством. После смерти патриарха Ираклия возникли трудности с выбором преемника на его место. В конце концов был назначен малоизвестный священнослужитель по имени Радульф. Когда и он умер в 1194 году, каноники Гроба Господня, тогда находившиеся в Акре, сошлись и избрали патриархом Аймара по прозвищу Монах, архиепископа Кесарийского, и обратились в Рим с просьбой утвердить его избрание. Генрих, недовольный их выбором, разгневался из-за того, что с ним никто не посоветовался, и арестовал каноников. Его действия подверглись острой критике даже со стороны друзей, ибо он не был коронованным королем и потому не имел права вмешиваться. Его канцлер Иосия, архиепископ Тирский, убедил его смириться и умаслить церковь, выпустив каноников с извинениями и подарив племяннику нового патриарха богатый лен недалеко от Акры, и в то же время он получил резкую отповедь от папы. Хотя мир был восстановлен, патриарх, вполне возможно, не желал оказывать услугу Генриху, соглашаясь на его коронацию. С мирскими вассалами Генриху повезло больше. Он заручился поддержкой их лидера Балиана Ибелина, а также военных орденов. Но Ги де Лузиньян все еще с тоской взирал с Кипра на свое бывшее королевство, и его подзуживали пизанцы, которым он обещал богатые концессии и которые были злы из-за на Генриха из-за того, что он отдавал предпочтение генуэзцам. В мае 1193 года Генрих узнал, что пизанская колония в Тире составила заговор с целью захвата города и передачи его Ги. Он сразу же арестовал главарей и приказал сократить численность колонии до тридцати человек. Пизанцы в ответ совершили набег на прибрежные деревни между Тиром и Акрой. Поэтому Генрих выгнал их из самой Акры.

Коннетаблем королевства был брат Ги Амори де Лузиньян, который и привез Ги в Палестину много лет назад, но ему удалось установить добрые отношения с местными баронами. Его женой была Эшива Ибелин, племянница Балиана и дочь злейшего врага Ги Балдуина из Рамлы; в прошлом он не был верным мужем, но теперь примирился с ней. Он выступил за пизанцев, но добился только того, что Генрих арестовал его самого за вмешательство в его дела. Великие магистры госпитальеров и тамплиеров вскоре уговорили Генриха отпустить Амори, но тот посчитал благоразумным уехать в Яффу, где король Ричард назначил губернатором его брата Готфрида. Он не ушел с поста коннетабля, но, по разумению Генриха, утратил его, и он в 1194 году назначил коннетаблем Жана Ибелина, сына Балиана и брата Изабеллы по матери. Примерно в то же время был заключен мир с пизанцами, им вернули квартал в Акре, и с тех пор они признавали власть Генриха.

Общее примирение стало возможным благодаря смерти короля Ги на Кипре в мае 1194 года. Его устранение придало прочность положению Генриха и лишило пизанцев и других несогласных кандидата-соперника. Ги завещал власть над Кипром старшему брату Готфриду. Но Готфрид вернулся во Францию, и кипрские франки без колебаний призвали занять его место Амори из Яффы. Генрих как представитель королей Иерусалима сначала потребовал, чтобы с ним посоветовались насчет выбора преемника, но не смог настоять на своем; и они с Амори вскоре осознали, что должны быть заодно. Коннетабль Кипра Балдуин, бывший сеньор Бейсана, прибыл в Акру и уговорил Генриха признать Амори и навестить его на Кипре. Они переговорили весьма дружелюбно и запланировали заключить тесный альянс, скрепив его обручением трех юных сыновей Амори – Ги, Жана и Гуго – с тремя дочерьми Изабеллы – Марией Монферратской и Алисой, и Филиппой Шампанской. Таким образом они надеялись объединить свои владения в следующем поколении, но двое маленьких принцев умерли на Кипре слишком рано. Фактически заключен был только один брак – между Гуго и Алисой и в свое время принес династический плод. Подобная договоренность была жизненно необходима, ведь, чтобы франкские владения на Кипре могли послужить франкам в Палестине и дать им надежную опору, две страны должны были сотрудничать между собою. Не только переселенцы с Запада постоянно испытывали искушение поселиться на приятном острове, а не на мелких лоскутах, оставшихся от палестинского королевства, из которых уже нельзя было выкроить никаких ленов, но лишившиеся владений бароны самой Палестины были не прочь перебраться за неширокое море. Если кипрские сеньоры в случае опасности будут готовы приплыть на материк и сражаться за Крест, тогда Кипр будет представлять ценность для франкского Востока. Если же между ними будет взаимное непонимание, Кипр мог породить опасную центробежную силу.

Несмотря на все свое расположение, Амори не был готов раболепствовать перед Генрихом. Он уже стремился к королевскому титулу для себя, чтобы четко определить природу своей власти и для своих подданных и поселенцев, и для иностранных держав. Однако он чувствовал, что ему требуется санкция более высокого рода. Видимо, прошлая история иерусалимских королей не внушала ему желания обращаться за коронацией к папе. Восточный император, разумеется, никогда не даст ему короны. Поэтому он, недальновидно с точки зрения будущих событий, обратился к императору Запада Генриху VI. Император как раз планировал крестовый поход, и король-клиент на Востоке прекрасно ему подходил. В октябре 1195 года посол Амори Ренье Джебейльский от имени своего господина принес императору присягу за королевство Кипр. Дело было в Гельнхаузене, возле Франкфурта. Сюзерен прислал Амори королевский скипетр, и коронация состоялась в сентябре 1197 года, и для участия в церемонии в Никосии прибыл имперский канцлер Конрад, епископ Хильдесхаймский, и Амори принес ему присягу. Правительство страны было устроено в строгом соответствии феодальным обычаям, разработанным в Иерусалимском королевстве, тамошний Высокий суд был эквивалентом Высокого суда Иерусалима, и законы Иерусалима с поправками, внесенными его королями, считались действительными на территории острова. Для организации местной церкви Амори прибег к помощи папы, который поручил архидиакону Латакии и Алену, архидиакону Лидды и канцлеру Кипра, разделить остров на епископства, как посчитают наилучшим. Они учредили архиепископство в Никосии, где воссел Ален, и епископства в Пафосе, Фамагусте и Лимасоле. Греческие епископы не были выдворены немедленно, но потеряли свои десятины и большую часть земель в пользу новых латинских назначенцев.

Хотя Генрих Шампанский и не смог получить контроля над Кипром, бароны его королевства теперь были ему верны. Более того, его противники с радостью удалились на Кипр, оставив палестинские земли его друзьям. Бывшие владетели Хайфы, Кесарии и Арсуфа возвратились в свои баронства, а Саладин перед смертью презентовал Балиану Ибелину ценный лен Каймон, или Тель-Каймун, на склонах Кармеля. Генриху была необходима дружба Ибелинов, отчима и братьев его жены, чтобы его авторитет стал общепризнанным. Но боYльшую проблему представляло княжество Антиохийское.

Боэмунд III Антиохийский, также правивший Триполи от имени своего юного сына, сыграл довольно неоднозначную роль в период завоевательных войн Саладина и Третьего крестового похода. Он не особенно старался помешать Саладину захватить его замки в долине Оронта в 1188 году или вернуть Латакию и Джабалу, которые выдал мусульманам его служащий-сарацин, кади Мансур ибн Набиль. Он охотно договорился с Саладином о перемирии, которое позволило ему удержать Антиохию и ее гавань Святой Симеон. Триполи для его сына удалось спасти только благодаря вмешательству сицилийского флота. Когда Фридрих Швабский и остатки армии Барбароссы прибыли в Антиохию, Боэмунд сделал им скромное предложение: не повоюют ли они за него против мусульман на севере, но, когда они двинулись на юг, он не принял активного участия в походе, разве что нанес почтительный визит к королю Ричарду на Кипр. Между тем он переметнулся в другой лагерь. Как только его кузен Раймунд Триполийский умер и он заполучил его наследство для своего сына, он сразу же поддержал Ги де Лузиньяна и его друзей, вероятно из страха, как бы Конрад Монферратский не задумал отнять у него Триполи. Боэмунд не желал иметь сильного и воинственного короля у своих южных границ, так как все его силы были сосредоточены на ссоре с его северным соседом – Рубенидом, правителем Армении Левоном II, братом и наследником Рубена III.

По своем приходе к власти в 1186 году Левон стал искать союза с Боэмундом и признал его сюзеренитет. Оба правителя объединились ради того, чтобы отразить набег туркменов в 1187 году, и вскоре после этого Левон женился на племяннице принцессы Сибиллы. Примерно в то же время он одолжил крупную сумму денег Боэмунду. Но на этом их дружба и закончилась. Боэмунд не торопился выплачивать заем, и, когда Саладин вторгся на территорию Антиохии, Левон постарался сохранить нейтралитет. В 1191 году Саладин разрушил великую крепость Баграс, которую вырвал у тамплиеров. Едва только ушли его рабочие, как явился Левон и снова занял Баграс и отстроил крепость. Боэмунд потребовал вернуть ее тамплиерам, а когда Левон отказался, пожаловался Саладину. Саладин был слишком занят другими делами, чтобы вмешиваться, и Баграс остался в руках у Левона. Но то, что Боэмунд обратился к Саладину, привело его в бешенство. К тому же его возмущение раздувала жена Боэмунда Сибилла, которая надеялась на его помощь в деле обеспечения антиохийского наследства своему собственному сыну Гийома в ущерб пасынкам. В октябре 1191 года Левон пригласил Боэмунда приехать в Баграс и обсудить все эти вопросы. Боэмунд прибыл в сопровождении Сибиллы и ее сына и согласился остановиться в стенах замка. Едва лишь он вошел в двери, как хозяин замка захватил его в плен со всей его свитой и сказал, что отпустит его, только если он передаст верховную власть над Антиохией Левону. Боэмунд скрепя сердце принял условия, возможно под уговорами Сибиллы, которая надеялась, что Левон, как верховный правитель Антиохии, сделает наследником ее сына. Маршал Боэмунда Бартелеми Тирель и племянник по жене Хетум Сасунский отправились с армянскими войсками в Антиохию, чтобы приготовить город к новому правлению.

Когда делегация прибыла в Антиохию, тамошние бароны, которые не питали сильной привязанности к Боэмунду и многие были армянского происхождения, с готовностью приняли Левона как правителя и позволили Боэмунду ввести в город армянских солдат и поселить их во дворце. Но горожане, равно греки и латиняне, пришли в ужас. Они полагали, что Левон намерен самолично распоряжаться в городе и что теперь над ними поставят армян. Как-то раз некий армянский солдат неуважительно отозвался о святом Иларии, французском епископе, которому была посвящена дворцовая часовня, келарь, присутствовавший при этом, стал бросать в него камни. Во дворце тут же начался мятеж и вскоре распространился по всему городу. Армян выгнали, и они благоразумно ушли вместе с Хетумом Сасунским назад в Баграс. После этого горожане собрались в соборе Святого Петра во главе с патриархом и учредили коммуну, взяв на себя управление городом. Чтобы узаконить свое положение, избранные ими представители поспешили присягнуть на верность старшему сыну Боэмунда Раймунду до возвращения самого Боэмунда. Раймунд принял их присягу и признал претензии. Между тем гонцы отправились к его брату Боэмунду Триполийскому и Генриху Шампанскому с просьбой прийти и спасти Антиохию от армян.

Этот эпизод показал, что, хотя бароны Антиохии были готовы зайти еще дальше своих иерусалимских кузенов в деле солидаризации с христианами Востока, именно торговые круги сопротивлялись такому слиянию. Однако нынешние обстоятельства отличались от тех, что сложились в королевстве несколькими годами ранее. И франки, и греки считали армян дикими горцами. Латинская церковь в лице патриарха благосклонно отнеслась к коммуне, однако едва ли она играла ведущую роль в ее возникновении. Патриарх Радульф II был человеком слабым и уже немолодым, и он лишь недавно сменил собою грозного Эмери Лиможского. Скорее всего, основными инициаторами были итальянские купцы, боявшиеся за свою торговлю при господстве армян. Сама идея коммуны легче пришла бы в голову итальянцам, нежели французам. Но кто бы ни был зачинщиком создания коммуны, вскоре первую скрипку в ней стали играть антиохийские греки.

Боэмунд Триполийский поспешил в Антиохию в ответ на зов брата, и Левон понял, что упустил свой шанс. Вместе с пленниками он вернулся к себе в столицу, в Сис. В начале следующей весны вмешаться решил Генрих Шампанский. К счастью, сарацины после смерти Саладина не имели возможности вести агрессивные действия, но столь опасной ситуации тем не менее нужно было положить конец. Когда Генрих двинулся на север, его встретило посольство от ассасинов. Горный Старец Синан недавно умер, и его преемник стремился поскорее возродить дружбу, существовавшую прежде между сектой и франками. Он прислал извинения за убийство Конрада Монферратского – Генрих легко простил ассасинам этот проступок – и пригласил Генриха посетить его замок в Аль-Каф. Там, на скалистом гребне в горах Ан-Нусайри, Генриху предложили всевозможные развлечения. Ему показали, как охотно сектанты жертвуют собой по приказу шейха, пока он не взмолился прекратить демонстрацию. Он уехал нагруженный драгоценными дарами и с дружеским обещанием ассасинов убить любого его врага, ему достаточно лишь назвать его имя.

Из Аль-Кафа Генрих двинулся вверх по побережью к Антиохии, где ненадолго задержался, а затем продолжил путь в Армению. Левон, не желая вступать в открытую войну, встретился с ним перед Сисом, готовый договориться. Они согласились на том, что Боэмунда выпустят без всякого выкупа, что Баграс и окружающая территория будут признаны армянскими и что оба правителя будут считаться равными по положению. Чтобы скрепить договор и, как надеялись, в конечном итоге объединить княжества, наследник Боэмунда Раймунд должен был жениться на племяннице Левона, на предполагаемой престолонаследнице Алисе, дочери Рубена III. Алиса, правда, была уже замужем за Хетумом Сасунским. Но эту помеху было легко преодолеть. Хетума постигла внезапная, но весьма своевременная смерть. Договор обещал мир для севера, и Генрих как его устроитель показал себя достойным наследником первых королей Иерусалима. Он вернулся на юг, а его репутация значительно выросла.

Левон, однако, не был удовлетворен в своих честолюбивых стремлениях. Зная, что Амори Кипрский стремится стать королем, он последовал его примеру. По законам того времени считалось, что корону может даровать только император или, по разумению франков, римский папа. Византия, отрезанная завоеваниями сельджуков и от Киликии, и от Сирии, была уже недостаточно могущественна, чтобы ее титулы имели какой-то вес для франков, которых и хотел впечатлить Левон. Поэтому он обратился к императору Запада Генриху VI. Генрих стал тянуть и изворачиваться. Он надеется вскоре сам приехать на Восток и тогда уж и заняться армянским вопросом. Тогда Левон обратился к папе Целестину III. Он налаживал связи с Римом еще при Клименте III, намекая, что подчинит армянскую церковь папству, ибо он знал, что франки никогда не признают сюзереном главу еретического государства. Его собственное духовенство, ревниво относившееся к своей независимости и догматам, яростно сопротивлялось любым заигрываниям с латинянами. Но Левон был терпелив и настойчив. В конце концов ему удалось убедить своих недовольных епископов, что папское владычество будет исключительно номинальным и ничего не изменит, а папских легатов заверили, что епископы единодушно поддержали грядущие перемены. Папа велел своим легатам проявлять выдержку и такт, поэтому они не задавали лишних вопросов. Между тем император Генрих, который уже пообещал корону Амори, дал такое же обещание и Левону взамен на признание его прав сюзерена на Армению. Фактическая коронация должна была состояться по его прибытии. Император так и не приехал на Восток, но в январе 1198 года, вскоре после его смерти, его канцлер Конрад Хильдесхаймский прибыл в Сис вместе с папским легатом Конрадом, архиепископом Майнцским, и присутствовал на торжественной церемонии коронации. Восточный император Алексей Ангел, надеясь сохранить хоть какое-то влияние в Киликии, за несколько месяцев до того прислал Левону царскую корону, которую тот с благодарностью принял. Армянский католикос Григор Апират возложил корону на голову Левона, а Конрад вручил ему королевский скипетр. На церемонии присутствовали православный епископ Тарса, яковитский патриарх и послы от халифа, а также и множество дворян из Антиохии. Левон мог с полным правом утверждать, что его титул признали все его подданные и соседи.

Это был великий день для армян, которые увидели в этом событии возрождение древнего армянского царства, и он завершил интеграцию княжества Рубенидов в мир франкского Востока. Однако сомнительно, чтобы политика Левона принесла выгоду армянам в целом, ибо она отделила армян древней Великой Армении, родины его народа, от их южных братьев. И после недолгого срока славы киликийским армянам суждено было понять, что в итоге слияние с Западом не принесло им практически никакой пользы.

Архиепископ Конрада прибыл на Восток по причине того, что император Генрих твердо решил выступить зачинателем нового крестового похода. Ввиду преждевременной смерти его отца Фридриха германский вклад в Третий поход оказался ничтожным и ни к чему не привел. Генрих питал амбициозные планы сделать свою империю по-настоящему международной; и его первой задачей, как только он надежно укрепит свои позиции в Европе, должно было стать восстановление престижа Германии в Святой земле. Строя планы великого похода, который поставит все Средиземноморье под его власть, он также договорился о том, чтобы еще до него в путь выступила германская экспедиция, которая должна была прямиком плыть в Сирию. Архиепископ Конрад Майнцский и Адольф, граф Голштейнский, отправились из Бари с большим войском, набранным в основном в Рейнской области и герцогствах Гогенштауфенов. Первые контингенты прибыли в Акру в августе, но их предводители задержались на Кипре до коронации Амори. Герцог Брабантский Генрих со своими людьми двинулся в путь несколько раньше.

Генрих Шампанский встретил их без удовольствия. Он уже знал по собственному опыту, какая это безрассудная глупость – провоцировать никому не нужную войну. Его главными советниками были Ибелины, отчим и братья его жены, и сеньоры Тивериады, пасынки Раймунда Триполийского. Они, верные семейным традициям, рекомендовали ему добиться взаимопонимания с мусульманами и при помощи тонкой дипломатии стравливать сыновей и братьев Саладина друг с другом. Эта политика оказалась успешной, и благодаря ей был сохранен мир, необходимый для возрождения христианского королевства, несмотря на провокации разбойного эмира Бейрута Усамы, которого не могли укротить ни аль-Адиль в Дамаске, ни аль-Азиз в Каире.

Бейрут и Сидон пока еще находились в руках мусульман, отделяя королевство от графства Триполи. В начале 1197 года этот разрыв сократился благодаря возвращению Джебейля. Его вдовствующая госпожа Стефания де Мильи была племянницей Рено Сидонского и обладала таким же талантом договариваться с мусульманами. Благодаря интригам с тамошним курдским эмиром она сумела вновь занять город без единого выстрела и передать его своему сыну.

Германцы же прибыли, твердо намеренные воевать. Не задержавшись, чтобы посоветоваться с правителями Акры, первые новоприбывшие отправились прямиком на мусульманские земли в Галилее. Вторжение переполошило мусульман. Аль-Адиль, которому принадлежала территория, призвал родственников забыть о ссорах и объединиться с ним. Едва только германцы пересекли границу, как стало известно о приближении аль-Адиля. Слухи преувеличили размеры его армии, и, не дожидаясь встречи с ней, германцы в панике бежали в Акру, причем рыцари в спешке бросили своих пеших солдат. Казалось вероятным, что аль-Адиль пойдет на Акру, не встречая сопротивления. Но Генрих по совету Гуго Тивериадского немедленно собрал своих рыцарей и всех боеспособных итальянцев, которых смог найти, чтобы послать подкрепление немецкой пехоте, которая оказалась похрабрее своих вождей и теперь приготовилась твердо стоять перед лицом врага. Аль-Адиль был не готов идти на риск решающего сражения, но не хотел и понапрасну гонять свою армию. Он развернулся на юг и пошел на Яффу. Яффа была хорошо укреплена, но гарнизон ее был невелик, и Генрих не имел возможности его пополнить. Амори де Лузиньян правил городом до того, как перебрался на Кипр. Тогда Генрих предложил поддержать Амори, если он защитит город. Пусть лучше там будут киприоты, чем мусульмане или безответственные немцы. Как только до Амори дошло его предложение, он тут же послал одного из своих баронов по имени Рено Барле взять командование в Яффе на себя и приготовиться к предстоящей осаде. Но Рено был человеком легкомысленным. Вскоре в Яффу пришли вести, что он проводит дни в беззаботных увеселениях и даже не собирается отказывать какое-либо сопротивление аль-Адилю. Поэтому Генрих собрал те войска, которые могла выделить Акра, и обратился к тамошней пизанской общине с просьбой предоставить подкрепления.

10 сентября 1197 года его силы собрались во дворе дворца, и Генрих осматривал их из окна верхней галереи. В этот миг в зал вошли посланцы от пизанской общины. Генрих повернулся к ним навстречу, а потом, забыв, что за его спиной, шагнул назад и выпал прямо в открытое окно. Его карлик Алый стоял рядом и схватил его за одежду. Но Генрих был тяжелый, а карлик – очень легкий. Они вместе рухнули на булыжник и разбились насмерть.

Внезапная гибель Генриха Шампанского повергла в оцепенение все королевство. Его очень любили. Не обладая от природы большими талантами, он благодаря такту, упорству и надежным советникам оказался способным правителем, готовым учиться на собственном опыте. Он сыграл немалую роль в том, чтобы обеспечить дальнейшее существование королевства. Но бароны не могли позволить себе тратить время на траур. Нужно было как можно скорее найти нового правителя, чтобы разобраться с сарацинской угрозой и решить все обычные задачи правительства. Вдова Генриха, принцесса Изабелла была слишком подавлена горем, чтобы взять правление на себя, но, оставаясь наследницей королевской династии, она была ключевой фигурой. Из ее детей от Генриха остались две маленькие девочки, Алиса и Филиппа. Ее дочери от Конрада Монферратского, которую по отцу называли Маркизой, было всего пять лет. Но бароны, признавая ее наследницей, считали своей задачей выбрать ее будущего мужа. К сожалению, им не удалось договориться насчет подходящей кандидатуры. Гуго Тивериадский и его сторонники предложили его брата Рауля. Его род – Фокамберги из Сент-Омера – был одним из самых прославленных во всем королевстве. Но он был беден, его земли в Галилее отняли мусульмане, и к тому же Рауль был младшим сыном. Большинство считало, что ему недостает богатства и престижа. В частности, против его кандидатуры выступали военные ордена. Пока продолжались дебаты, из Яффы пришли вести, что она пала без борьбы. Герцог Брабантский еще раньше отправился ее спасать. Теперь же он повернул к Акре и взял управление на себя. Несколько дней спустя, 20 сентября, с Кипра прибыли Конрад Майнцский и немецкие вожди. Конрад как прелат Западной империи, доверенное лицо императора и друг будущего папы Иннокентия III пользовался огромным авторитетом. Когда он предложил передать трон королю Кипра Амори, никто не возразил, кроме патриарха Аймара Монаха, но собственное духовенство его не поддержало. Выбор казался превосходным. Первая жена Амори Эшива Ибелин недавно умерла, и он мог свободно жениться на Изабелле. Хотя многие сирийские бароны никак не могли забыть, что он из Лузиньянов, по всей видимости, он отказался от всякой партийной политики и выказал себя куда более одаренным человеком, нежели его младший брат Ги. Его избрание порадовало папу, которому казалось разумным соединить Латинский Восток под одной главой. Но у канцлера Конрада были несколько более тонкие мотивы. Амори был обязан своей короной императору Генриху, чьим вассалом он таким образом стал. Следовательно, как король Иерусалимский не должен ли он поставить новое королевство под власть императора? Сам Амори не колебался. Он прибыл в Акру не раньше 1198 года. На утро после приезда его обвенчали с принцессой Изабеллой, а несколько дней спустя патриарх короновал их королем и королевой Иерусалима[20].

Союз корон не был столь полным, как надеялись папа и имперцы. Амори с самого начала дал всем понять, что два королевства будут управляться раздельно и что ни монеты с Кипра не пойдет на оборону материковых владений. Сам он был единственным, кто связывал обе страны. Кипр был наследственным королевством, и унаследовать его должен был сын Амори Гуго. В Иерусалимском королевстве признавалась передача короны по наследству, но Высокий суд оставлял за собой право назначать короля. Там Амори был обязан своим положением жене. Если он умрет, она может снова выйти замуж, и ее новый муж будет считаться королем. А ее наследницей была ее дочь Мария Монферратская. Даже если она родит Амори сына, вряд ли ребенок от четвертого брака сможет претендовать на первенство перед ребенком от второго. Хотя на самом деле у них выжило две дочери – Сибилла и Мелисенда.

Хотя Амори считал себя фактически только регентом, он был способным и активным правителем. Он убедил Высокий суд присоединиться к нему и пересмотреть конституцию с целью четкого определения королевских прав. В частности, он взял себе за правило советоваться с Раулем Тивериадским, его соперником на трон, которого, как мы знаем, он уважал, но недолюбливал. Рауль был известным знатоком законов, и было вполне естественно попросить его отредактировать Livre au Roi, «Книгу короля», как было названо новое издание законов. Но Амори боялся, что ученость Рауля могут использовать против него. В марте 1198 года, когда король с двором объезжал сады вокруг Тира, к нему галопом подскакали четыре германских всадника и напали на него. Короля спасли, и он серьезно не пострадал. Нападающие отказались сознаться, кто их послал, но Амори заявил, что виновен Рауль, и приговорил его к изгнанию. Рауль, как на то было его право, потребовал суда равных, и тогда брат королевы Жан Ибелин уговорил короля передать дело на рассмотрение Высокому суду, который и постановил, что король поступил неправомерно, изгнав Рауля без следствия. Дело разрешилось только тогда, когда, вероятно благодаря тактичному вмешательству Жана Ибелина, сам Рауль заявил, что отправляется в ссылку добровольно, раз уж он лишился доверия короля, и уехал в Триполи. Этот эпизод показал баронам, что они не смогут безнаказанно противостоять королю, но он же показал и Амори, что он должен соблюдать конституцию.

Амори проводил энергичную и гибкую внешнюю политику. В октябре 1197 года, перед тем как он согласился воссесть на трон, он помог Генриху Брабантскому воспользоваться тем, что мусульмане сосредоточились в Яффе, и непредвиденно прислал к нему экспедицию из немцев и брабантцев, чтобы отвоевать Сидон и Бейрут. Сидон уже был разрушен мусульманами, которые считали его оборону бессмысленной. Когда туда прибыли крестоносцы, они нашли город в руинах. Разбойный эмир Усама в Бейруте, узнав, что аль-Адиль не пришлет ему помощи, решил разрушить свой город. Но он слишком поздно начал. Когда Генрих и его войска подошли к Бейруту, оказалось, что стены уже разобраны, поэтому они с легкостью вошли в город, притом что его основная часть была не тронута, и вскоре его смогли восстановить. Бейрутский лен отдали брату королевы Жану Ибелину. Так как Джебейль уже вернули его христианским сеньорам, королевство снова получило общую границу с графством Триполи. Но побережье вокруг Сидона пока еще не было очищено от врага, который по-прежнему владел половиной окраин.

Воодушевленные своим успехом в Бейруте, германские крестоносцы во главе с архиепископом вознамерились идти на Иерусалим. Сирийские бароны, надеявшиеся восстановить мир с аль-Адилем на основе того, что они уступят ему Яффу и оставят себе Бейрут, напрасно пытались их отговорить. В ноябре 1197 года германцы вошли в Галилею и осадили великую крепость Торон. Таким мощным был их первый приступ, что мусульманский гарнизон вскоре предложил отдать им замок, где в казематах сидело пятьсот пленных христиан, если защитникам гарантируют жизнь и возможность забрать личное имущество. Но архиепископ Конрад настаивал на безоговорочной капитуляции, и франкские бароны, которые очень хотели подружиться с аль-Адилем и боялись, что резня спровоцирует мусульманский джихад, предупредили султана, что германцы не намерены щадить ничьих жизней. Оборона продолжилась с новой силой, и аль-Адиль убедил своего племянника аль-Азиза прислать армию из Египта, чтобы разделаться с захватчиками. Германцы начали уставать и воевали уже не так энергично. Между тем в Акру пришли вести, что в сентябре умер император Генрих VI. Поэтому многие вожди крестоносцев захотели срочно вернуться домой. А когда затем стало известно о гражданской войне в Германии, Конрад и его сподвижники решили бросить осаду. 2 февраля 1198 года с юга подошла египетская армия. Германские рядовые и рыцари были готовы сражаться, как вдруг по войскам внезапно разнесся слух, что канцлер и великие сеньоры бежали.

Наступила общая паника. Вся рать обратилась в бегство и не останавливалась до тех пор, пока не добралась до безопасного Тира. Несколько дней спустя они отправились в обратный путь в Европу. Весь крестовый поход обернулся полным провалом и никак не помог германцам восстановить свой престиж. Однако они помогли вернуть Бейрут франкам и оставили за собой один просуществовавший еще долго институт в виде учреждения ордена тевтонских рыцарей.

Старые военно-религиозные ордена, хотя официально и считались международными, принимали к себе мало немцев. Во времена Третьего похода несколько купцов из Бремена и Любека организовали гостиницу для германцев в Акре по примеру госпиталя Святого Иоанна. Ее посвятили Деве Марии, и она заботилась о немецких паломниках. Прибытие германской экспедиции в 1197 году неизбежно усилило ее значение. Некоторые рыцари-крестоносцы решили не возвращаться в Германию сразу же и взяли за образец орден госпитальеров, возникший за век до того. Организация включила в себя этих рыцарей, а в 1198 году получила признание короля и папы в качестве военного ордена. Вероятно, канцлер Конрад знал, что чисто германский орден может стать весьма полезным в продвижении имперских замыслов, и сам сыграл важную роль в его основании. Вскоре орден получил богатые поместья в Германии и начал приобретать замки в Сирии. Его первым владением стала башня над воротами Святого Николая в Акре, пожалованная Амори на условии, что рыцари отдадут ее назад по приказу короля. Вскоре после этого они купили замок Монфор, который переименовали в Штаркенберг, в холмах, возвышающихся над Тирской лестницей. Орден, подобно тамплиерам и госпитальерам, предоставлял воинов для обороны франкского Востока, но ничуть не облегчал управление королевством.

Сразу после отъезда германских крестоносцев Амори открыл переговоры с аль-Адилем. Аль-Азиз быстро вернулся в Египет, и аль-Адиль, которому не терпелось заполучить в свои руки все наследие Айюбидов, не желал ссориться с франками. 1 июля 1198 года они подписали договор, по которому аль-Адилю доставалась Яффа, а франкам – Джебейль и Бейрут, а Сидон они делили между собой. Договору суждено было продлиться пять лет и восемь месяцев. Он оказался полезным для аль-Адиля, ибо развязал ему руки в ноябре после смерти аль-Азиза для вторжения в Египет и присоединения земель покойного султана. Его усилившееся могущество еще больше настроило Амори в пользу того, чтобы поддерживать с ним мирные отношения, тем более что в Антиохии снова возникли осложнения.

Боэмунд III участвовал в осаде Бейрута и по возвращении решил атаковать Джабалу и Латакию. Но ему пришлось срочно вернуться домой. Прекрасный план, по которому Киликия и Антиохия должны были объединиться в лице его сына Раймунда и его армянской невесты, сорвался с неожиданной смертью Раймунда в 1197 году. Он оставил маленького сына Раймунда-Рубена, которому по праву наследства должна была достаться Антиохия. Но Боэмунд III уже близился к шестидесяти годам и едва ли дожил бы до совершеннолетия внука. Существовала большая опасность того, что в годы регентства при мальчике возобладают его армянские родственники. Боэмунд отослал вдову Алису с ее новорожденным сыном в Армению, возможно потому, что планировал сделать преемником одного из сыновей Сибиллы, а возможно, и потому, что считал, что там им будет безопаснее. Это произошло примерно во время коронации Левона, и Конрад Майнцский, которому не терпелось обеспечить трон Антиохии одному из вассалов его господина и таким образом увенчать свои труды в Акре, поспешил из Сиса в Антиохию, где вынудил Боэмунда созвать баронов и заставить их поклясться в том, что они поддержат Раймунда-Рубена в качестве его преемника.

Лучше бы Конраду было уехать в Триполи. Боэмунд, граф Триполи, второй сын Боэмунда III, был весьма честолюбивым и не особенно щепетильным молодым человеком, который прекрасно разбирался в законах и был способен найти оправдание своим самым вопиющим поступкам. У него были натянутые отношения с церковью. Некогда он поддержал пизанцев, очевидно за деньги, в споре из-за каких-то земель с епископом Триполи, и, когда епископ, Петр Ангулемский, был назначен антиохийским патриархом и выбрал преемника на свое место в Триполи с неканонической спешкой, папа принял его объяснение, что, дескать, при таком правителе, как Боэмунд, церковь не могла рисковать и тянуть с назначением. Боэмунд был твердо намерен обеспечить наследственную передачу Антиохии и сразу же отказался признать действительность присяги, принесенной в пользу Раймунда-Рубена. Ему требовались союзники. На его сторону охотно встали тамплиеры, рассерженные на то, что Левон не отдал им Баграс. Госпитальеров, хотя никогда не стремились сотрудничать с тамплиерами, удалось привлечь рассчитанными дарами. Пизанцев и генуэзцев подкупили обещанием торговых концессий. А самое важное, сама антиохийская коммуна была напугана армянской угрозой и враждебно настроена к любым действиям, которые предпринимали бароны. В конце 1198 года Боэмунд Триполийский вдруг объявился в Антиохии, выдворил своего отца и заставил коммуну принести присягу ему самому.

Но у Левона был один внушительный союзник – папа Иннокентий III. Как бы папство, быть может, ни сомневалось по поводу подчинения армянской церкви Риму, Иннокентий не желал отталкивать от себя нового вассала. От Левона и его католикоса в Рим посыпались глубоко почтительные послания и прошения, и папа не мог их игнорировать. Вероятно, из-за оппозиции церкви молодой Боэмунд позволил своему отцу вернуться в Антиохию, а сам уехал в Триполи; но каким-то образом ему удалось помириться со старым князем, который сделал разворот и примкнул к нему. Тем временем тамплиеры использовали в Риме все свое влияние. Но Левон игнорировал намеки церкви о том, что должен вернуть Баграс ордену, ибо Баграс был стратегически важен для него, если он хотел контролировать Антиохию. Левон пригласил старого князя Боэмунда и патриарха Петра обсудить проблему, но его неуступчивость заставила патриарха склониться на сторону Боэмунда Триполийского. Церковь в Антиохии встала на сторону коммуны и орденов, выступив против армянского наследника. Когда Боэмунд III умер в апреле 1201 года, Боэмунд Триполийский без труда воцарился в городе. Но многие из дворян, помня свою клятву и боясь самодержавных наклонностей Боэмунда, бежали ко двору Левона в Сис.

В ближайшую четверть века христиан Северной Сирии отвлекала война за антиохийское наследство, и задолго до ее окончания обстановка на Востоке радикально переменилась. К счастью, ни сельджукским князьям Анатолии, ни Айюбидам не хватало сил, чтобы начать там завоевательную войну. За смертью сельджукского султана Кылыч-Арслана II последовала долгая война между его сыновьями. Почти десять лет прошло, прежде чем один из младших сыновей, правитель Токата Рукн ад-Дин Сулейман-шах сумел объединить родовые земли. Сельджуки совершили набег на Киликию в 1193 году и потом еще раз в 1201-м, чем отвлекли Левона в критический момент, когда Боэмунд III лежал при смерти. Но когда Рукн ад-Дин смог найти время среди войн с братьями и пришедшими в упадок Данишмендидами, он использовал передышку для нападения на Грузию, чья великая царица Тамара казалась куда более опасной угрозой для ислама, чем какой-либо латинский властелин. В Халебе сын Саладина аз-Захир очень нервничал из-за намерений своего дяди аль-Адиля, чтобы рисковать и предпринимать чужеземные походы. Антиохийцы имели возможность свободно продолжать свои ссоры без какого-либо вмешательства со стороны мусульман. В Акре король Амори взирал на междоусобицу на севере со всевозрастающим нетерпением. Он симпатизировал Левону и юному Раймунду-Рубену, а не воинственному Боэмунду, но никогда не пытался активно ввязываться в их ссору. Главным образом он старался не допустить войны с аль-Адилем. Ходили слухи, что Европа собирает огромный крестовый поход. Пока же он не прибыл, нужно поддерживать мир. Аль-Адиль, со своей стороны, не мог рассчитывать на верность и поддержку своих племянников и кузенов, если только серьезная агрессия христиан не спровоцирует священную войну.

Сохранение мира не всегда давалось легко. В конце 1202 года у Акры пристала фламандская эскадра. Она пересекла Гибралтар под началом шателена Брюгге Жана Нельского. Несколько дней спустя горстка рыцарей во главе с епископом Готье Отенским и графом де Форе прибыла на кораблях из Марселя. За ними последовала другая группа французских рыцарей, приплывших из Венеции, включая Этьена дю Перша, Робера де Монфора и Рено II, графа Дампьерского. Три группы в целом насчитывали всего несколько сотен человек, они составляли крошечную долю великой Христовой рати, которая плыла из Далмации, но вскоре после этого Рено де Монмирай, оставивший это войско в Заре, привез новость о том, что пройдет еще некоторое время, прежде чем экспедиция появится в Сирии, если появится вообще. Подобно всем новоприбывшим, французские рыцари были твердо намерены тут же идти сражаться за Святой Крест. Они ужаснулись, когда король Амори стал убеждать их проявить терпение. Рено Дампьерский оскорбил короля в лицо, назвав его трусом, и, назначив самого себя вождем, уговорил рыцарей пойти на службу к Боэмунду Триполийскому. Они отправились к нему в Антиохию и благополучно прошли через графство Триполи. Но Джабала и Латакия все еще находились в руках мусульман. Эмир Джабалы был человек мирный и поддерживал прекрасные отношения со своими соседями-христианами. Он предложил путникам гостеприимство, но предупредил их, что для того, чтобы благополучно пройти через территорию Латакии, они должны получить охранную грамоту от его сюзерена – аз-Захира Халебского. Он предложил сам написать султану, который выполнил бы эту просьбу, так как был заинтересован в разжигании гражданской войны в Антиохии. Но Рено и его товарищи не желали ждать. Они продолжили путь мимо Латакии, чей эмир, намереваясь исполнить свой долг мусульманина, заманил их в засаду и взял в плен многих из них, а остальных перебил.

Сам Амори иногда позволял себе совершать рейды на мусульман. Когда эмир укрепился возле Сидона и начал грабить христианские поселения на побережье, а аль-Адиль не предложил возместить ущерб, Амори в отместку послал корабли на перехват богатого конвоя из Египта, который плыл в Латакию, и возглавил рейд в Галилею. Аль-Адиль пошел к нему навстречу, но, хотя и дошел до самой горы Фавор, отказался вступать в бой. Так же он не отреагировал агрессией, когда христианский флот вошел в дельту Нила, поднялся выше Розетты и разграбил городок Фува. Примерно в то же время госпитальеры из Крака и Маркаба совершали набеги на Хаму, эмират внучатого племянника аль-Адиля аль-Мансура, хотя и без долговременного успеха.

В сентябре 1204 года Амори и аль-Адиль заключили между собой мирный договор сроком на шесть лет. Видимо, инициатива исходила от Амори. Но аль-Адиль со своей стороны тоже стремился прекратить войну. Возможно, его беспокоило господство христиан на море, но он явно осознавал, что его империя лишь выиграет от возобновления регулярной торговли с сирийским побережьем. Поэтому он был готов не только оставить королю Амори Бейрут и Сидон, но также уступил ему Яффу и Рамлу и упростил условия для паломников, направлявшихся в Иерусалим и Назарет. Для Амори, которому теперь нечего было ждать эффективной помощи с Запада, условия оказались на удивление выгодны. Однако он не долго наслаждался своим возросшим авторитетом. 1 апреля 1205 года он скончался в Акре, объевшись рыбы и недолго промучившись, в возрасте чуть более пятидесяти лет[21].

Амори II не был великим королем, но, как и его предшественник Генрих, на собственном опыте научился политической мудрости, которая оказалась чрезвычайно ценна для его бедного королевства, которому со всех сторон грозили опасности; а благодаря своей точности и рассудочности юриста он не только создал конституцию для Кипра, но и многое сделал для сохранения монархии на материке. Как человека его уважали, хотя и не особенно любили. В юности он отличался вздорностью и безответственностью и не терпел возражений. Но отдадим ему должное за то, что он, несомненно, предпочитая остаться королем одного только Кипра, все же взвалил на свои плечи и добросовестно выполнял задачи, возложенные на него вместе со второй короной. После его смерти два королевства разделились. Кипр перешел к его сыну от Эшивы Ибелин Гуго I, мальчику десяти лет. Старшая сестра мальчика Бургонь недавно вышла замуж за Готье де Монбельяра, которому Высокий суд острова доверил регентство. В Иерусалимском королевстве власть автоматически перешла к королеве Изабелле, которая не настолько горевала из-за смерти этого последнего мужа, чтобы не взять управление на себя. Но она сама прожила еще недолго. Дата ее смерти, как и большая часть жизни, покрыта мраком неизвестности. Она остается загадочной фигурой, одной из дам королевского дома Иерусалима, о личности которой до нас ничего не дошло. Ее браки и само ее существование представляли огромную важность. Если бы у Изабеллы были политические амбиции, она могла бы стать фактором влияния в стране; но королева переходила от мужа к мужу, не думая о своих личных желаниях. Мы знаем, что она была красива, но мы вынуждены заключить, что она была беспомощна и слаба.

Изабелла оставила пять дочерей: Марию Монферратскую, Алису и Филиппу Шампанских, Сибиллу и Мелисенду де Лузиньян. Мария, которой на тот момент было тринадцать, унаследовала трон, а Жан Ибелин, сеньор Бейрута, был назначен регентом. То ли его назначила королева перед смертью, то ли выбрали бароны, неизвестно. Но он был очевидным кандидатом. Как старший брат Изабеллы, он был ближайшим родственником девочки – ближайшим родственником мужского пола. Он владел богатейшим леном королевства и был признанным лидером баронов, и в нем сочеталась смелость и мудрость его отца Балиана с греческой тонкостью, унаследованной от матери Марии Комнины. Три года он правил страной дипломатично и мирно, не тревожимый сарацинскими войнами или помехами со стороны новых крестовых походов. Более того, как и предвидел Амори, заключая свой договор с аль-Адилем, теперь ни один западный рыцарь не хотел добровольно отправляться в Палестину. Крестоносцы нашли себе другое раздолье для охоты, побогаче.