Космос. Иллюстрированная история астрономии и космологии

КОСМОЛОГИЯ И ГОСУДАРСТВЕННОЕ РЕГУЛИРОВАНИЕ В ДРЕВНЕМ КИТАЕ

В Древнем Китае уже на самом раннем этапе его истории было разработано пиктографическое письмо. Письменный китайский язык сохранял свою идеографическую форму на протяжении более чем трех тысячелетий и, де-факто, первый большой словарь этого языка составили уже в 121 г. н. э. Хотя лингвистические изменения продолжали осуществляться как с течением времени, так и при переходе от места к месту, наша осведомленность об истории самых ранних китайских начинаний заслуживает гораздо большего доверия, чем аналогичное знание о большинстве других древних культур. Однако изобилие исторических свидетельств не облегчает задачу по размежеванию ранних форм религии, астрологии и астрономии, существовавших в Древнем Китае. Как и в случае с Месопотамией, было установлено несколько приемов осуществления предсказаний на основе расшифровки множества различного рода знаков. К ним относятся небесные знаки и, несомненно, старейшее свидетельство о вспышке новой звезды, оставленное на гадальной кости, датируемой примерно 1300 г. до н. э. (ил. 72). Некоторые технические приемы, приспособленные к осуществлению предсказаний, замечательным образом сочетались с использованными на Западе. В качестве одного из примеров можно назвать интерпретацию трещин на обожженной лопаточной кости какого-нибудь животного (скапулимантия); главное отличие китайской процедуры заключалось в том, что при удачном стечении обстоятельств трещины могли принимать в их глазах вид привычной пиктограммы. До какого-то момента астрология являлась не более чем одной из форм предсказывания. Как и люди, жившие к западу от Китая, те, кто практиковал эту форму предсказаний, проявляли меньший интерес к судьбам отдельных индивидов, чем к людям королевской крови, царствам, засухам, войнам и общественному благосостоянию. Например, есть отчетливые параллели между текстом из библиотеки Ашшурбанапал (VII в.) и китайскими «Шицзи» («Историческими записками») Сыма Цяня (составленными в 90 г. до н. э.), и тот и другой документы объясняют движение планет среди звезд с точки зрения участи правителей и их врагов.

72

Наиболее ранняя из всех известных запись о вспышке новой звезды. Два средних столбца надписи на прорицательной кости, датируемой примерно 1300 г. до н. э., гласят: «В седьмой день месяца рядом с Антаресом появилась ярчайшая новая звезда».

Одно из существенных различий между наблюдениями неба в этих культурах заключалось в том, что если страны, располагающиеся к западу от Китая, обращали внимание главным образом на горизонт, то в Китае огромное значение придавалось созвездиям, находящимся в области, прилегающей к Северному полюсу мира, и расположенным вдоль небесного экватора. (Безусловно, существует множество исключений из этого правила и с той и с другой стороны. Припомним, не хвост ли Большой Медведицы служил ориентиром в определении времени смены сторожевых постов во время осады Трои?) Сосредотачивая свое внимание на звездах, расположенных вокруг Северного полюса мира, – звездах, никогда не заходящих и не восходящих, – китайцы научились определять положение небесных объектов относительно Солнца, в том числе по оппозиции к нему, когда оно уже скрылось за горизонтом. Кроме того, они мысленно определяли положение звезд с помощью воображаемых линий, проводимых через околополюсные звезды к тем звездам, которые периодически восходят и заходят. Этот технический прием хорошо знаком всем, кто живет в Северном полушарии, по способу определения положения Полярной звезды посредством проведения линии через крайние звезды Ковша. Китайцы определяли положение звезд подбором двух подобных линий.

Вполне возможно, что уже в 1500 г. до н. э., и уж точно не позднее VI в. до н. э., китайцы разделили небо на 28 лунных дворцов (сю). Каждому из них соответствовал определенный участок экватора, или интервал с границами, заданными звездами, между которыми в ожидаемый момент, предположительно, должна была находиться Луна. Сейчас трудно определить историческое влияние этого обстоятельства. Сохранилась гадальная кость, датированная не позднее чем 1281 г. до н. э., где упоминаются названия звезд (некоторые, но не все, удалось идентифицировать). Другая гадальная кость относится к солнечному затмению, отождествляемому с затмением 1281 г. до н. э. Нельзя исключать, что в первом тысячелетии до н. э. китайцы заимствовали у месопотамской культуры отдельные весьма общие принципы предсказаний по звездам и Луне, но интерпретировали их в соответствии со своими представлениями о компоновке созвездий, основанными не столько на эклиптической, сколько на экваториальной системе.

Китайцы продолжали усваивать западные астрологические идеи, но редко применяли их в точном согласии с их исходным замыслом. В XIV в. мы находим в китайских источниках несколько гороскопов (например, в «Гуцзинь тушу цзичэн»), которые удивительно схожи, буквально во всем, с европейскими гороскопами, но отличаются от них по оформлению. Причиной этого может быть просто то, что и те и другие основывались на одном или нескольких общих источниках, например из исламской, а то и более ранней греческой астрологии. В этом случае китайцы стремились преумножить количество альтернативных интерпретаций. Они делали это под влиянием других, уже имеющихся у них древних моделей предсказания, например основанных на биологических теориях, или других, базирующихся на календаре. И даже в этом случае, когда мы обнаруживаем отчетливые следы западного влияния (как, например, определение благоприятных и неблагоприятных дней), нельзя отрицать существование аналогичной более ранней традиции, которая стала своеобразной прививкой для всех остальных способов предсказания.

Астрономия в Китае была тесно связана с управлением и гражданским администрированием. Возможно, наиболее известной иллюстрацией этого служит инцидент, произошедший в VIII в. до н. э., отчет о нем зафиксирован в «Шуцзин» («Исторической классике»). Он касается задания, порученного легендарным императором Яо шести астрономам; двое из них братья по имени Си и Хэ. Им было предписано выдвинуться в различные районы и осуществить там наблюдение восходов и заходов Солнца для определения дня солнцестояния, а также произвести другие наблюдения, значимые с точки зрения составления календаря. В следующей главе «Шуцзин» содержится отчет об отправке экспедиции под руководством принца Иня для казни неких астрономов за то, что они не сумели предсказать и предотвратить солнечное затмение. Эти легенды, в течение трех тысячелетий рассматриваемые как официальное свидетельство зарождения в Китае астрономии, помогли ей обзавестись имиджем особо почитаемой отрасли знания, но сегодня известно, что они проистекали из еще более ранней мифологической традиции, в которой Си-Хэ – это имя либо матери бога Солнца, либо возничего его колесницы. В силу чего братья Си и Хэ навсегда утратили свое место в истории.

Ранний интерес жителей Китая к космологическим вопросам не носил ярко выраженного научного характера в западном смысле этого слова. Они не создали никакой грандиозной дедуктивной системы, сопоставимой с трудами, например, Аристотеля или Птолемея. Великий ученый, известный нам как Конфуций (551–478 гг. до н. э.), не спасает ситуацию (если она, конечно, и правда нуждается в спасении). Будучи, по преимуществу, политическим реформатором, желавшим, чтобы мир людей зеркально отражал гармонию природного мира, он написал небольшое сочинение на эту тему, но оно вскоре было утрачено, и многие истории, рассказанные о нем, представляют его как человека, не проявлявшего особого интереса к небу как таковому. Здесь будет уместно вспомнить определение конфуцианства как «поклонение всему универсуму через поклонение его частям» – программа, сильно отличающаяся от проектов архитекторов великих западных систем.

Повсеместно распространенное в Китае анимистическое восприятие природы, вера в ее населенность духами или душами, придало китайской астрономии особый характер. На Западе такие воззрения не то чтобы являлись новинкой, но были значительно менее структурированы с точки зрения образовательных программ. На уровне конкретики мы сталкиваемся здесь с такими китайскими доктринами, согласно которым на Солнце будто бы обитает петух, а на Луне – заяц. Заяц сидит под деревом и толчет в ступке снадобья и т. п. На более абстрактном уровне бытовала пресловутая всеохватная доктрина инь и ян. Эту некую форму космологии в рамках аристотелевского стиля мышления можно было бы переформулировать в том смысле, что инь предполагает ян. Как почти все в Китае, ее происхождение тесно связано с нуждами политического управления. До начала правления династии Хань (207 г. до н. э. – 9 г. н. э.) в Китае, в интересах установления более эффективного государственного контроля, предпринималось множество весьма жестких попыток объединить враждующие философские школы, успевшие развиться за столетия предшествующей истории. Например, один из выпущенных тогда законов запрещал даже упоминание имен Конфуция, Лао-Цзы и Мо-Цзы. Во время правления Хань применили другой подход – сделали попытку примирить враждующие школы посредством объединения их в единую систему. Философы Хань сосредоточили свое внимание на так называемых Пяти классических трактатах, особенно на «Ицзин» («Книге перемен»), из которой они намеревались извлечь единый великий принцип, лежащий в основе всего мироздания. В результате к «Ицзин» отдельным приложением была добавлена новая доктрина. Она и положила начало тому, что в китайской мыслительной традиции именуется школой инь-ян.

Школа инь-ян придерживалась взглядов, согласно которым общий принцип, управляющий мирозданием, – Тао – разделен на два противоположных начала – инь и ян. К ним можно свести все постижимые противоположности. Эти начала используют пять материальных первоэлементов – У-син. Предполагается, что с помощью этой концепции можно объяснить все явления – движение звезд, свойства продуктов и снадобий, функции тела, эмоциональные качества музыки, моральные черты индивидов и даже исторические процессы. В рамках этой доктрины, где можно обнаружить интересные параллели с определенными аспектами философии XIX и XX вв., в особенности с появившимися под влиянием гегельянства, было выдвинуто предположение: все вещи могут быть тем или иным образом связаны друг с другом. Из этого нетрудно прийти к выводу, что звезды можно использовать для определения хода будущих событий, включая государственные дела. Таким образом, астрологи оказались весьма востребованными. Разработанные технические приемы магического предсказывания и по сей день продолжают пользоваться огромным влиянием – как на Востоке, так и на Западе. Не углубляясь в примеры тривиального применения доктрины инь и ян (женское и мужское, Луна и Солнце, ночь и день, тьма и свет, завершенность и развитие, подчиненность и доминирование и т. п.), мы должны отметить, что она как минимум дала начало мировосприятию, оказавшемуся в высшей степени восприимчивым к идеям, вышедшим из Индии и затем распространившимся на Запад. Например, индийские представления о цикличности мира хорошо сочетались с представлениями о том, что инь и ян циклично и непрерывно порождают друг друга, поддерживая цикл вечного перевоплощения.

Китайцы редко рассуждали в категориях, предполагающих существование бога вне мира – бога как всевышнего творца. Их верховным богом было небо, и император являлся сыном Неба и высшим представителем государственной религии. Наиболее значимое жертвоприношение Небесам осуществлялось в ночь зимнего солнцестояния, когда предполагалось, что ян начинает наращивать свое величие после достижения предельного упадка. Конечно, существовало множество других имперских ритуалов. Без сомнения, их перечень, содержащийся в книге «Чоу ли», датируемой II в. до н. э., может многое сообщить об обстоятельствах их длительного развития. Задачи императорского астронома и императорского астролога отличались друг от друга. Наблюдения за планетами находились в компетенции второго ведомства – например, слежение за двенадцатилетним циклом Юпитера; считалось, что он соотносится с циклом обращения добра и зла в мире. Как и в других культурах, астролог следил за погодой. В данном случае наблюдались цвета пяти видов облаков, направление семи ветров и т. д. В течение более чем двух тысячелетий эти чиновники (передающие свою должность по наследству) руководили правительственными учреждениями с внушительным штатом. Они были хранителями времени с точностью до часа, и китайцы разработали целую серию конструкций водяных часов, отдельные экземпляры которых представляли собой крайне сложные гидромеханические установки, приводившие в движение астрономические и другие механизмы силой давления воды. Считается, что первым человеком, придумавшим устройство для приведения в движение армиллярной сферы с помощью водяного колеса так, чтобы она вращалась синхронно с небом (это сделано ок. 132 г. н. э.), был Чжан Хэн. Впоследствии в это изобретение время от времени вносились отдельные усовершенствования.

Ко времени Северной династии Сун (960–1126) в ее столице независимо существовали две обсерватории, одна императорская, а вторая принадлежала Академии Ханьлинь. Каждая из них была оборудована водяными часами и инструментами для проведения наблюдений. Предполагалось, что обе группы астрономов будут осуществлять наблюдения независимо друг от друга, а затем сравнивать получившиеся результаты. Когда в 1070 г. Пэн Чэн стал придворным астрономом, он обнаружил: в течение многих лет обе группы астрономов просто копировали отчеты друг друга, а иногда даже не наблюдали, а брали положения небесных тел из старых таблиц. Его преемник Шэнь Ко с удивлением открыл, что инспекторы государственных контрольных служб оказались ничуть не более компетентными, чем их предшественники.

Поскольку календари являлись важным символом династической власти и часто полностью пересматривались со сменой династий, старые календари были материалами, чувствительными с точки зрения политкорректности, и, вероятно, именно этим объясняется то, почему старые астрономические документы сохранились в таком малом количестве по сравнению, например, с математическими материалами. Соблюдение секретности считалось одним из категорических требований, из чего становятся понятны затруднения, с которыми столкнулись иезуитские миссионеры, посетившие Китай в конце XVI в. Политическая значимость календарей предполагала, что их следовало изготавливать в большом количестве: в период между 370 г. до н. э. и 1851 г. н. э. было выпущено не менее 102 вариантов, и во многих из них, помимо материалов, касающихся Солнца и Луны, имелись таблицы звезд и планетные эфемериды, а это позволяет использовать их в качестве превосходных исторических индикаторов прогресса в области астрономической теории. Как мы увидим далее, некоторые из этих многочисленных календарей являлись не более чем слегка модифицированными версиями предыдущих. Условно говоря, у них просто менялся титульный лист.

Начиная с IV в. до н. э. стал намечаться постепенный рост количества работ, посвященных видимому миру звезд и их групп. Хотя в Китае отсутствовали универсальные космологические системы западного типа, там существовали вполне примитивные космологические изображения, выходящие за пределы противопоставления инь и ян. Например, в космологии Гай Тянь, точная дата происхождения которой не определена, хотя известно, что она появилась не позднее IV в. до н. э., небо изображено в виде чашеобразной полусферы, размещенной над полусферической Землей, напоминающей по форме обтесанный куб. Такой порядок компоновки, вполне вероятно, мог быть почерпнут из вавилонских источников. В VI в. н. э. эта тема стала изучаться более подробно (хотя и не везде), и иногда на рисунки даже ссылались, оценивая размеры чаши, хотя делалось это весьма произвольно.

Древнейшее сохранившееся китайское описание неба в виде правильной сферы составил Чжан Хэн в конце I в. н. э. Ее окружность была разделена на 365¼ части, где каждая часть обозначала отрезок, преодолеваемый Солнцем за один день. Это соответствовало продолжительности года, хорошо известной по меньшей мере уже с XIII в. до н. э. Еще до Чжана существовала философская школа Сюань, учившая, что небеса простираются в бесконечность, и начиная примерно с XII в. эти взгляды обрели горячую поддержку в неоконфуцианской философии. Это хорошо сочеталось с буддийскими воззрениями и не находилось в прямом конфликте с положениями о сферичности мира, как это излагалось в космологии Гай Тянь. При этом существовала еще одна теория: Солнце, находящееся на меридиане, удалено от нас на расстояние, в пять раз превышающее то, на котором оно пребывает во время восхода и заката, таким образом, предполагалось, что небо представляет собой сильно вытянутый эллиптический купол.

Существовали и другие «философские» системы с космологическими воззрениями, но для понимания того, что они из себя представляли, достаточно всего лишь провести параллели с происходившим в Греции в тот же самый период. В отличие от платоновского и аристотелевского учений, китайское мышление было не столько философским, сколько историческим. Широко известный и весьма авторитетный специалист по истории науки Китая Джозеф Нидэм выдвинул предположение, что причиной этого служит отсутствие в китайской религии законодателя в человеческом обличье, поэтому китайцы по самой своей природе не могли мыслить в категориях законов природы. Важным примером сочинения, написанного в исторической манере, является «Шицзи» Сыма Цяня. В одной из глав этой книги приводится обзор современных астрономических учений и большого числа естественных метеорологических явлений. Эта работа ни в коей мере не является уникальной. Существует двадцать восемь общепризнанных династических историй Китая, и очень многие из них содержат астрономические главы, в которые часто включались астрологические предзнаменования с прогнозами на будущее, составленными для государств. Обычно они содержали инструкции по расчету планетных положений с помощью весьма приблизительных (синодических) периодов, а также простейшие инструкции по расчету лунных затмений. Вскоре мы увидим, что астрономическая стилистика стала весьма существенно меняться по мере того, как начиная с I в. н. э. в ней все чаще стало использоваться понятие эклиптики.

МАТЕМАТИЧЕСКАЯ АСТРОНОМИЯ В КИТАЕ

Предыдущие поколения западных историков почти не обращали внимания на китайские традиции в области математической астрономии, частично из‐за отсутствия интереса к ним, но частично и из‐за того, что считали их примитивными, сильно отличавшимися (как они полагали) от более последовательной западной традиции, черпающей свои истоки на Ближнем Востоке и в Древней Греции. Однако при дворе Восточной династии Хань (25–220 гг. н. э.) жил специалист в области математической астрономии, о котором после его смерти почтительно отзывались как о человеке, не имеющем себе равных «со времени Лю Синь». Этим новым гением был Лю Хун (ок. 135–210 гг. н. э.); его выдающийся предшественник Лю Синь (ок. 50 г. до н. э. – 23 г. н. э.) создал систему математической астрономии и космологии, известную как Саньтун ли; а Сюй Юэ – автор, столь лестно отозвавшийся о Лю Хуне, – сам являлся заслуженным математиком и астрономом.

Лю Хун – первый китайский астроном, оставивший после себя законченную теорию движения Солнца и Луны: ее можно обнаружить в, по-видимому, полностью сохранившемся тексте, известном как «Цянь Сян ли». В нем этот астроном рассматривает движение Луны по широте и некую «неодинаковость», посредством которой надлежит корректировать ее движение по долготе. В данном случае для того, чтобы провести сравнение между Китаем и Западом, мы должны быть очень внимательны в терминологии. Начиная с Птолемея вплоть до относительно недавнего времени солнечное, лунное и планетное движения рассматривались преимущественно по отношению к эклиптике. Именно так обстояли дела к западу от Китая. Таким образом, неравенство (или аномалия, или уравнение) служило средством подгонки под равномерное движение вдоль эклиптики. Однако китайцы начали соотносить почти все небесные явления с экватором, поэтому они считали вполне естественным применять все корректировки к экваториальному движению. Лю Хун мыслил по-своему и ввел моду на рассмотрение движения Солнца и Луны относительно эклиптики. При этом предполагалось, что Солнце движется с постоянной скоростью, а Луна – нет.

В трактате Лю Хуна предлагается ряд вычислительных правил, предназначенных для проведения требуемых расчетов, но не содержится ни доказательств справедливости этих правил, ни объяснений того, каким образом были получены вспомогательные данные. Он начинает с определения отправной точки – эпохи, в которую все элементы системы имели простые исходные значения. Затем он определяет набор констант, регулирующих изменения, происходящие с течением времени; он выбирает в качестве основной единицы времени день, определяемый по Солнцу, с началом в момент полуночи. (Безусловно, к тому времени уже существовали надежно отработанные календарные системы, учитывающие месяцы и годы; к ним легко было применить его параметры.) В двух случаях – для скорости Луны и для лунной широты – он прилагает таблицы, где соответствующие значения приводятся с суточным интервалом. Его движения основаны на определенных допущениях об их циклической природе, начиная с вычисленного им «Абсолютного Начала», которое он относит к дате, эквивалентной 21 января 7172 г. до н. э. В итоговой части книги он излагает свои не подкрепленные доказательствами правила для вычисления лунных положений по долготе и широте, а также лунных фаз и затмений. Если воспользоваться ими, то можно убедиться, что для широты они дают почти идеальную синусоидальную кривую, хотя он исходит из завышенного значения наклона лунной орбиты к эклиптике (6°).

В течение четырехсот лет своего существования династия Хань санкционировала множество различных астрономических систем. Во времена Лю Хуна была принята система, торжественно одобренная в 85 г. н. э. В помощь осуществлению календарной реформы, которая проводилась в этот год под наблюдением Чиа Куэя, организовали прения между астрономами и сконструировали новые инструменты – например, приспособление для измерения наклона эклиптики. Новая система просуществовала почти до конца Восточной династии Хань, когда Лю Хун написал свой «Цянь Сян ли». Как только династия Хань распалась на так называемые Три Царства, южное царство У (220–280 гг. н. э.) приняло эту систему и придерживалось ее до тех пор, пока, наконец, не было присоединено ко вновь объединившемуся (хотя и не надолго) Китаю под управлением Янь.

В начале IV в. н. э. астроном Юй Си (наиболее активный период деятельности которого пришелся на 307–338 гг.) открыл изменение долгот звезд (то самое «предварение равноденствий») и, похоже, сделал это независимо от западной традиции изучения этого явления, впервые обнаруженного Гиппархом. Однако в общем и целом китайская астрономия, и это было ее характерной чертой, продолжала оставаться лишь набором данных, а вопросы усовершенствования математической теории занимали в ней второстепенное место. Другими словами, Лю Хун являлся довольно нетипичным представителем этой профессии. В основном же приветствовалось накапливание простых закономерностей, и когда в каком-то частном случае они нарушались, наблюдалась тенденция рассматривать эту ситуацию как «необычную», и это помечалось соответствующим образом. (В этой связи можно поразмышлять о роли чудес в религии как способе объяснения того, что представляется иррациональным.) Многие китайские авторы искушали своих читателей верой в следующее: поскольку мир преисполнен всякого рода подобиями, то реальность настолько тонка и неуловима, что ее невозможно подчинить общим законам. Другие искали объяснение в астрологических умопостроениях или проявлениях императорской благодати.

Эти подходы имели как минимум одно очень благоприятное последствие. В западной астрономии к явлениям, не поддающимся быстрому объяснению в рамках существующих законов (таким, как кометы, вспышки новых звезд или необычный вид Солнца), относились с гораздо меньшим интересом, чем к объяснимым феноменам. С другой стороны, китайцы, с их историко-ориентированным сознанием, сохранили детальные и обширные отчеты о подобных явлениях, зачастую приукрашенные описаниями событий, на деле не происходивших. Будучи должным образом обработанными, эти отчеты впоследствии подтверждали – и продолжают подтверждать – важность источников, содержащих астрономическую информацию. Солнечные пятна, которые для европейцев стали одним из телескопических открытий XVII в., наблюдались в Китае уже во времена Лю Синя в 28 г. до н. э., а возможно и задолго до этого. Между указанным годом и 1638 г. н. э. в официальных историях сделано более ста записей с упоминанием о солнечных пятнах, а в местных протоколах – и того больше. Китайцы овладели искусством рассматривания Солнца сквозь закопченный кристалл или через нефрит; кроме того, это можно было делать во время легкого тумана и пылевых бурь. Интересно отметить, что когда Томас Хэрриот впервые направил свой телескоп на Солнце, он также использовал преимущества, предоставленные естественным туманом, ослабившим интенсивность солнечного света.

НАБЛЮДЕНИЕ И ПРЕДСКАЗАНИЕ ЗАТМЕНИЙ

Затмения – лунные и особенно солнечные – были очень важны для корректировки китайского календаря и, кроме того, рассматривались как предвестники земных событий. Нетрудно догадаться, почему те из них, которые не удалось предвидеть, считались более важными, чем предсказанные, и, по всей видимости, ошибочные прогнозы не обескураживали астрономов, стремившихся предсказать гораздо больше затмений, чем могло произойти на самом деле. Если объявленное затмение не наступало, то это объяснялось тем, что оно было предотвращено властью императора. Два трактата, являющиеся частью династических историй, – «Трактат о пяти элементах» и «Астрологический трактат» – содержат записи о сотнях солнечных затмений. Они, как правило, немногословны, и, вероятно, около четверти из них относятся к событиям, которые не могли произойти в принципе. Высказывалось предположение, что это последнее обстоятельство, равно как отсутствие описания затмений, которые должны были наблюдаться в столице Китая почти со стопроцентной вероятностью, могли быть частично обусловлены политическими мотивами. К III в. н. э. технические приемы предсказания затмений позволяли получать довольно надежные результаты, и к X в., похоже, их усовершенствовали настолько, насколько это вообще было возможно в то время. Наблюдения лунных затмений стали осуществляться относительно поздно, приблизительно около 400 г. н. э., и это вызывает определенное удивление ввиду сохранившихся несколько более ранних текстов, где приводятся методы их предсказания.

Наиболее ранние методы предсказания затмений основывались на анализе предыдущих наблюдательных данных, проводимом в надежде, будто таким образом могут быть обнаружены циклы затмений. У нас уже была возможность убедиться в том, что вавилоняне выявили один цикл, полезный для предсказания лунных затмений, сегодня обычно называемый саросом, – это 223 синодических месяца. Китайские астрономы предпочитали пользоваться циклом из 135 синодических месяцев. С другой стороны, к III в. н. э. уже обнаружили и другие технические приемы. Их применили в календаре «Цзинчу ли», составленном астрономом Яном Вэем. Он был принят династией Вэй в 237 г. н. э. и использовался вплоть до эпохи династии Лю Сун, которая начала править в 444 г. В нем предполагалось, что и солнечные, и лунные затмения случаются, когда оба светила находятся в пределах 15° от узла (или узлов) лунной орбиты. (В случае солнечного затмения светила должны располагаться вблизи одного узла; в случае лунного – вблизи противоположных узлов.) Календарь позволял предсказывать такие характеристики затмения, как максимальная фаза, продолжительность и позиционный угол.

Со временем, когда стали приниматься во внимание лунный параллакс и неравномерности движения Солнца и Луны, точность предсказаний повысилась. Во время правления династии Сун (960–1279) в базовые правила по разным причинам внесли несколько мелких исправлений, однако в начале следующей династии Юань был создан календарь (также содержащий правила расчета затмений), который продолжали использовать почти без изменений с 1279 г. вплоть до конца правления династии Мин в 1644 г. Этот календарь основан на системе Го Шоу-цзина; ее изложение можно найти в его трактате «Шоуши ли» («Календарь, задающий сезоны»). Календарь, построенный в рамках этой системы, позволял предсказывать время соединений, продолжительность затмения и его главных фаз как для Луны, так и для Солнца. Чтобы дать ориентировочное представление о нем, мы можем сказать: ошибка в предсказании момента начала затмения в период с 400 по 1300 г. постепенно уменьшалась, начиная с трех часов и заканчивая примерно двадцатью минутами. Дальнейшего прогресса в точности не наблюдалось вплоть до прибытия иезуитов с их более точными западными методами и параметрами. Вавилоняне в течение последних семи столетий до начала нашей эры предсказывали лунные затмения с точностью до часа, а солнечные – до двух часов.

ЗВЕЗДНЫЕ КАРТЫ

В Китае существовала давняя традиция изготовления звездных карт. Это и не удивительно, если принять во внимание, что небесные знамения интерпретировались в зависимости от того, в какой области звездного неба они наблюдались, и каждой из областей соответствовала своя земная территория, включая иностранные земли, провинции, города и даже различные части Императорского дворца. Одно из наиболее известных изображений сегментированного неба обрамлено двумя цепочками звезд, напоминающими по виду стены Императорского дворца, заключающего в себе Пурпурный запретный город. Территориальная привязка могла учитываться в отношении солнечных гало, солнечных пятен, цвета облаков, полярных сияний или почти любого другого астрономического или метеорологического явления, в особенности перед сражением. Сохранилось несколько образцов погребального инвентаря, содержащих изображения отдельных участков неба, и, по-видимому, они тоже несли в себе региональные коннотации. (Например, на ил. 73 показан образец с изображением общезначимого созвездия Большая Медведица.)

73

Крышка коробки с изображением Большой Медведицы, окруженной метками положений двадцати восьми лунных дворцов. Обнаружена в 1987 г. в гробнице высокопоставленного сановника периода Сражающихся царств (ок. 433 г. до н. э.). Медведица располагается недалеко от Северного полюса мира, и в течение года ее хвост обращается вокруг полюса, указывая на смену сезонов (если наблюдать его в одно и то же время суток). Каждый сезон соответствует определенному «небесному дворцу», состоящему из семи лунных дворцов.

Существовали и звездные каталоги, которые появились по меньшей мере не позднее IV в. до н. э., когда Ши Шэнь, Гань Де и У Сянь составили свои списки звезд. Результаты труда этих трех астрономов продолжали использоваться в течение тысячи лет, и лишь спустя семьсот лет Чэнь Чжо объединил их в единую звездную карту; Цянь Лэчжи последовал его примеру, составив в V в. планисферную звездную карту. На его карте звездам были присвоены определенные цвета, помечающие их принадлежность к той или иной астрономической традиции. (У нас нет прямых источников, непосредственно свидетельствующих о точной деталировке самых ранних карт, но высказанное выше утверждение будет разъяснено в конце этого раздела.) Будучи сложенными вместе, эти три списка насчитывали в совокупности 1464 звезды, объединенные в 284 группы под названием «трон». Переводить этот термин как «созвездие» было бы не совсем корректно. Можно сравнить приведенные числа с «Альмагестом» Птолемея, где 1022 звезды распределены всего лишь по 48 созвездиям. В древних каталогах перечислялись названия «тронов», количество звезд в них, положение самой слабой звезды в группе по отношению к главной звезде и координаты главной звезды. Это были координаты экваториального типа, но не те, что применялись в западных странах. В каталогах использовалась определенная разновидность прямого восхождения, измеряемая в китайских градусах (но с отсчетом от первого сю, лунного дворца, где находится звезда, а не от точки весеннего равноденствия) и полярное расстояние (а не склонение). Интересно отметить, как такой тип деятельности отразился на стилистике изготавливаемых инструментов. Китайские астрономы традиционно использовали не небесные глобусы с их сплошной поверхностью, а армиллярные сферы. Конечно, последние могли использоваться (и использовались) при проведении наблюдений, но, вероятнее всего, в большинстве случаев армиллярные сферы применялись только для демонстрационных целей. По всей видимости, цельный небесный глобус изготовили только ко времени Цзе Ло-цзи, когда удалось составить точные звездные карты. В действительности, в 435 г. н. э. он изготовил и армиллярную сферу, и глобус, в основу которого была положена карта Чэнь Чжо. Одни глобусы изготавливали из дерева, а другие – из металла, но мы знаем о них только по отчетам (в отличие от роскошных образцов глобусов, изготовленных в Китае иезуитами; они дошли до наших дней, и мы еще поговорим о них в дальнейшем).

Экваториальная система использовалась в течение более чем тысячи лет, но сразу же после введения эклиптических координат (пришедших, скорее всего, из Древней Греции через Индию) было сделано одно замечательное открытие, или, скорее, псевдооткрытие. Приблизительно в 725 г. монах И Синь, используя инструменты, изготовленные мастером Лян Лин-цзяном, обнаружил, что координаты звезд отличаются от приведенных в старых списках. Безусловно, причиной большинства несоответствий можно было считать прецессию, но чуть более десяти примеров движения с изменением эклиптической долготы не вполне подпадали под этот случай. Сегодня мы знаем, что, помимо прецессионного, звезды обладают истинным «собственным движением». Этот факт открыл значительно позже Галлей в XVIII в. Указанные собственные движения звезд на небесной сфере являются в основном результатом их движения относительно Солнца. Человек, обладающий пылким воображением, может высказать предположение, будто И Синь «открыл истинные движения» отдельных звезд, поскольку обнаруженные им смещения не могли быть объяснены только медленным прецессионным дрейфом по долготе, однако, скорее всего, большинство (если не все) из отслеженных им эффектов было обусловлено ошибкой его инструмента. Он не предложил никакого систематического объяснения, не высказал никаких утверждений, и его предполагаемое открытие так и не состоялось.

74

Фрагмент бумажной рукописной звездной карты, найденной в пещере в Дуньхуане. Будучи изготовленной, предположительно, в VII или VIII в. н. э., она тем не менее содержит множество вставок, относящихся к более ранним периодам. Звезды раскрашены тремя разными цветами – белым, черным и желтым, в соответствии с тремя предшествующими школами профессиональной астрономии. В левой части фрагмента изображены звезды Пурпурного запретного города и Большой Медведицы (ср. с предыдущим рисунком) – ключевых фигур китайской космологии. Китайцы извечно наделяли Северный полюс мира сакральным статусом центра вращения небес и всегда старались отождествить его с настоящей Полярной звездой, которая, как известно, меняет свое положение с течением времени из‐за прецессии.

Об И Сине рассказывали много историй, составивших ему репутацию мага интеллектуального толка. Поводом для одной из них, найденной в собрании документов, датируемом 855 г. н. э., стало заключение под стражу его друга, которому было предъявлено обвинение в убийстве. Находясь в Храме армиллярной сферы с сотнями своих помощников, И Синь распорядился поймать семь свиней и опустить их в котел. Спустя некоторое время император пришел в негодование, поскольку глава Астрономического отдела неожиданно обнаружил, что с неба исчезло созвездие Большая Медведица. Тогда И Синь сказал, что он может припомнить только одно аналогичное происшествие, случившееся в очень далекие времена, когда однажды с неба неожиданно пропал Марс. Он интерпретировал это неприятное событие как грозное предзнаменование, предвещающее либо жестокий мороз, либо засуху, но добавил, что все это можно предотвратить, если император последует буддийским наставлениям и объявит всеобщую амнистию. Амнистия действительно вернула звезды на небо; а когда открыли котел, то обнаружили, что свиней там нет. Если не принимать в расчет несомненные таланты этого астронома, сам факт того, что эта история рассказывалась как в высшей степени достоверная, позволяет яснее осознать различие между китайским и западным стилями манипулирования астрономическими данными в этот период.

Тексты – это одно, а артефакты – совсем другое, но звездные карты могут быть прочитаны и в том и в другом ключе. Самый древний известный нам рукописный экземпляр полной карты звездного неба обнаружил сэр Марк Аурель Стейн в 1907 г. Сейчас он находится в Британском музее. Эту карту нашли захороненной вместе с богатой коллекцией всевозможных не связанных с нею материалов в пещере в пустыне недалеко от оазиса Дуньхуан (или Туньхуан), служившего в древности западными воротами в Китай на Великом шелковом пути. Она изготовлена на бумаге и представляет собой схематическое изображение 257 «тронов», насчитывающих 1585 звезд, что значительно превосходит количество звезд, представленных в «Альмагесте» Птолемея. Многие звезды трудно разглядеть невооруженным глазом. (Ил. 74 дает общее представление о том, как изображались звезды на этой карте.) Дата возникновения этого документа постепенно отодвигается современными учеными во все более и более далекое прошлое: Джозеф Нидэм предположил, что он возник в 940 г. н. э., другие исследователи сместили датировку назад более чем на два столетия, а затем Жан-Марк Бонне-Бидо и Франсуа Прадери высказали предположение о его возникновении не позже начала правления династии Тан (618 г. н. э.). Основанием для этого смелого утверждения стало некоторое стилистическое сходство карты с «Юэ лин» («Ежемесячник указов Цоу») – астрономическим текстом, датируемым, предположительно, не позднее чем 300 г. до н. э.

КИТАЙ МЕЖДУ X И XVI ВВ

Китайская астрономия была в высшей степени однородна: спаянная единством языка и письма, она по праву считается порождением единой национальной общности. Время от времени, как принято считать, она обогащалась благодаря контактам с астрономами из стран, находящихся к западу от Китая, и достигла Японии между VI и VIII вв. с отдельными заимствованиями из корейской астрономии. Можно предположить, что на ранних стадиях она контактировала с Вавилоном, поскольку в середине первого тысячелетия до н. э. китайцы ввели в употребление счет дней, кратный шестидесяти. Персидские астрономы, несомненно, посещали Китай в VIII и IX вв. н. э. и принесли с собой вавилонские и греческие методы вычислений. В это время произошли масштабные политические изменения, которые в итоге подточили многовековую пирамиду власти с императором на вершине и родовыми кланами аристократов-землевладельцев непосредственно под ним. Несмотря на всю сложность системы сдачи экзаменов, элитные государственные должности были, на деле, доступны только высшим слоям общества, и система не поощряла высокой предприимчивости. В течение трех столетий династия Тан постепенно приходила в упадок, пока не превратилась в несколько враждующих царств. С появлением северной Империи Сун (960–1126) возникло что-то очень близкое к новому «единому государству». Налогообложение ослабило старые родовые кланы; центр экономической власти переместился с севера (из древнего центра цивилизации народа Хань) к низовьям долины Янцзы; и общество стало более открытым для нововведений.

75

Астрономические водяные часы, изготовленные по рекомендации крупного государственного чиновника и ученого Су Суна, постройка которых завершилась в 1095 г. На рисунке (слева) показаны водяное колесо и передаточный механизм, а также лестница, ведущая на крышу, где была установлена армиллярная сфера. Само строение (справа) достигало семи или восьми метров в высоту; армиллярная сфера добавляла еще около трех метров. Из третьей главы работы «Сиисян Фаяо» (1092).

Эта ситуация отразилась и на астрономическом наследии. У второго императора Империи Су, как известно, имелась большая астрономическая библиотека, и одна из содержащихся в ней работ, дошедшая до наших дней, заслуживает особого интереса, поскольку она, по всей видимости, синхронно воспроизводила греческую и арабскую традицию имитации космоса с помощью водонапорных механизмов. Эти «астрономические часы» описаны в работе «Сиисян Фаяо» («Новая конструкция армиллярной сферы и небесного глобуса, 1092 г.»), принадлежащей Су Суну (1020–1101). Он был первым членом тайного совета во время сложного политического периода и являлся ответственным за реализацию широкого имперского плана по собиранию медицинских сочинений и опубликованию классиков древней медицинской литературы. Между 1088 и 1095 гг. в городе Кайфын в провинции Хэнань, ставшем затем столицей империи, под его руководством построили часы (ил. 75) с регулятором хода, в которых использовалась техника опрокидывающегося ковша на цепной передаче. Кроме прочего, описание механизма включало звездную карту, составленную на основе нового обзора неба (уместно отметить, что это самая древняя из всех сохранившихся печатных карт). Поскольку большое количество китайских учений распространялось через книги, отпечатанные с помощью деревянных форм, нет ничего удивительного в том, что этот носитель информации сохранил доказательства существования в том числе и звездных карт. На ил. 76 изображен экземпляр, относящийся к концу XI в.

Ученым с еще более весомой репутацией, служившим тому же императору и ставшим его поверенным, но умершим в опале, был Шэнь Ко (1031–1095). Он считался хорошим математиком, умевшим применять математические методы к решению многих физических проблем – например, в музыке и гармонике – и сделавшим многое для применения математики в астрономии. Особого интереса заслуживает то, что в отличие от китайских астрономов раннего периода, которые, подобно древним вавилонянам, использовали для объяснения попятного движения планет преимущественно арифметические методы, Шэнь Ко предложил геометрическую модель. Если судить по греческим меркам, можно было бы усмотреть в этом попытку создания примитивной теории, но данный пример служит, скорее, напоминанием о том, что выбор кругового движения в качестве единственно возможного отнюдь не являлся общеобязательным для всех народов. Как полагал Шэнь Ко, каждая планета движется по кругу до тех пор, пока не достигнет «ивового листа» своей траектории, который может быть как внутри, так и снаружи главной орбиты, а затем она начинает двигаться окружным путем, пока снова не вернется на главную траекторию (ил. 77).

76

Звездная карта из работы «Сиисян Фаяо», охватывающая половину небесного глобуса. Экваториальные координаты звезд нанесены по принципу прямоугольной системы координат, наподобие проекции Меркатора. Центральная горизонтальная линия соответствует небесному экватору, а дуга над ней – половине эклиптики. Вертикальные линии делят карту на четырнадцать сю, составляющих половину двадцати восьми лунных дворцов.

Когда-то одной из обязанностей Шэнь Ко при дворе было слежение за улучшением инструментов, включая гномон (предназначавшийся для проведения измерений во время солнцестояний) и армиллярную сферу. Для юстировки полярной оси последней использовали слабую звезду, расположенную рядом с небесным Полюсом мира. Поскольку ее положение не совпадало в точности с полюсом, то каждую ночь она описывала небольшую круговую дугу. Для наблюдения этой тусклой звезды Шэнь Ко изготовил трубу такого размера, чтобы видимый через нее участок неба, при фиксированном ее положении, имел такой же размер, как дуга траектории, описываемая звездой. Это была одна из звезд, использовавшихся в качестве «полярных». Медленное изменение положений звезд в результате прецессии, без сомнения, вынуждало людей время от времени отказываться от одной звезды и выбирать другую. Примечательно следующее: очень многие звезды имеют в китайском языке названия, свидетельствующие об их использовании когда-то в качестве полярных; начало этой традиции восходит по меньшей мере к третьему тысячелетию до н. э. Во времена Шэнь Ко этой звездой (по современной номенклатуре) была 4339 Жирафа. В V в. она отстояла от истинного полюса чуть больше, чем на один градус, но Шэнь Ко в свое время определил это расстояние как превышающее три китайских градуса (каждый из которых, как упоминалось ранее, равнялся 360°∕365,25), и это вряд ли можно считать удовлетворительным результатом.

77

Модель «ивового листа» Шэнь Ко, объясняющая попятное движение планет

Другое нововведение Шэнь Ко – удаление из армиллярной сферы кольца, отображающего лунную траекторию, поскольку невозможно было изготовить его таким образом, чтобы оно воспроизводило обратное движение лунных узлов. Такие изменения не являлись революционными, но они позволили упростить систему, истощенную многовековой традицией. То же самое можно сказать и о запланированной им реформе календаря (если бы она состоялась). Вместо практиковавшегося с давних времен лунно-солнечного календаря он предложил использовать только солнечный. Ученый проявил проницательность, полагая, что это может быть воспринято как святотатство, и радикальная реформа календаря так и не была осуществлена вплоть до середины XIX в. И даже тогда, будучи введенной после восстания тайпинов, она оказалась недолговечной. В итоге в 1912 г. Китай принял западный (григорианский) календарь, но в основном для общественных нужд.

Период монгольского нашествия, называемый в Китае временем правления династии Юань, длился с 1260 по 1368 г. и стал свидетелем обновления астрономических норм в результате персидского и арабского влияний. Величайшим китайским астрономом этого периода был Го Шоу-цзин (1231–1316) – прекрасный математик и, кроме того, разработчик конструкции сложно устроенных водяных часов. Мы уже упоминали его имя в связи с теорией затмений и его важным трактатом «Шоуши ли», легшим в основу календаря, принятого новой династией. Восхитительная армиллярная сфера, изготовленная под его руководством для широты Пиньяна в Шаньси около 1276 г., дошла до наших дней, хотя и не в оригинальной форме, а в виде копии, датируемой 1437 г. Сохранилась также башня Джоу-гун – строение, возведенное Го Шоу-цзином около 1276 г. (реставрирована в эпоху династии Мин). Она предназначалась для измерения длины тени, отбрасываемой Солнцем от 12‐метрового гномона, посредством чего можно определять моменты солнцестояний. Этот величественный инструмент был снабжен 36‐метровой каменной шкалой, по всей длине которой тянулся желоб с водой для контроля правильного уровня. Как обычно, приоритетным направлением исследований являлись систематические наблюдения, а потребность в создании новых или усовершенствовании старых теорий была невелика.

В течение периода, называемого в Европе поздним Средневековьем, когда западная астрономия быстро набирала силу, положение дел в Китае отчетливо демонстрировало признаки упадка. Изделие отменного качества, свидетельствующее о высокой квалификации китайских мастеров – большая армиллярная сфера, изготовленная из бронзы и украшенная львами, драконами и другими символическими изображениями – стала высшим достижением китайской астрономии, пришедшимся на время правления династии Сун в XI в. Падение столицы под натиском чжурчжэней положило конец этому периоду высокого практического мастерства. Для общего пользования изготавливались инструменты разных типов. Например, водяные часы разнообразных инженерных конструкций, и даже благовонные часы, в которых время измерялось по выгоранию благовоний, забитых в спиральные пазы или в желобок, имеющий форму сложного лабиринта, но привлечение астрономических знаний для определения времени осталось на уровне примитивных солнечных часов. Династия Мин (1368–1644), сделавшая так много в области искусства, не оставила бы ничего памятного с точки зрения серьезной астрономии, если бы не один замечательный исторический эпизод – посещение Китая иезуитами. Это станет предметом нашего рассмотрения в последних разделах.

КОРЕЯ И ЯПОНИЯ

В древней японской мифологии главную роль играет богиня Солнца Аматэрасу. Ее брат, бог Луны Цукиеми, не столь значителен по положению, если не принимать во внимание нескольких историй о появлении японского архипелага, который обязан своим рождением союзу Солнца и Луны. Звезды, по всей видимости, занимают еще менее влиятельное положение. Сохранились ранние свидетельства о празднествах, посвященных отдельным звездам, но эта идея, скорее всего, пришла из Китая: письменные упоминания об этом начинают увеличиваться в числе со времени укоренения буддизма, пришедшего из Китая в VI в. н. э. Это культурное вторжение немедленно вызывает в Японии споры об отношениях между старыми японскими богами и богами буддийского пантеона. Наиболее разительные параллели наблюдались между японской богиней Солнца и солнечным мифом, связанным непосредственно с Буддой. В результате появилось представление о Будде Вайрочане (Лучезарном), которое продолжало использоваться в японских богослужениях вплоть до XIX в., когда его запретили.

Корея была, во многих отношениях, перевалочным пунктом китайской астрономии на ее пути в Японию. Случай, хорошо иллюстрирующий характер стихийного дрейфа идей через Азию, завершившийся морским путешествием в Японию, берет начало в VIII в., когда на службу в национальную обсерваторию Тан поступили специалисты, представлявшие как минимум три индийские школы. В VII и VIII вв. два индийских астронома – Цюйтань Ло и Гаутама Сиддхартха – сумели дослужиться до поста директора Управления астрономии Китая. В 729 г. ввели в употребление новый календарь – «Даянь ли», разработанный И Синем. Спустя три года индийский астроном Цюйтань Чжуань, полагавший, что его ученое мнение также должно приниматься в расчет, организовал при дворе диспут по поводу точности календаря. Он обвинил автора календаря в незаконных и к тому же ошибочных заимствованиях из индийских источников. Таким образом, устроили конкурс между тремя календарями – индийским (Наваграха, известным в Китае как «Цзючжи ли»), а также старой и новой версиями китайского календаря. В ходе конкурса было доказано, что лучшим является «Даянь ли». Поэтому индийский «Цзючжи ли» не оказал почти никакого влияния на официальную китайскую практику, однако, несмотря на это, он был принят в Корее и утвердился там на довольно долгое время. Он также, до известной степени, повлиял на корейскую математику, поскольку включал в себя тригонометрические таблицы и руководства по их использованию – предмет, в котором индийские астрономы были хорошо подкованы.

После заметной эмиграции из Кореи и Китая в VI, VII и VIII вв. в Японию, там, вслед за астрономией, учредили многие другие технические и научные профессии. До первого знакомства с европейской наукой (1543) японская наука о небе основывалась почти целиком на китайской и корейской традиции. В 607 г., во время правления в Китае династии Суй (581–618), японский император отправил в Китай послов; вернувшись, они рассказали о роли, которую играла астрономия в дворцовой жизни. В течение всего следующего столетия корейские специалисты часто приглашались для обучения своему мастерству в Японию, и по мере того как укоренялись китайские представления о мире, в китайскую модель стали внедряться новые институциональные стандарты. Подобно китайскому Управлению астрономии, японскому «Совету Инь-Ян» вменялось в обязанности заниматься астрологией, осуществлять инь-ян-прогнозирование и изготавливать календари, важные с точки зрения упорядочивания дворцовых церемоний. Нужно признать, что по степени привлечения аналитических навыков последний комплекс задач требовал наибольшей затраты сил и что на шкале человеческой мудрости, принятой в Китае, астрология и алхимия всегда ценились выше всего остального. Даже в период правления клана Токугавы (1600–1867), когда система конфуцианских ценностей сделала японский сёгунат (военное правительство) более восприимчивым к тому, чтобы начать придавать высокое значение математическим аспектам астрономии, наследственные семейства инь-ян-предсказателей продолжали занимать более высокие ступени в социальной иерархии. Это не предвещало ничего хорошего для развития астрономической теории.

До того как военный класс захватил власть, японское правительство было монополизировано наследственной придворной аристократией, которая в конечном счете полностью разрушила бюрократические структуры, заимствованные у Китая, и, таким образом, утвердила свои претензии на абсолютную власть. Наследственная система мало способствовала интеллектуальному прогрессу, и ответственность за астрологию и составление календарей находилась в ведении главным образом двух семейств – рода Абе и рода Камо. Это никак не поощряло развитие научных стандартов, и даже рутинная математическая техника, лежащая в основе составления календаря – довольно простая для любого подготовленного астронома, – стала трактоваться как в высшей степени заумная и сакральная. Однако это компенсировалось одним преимуществом: уберегло календарь от постоянных пересмотров, осуществляемых в Китае веками. В Японии гораздо больший интерес проявляли в отношении благоприятных или неблагоприятных дней, чем в отношении астрономических достоинств календаря. Японцы не изготавливали и не использовали инструменты, сравнимые по качеству с теми, что применялись китайскими астрономами, а в некоторые периоды за частное использование инструментов для измерения времени налагались даже тяжелые правовые взыскания. И все же, по мере того как снижались государственные стандарты, в процедуру составления календаря стали прокрадываться слабые элементы состязательности. Появилось большое количество неавторизованных сельскохозяйственных календарей, а буддийская школа Сукуё до бросила вызов и стала соперничать с дворцовыми вычислителями в вопросах предсказания затмений. В этом можно было увидеть проблеск надежды на будущее дисциплины, но конкуренция не дала почти никаких результатов. Астрономическое знание, будучи почти полностью зависимым от устаревших китайских источников, продолжало постепенно угасать, пока обе культуры не вошли в соприкосновение с новыми видами деятельности, благодаря мощнейшему влиянию, оказанному на них европейской традицией в XVI в.

МИССИЯ ИЕЗУИТОВ В ЯПОНИИ

Иезуиты, или члены Общества Иисуса, представляли орден, основанный Игнатием Лойолой. Будучи обращенным в веру во время лечения ранения, полученного в бою, он собрал вокруг себя нескольких товарищей и создал религиозный орден, получивший в 1540 г. одобрение папы Павла III. По стилю организации орден многое заимствовал от жесткой дисциплины военного образца, но значительное число его членов вскоре стали считать себя интеллектуальной элитой. Они практически сразу открыли миссионерскую деятельность во всех частях света, и первым значительным предприятием такого рода стало путешествие Франсуа Ксавье в Индию и Японию (1541–1552). Следующим шагом стало основание крупной католической миссии в Макао – на острове, находящемся неподалеку от юго-восточного побережья Китая, колонизированном португальцами. Эта миссия также была инициирована орденом иезуитов и, после ряда неудач в реализации апостольских намерений, обрела поддержку благодаря имеющимся у миссионеров астрономическим навыкам. И в Японии, и в Китае работа миссионеров имела громадный долговременной эффект, несмотря на то что в 1600–1640 гг. каждого миссионера, прибывавшего в Японию, либо казнили, либо высылали; такая же участь постигла миссионеров, прибывших в Китай в 1665 г. После 1638 г. из всех иностранцев на территории Японии позволялось находиться только китайцам и голландцам; им предписывалось оставаться в городе Нагасаки и заниматься только торговыми делами. Тем не менее приставленные к ним государственные переводчики имели возможность читать западную литературу, и через их посредство западные учения медленно, извилистыми путями просачивались в японскую культуру.

Ксавье высадился в Японии в 1549 г. Несмотря на возникшие вначале языковые сложности, его проповеди в итоге нашли отклик у многих японцев. Он обнаружил в них горячую склонность к изучению космических явлений, таких как планетные движения и расчет затмений, особенно когда они осознали превосходство западных методов над теми, что были получены ими из Китая. Астрономия зачастую становилась средством обращения представителей высших классов в христианскую веру. По мере обращения элит низшие слои общества, подчиняясь освященным веками обычаям, массово следовали их примеру.

Уже в 1552 г. Ксавье стал обучать японцев, рассказывая им о сферичности Земли и других воззрениях Аристотеля. Прекрасную иллюстрацию того, как сами японцы воспринимали эти идеи, можно найти в подробных комментариях к западному трактату, опубликованных около 1650 г. конфуцианским врачом Мукаем Генсё (его книга «Кэнкон Бэсэцу» представляет собой собрание комментариев к космологическому труду, написанному Криштованом Феррейрой). Он сопоставлял взгляды «тех, кто пишет вертикально и ест с помощью палочек» и «тех, кто пишет горизонтально и ест голыми руками». Уроженцы Запада, как он полагал, изобретательны в решении технических вопросов, имеющих отношение к видимым явлениям и практической пользе, но слабы в метафизике, особенно в понимании того, что есть рай и что есть ад. Идеям индусов он придавал только духовное значение, считая во всем остальном их фантастичными и невразумительными. В отношение китайских и японских традиций он остался верен неоконфуцианству, не утратив своего восхищения перед этим учением. Однако, судя по всему, вне зависимости от того, насколько это противоречило его здравому смыслу, и он сам, и другие местные комментаторы научились у западных проповедников многому как поверхностному, так и полезному, в том числе астрономии.

Первым государственным астрономом в японском сёгуне был автор, хорошо разбирающийся в математической астрономии, – Сибукава Харуми, осуществивший первую масштабную национальную реформу японского календаря. Он использовал главным образом китайский календарь «Шоуши ли» (1282), но со ссылками на два других календаря, один из которых составлен китайскими иезуитами – «Ши-сэнь» (1644). Он не проводил новых наблюдений, но обладал достаточной квалификацией для того, чтобы адаптировать календарь к долготе Японии. После долгих дебатов его календарь «Дзёкё» был принят в 1684 г., и Япония наконец обрела то, что могла по праву считать только своим. Будучи во многих отношениях традиционным, этот календарь тем не менее включал в себя несколько оригинальных технических приемов, и когда его представляли на заседании Королевского общества в Лондоне, некоторые его аспекты квалифицировали как весьма небезынтересные, например – методику интерполяции.

Человеком, еще в большей степени ответственным за внедрение в японскую астрономию европейских моделей, был Асада Горю (1734–1799; это его последний псевдоним, а настоящее имя – Аубэ Ясуаки). Являясь членом семейства конфуцианской гражданской администрации в правлении феодального поместья Кицуки, он имел доступ к китайским и иезуито-китайским трудам и заработал неплохую репутацию, когда его предвычисления солнечного затмения 1763 г. оказались гораздо ближе к истине, чем официальные государственные предсказания. Занимая должность медика при феодале, отказавшем ему в просьбе заниматься любимым делом – астрономией, он сбежал в Осаку и, чтобы прокормить себя, стал практикующим врачом в среде обеспеченного купеческого сословия. Кроме того, он учил астрономии, и его школа, использовав новые инструменты (многие из них, включая телескоп, он изготовил самостоятельно), начала сбор новых данных. Их точность оказалась абсолютно беспрецедентной в японской науке того времени. В опубликованной теории планетного движения, основанной главным образом на давно устаревшей системе Тихо Браге, приведены новые параметры, которые Асада и его ученики вывели самостоятельно.

Многие из его учеников – выходцы из класса самураев. Другие феодалы, и даже сам сёгунат, предлагали создать ему максимально благоприятные условия для работы, но неприятные воспоминания о раннем дезертирстве принудили его отклонить все предложения. В последующие годы он участвовал в хорошо налаженном движении по переводу голландских научных работ на японский язык. Он способствовал созданию синтезированной астрономии, что весьма необычно, поскольку она представляла собой смесь теорий из разных эпох с элементами, взятыми из учений Ньютона, Кеплера, Коперника и Птолемея, без каких либо замечаний по поводу хронологической очередности их открытий. Он был алгебраистом по духу и никогда не признавал в полной мере преимущества, предоставляемые геометрическими моделями. Он так и не смог овладеть теорией гравитации Ньютона. Но анализируя имеющиеся у него европейские данные, он разработал некоторое количество полезных технических приемов и способствовал изобретению формулы, позволяющей довольно точно рассчитывать продолжительность тропического года.

Последним великим японским астрономом, работавшим в традиционном стиле и разделявшим стремление Асада поменять направление развития этой науки, был Сибукава Кагесуки (1787–1856). К этому времени от влияния иезуитов почти не осталось следа, но связи с иностранцами могли иметь неприятные последствия для человека, брата которого казнили за помощь, оказанную им одному немецкому путешественнику в нелегальном вывозе из страны запрещенных материалов. Работая в Управлении астрономии, Сибукава имел возможность знакомиться со всей доступной ему зарубежной литературой. Его настойчивые попытки внести поправки в неточные данные, бывшие в ходу в то время (большинство из них сфабриковали астрономы, не испытывавшие потребности в достоверном отображении реальности), достойны драматического пера. В итоге он посвятил свои дни решению технических вопросов. Он понял, что его соотечественники в скором времени сами смогут ознакомиться с доктринами Коперника и Ньютона, и тоже постарался подготовить почву для этого, хотя и без особых симпатий к итоговым выводам этих теорий. «Давайте сначала расплавим математические методы западной науки, а затем отольем их заново в своих традиционных формах», – писал он, используя одну китайскую поговорку.

ИЕЗУИТСКАЯ МИССИЯ В КИТАЕ

Маттео Риччи родился в 1552 г. в городе Мачерата в Италии в семье фармацевта. Риччи вступил в орден иезуитов и изучал астрономию (в числе прочих предметов) в Римской коллегии. Из преподавателей колледжа наибольшее влияние на него оказал Кристоф Клавий, друг Галилео Галилея и один из наиболее уважаемых европейских астрономов того времени, не разделявший тем не менее идею Коперника о центральном положении Солнца во Вселенной. В 1577 г. Риччи покинул Рим с иезуитской миссией и, отправившись морем из Лиссабона, достиг сначала Гоа, а затем Макао, прибыв туда в 1582 г. В 1583 г. он добрался до Китая и присоединился к другому иезуитскому астроному Микеле Руджери. Риччи поселился в Чао-Чин в провинции Гуандун, но много путешествовал. Основав несколько миссий в разных частях империи, он, наконец, поселился в Биджине (впоследствии – Пекин) в 1601 г., пользуясь покровительством императора Ваньли. Он пребывал там вплоть до своей смерти в 1610 г.

Завоевав доверие в официальных китайских кругах своим умением разбираться в календарных вычислениях, Риччи и его соратники опубликовали тщательно подобранный сборник европейских материалов, которые аккуратно выбирались таким образом, чтобы продемонстрировать несостоятельность противоречивших им китайских наработок. Это совсем не сложно сделать в области астрономии. Труды Риччи, написанные на китайском языке, посвящены преимущественно теологии и этике, но помимо этого он перевел и издал сокращенный вариант сочинения Клавия об астролябии, календаре, сферической тригонометрии и общих математических вопросах, включая первые шесть книг геометрии Евклида. В этом ему помогал его ученик Сюй Гуанци. Они опубликовали несколько изданий огромной карты мира (179×69 сантиметров), дав китайцам первое представление о взаимном расположении земель и морей на большей части земного шара. В числе прочих полезных астрономических методик, которым учили иезуиты, была новая европейская алгебра, а позже – логарифмы и счетно-логарифмическая линейка для облегчения расчетов.

Нет нужды говорить о том, что влияние, произведенное всей этой деятельностью, оказалось весьма значительным и радикально поменяло направление развития китайской науки, которая практически не эволюционировала до начала правления династии Мин и раннего периода династии Цин. Однако в своих письмах, отправляемых на родину, иезуиты рисовали китайскую науку в радужном цвете. Они создали у европейцев впечатление, будто им удалось открыть великую астрономическую культуру. Что могло произвести на них такое сильное впечатление? Среди прочего они обнаружили в Китае богатый источник потенциально полезной астрономической информации, относящейся к далекому прошлому, которая сама по себе привлекала (и продолжает привлекать) внимание скорее с чисто астрономической, а не исторической точки зрения. Словом, обмены шли в обоих направлениях. Первый телескоп, достигший Китая, привез Иоганн Шрек (отец Теренций) в 1618 г. и передал императору в 1634 г. Шрек был талантливым ученым, состоял в переписке с Галилеем и Кеплером. Это произошло как раз в то время, когда иезуиты начали составлять капитальное изложение современного научного знания (как традиционного, так и западного) – проект, обладавший как научной, так и исторической ценностью, продолжавший успешно реализовываться и в XVIII в.

Судьба иезуитов в Китае резко изменилась в результате политических перемен. Если в начале 1600‐х гг. они находили некоторое сочувствие при дворе Мин, то впоследствии сила их убеждений, похоже, стала иссякать, поскольку в течение следующих двух поколений им удалось обратить в свою веру не более двух или трех высших государственных чиновников. Они стали испытывать трудности с публикацией трудов, содержащих западные воззрения. Обстоятельства резко изменились около 1644 г., когда маньчжурские оккупанты вторглись в пределы Великой стены, смели́ старое правление и основали династию Цин. В этой ситуации иезуиты воспользовались возможностью стать полезными своим новым хозяевам благодаря главным образом двум профессиональным навыкам: умению отливать пушки и осуществлять календарные реформы. Новая китайская династия нуждалась в новом календаре, чтобы, в соответствии с бытующими верованиями, подчеркнуть собственную значимость. Не успела еще захватническая армия войти в Биджин, а новый режим уже назначил главой Директората астрономии европейца. Предполагалось, что этот новый человек – Ж. Адам Шалль фон Белль – обеспечит новый двор традиционными астрологическими услугами, однако он настоял на использовании находящимся в его подчинении местным персоналом – китайцами и мусульманами – только западных методов.

Автократическое правление Адама Шалля длилось до 1665 г., когда его многочисленные местные враги, объединившись, успешно выступили против его астрономических и религиозных убеждений. Некоторых членов иезуитской миссии казнили, других – выслали, и христианская церковь на какое-то время закрылась. Шалль умер в 1666 г., но спустя три года его сменил другой иезуит, фламандский священник с более компромиссной позицией – Фердинанд Вербист, прибывший в Китай в 1669 г. Он получил образование в соответствии со строгими канонами ордена иезуитов. Вербиста определил на миссионерскую службу его предшественник в Китае Шалль, в течение восьми лет преподававший в иезуитском коллеже в Генте и имевший возможность оценить математические и астрономические способности Вербиста. Эти западные ученые обладали не только профессиональными навыками, но и феноменальной энергией. Например, Шалль к моменту своей смерти в 1666 г. работал вместе с двенадцатью китайскими помощниками над масштабным переводческим проектом, начатым в 1631 г. Совместно с Теренцием (Иоганном Шреком) и Джакомо Ро, Шалль перевел наиболее значимые разделы из ста пятидесяти западных книг; и Вербист с той же одержимостью продолжил этот китайский проект.

После разгона ордена иезуитов Вербист постарался войти в доверие к императору Канси и заслужить его покровительство. Он начал убеждать молодого правителя, что его местные астрономы не обладают достаточной компетенцией. Таким образом он надеялся склонить императора вернуть Директорат под управление иезуитов. Канси, правивший с 1661 по 1722 г., второй император многолетней династии Цин, настолько пленился астрономией Вербиста, что сам занялся ее глубоким изучением и понудил к этому своих придворных. Императорская обсерватория, основанная в 1279 г., стояла в запустении, и Вербист инициировал проект по ее обновлению, который был более или менее завершен к 1673 г. Он обладал исключительными дипломатическими способностями; внушительные сборники, содержащие его астрономическую переписку, опубликованы на латинском, португальском, испанском, русском, французском и голландском языках. Наиболее важные из его петиций императору, дошедшие до наших дней, составляют более тысячи страниц текста, написанного по-китайски.

В этом контексте наибольший интерес представляет календарь (учитывая его чрезвычайную политическую значимость в Китае). При китайском дворе существовало несколько соперничающих фракций, имевших разное представление об этом предмете; была даже группа, отстаивавшая технические приемы, используемые в мусульманском календаре. Похоже, что вопросы космологического характера интересовали китайцев значительно меньше, чем их европейских современников. Интересно наблюдать, как во второй половине XVII в. в научных трактатах иезуитов, если брать их в совокупности (в качестве примера здесь можно сослаться на Афанасия Кирхера), обычно рассматривалось большое количество различных систем мира, а окончательный выбор как бы предоставлялся читателю. Здесь можно встретить геоцентрические модели «Платона» и Птолемея; геогелиоцентрические модели, приписываемые «египтянам» или Марциану Капелле, а также Тихо Браге (всеобщему любимцу иезуитов) и Джованни Баттиста Риччоли; и, наконец, идеологически небезопасные гелиоцентрические модели Аристарха и Коперника. В основе планетной астрономии иезуитов в Китае лежала модель Тихо Браге – с центром в Земле, но в то же время использующая многие преимущества ранней коперниканской системы. (Достоинства и той и другой модели будут снова затронуты в главе 12.) Астрономические инструменты, упомянутые в сочинениях Вербиста, также походили на инструменты Тихо – надежные, но далеко не самые передовые с точки зрения астрономических исследований 1670‐х гг. Иезуиты принесли с собой систему Тихо не только в Азию, но также в Испанию и Южную Америку, где в некоторых регионах она продолжала безраздельно господствовать в течение двух последующих столетий.

Вербист написал на латыни весьма влиятельное сочинение «Astronomia Europaea» («Европейская астрономия»), законченное до 1680 г., но вышедшее в свет только в 1687 г., когда его напечатали в Диллингене (Германия). Несмотря на название, эта работа воспроизводила серии наблюдений, произведенных в Китае в 1668 и 1669 гг., уже опубликованные на китайском языке. В книге содержалось изображение заново оборудованной Императорской обсерватории в Биджине со множеством прекрасных инструментов, изготовленных для нее по инструкциям Вербиста. По конструкции инструменты напоминали те, которыми пользовался Тихо Браге (ил. 78). Одной из очевидных целей книги было стремление продемонстрировать превосходство европейских учений и технологий над китайскими аналогами и желание рекрутировать молодых и технически подготовленных священников на миссионерскую службу. Технология изготовления инструментов, теория календаря, оптика, гномоника, пневматика, музыка, искусство измерения времени и, например, метеорология имели непосредственное отношение к фундаментальной астрономии. Знакомство с этими предметами давало скрытый повод гордиться тем фактом, что они – европейцы в Китае – умели отливать превосходные пушки, изготавливать часы, автоматические орга́ны и телескопы, владели техникой перспективного изображения и т. д., причем делали это в лучших европейских традициях. Как и большинство других произведений иезуитов, эта книга разжигала аппетит многих западных ученых в отношении лучшего владения астрономией, столь же экстравагантной, сколь и почтенно-патриархальной. Однако все это имело и другие последствия, о которых иезуиты даже не догадывались, поскольку были скованы отрицанием католической церковью представлений о гелиоцентрическом и потенциально безграничном мире. Есть какая-то ирония в том, что другие европейские ученые пропагандировали идею безграничности пространства как раз тогда, когда иезуиты пытались отвратить китайцев от учения Сюань, согласно которому тела плавают в бесконечном пространстве. В общем и целом это несоответствие и правда являлось настолько разительным, что бо́льшая часть китайской космологии осталась незамеченной, и исторически мыслящие европейцы не придавали ей почти никакого значения еще долго после исхода иезуитов из Китая.

78

Императорская обсерватория, расположенная на восточной стене Биджина с инструментами, изготовленными по инструкциям Фердинанда Вербиста. Копия рисунка из «Astronomia Europaea» Вербиста (1687), изготовленная в 1794 г.

79

Бронзовая армиллярная сфера, построенная в Биджине под руководством иезуитов в 1744 г.

Попытка иезуитских миссий превратить Китай в христианское государство провалилась, но они продолжали руководить китайской астрономической практикой, оставаясь при этом на уровне знания XVI в. Например, армиллярная сфера, построенная для Императорской обсерватории в 1744 г., представляет собой великолепный, отлитый из бронзы экземпляр, однако точность этого инструмента вряд ли поразила бы европейских астрономов, даже тех из них, кто жил столетием раньше (ил. 79). Интеллектуальный контроль иезуитов над китайской астрономией продолжался до 1790 г., иначе говоря, он сохранялся даже после 1773 г., когда в Европе начались гонения на орден иезуитов. (После изгнания из многих европейских католических стран орден был восстановлен властью Ватикана в 1814 г.) Мы уже видели, насколько враждебно относились японцы к западным ученым в ранние времена. Однако западные книги достигли не только отдаленных районов Китая, но также и Японии. Они попадали в Японию в основном в китайских переводах, особенно после снятия строгих запретов во время правления восьмого сёгуна Ёсимунэ в 1720 г. Это стало одним из многих скрытых последствий долгого периода миссионерской деятельности иезуитов на Дальнем Востоке.

ТИБЕТСКАЯ АСТРОНОМИЯ

Представляется вполне естественным рассматривать тибетскую астрономию вместе с Китаем ввиду долгих, зачастую горьких, но иногда и радушных отношений Тибета с этой страной, хотя наряду с этим Тибет испытывал и другие влияния. Этот регион граничит не только с тремя провинциями Китая, но также с Бирмой, Индией, Бутаном, Непалом и Кашмиром. Обитавшие здесь древние кочевые и пастушеские племена преодолевали огромные расстояния и довольно легко смешивались друг с другом, образуя межплеменные альянсы и неизбежно делясь друг с другом своими традициями. В результате китайские, бирманские, тюркские, дардские и индийские культурные черты были объединены в нестрогую, сложно организованную целостность, которая могла бы быть еще более многовариантной, если бы горы не создавали столь многочисленных естественных препятствий для путешествий.

С VII по IX в. народы этого региона находились под управлением могущественных царей, но царство понемногу распадалось. В течение следующих четырех или пяти столетий главной связующей силой являлась свободная торговля. Это была не самая благоприятная среда для развития науки или образования, но тибетская форма буддизма начала формироваться здесь уже в VII в. Сначала его заимствовали у Китая, но в конце VIII в. сделали осознанный выбор в пользу принятия индийской буддийской традиции. Монахи начали путешествовать между Тибетом и Индией, время от времени приглашались индийские учителя, и была проделана огромная работа по переводу сотен наименований индийской литературы на тибетский язык (особенно в XI и XII вв.).

В итоге величайшим политическим достижением тибетцев стало создание в XV в. буддийским реформатором Цонкапа влиятельной религиозной школы. В 1578 г. монахи из этой школы обратили в свою веру правителя монголов Алтан-хана, который должным образом отблагодарил их оказанием политической поддержки, позволившей далай-ламе установить в Тибете эффективное теократическое правление. Считалось, что сменяющие друг друга далай-ламы являются реинкарнациями Бодхисаттвы Авалокитешвары – второго великого героя в буддизме, отказавшегося от нирваны во имя спасения всех существ, наделенных сознанием. Управляя из столичного города Лхасы, далай-ламы удерживали свое могущество вплоть до китайского вторжения в 1959 г., хотя в течение предыдущих трех столетий в этой стране было множество внутренних разногласий.

Существует четыре главных направления традиционной тибетской астрономии, два из которых являются продолжением индийской традиции, а другие два – китайской. Из Индии пришло несколько переводов наиболее обзорных буддийских сочинений, содержащих отсылки к индийской астрономии и астрологии времен Веданги – пост-Ведического периода, предшествовавшего массированному греческому влиянию. По всей вероятности, греческие идеи, изложенные в «Сиддхантах», книгах «основополагающих начал» (которые будут подробно рассмотрены в главе 7), частично ввели в употребление примерно в XI в. Этот тип астрономии, названный в Тибете друбци, не был реализован в виде ясного изложения в узнаваемом виде в каком-либо определенном месте, но, как и ранние индийские тексты, он представляет огромный интерес, поскольку содержит несколько параметров из доптолемеевской греческой астрономии.

Обнаружены и более изощренные индуистские методы, изложенные в мельчайших деталях в работах по «звездным расчетам», карци. Мы еще поговорим об этих индийских методах, когда придет время, особенно о способах предсказания планетных положений, но если не вдаваться в детали, можно сказать, что они вполне соотносились с греческими техническими приемами, прежде всего в расчетах средних движений и применении корректирующих слагаемых (уравнений). Использовалось четыре типа суток: первый определялся как время от одного солнечного восхода до другого; второй – как тридцатая часть синодического месяца; третий – как время, за которое Луна отдаляется от Солнца на 12° (положение этих двух светил, как предполагалось, берется с поправкой, учитывающей уравнение центра); и четвертый – как одна 360-я часть тропического года. Все это, а также используемые в Тибете системы зодиакальных знаков и лунных домов, взяты из индийских источников. Обширное описание индийской астрономии содержится в классическом тибетском трактате XIV в., написанном ученым Будоном Ринчендубом (1290–1364) – человеком, снискавшим себе славу благодаря составленной им энциклопедии. Собранный им материал повторно излагался в нескольких последующих трактатах вплоть до XVIII в., но в него не вносилось никаких существенных исправлений. Планетные расчеты производились посредством довольно необычных математических приемов с использованием правильных дробей: это выглядело так, как если бы кто-нибудь сегодня взялся за изобретение колеса, и оно получилось бы у него квадратным. И все же это была далеко не тривиальная астрономия. Недавно удалось показать, что астрономические константы, используемые в сочинении Будона, близки по значению к константам школы Ардхаратрик в индуистской астрономии. Календарь, основанный на астрономии такого типа, все еще используется народом Тибета.

По преданию, система китайской астрологии, известная как нагци, или «темный счет», пришла из Китая в Тибет в VII в. Она продолжает использоваться по сей день, и существует ряд популярных западных работ, декларирующих свое непосредственное отношение к ней, поскольку сама идея мудрости, исходящей от кровли мира, все еще несет в себе явные черты сказочной страны Шангри-ла. Со временем смысл отдельных исходных принципов был утрачен, но общий характер системы вполне согласуется с исходными источниками. Согласно китайской натурфилософии, существует пять первичных элементов: дерево, огонь, земля, металл и вода. Есть также двенадцать животных, каждое из которых, во-первых, дает название соответствующему году в цикле: крыса, бык, тигр, кролик и т. д.; во-вторых (если следовать другим правилам) – соответствующему месяцу; и в-третьих – двенадцатой части суток. Легендарная «Ицзин» сохранилась в материальной форме. Одна из ее интерпретаций включает использование 28 китайских лунных дворцов. Мы уже бегло знакомились с этими идеями в начале настоящей главы.

Материал подобного рода – как индийский, так и китайский – часто достигал Тибета окольными путями. Например, гьяци («Китайские вычисления») содержит объяснение теории календаря «Шисянь ли» – последнего китайского лунно-солнечного календаря. То, что тибетцы выбрали в качестве привилегированной именно эту последнюю календарную систему, основывалось не на прямой китайской традиции, а на монгольском переводе от 1711 г. н. э. оригинального сочинения, написанного в 1669 г. (во время правления династии Цин). Даже если материал поступал напрямую, он часто содержал в себе следы глубоких и давних связей с другими культурами. Для демонстрации всей сложности переходов подобного рода рассмотрим теорию Солнца, Луны и шести планет, изложенную в упомянутом выше астрологическом тексте. Что это за шестая планета? Она называлась Раху – именем, взятым непосредственно из индийских источников. В индийской мифологии этим словом назывался демон зла. Обвиненный по доносу богов Солнца и Луны в том, что он посмел выпить напиток бессмертия, Раху был обезглавлен богом Вишну; но выпитый нектар сохранил ему жизнь, а следовательно, нескончаемую надежду на мщение упомянутым светилам.

С астрономической точки зрения это вполне оправданно, поскольку Раху персонифицировал восходящий узел Луны – точку на небесной сфере, где лунная орбита пересекается с кругом эклиптики. Есть соответствующее название и для нисходящего узла – Кету, диаметрально противоположного первой точке. Согласно мифологии, это тело обезглавленного Раху. Две эти точки небесной сферы играют чрезвычайно важную роль в греческой теории затмений, поскольку, как мы уже неоднократно убеждались, затмения случаются как раз по соседству с ними. Однако когда-то в давние времена они вызывали тревожные ассоциации с неким воображаемым чудовищем, вредоносные действия которого приводили к затмению. Можно даже допустить, что дракон из библейского Апокалипсиса – символ Сатаны – относится к тому же разряду представлений. В арабских странах его называли тиннин. У персов это джавзар (некоторые латинские авторы транскрибировали его как Geuzahar). Указанное представление нашло свое место и в латиноязычной традиции, сохранившей следы мифологических наслоений: еще можно вспомнить те времена, когда термины Caput Draconis и Cauda Draconis (голова и хвост дракона) использовались для обозначения лунных узлов (хотя уже тогда это словоупотребление считалось устаревшим). Если рассмотреть этот вопрос строго астрономически, то узлы обладают попятным движением, полностью обходя эклиптику за 18,6 года. Поэтому было бы вполне нормально трактовать их как некие – при обычных обстоятельствах невидимые – планеты. Именно так и поступали индийцы, китайцы и тибетцы в своих трактовках упомянутого китайского астрологического сочинения. Небо – одно для всех, поэтому астрономия путешествует с комфортом. Почему же у драконов должно быть иначе?