Космос. Иллюстрированная история астрономии и космологии

ВЕДИЧЕСКАЯ АСТРОНОМИЯ

Как и все люди древности, обитатели Индийского субконтинента связывали свои представления о божественных и сверхъестественных силах с тем, что они наблюдали на небесах. Ведическая религия (провозвестник современного индуизма) представляет огромный интерес для историков, поскольку она принадлежит к числу наиболее ранних религий, изложенных в литературной форме – в данном случае на санскрите – и, таким образом, прямо демонстрирует отношения, существовавшие между космическим и божественным.

Есть все основания полагать, что наиболее древнее ведическое сочинение «Ригведа» составлялось в течение пяти или шести столетий и было завершено не позднее XI в. до н. э., но впоследствии неоднократно редактировалось. Оно содержит несколько представлений о сотворении мира; согласно основной версии мир создан богами в виде деревянного здания, где небо и земля каким-то образом поддерживались опорами. Затем было высказано предположение, что мир сотворен из тела первозданного великана. Последняя идея дала начало концепции (изложенной в поздней ведической литературе), будто мир пронизан Мировой Душой. За этим последовали многие другие космогонии, в которых предпочтение зачастую отдавалось сотворению океана и особое место отводилось созданию Солнца и Луны. Всему этому сообщалась определенная взаимообусловленность, поскольку Небо и Земля обычно рассматривались как родители всех богов вообще, а иногда в число прародителей включалась вода.

От тех времен осталось большое количество мифов об астральных богах, например о Солнце – муже Утренней Зари, изображаемом сидящим в повозке, запряженной семью лошадьми. Кроме того, существовали несложные правила вычисления времени проведения ведических ритуалов, сложившиеся не позднее XII в. до н. э. Ведическая литература не содержит никаких прямых указаний на то, что до наступления V в. до н. э. в Индии обсуждались какие-либо математические приемы описания движения небесных тел. Однако существуют очень ранние свидетельства существования контактов с Месопотамией неоассирийского периода, например в области предсказаний. Некоторые утверждения, изложенные в ведических текстах, могут быть увязаны с более ранними утверждениями, содержащимися в МУЛ.АПИН. В итоге влияние, оказываемое этим регионом, стало решающим в формировании отличительных черт индийской астрономии.

В ведических текстах широко использовались временные периоды различной длительности, так называемые юга, содержавшие по два, три, четыре, пять и шесть лет; периоды из двенадцати тридцатидневных месяцев; периоды, равные половине месяца, каждый из которых содержал по четырнадцать или пятнадцать дней. Нет никаких очевидных свидетельств их применения для построения хорошо продуманных календарных схем, но как минимум один отлично проработанный аспект лунных наблюдений, проводившихся в течение двух столетий до начала нашей эры, можно найти в схеме накшатра. Это 27 выделенных звезд (иногда 28 звезд, а зачастую – групп звезд), отмечавших прохождение Луны по небу в течение месяца. Каждой из них ставилось в соответствие какое-либо божество. Эта система (или, точнее сказать, пара систем) имела долгую, захватывающую историю и в Средние века достигла европейских пределов, где она сумела стать полноправной частью астрологии и геомантии. Мы уже обращали внимание на некоторые варианты этой доктрины в главе, посвященной китайской астрономии.

ВЛИЯНИЕ НА ИНДИЮ МЕСОПОТАМИИ И ГРЕЦИИ

Месопотамская астрономия достигла Индии в конце V в. до н. э. после захвата северо-западной Индии Ахеменидами. (Эта династия правила в Персии с 558 по 330 г. до н. э.) Подтверждение тому – употребление автором Лагадха месопотамских, греческих, египетских и иранских календарных техник, например «период-зависимость» 5 лет = 1860 титхи (санскритское слово для обозначения месопотамской единицы, о ней мы говорили выше на с. 106); или в другом случае: 25 лет = 310 синодическим месяцам. (Египтяне, использовавшие другой год, приравнивали 25 лет к 309 месяцам.) Кроме того, Лагадха освоил вавилонскую теорию, касающуюся расчета продолжительности светлого времени суток, применяя не только арифметический прием «зигзагообразной функции», но также водяные часы, позволявшие измерять время ночью.

Другим заимствованным индийцами месопотамским инструментом был гномон – вертикальная колонна, указывавшая дневное время посредством отбрасываемой тени. Как правило, шкала гномона делилась на двенадцать частей; этот обычай оказался удивительно устойчивым и даже был унаследован западной астрономией, где использовались таблицы, впервые появившиеся именно в этой части мира. Таблицы, устанавливающие соответствие между временем дня и длиной тени, безусловно, зависят от географической широты – фактор, который не всегда принимался во внимание как в Индии, так и в остальных частях света.

В последующие столетия в Индию, безусловно, проникали незначительные астрономические сведения из других мест, однако очередным сравнимым по важности этапом был селевкидский период, когда модифицированные греками вавилонские методы проторили себе дорогу на восток. Этому движению в огромной степени поспособствовал возросший уровень торговых отношений между Индией и Римской империей. В 149–150 гг. н. э. на санскритский язык перевели объемный греческий астрологический трактат, часть которого была посвящена математической астрономии. В 269–270 гг. н. э., после переработки Спхуджидхваджей, это сочинение получило название «Явана-джатака». Продолжительность солнечного (тропического) года в нем оказалась в точности такой же, как у Гиппарха и Птолемея.

Спхуджидхваджа, устремления которого были отчетливо астрологическими, использовал прием «линейного зигзага» для солнечных и лунных положений и метод вавилонской Системы А для моментов восхода зодиакальных знаков, известных в том числе по греческим текстам. Двенадцатичастный гномон уже был принят им в качестве нормы, но в данном конкретном случае, а также в случае процедур, вводимых для определения планетных положений, Спхуджидхваджа приводил методы, несомненно являвшиеся греческой версией вавилонских методов.

Есть и другие аналогичные примеры, демонстрирующие ту же тенденцию, когда промежуточный греческий текст представлялся как следствие, полученное из негреческих процедур, которые надлежало подтвердить. В сочинении можно найти множество временных периодов движения планет, идентичных обнаруживаемым в гораздо более ранних клинописных текстах. Наличие очевидно ошибочных сопроводительных процедур убедительно свидетельствует о том, что приводимые параметры не были получены независимым образом.

С появлением в III или IV в. «римской» «Сиддханты» («Ромака-сиддханта»), вводится в общее употребление понятие прецессии, и здесь снова приводится продолжительность тропического года, равная использованной Гиппархом. В той же работе имеется материал по расчету солнечных затмений, где используются греческие геометрические модели, хотя в данном случае имеется множество признаков незначительной адаптации как самих моделей, так и используемых в них параметров. То же самое можно сказать о другом тексте греческого происхождения, появившемся примерно в это же время, – «Паулиса-сиддханта», хотя в нем используется продолжительность солнечного года, впервые возникшая, по словам более позднего арабского автора (ал-Баттани), у «египтян и вавилонян». Мы знаем об этом тексте благодаря весьма посредственному резюме, внесенному в работу под названием «Панча-сиддхантика». В нее знаменитый автор VI в. астролог Варахамихира включил некоторый дополнительный материал.

Значение этих работ трудно переоценить, поскольку они позволяют лучше понять греческую астрономию в период до Птолемея – период, от которого осталось лишь несколько оригинальных текстов. Индийские авторы дерзко атаковали проблемы сферической тригонометрии, используя для этого греческие методы, включая методы проецирования на плоскость (сравните с тем, что мы писали об астролябиях). Вместо греческой функции хорд они ввели функцию синуса, и их таблицы, составленные для тени гномона, в известном смысле, можно считать таблицами тангенциальной функции. Они проявляли серьезный интерес к проблемам, связанным с предсказанием солнечных и лунных затмений, и в некоторых их работах можно обнаружить следы вавилонских сочинений о предсказаниях. Их сочинения нередко обременены разного рода искажениями, но это было ожидаемо, поскольку они находились на пересечении слишком многих культурных барьеров. И все же представляется совершенно очевидным, что в этот период индийская астрономия, несмотря на все свои недостатки, являлась далеко не только движущейся по инерции наукой. В качестве примера того, какого профессионального уровня достигли индийские астрономы, можно привести утверждение из «Панча-сиддхантики», касающееся разницы времен между Александрией (они называли ее Яванапура) и двумя индийскими городами – Удджайн и Варанаси. Чтобы установить разницу долгот на Земле (Солнце, как известно, покрывает 360° земной долготы за 24 часа), было произведено сравнение местных времен, в которые наблюдалось одно и то же лунное затмение. Это предполагало проведение работы по установлению довольно прочных интеллектуальных контактов. Они были достигнуты, и полученные результаты оказались весьма хороши. Если перевести полученную ими разницу долгот в градусы, то в двух случаях она составляла 44° для одного места и 54° – для другого, в то время как истинные современные значения составляют 45;50° и 53;07° соответственно. Это отнюдь нельзя назвать работой дилетантов.

Необходимо отметить, что в упомянутых случаях сравнение долгот производилось по отношению к городу Удджайн (его также называли Узайн). Он снискал определенную известность и даже был упомянут в «Географии» Птолемея под именем Озен. В средневековой латинской литературе, в результате многократных ошибочных прочтений, его обычно упоминали как Арин. Удджайн с давних времен считался священным местом индуистов, но его важность для астрономии заключается в том обстоятельстве, что он стал пунктом, через который проходил главный индийский меридиан. Этот факт упоминается во многих работах, просочившихся впоследствии (в Средние века) в западную культуру, где этот город иногда обозначается как «центр мира». Он, как считалось, располагался на экваторе и находился на расстоянии 90° как от восточных, так и от западных пределов обитаемого мира. (Использование его в качестве пункта главного меридиана вызывает ассоциации с тем, как многие христиане пытались придать такой же статус Иерусалиму, впрочем, весьма безуспешно.) После бурных исторических событий, уже в XVIII в., Удджайн стал управляться от имени императора Мухаммад Шаха, который построил в нем примерно в 1730 г. одну из своих пяти обсерваторий, и это в какой-то степени возродило его прежнюю репутацию.

В течение многих столетий астрономия в Индии являлась предметом активного и целенаправленного интереса. Индийский субконтинент был естественным местом сосредоточения множества разнообразных культурных влияний, что замечательно иллюстрируют сохранившиеся звездные карты. В 1825 г. подполковник Джон Уоррен опубликовал обстоятельное исследование, посвященное календарям и астрономии Южной Индии. Он поведал о составителе календаря из Пондишери. Тот показал ему, как рассчитать затмение, используя лежащие на земле ракушки (служившие ему счетами) и таблицы, которые он запомнил с помощью особых слов и звуков. Его тамильский информант, ничего не знавший об индуистских астрономических теориях, был способен рассчитать таким образом лунное затмение 1825 г. с точностью до +4 минуты для его начала, –23 минуты для середины и –52 минуты для окончания. Этот человек действовал в соответствии с традицией, восходившей к «Панча-сиддхантике» и, помимо этого, к селевкидской вавилонской астрономии, то есть она насчитывала более двух тысячелетий.

Нельзя забывать о том, насколько сильно древнее знание зависело от механического запоминания: стихотворная таблица символов уравнений планетного движения (составленная Харидаттой) – только наиболее яркий пример общей тенденции, когда человек использовался как эквивалент электронных средств хранения информации. В Европе подобными средствами достигалась гораздо более простая задача по запоминанию пасхалий всеми служителями церкви и учащимися университетов.

Другая мелкая деталь, на которую, возможно, следует обратить еще большее внимание, – это время от времени встречающаяся в Индии манера деления радиуса обычной окружности на 57;18 частей, принятая потому, что это позволяло сделать ее охват состоящим из 360 частей. Здесь очевидна аналогия с нашим измерением углов в радианах. (Когда мы, как это принято, выбираем радиус в качестве единицы, то центральный угол, противолежащий дуге с длиной, равной радиусу, называется радианом и имеет величину около 57;18°.) Хотя Птолемей использовал стандартное деление радиуса на 60 частей, некоторые индийские астрономы предпочитали использовать деление на 150 частей. Оба этих обычая перешли в западную традицию и, наконец, были отвергнуты в пользу десятичной системы, возникшей в период Ренессанса и раннего Нового времени.

КОСМОЛОГИЧЕСКИЕ ВЛИЯНИЯ: МОДЕЛЬ ДВОЙНОГО ЭПИЦИКЛА

Хотя в пуранах заметно влияние, оказанное на них иранскими источниками и текстами, восходящими к ведическому периоду, их космологические разделы датируются первыми столетиями нашей эры. Земля в них представлена в виде плоского круглого диска, в центре которого находится гора Меру. Она окружена попеременно сменяющими друг друга кольцами воды и суши, образующими семь континентов и семь морей. Предполагалось, что небесные тела переносятся колесами, вращаемыми Брахмой вокруг звезды Северного полюса, с использованием веревок, сделанных из ветра. Эта космология была унаследована джайнизмом – монашеской религией, отвергшей, как и буддизм, авторитет Вед; однако начиная с V и VI вв. она испытала влияние со стороны новой формы греческой космологии с корнями, уходящими в эпоху, предшествующую появлению учения Птолемея. Так учение Аристотеля достигло Индии.

Истоки этого греческого влияния, вероятно, никогда не будут достоверно установлены, но оно совпало с завоеванием северной и восточной Индии династией Гупта. Другой причиной могут быть гонения несторианских христиан, устроенные императором Зеноном в V в., поскольку это привело к миграции в восточном направлении, увлекшей ученых с греческими и сирийскими текстами. Многие из них поселились в Гондишапуре. Как бы то ни было, это поспособствовало усвоению простейших планетных теорий с их периодическими зависимостями. Индийцы перевели их в свою систему времени, согласовав с юга соответствующей продолжительности. (Они основаны на вавилонском числовом значении с началом отсчета, уходящим в прошлое на 4 320 000 лет; теперь его называли Махаюга; оно подразделялось на части и доли этих частей, каждая из них имела свое название. Так, тысячу Махаюг, или десять тысяч Калиюг по 432 000 лет каждая, называли Кальпа.)

Все они были отдаленно связаны с греческим представлением о Великом Годе, и в Средние века обе эти традиции объединились в одну. Греческая идея уходила корнями в доплатоновский период, однако именно представление Платона о Великом Годе, по истечении которого планеты возвращаются в исходное положение, стало эталонным; но и весьма отличная от него идея возможности представления человеческой истории как периодически повторяющегося процесса, похоже, также имела многих сторонников. (Еще одну платоновскую идею: планеты движутся по своим траекториям с одинаковой скоростью, и поэтому их расстояния от нас обратны их угловым скоростям, обнаружили в индийском сочинении, написанном не позднее I в., и тогда же его включили в первую известную нам версию «Пайтамаха-сиддханты».) Великий Год, продолжительность которого Платон нигде не уточняет, захватил воображение неоплатоников, хотя Августин, исходя из религиозных соображений, довольно критично относился к идее периодических повторений; он полагал, что это обесценивает священность и уникальную значимость такого важного события, как покаяние. Тем не менее к IX в. бо́льшая часть подобного рода соображений проникла в западное сознание и в итоге получила яркое выражение в сочинениях астролога Абу Машара, где обнаружились некоторые индийские периодичности. У этого предмета слишком богатая история, ее сложно изложить в двух словах, однако необходимо отметить: общая идея цикличности мировых событий получила признание в силу всеобщей убежденности в том, что она основывалась еще на ветхозаветной мудрости.

О влиянии на Индию со стороны западных культур можно судить не только по доктринам, содержащим отголоски пифагорейского и стоического учений, но и по содержащимся в них числовым значениям юга. Почти все эти продолжительные временные периоды делились без остатка на 60³ = 216 000. Обычно употреблялись 2‐х, 4‐х, 6-ти и 8‐ми кратные значения этой величины, которые иногда умножались на какую-либо степень числа 10. Поскольку индийская система счисления была с самого начала только десятичной, в этой практике можно усмотреть очевидное влияние греко-вавилонской традиции. Есть все основания полагать, что система юга сформировалась не позднее III в. до н. э.

Индийцы цитировали планетные периоды примерно в такой манере: «5 775 330 сидерических месяцев равны одной Калиюге», а затем указывали дату, когда началась текущая Калиюга. (По западному летосчислению это совершенно определенный день 3102 г. до н. э.) Этого было достаточно для указания среднего положения планеты в последующие дни.

Индийская астрономия не чуралась проблемы неравномерности планетного движения, но решение этого вопроса осложнялось у индийцев чрезвычайно серьезным отношением к усвоенной ими аристотелевской космологии, где концентричность сфер считалась строго обязательной. Однако они сумели найти крайне любопытный вариант сочетания ее с греческой астрономией эпициклов. То, на чем они основывались, очевидно, относилось к доптолемеевскому периоду. (Например, в их теориях нет и намека на птолемеевские экванты, хотя следует признать, что принцип экванта неявно проводился в них и скрыто присутствовал в новых геометрических схемах.) И Солнцу, и Луне присваивался единственный эпицикл на их деферентных кругах, которые, как и все остальные деференты, были концентричны относительно центра Земли. Что касается планет, то каждая из них обладала двумя эпициклами с общим центром, и этот центр двигался по круговой траектории со средней планетарной скоростью. (Эпициклы назывались манда- и шихра-эпициклами.) У каждого эпицикла предполагалась вращающаяся по нему точка. В одном случае скорость движения была такой же, как в эпицикле соответствующей греческой модели. Другой случай – менее очевиден. Точка, как считалось, двигалась таким образом, что радиус, соединяющий ее с центром эпицикла, лежал на линии, задающей направление на голову Овна, долгота которой полагалась равной нулю. Однако эти точки в двух эпициклах являлись всего лишь вспомогательными элементами модели, и ни одна из них не идентифицировалась с планетой как таковой. Но где тогда располагалась планета?

Конечно, можно просто категорично заявить: долгота планеты определялась регламентированными процедурами расчета, сформулированными в тексте, и закончить на этом. Другими словами, мы можем, не особенно задумываясь, поступить так, как это делали сами индийские вычислители – применить правила, содержащиеся в тексте, и найти значение, соответствующее долготе планеты. Однако можно выбрать альтернативный путь и, используя греческую модель эпицикла, попытаться разобраться в том, каким образом индийцы вывели эти процедуры и как одна модель могла быть преобразована в другую.

Следует отметить, что первый, «бездумный», подход был отнюдь не безынтересен. Совокупность вычислительных правил предназначалась для получения исходного, далеко не точного приближения к искомой долготе, затем эта величина пересчитывалась до тех пор, пока повторный пересчет не переставал давать существенного изменения значения. Эта «итерационная» процедура далеко не тривиальна. Аналогичные процедуры часто применялись в астрономии более позднего периода, но здесь мы имеем дело с очень ранним и к тому же весьма эффективным приемом. Он обнаруживается уже в «Пайтамаха-сиддханте», в версии, датируемой V в. н. э. (Этот труд содержит множество других математических разработок греческого типа, касающихся тригонометрии и проецирования на плоскость.) Первое приближение в этой процедуре получалось делением пополам каждой из двух независимых поправок (см. следующий абзац). Именно по этой причине у арабских последователей индийцев эта операция получила название «метод деления уравнения».

81

Этапы эволюции индийских планетных моделей. Длина сплошных линий – постоянна.

Если исходить из греческих моделей, то обоснование этих нетривиальных процедур уведет нас далеко от нашей темы, но вполне можно представить схематичное описание возникшей ситуации. Для начала возьмем простую греческую схему с одним эксцентрическим эпициклом (ил. 81, верхняя часть), она может быть преобразована в схему с двумя неконцентрическими эпициклами, где второй эпицикл будет носителем главного эпицикла (нижняя левая часть рисунка). (Для осуществления этого преобразования можно воспользоваться отношениями подобия, сформулированными Аполлонием; мы разбирали их в главе 4, используя в качестве иллюстрации ил. 52.) Радиусы эпициклов образуют некий угол с вершиной в центре (он не изображен на рисунке), служащий поправкой («аномалией» или «уравнением»), которую необходимо прибавить к долготе планеты, либо вычесть из нее. Два рассматриваемых эпицикла не являются концентрическими, но поскольку возникает задача по расчету указанных уточняющих углов, они могут быть сведены к концентрическим (нижняя правая часть рисунка) посредством дополнительных преобразований, вводимых для уточнения поправок. К сожалению, в силу ограничений, налагаемых объемом книги, мы не можем более подробно рассмотреть здесь соответствующие процедуры.

Это сильно отличалось от физической модели планетных кругов. Хотя индийцы размещали Землю в центре планетных деферентов исключительно по физическим («философским») соображениям и, вероятно, по тем же причинам делали эпициклы концентрическими, они в конечном счете выбрали довольно экстравагантный путь. Мы убедились, что они сначала переняли греческие модели, затем провели с ними геометрические преобразования, внесли в них некоторые искажения, а затем с помощью «поправок для поправок» восстанавливали их, пользуясь исключительно вычислительными средствами.

«Пайтамаха-сиддханта» является текстом, написанным на основе «Брахмапакса» – сочинения, считавшегося откровением Будды. Существовало множество других текстов, написанных в той же традиции, однако есть одна влиятельная работа, особенно строго следовавшая указанному источнику. Она написана (еще на санскрите) Брахмагуптой в 628 г. н. э. на юге Раджастана. Это сочинение сыграло довольно важную роль в истории. Известное сначала как «Брахма-спхута-сиддханта», оно было привезено в арабский Багдад одним из послов из Синда между 771 и 773 гг. Арабы назвали его (или сочинение очень близкое ему по содержанию) «Зидж ал-Синд-Хинд». Именно под этим названием оно снискало широкую популярность в восточном и западном мусульманских мирах, Византии и западном христианском мире.

Брахмагупта предложил множество разнообразных способов рационализации процедуры вычисления планетных положений. Они включали в себя новые, достаточно изощренные правила вычисления планетных долгот и затмений. Помимо прочего, в них учитывались колебания размеров некоторых эпициклов. (Как мы увидим далее, он был не первым, кто воспользовался этой идеей.) Действительно, если наблюдатель находится не в центре деферента, то (представим себе мысленно эту картину) размеры эпицикла будут флуктуировать по мере того, как он движется по деференту. Такой способ учета поправок планетных долгот теряет смысл, если наблюдатель находится в центре деферента, однако нам не известно, что на самом деле хотел компенсировать Брахмагупта, поскольку вопрос о том, насколько точными являлись параметры индийских моделей, остается невыясненным.

В своих текстах индийские астрономы продолжали придерживаться этой традиции вплоть до VI в., и даже дольше. В XI в., в силу обратного влияния со стороны исламской (уже почти полностью птолемеевской) астрономии, в планетные параметры внесли значительные изменения, однако технические приемы, применяемые индийцами, практически не поменялись.

АРИАБХАТА

Первое полное описание индийских планетных моделей известно по копиям работ Ариабхаты I, датируемым VI в. Принято считать, что Ариабхата родился в 476 г. н. э. неподалеку от города, носящего сегодня название Патна (штат Бихар). Его астрономия была основана на строгом соответствии принципам, изложенным в откровении Будды. Кроме того, в качестве главного источника Ариабхата использовал «Пайтамаха-сиддханту». Он написал множество разнообразных астрономических работ, одна из которых, начиная с IX в., неоднократно воспроизводилась в арабоговорящем мире многими имитаторами. (Арабы называли ее «Зидж ал-Арджабхар».) Как известно, на юге Индии – территории, где он жил и творил, – все еще используют его методы, несмотря на прошедшие полтора тысячелетия со времени их создания. Ариабхата не слишком бережно относился к накопленному наследию, и это впоследствии вызвало осуждение со стороны Брахмагупты. Он сократил продолжительность юг, предположив, что планеты должны возвращаться в исходные положения спустя 4 320 000 лет, то есть через одну тысячную долю первоначального периода. Этот период был слишком мал для выхода планет в течение одной юги из головы Овна и нового возращения в нее, поэтому он произвольно манипулировал различными параметрами планетной теории, устанавливая апогеи планет в соответствии с астрологическими и нумерологическими принципами. В итоге он откорректировал свою систему таким образом, что состояние соединения наступало через 1 080 000 лет, то есть всего лишь через четвертую долю полного периода, называемого Катари-юга. Его нумерологические кульбиты обладали сомнительной научной ценностью, однако он всегда проделывал их с оглядкой на финальные параметры теории планетного движения и в итоге, как правило, получал более или менее правильные положения планет. Ариабхата ввел в употребление теорию колебаний планетных эпициклов (впоследствии это повторно проделал Брахмагупта). Его знакомство с греческими моделями подтверждается тем фактом, что он обсуждал в общих чертах то, как эксцентрический эпицикл соотносится с двойным эпициклом.

Здесь необходимо обратить внимание на противоречие, разделившее в последние десятилетия историков индийской астрономии на два лагеря. Оно касается конкретного характера зависимости индийцев от греческой астрономии. В начале этой главы я следовал мнению большинства, согласно которому алгоритмы индийцев были основаны на греческих эксцентрико-эпициклических моделях. Но есть специалисты, пытающиеся показать, будто эти алгоритмы гораздо лучше согласуются с определенными моделями, учитывающими экванты. (Проблема в определенной степени осложняется весьма незначительным различием между параметрами Птолемея и параметрами индийской астрономии, хотя они, безусловно, могут быть точно определены.) Если права вторая группа историков, то кому принадлежит первенство – «Альмагесту» Птолемея или каким-то более ранним греческим моделям с эквантом, послужившим общим предком для этих теорий? Аргументом в пользу второго варианта является отсутствие в индийской астрономии многочисленных сложных нюансов птолемеевой теории. Вместе с тем из того, как индийцы использовали эквант, можно заключить: этот концепт был проработан у них хуже, чем в «Альмагесте». Поэтому, скорее всего, надлежит сделать выбор между двумя вариантами: либо «Альмагест» был транслирован в индийскую астрономию весьма некачественно, либо принцип экванта греки открыли еще до Птолемея. Остается только надеяться на будущие поколения историков. Они решат, какая из этих альтернатив более достоверна, и не будут исходить из скрытого предубеждения в том, что Птолемей образует на этом фоне абсолютно одинокую фигуру.

Выдающийся математик Бхаскара I (даты его рождения и смерти неизвестны, однако его творчество, как мы знаем, приходится на 629 г. н. э.) был одним из многих истолкователей астрономии Ариабхаты, а его сочинения, в свою очередь, становились предметом множества комментариев. Он много писал о вопросах визуальных наблюдений Луны и планет, а также разработал способ расчета планетного движения по долготе, исходя из гипотезы о наклонном положении обоих эпициклов. Прямым последователем той же традиции был Латадева (ок. 500), который помог осуществить пересмотр и внес свой собственный вклад в «Сурья-сиддханту». Подобного рода деятельность по пересмотру этой широко известной работы продолжалась в течение тысячи лет, и для того, чтобы высказать о ней какое-либо суждение, необходимо принимать в расчет не только вносимые в нее многочисленные дополнения и исправления, но и локальную вражду между различными территориальными группами и даже семьями, которые были свидетелями этих споров. Астрономы часто заявляли, что они вносили исправления в работы своих предшественников, в то время как на самом деле всего лишь придавали им другое арифметическое оформление. Например, астрономы Кешава (сочинение 1496 г.) и Ганеша (сочинение 1520 г.), предполагая ввести некие усовершенствования, стали делить время на 11 периодов по 4016 дней каждый, и эта система, вышедшая из Гуджарата, подчинила себе всю Северную Индию, однако никаких очевидных астрономических преимуществ она так и не дала.

ОБЩИЕ ОСОБЕННОСТИ ИНДИЙСКОЙ АСТРОНОМИИ

Примерно между III и IX вв. индийские вычислительные действия почти не имели параллелей с теми, что употреблялись во всем остальном мире, и даже после этого периода они были в высшей степени экстраординарны. По большому счету их отличала не столько теоретическая оригинальность, сколько азартная увлеченность видоизменением вычислительных техник и повторным внесением в теорию пересмотренных данных. Во многих случаях изменения вносились только ради самих изменений. В их астрономических доктринах имелось много отдельных занимательных фрагментов, но редко встречалось нечто характеризуемое как фундаментальные нововведения. У индийцев существовали довольно интересные правила для нахождения эвекции Луны (насколько среднее положение Луны отличается от ее реального положения в первой и последней четверти), сформулированные в сочинениях «Мунджала» в X в. и «Шрипати» в XI в., однако причины, по которым они это делали, не известны. В данном случае оба этих правила, так или иначе, восходят к Птолемею. Математические работы индийцев, особенно в области тригонометрии, как правило, более оригинальны, и их результаты усвоили исламский и западный миры. Индийские астрономы разработали несколько перспективных приемов в области теории приближений. Вплоть до XIV в. на Западе никто не мог так легко обращаться со степенными рядами тригонометрических функций (sin x, cos x и arctg x), как это делал Мадхава. Высшие достижения этого ученого из Керала (север Индии) относятся не к астрономии, хотя он, как известно, писал об этом предмете (мы знаем о его работах в этой области только по отчетам его учеников или поздних последователей). И все же между 1393 и 1432 гг. его ученик Парамешвара осуществил несколько фундаментальных астрономических наблюдений с помощью астролябии для уточнения солнечных и лунных параметров.

Но такие вещи случались редко. Индийская религиозная традиция являлась мощной управляющей силой не только по содержанию, но и по форме, а также по способу обучения посредством механического запоминания. В результате в типичной астрономической работе XVIII в. можно легко обнаружить ошибку, допущенную в одно из предыдущих тысячелетий. Здесь уместно вспомнить о ситуации, сложившейся в Китае, отличавшейся разительным образом от той, что была на Западе. Когда в Индию попадали новые данные из арабских и персидских источников (особенно после X в.), они часто приходили с примесью более древнего материала, просроченный характер которого, по-видимому, не являлся предметом повышенной обеспокоенности. Когда в 1732 г. «Альмагест» Птолемея перевели на санскрит, это было не просто историческим упражнением. В это время в Джайпуре (раньше он назывался Амбер), на востоке Раджастана, случилось что-то вроде астрономического возрождения. Махараджа Джай Сингх II установил в этом городе несколько крупных монументальных инструментов, однако они были исполнены в стиле, оставленном Европой далеко позади (ил. 82). Такая странная смесь разнородных элементов, появившаяся в течение пары десятилетий, – монументальные солнечные часы, перевод сочинения Птолемея и начало изучения гораздо более развитой европейской астрономии – может показаться удивительной только тому, кто упускает из виду размеры протяженной индийской территории и непомерную сложность ее социальной организации.

82

Монументальные каменные инструменты обсерватории XVIII в., построенной Джай Сингхом II в Бенаресе. Большей известностью обладает гораздо более крупная обсерватория, построенная им в Дели, хотя она содержит инструменты того же типа. Большая треугольная конструкция в левой части снимка, гипотенуза которой направлена на Полюс мира, является частью солнечных часов; их структура, по всей видимости, имела что-то общее с конструкцией секстанта Фахри. (См. пояснение этого нового термина на с. 299.) Цилиндрическое здание в правой части рисунка служило искусственным горизонтом для находящегося внутри него наблюдателя – отголосок неолитической наблюдательной практики, зародившейся пятью тысячелетиями ранее. (Фотография сделана в 1860 г., предположительно Сэмюэлом Борном.)

Индийский консерватизм отчасти объясняется следующим: мотивы индийских астрономов были, по преимуществу, религиозными и астрологическими, особенно в ранние века. Их усилия направлялись, например, на составление календарей, устанавливающих моменты проведения религиозных ритуалов. Работы, приходившие из арабского и персидского миров, давали понять, что жизнеспособность теории должна обеспечиваться ее проверкой с помощью наблюдений, но в Индии так и не возникло устойчивой тенденции, которая позволила бы связать астрономию с другими системами знания. Попытки увязать ее с физикой были довольно редки, даже спустя долгое время после начала взаимодействия индийцев с европейцами. Безусловно, у европейцев не существовало намерения сразу же привезти с собой научное знание и научные книги для обращения индийцев в западную науку, но это постепенно происходило. Показательным в данном случае является пример Рубена Барроу – британского учителя математики и геодезиста, прибывшего в Индию в конце XVIII в. Он способствовал организации двухстороннего обмена астрономическими идеями. Кроме того, он составил описание истории индийской астрономии, хотя больше прославился своей любовью к бутылке, чем к науке. (На титульном листе своего экземпляра ньютоновских «Principia» Барроу написал весьма непристойные слова в адрес королевы Анны.) Еще более ценным послом западной науки стал Ланселот Уилкинсон, принявший все меры к переводу на санскрит наиболее современных европейских работ. Имелись и многие другие посредники, в частности из Франции, о которых мы поговорим чуть позже. Эта деятельность, наконец, принесла свои плоды, и была проведена большая работа по приданию особого статуса новому оригинальному знанию, что проявило себя, например, в астрофизике – в обсерваториях, построенных в Кодайканале и Мадрасе. Именно там Джон Эвершед обнаружил в 1909 г. радиальные потоки вещества в солнечных пятнах, параллельные поверхности Солнца. В XX в. Индия подарила миру в лице Субраманьяна Чандрасекара одного из ведущих специалистов в области физики звезд. Можно назвать и многих других специалистов, но попытка составить «список индийских астрономов» докажет всего лишь одно: слово «астрономия» применялось и продолжает применяться у них для обозначения широкого круга предметов, различных по содержанию и фундаментально не совпадающих по целевым установкам.

ВЗАИМНОЕ ВЛИЯНИЕ РАННИХ ВОСТОЧНЫХ КАЛЕНДАРЕЙ

В связи с выдающимся вкладом в астрономию, сделанным мусульманами, возникает искушение забыть об астрономических традициях народов, подчиненных арабскому политическому влиянию. Тем не менее в первые годы существования ислама арабская астрономия была относительно примитивна, и большая часть цивилизованных народов, захваченных арабами между VII и IX вв., – индийцы, персы, сирийцы, копты и греки – достигли гораздо более высокого уровня интеллектуальной культуры. Это можно рассмотреть на примере сравнения их математических планетных теорий, попыток давать оценку способам, посредством которых звезды влияют на земную жизнь, или астрономического содержания их календарных систем. Иудейская астрономия также стояла ступенью выше, хотя она часто рассматривалась всего лишь как инструмент для составления религиозного календаря.

Если не вдаваться в подробности, в истории иудейского календаря существовало три этапа: библейский, талмудистский и постталмудистский. Движущей силой каждого из них была потребность в установлении дат религиозных празднеств, и все главные системы строились на лунно-солнечных зависимостях. Сначала опорные ориентиры календарного года устанавливались с помощью наблюдений за Солнцем и Луной. Постепенно в этот процесс вовлекалось все больше и больше теории и в итоге верховенство получали чистые вычисления. Поскольку погода не всегда позволяла увидеть молодой месяц, это служило стимулом для разработки строгих теоретических правил определения продолжительности месяца. Главным источником внешнего влияния была вавилонская традиция лунно-солнечного года, и в Талмуде ясно сказано, что иудеи определились с названиями своих месяцев во время вавилонского плена. Однако в Вавилоне оставалось влиятельное иудейское сообщество, и его члены отнюдь не являлись абсолютно бесправными.

Еще до разрушения храма Ирода в Иерусалиме в 70 г. н. э. существовало несколько более или менее простых календарных правил, неочевидные детали которых мы здесь разбирать не будем. После разрушения этого храма Синедрион (высшая судебная инстанция и верховный совет Иерусалима) переместился в Явниэль (современный Явне – к югу от Тель-Авива), но за этим органом оставались полномочия по принятию решения о появлении новой Луны. Синедрион собирался в двадцать девятый день каждого месяца для того, чтобы утвердить показания соответствующих свидетелей. В принятии решения участвовали созываемые патриархом ученые, после чего в главные иудейские сообщества отправлялось письмо с надлежащим уведомлением. Между вавилонскими и палестинскими сообществами существовали серьезные противоречия, и сохранились отчеты об инцидентах, в которых говорилось о самаритянах, разжигавших костры для ускорения появления новой Луны и, таким образом, введения иудеев в заблуждение.

Со временем стала намечаться отчетливая тенденция отхода от использования Синедрионом эмпирических свидетельств в пользу рациональной лунной и солнечной теории. Например, в конце II в. ректор Негардейской академии в Вавилоне Самуил Ярхинаа (по прозвищу «Астроном», ок. 177–257) составил свой календарь празднеств, чтобы не зависеть от Иудеи. Его примеру последовали другие, и к началу IV в. качество экспертной работы стало таковым, что появление новой Луны оказалось возможным определять исключительно с помощью вычислений, несмотря на консервативные протесты со стороны тех, кто предпочитал использовать старые методы.

Стадия окончательного утверждения соответствующих процедур наступила в период правления римского императора Константина I (ок. 280–337) – печально известного гонителя иудеев. К этому времени накопились значительные разногласия между иудейской и христианской практиками. На Никейском Вселенском соборе (325), где в пылу многих столкновений были выработаны правила, регулирующие время празднования Пасхи, удалось достигнуть широкого согласия по этому вопросу, а именно что христианская Пасха не должна совпадать с иудейской. Действия Константина носили более серьезный характер: он запретил все религиозные обряды, включая календарные расчеты. Именно тогда, в знак неповиновения, патриарх Гиллель II (330–365) решил установить и широко декларировать твердые правила календарных вычислений – правила, которые предписывалось исполнять всем иудеям. Актом высшей справедливости их возвратили вавилонскому сообществу. Счет этого календаря, как полагает большинство ученых, велся от 359 г. н. э., хотя некоторые из них считают, что это поздняя доработка, относящаяся к периоду после 500 г.

Для всестороннего обсуждения темы составления календарей понадобилось бы написать отдельную книгу, но появившаяся в итоге форма иудейского календаря может быть использована для краткой иллюстрации трудностей, с которыми сталкивались авторы, чьи религиозные сочинения вели их к употреблению лунно-солнечной системы измерения времени. В данном случае календарные месяцы устанавливались строго по Луне, в то время как иудейская Пасха являлась исключительно весенним праздником, то есть эмпирически определяемым относительно солнечного года. (Празднование проводилось вечером четырнадцатого дня [первого] месяца нисан и представляло собой «исход» израильтян из своих домов, дверные косяки которых окроплялись кровью ягнят, знаменующих, согласно Второй книге Бытия [12: 29], избиение первенцев у египтян.)

Проблема выбора какого-либо способа синхронизации двух систем измерения времени – солнечной и лунной – возникала во многих культурах, например в Китае и в Индии. Полученные решения радикальным образом отличались друг от друга правилами интеркаляции. Простейшим решением для большинства культур, использовавших только солнечный календарь, был способ интеркаляции, правила которой знакомы нам по изменению числа дней в феврале. Эти правила более или менее соответствуют тому, что продолжительность истинного солнечного года превышает целое количество дней на одну четвертую долю суток. Те, кто хотел учесть движение Луны, сталкивались с гораздо более серьезной проблемой. В случае выбранного нами в качестве примера иудейского календаря вместо стандартного деления «общего года» на двенадцать месяцев применялись правила определения количества дней для каждого месяца (29 или 30) и правила введения в какой-то определенный год тринадцатого месяца. Таким образом, иудейский общий (не високосный) год насчитывал от 353 до 355 дней, а високосный – от 383 до 385 дней. Имелись правила для определения високосного года; в качестве такового выбирался каждый третий, шестой, восьмой, одиннадцатый, четырнадцатый, семнадцатый и девятнадцатый год 19-летнего «Метонова» цикла. Нам не обязательно углубляться в этот загадочный мир календарных манипуляций для понимания того, что они выходили за рамки обычных астрономических истин. Не кто иной, как сам Маймонид – величайший еврейский теолог XII в., приложивший немало усилий для согласования законов иудаизма с рациональной философией, утверждал: иудейский календарь был открыт Моисею Богом. В Европе XVI в., когда интерес к изучению такого рода вопросов достиг своего пика, календарь Гиллеля стал пользоваться особым уважением не потому, что принимал в расчет астрономические данные, а так как решал проблему согласования религиозных воззрений с реальным движением светил. Традиции иудейского календаря, соотносимого с еврейской Пасхой, безусловно, оказали серьезное влияние на христианскую пасхальную традицию, хотя правила ее расчета были сознательно изменены; и это частично объясняет то, почему они служат предметом столь высокого интереса.

Не все календари Ближнего Востока имели привязку к Луне. Например, коптские христиане из Египта использовали календарь, основанный на древнеегипетском солнечном календаре. (Каждый из их месяцев насчитывал по 30 дней, замыкаясь «малым месяцем» из пяти, а раз в четыре года – из шести дней.) Если их можно назвать народом Солнца, то мусульмане – это народ Луны, поскольку исламский календарь исключительно лунный, а не лунно-солнечный. В силу того что он никак не соотносится с солнечным циклом, его месяцы не привязаны к сезонам и медленно скользят относительно них. Существуют весьма расплывчатые договоренности по поводу того, с какого времени вести летосчисление: согласно представлениям большинства мусульман, это должно быть время заката 15 июля 622 г. – первый день месяца Мухаррам года Хиджры (года бегства Пророка в Медину), хотя точная дата Хиджры неизвестна. Существуют также различия между гражданским календарем со строго заданной продолжительностью месяцев и более часто используемым религиозным календарем, где определение начала месяца по наблюдению молодой Луны является принципиальным условием. (Некоторые современные астрономы рассказывают, что получают телефонные звонки с вопросами о том, в какой день будет впервые наблюдаться лунный серп; после этого религиозные власти делают официальное объявление, основываясь на не всегда согласующихся друг с другом ответах. В разных частях света есть мусульмане, получающие извещение по факсу или по электронной почте из Мекки о возможности визуального наблюдения Луны.) Несмотря на множество незначительных расхождений, вносящих одно- или двухдневную неопределенность в датировку предшествующих исторических событий, существует общепринятая схема деления мусульманского года: это двенадцать месяцев, длящихся по 30 или по 29 дней каждый. Впоследствии было введено правило для изменения продолжительности двенадцатого месяца: одиннадцать раз за 30 лет он считается равным не 29, а 30 дням. Таким образом, год обычно насчитывает 354 дня, реже – 355 дней. Годы с одним лишним днем часто расценивались как результат излишнего мудрствования вычислителей и игнорировались большинством арабов, ведущих свой календарь по наблюдениям.

Для выработки грубого эмпирического правила корреляции западного календаря с исламским достаточно отметить следующее: последний короче первого примерно на 3% и начинается с 622 г. н. э. – года Хиджры. Что касается мусульманской недели, то она почти в точности воспроизводит иудейскую и тоже состоит из семи дней (в мусульманском мире дни недели скорее нумеруются, чем перечисляются по названиям), заканчиваясь субботним днем, который считается седьмым по счету.

В том, что мусульмане выбрали лунный календарь, задействована культурная компонента, очень легко упускаемая из виду, если уделять внимание только зачастую довольно громоздким вычислительным схемам. Особый акцент в спорах по поводу его происхождения делается на традиции, введенной в 638 г. халифом Омаром. Многие приписывают ее непосредственно Мухаммеду, но представляется вполне очевидным ее глубокая связь с гораздо более ранними традициями доисламской Аравии. В этом регионе уже использовались как лунный, так и лунно-солнечный календари, и роль Пророка заключалась в том, что он просто наложил запрет на использование последнего. В Коране сказано: поскольку согласно Закону Божьему год должен делиться на двенадцать месяцев, вставка тринадцатого месяца (это проделывалось в лунно-солнечном календаре) будет служить на руку неверию. Кроме того, Пророк осознавал угрозу, исходившую от культов поклонения Солнцу, довольно широко распространенных в Аравии.

Однако существовали и другие факторы культурного характера, способствовавшие выбору такого решения. Они довольно просты: лунный календарь идеально подходил для кочующих народов Аравии. Для них сезонные изменения не играли большой роли, в то время как для земледельцев сезоны значили все, поэтому солнечный или лунно-солнечный календари обладали очевидными преимуществами. Те, кто использовал лунный календарь, безусловно, обладали средствами наблюдения за сменой сезонов. Они применяли (а в некоторых земледельческих календарях Аравийского полуострова продолжают применять по сей день) систему, где эклиптика делилась на двадцать восемь лунных стоянок, больше известную нам по китайской и индийской астрономии. Эти стоянки, как и полагается, помечались особыми звездами; кроме того, есть все основания считать, что у арабов была своя система предсказания погоды под названием анва, основанная на группах звезд, восходящих в определенное время года непосредственно перед рассветом, объединенная ими с индийской системой лунных домов (mansions). Английский термин mansion произошел от латинского слова mansio (жилище), выбранного первыми переводчиками для передачи арабского термина манзила ал-камар. Последнее название использовалось для обозначения скорее места отдыха верблюда в караване, а не жилища, а это лучше соответствовало идее места отдыха Луны в череде последовательно сменяющихся ночей сидерического месяца.

На юге Аравии сохранились надписи, позволяющие судить о различных местных календарях, и хотя детальная информация о них отсутствует, можно сделать следующее заключение: некоторые из них являлись, несомненно, лунно-солнечными и их завезли из‐за пределов полуострова. Тот факт, что определенные представления о календарях пришли с востока, с очевидностью вытекает из следующего соображения. В ранних текстах летосчисление велось не по эрам (как это было у христиан и мусульман), а по именам назначенных должностных лиц – эпонимам. Такую же систему применяли ассирийцы, используя в качестве названий имена должностных лиц, назначенных лиму; аналогичным образом поступали сабейцы, а впоследствии – афиняне; у них соответствующий чиновник назывался архонт эпоним. Эта система постепенно отмирала, поскольку она с трудом совмещалась с вычислительными системами, которым отдавали предпочтение астрономически подкованные мыслители. На исходе доисламского периода в Аравии было введено несколько различных эр. Наиболее известной из них является эра имьяратов, начавшаяся в 110 (или, по другой версии, в 115) г. до н. э.

Календари – достаточно скучная вещь, но они вносят порядок в человеческую жизнь, и есть немало практических резонов относиться к ним с подобающей серьезностью. После стремительной экспансии ислама в течение первых веков его существования необходимо было наладить датирование деловой переписки с официальными представителями вновь захваченных территорий, но местные календари сильно отличались друг от друга как по стилю, так и по эпохам, от которых велось летосчисление. Сасаниды (правящая династия в Персии), находившиеся у власти с 226 г. н. э., использовали в качестве начала своей эпохи 16 июня 632 г. н. э. – дату восшествия на престол последнего сасанидского монарха Йездигерда III. В Сирии был основан халифат, но она являлась частью Византийской империи и использовала римский календарь юлианского типа, но с отсчетом лет от 1 октября 312 г. Коптская эпоха начиналась 3 августа 284 г. Возникла насущная потребность в единообразном календаре, безотносительно к тому, какая конкретно форма будет выбрана в качестве его основы. Дополнительная выгода заключалась в том, что это помогало стереть память о тех религиях, с которыми ассоциировались старые календари. Но оставалась проблема установления соответствия с датами других календарных систем, особенно с юлианским календарем Римской империи. И в этой области было задействовано много экспертов; но религия мусульман – жестко кодифицированная и незыблемая – продолжала тесно связывать их с системой, наилучшим образом пригодной для пустынных кочевников.

ПЕРСИДСКОЕ ВЛИЯНИЕ НА ИСЛАМСКУЮ АСТРОНОМИЮ

Отличие исламской астрономии от астрономии соседних культур заключалось отнюдь не в правилах составления календаря. Расцвет исламской учености в самом широком понимании этого слова производит глубокое впечатление, и начался он с обычного накапливания передовых интеллектуальных достижений внешнего мира. В этом процессе участвовало множество астрономических «данников». К этому времени Иран, по всей видимости, располагал меньшим количеством того, что он мог предложить по сравнению с Индией, однако он являлся очень важным посредником, к тому же персидская культура была древней и богатой. Оттуда пришло множество неожиданных ключевых решений, повлиявших на исламскую астрономию. Например, у персов существовало два календаря, летосчисление которых велось с 503 г. до н. э. – девятнадцатого года правления Дария I. Судя по всему, в основе одного из них лежал тропический год, а другого – сидерический. Древний персидский календарь был лунно-солнечным, но в нем не применялись вавилонские правила интеркаляции. Однако один из новых календарей (религиозный) использовал продолжительность года очень близкую к вавилонскому сидерическому году (Система Б), поэтому его заимствованный характер не вызывает сомнения. Кстати говоря, одновременное существование двух календарей, использующих разную продолжительность года, является свидетельством того, что почва для открытия гиппарховой прецессии была подготовлена задолго до совершения самого открытия и примерно за тысячу лет до возникновения ислама.

Если выйти за рамки календарной темы и продвинуться чуть далее, то можно обнаружить несколько доисламских сочинений, написанных на пахлави, которые впоследствии стали весьма влиятельными в исламской астрономии, а чаще – в астрологии. (Язык пахлави можно охарактеризовать как древнеперсидский, но в нем использовалась семитская система письма, скрывающая способ произношения слов.) Вскоре после того как Ардашир I основал в 226 г. н. э. Сасанидскую империю, переводчики взялись за работу по последовательному переложению греческих и индийских астрологических сочинений на пахлави. На этот язык были переведены такие астрологи, как Тевкр Вавилонянин, расцвет деятельности которого пришелся, по-видимому, на I в. до н. э., и Веттий Валент – влиятельный греческий астролог из Антиоха, живший во II в. н. э. Помимо этого, были переведены Дорофей Сидонский – астролог-поэт, живший в одно время с Веттием Валентом, и мифический Гермес, а также один индиец, известный под именем «Фармасп». В целом иранские переводы вполне соответствовали эллинистическим произведениям, однако их слегка модифицировали привнесением идей, взятых у индийских религиозных сочинителей. Кроме того, у сасанидских астрологов существовали и свои собственные идеи. Позже они оказали существенное влияние на мусульманские и христианские воззрения в результате применения умеренных греческих астрологических доктрин, касающихся личных гороскопов и предсказаний событий наступающего года, к широкомасштабной мировой истории. Сасаниды мыслили крупными категориями, и не так уж сложно установить источник их происхождения: вероятно, они подпали под чары зороастрийской религии, делившей историю (как прошлую, так и будущую) на двенадцать тысячелетий. К тому времени милленаризм стал силой, с которой в отдельных регионах уже нельзя было не считаться, особенно в среде христиан, иудеев и мусульман.

Упомянутые персидские книги сыграли особую роль в передаче арабам астрологического знания, и астрономия, использовавшаяся в них в качестве подспорья, составляла их неотъемлемую часть. В одном из классических арабских текстов, написанных Абу Машаром, автор заходит настолько далеко, что называет астрологию «персидским учением». Кроме того, имелись переводы индийских книг и «римского megiste». Все они были доступны начиная уже с 250 г. н. э. Персы шаг за шагом развивали варианты собственной астрономии, но они представляли собой странные гибридные образования, не имевшие продолжения, поскольку их культура формировалась, будучи зажатой между греческой и индийской. Около 550 г. н. э. подверглась переработке наиболее весомая персидская работа, увидевшая свет под названием «Зидж аш-Шахрийар». После перевода на арабский язык (ок. 790) она стала известна под именем «Зидж аш-Шах». Эта работа в значительной степени основывалась на индийских источниках. В Испании она продолжала использоваться вплоть до XI в., главным образом потому, что содержала таблицу звездных положений. Впоследствии это сочинение было утрачено, но многочисленные сведения о нем содержатся в других источниках, особенно в работах выдающегося мусульманского мыслителя XI в. ал-Бируни.

Этот великий астроном, математик, географ и историк (мы еще поговорим о нем в следующей главе) родился в регионе, располагающемся южнее Аральского моря, и умер в Газни (современный Афганистан). Он много путешествовал и располагал всем необходимым для написания подробного исследования, посвященного обычаям и учениям индийцев, в котором привел несколько интересных фактов, касающихся Персии. Упоминая о «воскресителе Персидской империи» Ардашире, он пишет, что этот правитель возродил классовое или кастовое общество, поставив на первое по важности место рыцарей и князей; на втором он расположил монахов, священников-огнепоклонников и законников; а к третьему классу причислил «врачей, астрономов и других ученых мужей» (Sachau E. C. Alberuni’s India. London, 1910). (За ними шли землепашцы и ремесленники. Будучи мусульманином, ал-Бируни враждебно относился к кастовому делению.) Рассуждая о «Зидж аш-Шах», он упоминает, что в этом сочинении нулевой меридиан берется по Вавилону, а не по Удджайну, как в индийских таблицах. Скорее всего, Вавилон выбрали потому, что столицей Сасанидов был расположенный неподалеку от него город Ктесифон.

Когда в 762 г. ал-Мансур закладывал Багдад в тщательно подобранный для этого день (по юлианскому календарю это 30 июля) в соответствии с гороскопом, специально составленным для этого события, благоприятный момент выбирался двумя астрологами. Одним из них был Машаллах – обращенный иудей из Басры, а вторым – некий перс, чье имя обычно переводится на арабский язык как Наубахт. Почти не вызывает сомнений использование для расчетов сочинения, написанного на пахлави, которое перевели на арабский язык под названием «Зидж аш-Шах». Знавший пахлави Машаллах начал использовать его, когда занялся составлением гороскопов для нескольких своих сочинений, написанных в последние десятилетия VIII в. Как мы уже упоминали, в период между 771 и 773 гг. один из членов посольства Синда, направленного ко двору ал-Мансура, привез с собой важную астрономическую работу, написанную на санскрите. Считается, что сам халиф настоял на его переводе на арабский язык, и это сделал упомянутый посол совместно с ал-Фазари. Впоследствии этот перевод разошелся во множестве арабских аналогов, большинство из которых носило подражательный характер.

С этого момента начался период лихорадочного поиска и перевода на арабский язык астрономических и астрологических работ, зачастую без должного внимания к качеству оригинала. Вслед за авторитетными письменными произведениями устные традиции покоренных народов также пробивали себе дорогу на страницы астрологических текстов. Астрология разрасталась особенно бурно, так как в ней, в отличие от математической астрономии, несообразности не составляли такого яркого контраста. В тех регионах, где верх брало христианское вероисповедание, деятельность астрологов обычно осуждалась, и даже запрещалась. Именно так, например, обстояли дела в Сирии, хотя астрология соперничала здесь с сильно распространенным языческим ведовством, процветавшим в Харране. У иудеев, обитавших в этом регионе, астрология испытывала противодействие со стороны ортодоксов; и все же на заре исламской цивилизации многие евреи не только практиковали ее, но и снабдили мусульман сочинениями некоторых своих выдающихся авторов. Среди них – Сахл ибн Бишр, Санад ибн Али, Раббан ат-Табари и один из наиболее выдающихся астрологов своего времени Машаллах. Таким образом, арабы инициировали политическое завоевание, но вскоре сами попали под интеллектуальное господство других культур.