Ковчег Времени, или Большой побег Рафала из Когда-то в Сейчас через Тогда — и обратно

Глава 1

Чтобы добраться до библиотеки, нужно идти так: сначала пересечь наш двор, потом улицу и следующий двор, на той стороне. Здесь находится косметический салон и лаборатория пана Адама Духовничего, где он делает разные кремы и всякую другую косметику. Тут всегда сильно пахнет, но никогда не знаешь заранее, какой запах будет на этот раз — приятный или нет. Сущая лотерея, как говорит Дедушка. Сегодня пахло хорошо, хотя немножко щипало в носу. Рядом с лабораторией — швейная мастерская. Тамошний портной все время ругается с паном Адамом из-за этих запахов, говорит, что у него от них голова болит. Наверно, он прав, ведь если целый день сидеть и все это нюхать, оно и правда может надоесть. Выходите из двора через арку, потом налево, на другую сторону улицы, потом надо свернуть на Твардую, которая изогнута дугой. По дороге увидите магазин деликатесов и обычный продуктовый магазин Шурманов, а возле него будет букинистическая лавка пана Мирского. Оттуда — прямо, до самой прачечной, а там снова перейти на другую сторону, к будке с овощами, и дальше по Цеплой. На Цеплой нет ничего особо интересного, кроме лавки хозяйственных товаров Каминера с покосившейся красной вывеской. На перекрестке снова налево, мимо магазина гнутой венской мебели. По бокам от витрины на стене нарисованы стулья и большими буквами написано «Касичак», так зовут хозяина магазина. Возле перекрестка — там, где в тротуаре большая дыра, — перейти улицу, свернуть направо и дальше идти прямо. В этих местах лучше по сторонам не глядеть. Магазинов здесь нет, одни мастерские, и вокруг шляется много разных людей, которые хотят найти работу, — они обычно не очень приятные и ко всем пристают, могут даже отобрать что-нибудь силой. Когда я здесь хожу, то всегда несу с собой книгу из библиотеки, поэтому обычно стараюсь эту часть дороги пробежать. Бегаю я быстро и в два счета добираюсь до моста. Перед мостом притормаживаю — здесь есть на что посмотреть. Множество лавочек, маленький базар с одеждой, а иногда даже цветы продают. Взбегаю вверх по деревянным ступенькам, быстро прохожу над улицей — останавливаться на мосту нельзя, и здесь всегда ужасная толкотня. Мост построили всего несколько дней назад, доски еще пахнут смолой. Я стараюсь идти рядом с перилами и смотрю вниз, особенно если там проезжает трамвай. Внизу ходят люди (но другие), обычно их немного. Дальше, на другой стороне улицы, надо спуститься с моста и вернуться на Желязную, это недалеко. По дороге будет кондитерская пана Ягоды, где тоже пахнет, но там запах всегда приятный — а еще кафе «Альбатрос» и фабрика картонных коробок пани Гловацкой. Пани Гловацкая носит много юбок сразу и даже летом ходит в шерстяном пальто — говорит, что ей всегда холодно. Чаще всего она сидит на стульчике возле входа в арку и высматривает в толпе знакомых, потому что очень любит поговорить. Дедушка говорит, пани Гловацкая куда больше любит болтать, чем делать коробки. В этом что-то есть.

На углу, возле кондитерской Сомера, нужно снова повернуть. И тут тоже лучше пробежаться, потому что на этой улице одни только мастерские и фабрики — например, завод по переработке продуктов питания «Авило» и мармеладная фабрика «Кармен». Вот перекресток — значит, уже почти пришли. Нужно повернуть направо, по дороге будет еще стекольная фабрика братьев Старошнайдер, а на другой стороне улицы — дом, в котором находятся швейные мастерские и фабрика Брауна и Ровинского. Если пойти в ту сторону, через высокие окна можно разглядеть мастерскую, где женщины вяжут свитера и шарфы на специальных машинках. Осталось только пройти «Ювелирные изделия», а за ними уже сразу будет Лешно 67. Теперь — внутрь, во дворик-колодец, вверх по лестнице… и вот она, библиотека. Мое самое любимое место во всем Квартале.

В библиотеке всегда много людей, но никто не торопится. И здесь тихо — никто не кричит, не скандалит. Больше всего я люблю, когда дежурит пани Бася. Жалко, что в последнее время я встречаю ее все реже и реже. Чаще всего за столом сидит какая-нибудь девушка, каждый раз новая. Пани Бася меня знает и всегда приносит очень увлекательные книги. А другие девушки в книгах совсем не разбираются (ну или, по крайней мере, в тех, которые мне интересны). Они смотрят на меня, улыбаются и думают, что раз я маленький, то они должны — прямо-таки должны! — выдать мне что-нибудь тоненькое и с картинками. А когда я упираюсь и говорю, что не хочу — предлагают «Доктора Дулиттла». Я ничего не имею против «Доктора Дулиттла», раньше он мне очень нравился. Но это было когда-то, год назад или больше, когда мне еще семи не было. А теперь я уже прочел «Детей капитана Гранта» Жюля Верна, это очень толстая книга и со всем даже не детская, хотя в ней и рассказывается о детях.

Сегодня пани Баси нет. За столом сидит девушка со светлыми волосами, в зеленой блузке. Она улыбается мне и говорит:

— Что, малыш, хочешь книжечку?

Я делаю серьезное лицо и смотрю на нее в упор. Малыш! Книжечку!

— Никакой я не малыш, — басом отвечаю я, вынимаю из-под свитера Жюля Верна, кладу на стол и выразительно добавляю: — Я пришел вернуть КНИГУ.

Девушка склоняет голову набок и глядит на меня с легкой усмешкой, но тут же серьезнеет.

— А как тебя зовут?

— Рафал Гживинский.

Она открывает один из маленьких выдвижных ящиков и перебирает карточки. У меня в библиотеке есть собственная карточка. Я оформил ее вместе с Дедушкой, он каждый месяц дает мне пять злотых — столько стоит чтение. И за эти пять злотых можно читать сколько хочешь! По-моему, это невероятно дешево.

Девушка находит мою карточку, записывает, что я вернул книгу.

— Сам прочел? — спрашивает она.

Я киваю. Ясное дело, сам! И всего-то за пять дней!

— Ну надо же! — удивляется девушка, а я впервые за весь разговор улыбаюсь ей.

— А, то есть ты все-таки умеешь, — говорит она.

— Что умею? Читать?

— Нет. Улыбаться.

— Улыбаться все умеют, — пожимаю плечами я.

Девушка пристально смотрит на меня и тихо говорит:

— К сожалению, не все… А чего бы тебе сейчас хотелось?

— Чего-нибудь хорошего.

— Жюля Верна?

— Можно. Я люблю такие повести.

— Фантастические? Погоди-ка.

Она встает, идет между стеллажами. Я бы с радостью сам туда пошел поразглядывать романы, но читателям нельзя — книги приносят библиотекарши. Хотя пани Бася иногда разрешает мне походить между стеллажами, она знает, что я книги очень уважаю и ни за что не стал бы их красть. Но ничего не поделаешь, вздыхаю я. Эта девушка наверняка принесет мне какую-нибудь чепуху, и придется или ругаться с ней, или завтра прийти снова.

Она возвращается и кладет на стол книгу. Мало того что маленькую, так еще и тонкую.

— Тебе понравится.

Я беру в руки маленький томик и недоверчиво смотрю на обложку. Г. Уэллс, «Машина Времени». На обложке нарисовано серое чудище на тощих костлявых ножках, которое протягивает вперед когтистые лапы. У него большие глаза и уши, маленькая мордочка. Зубы оскалены. Рядом с ним — надпись, обведенная красным кружком: «95 грошей».

— Тонкая какая-то, — говорю я.

— Зато интересная.

— А что это за чудище?

— Это морлок.

— Какой такой морлок?

— Прочитаешь — узнаешь, — усмехается девушка.

— Хм… — Я листаю книгу, чтобы проверить, нет ли там каких-нибудь глупых картинок. — А о чем это?

— О путешествиях во времени, — загадочно отвечает она.

Звучит интересно. Хорошо бы уметь путешествовать во времени. Правда, не знаю, куда лучше, в будущее или в прошлое; я уже когда-то об этом думал. Ну, так или иначе, научиться точно не помешало бы.

— На машине? — уточняю я.

— Да.

— Пани, а вы сами читали?

— Да какая я тебе пани! — смеется девушка. — Я просто Янка. Да, читала и могу с чистой совестью тебе порекомендовать.

— Ну ладно, — вздыхаю я. — Возьму уж.

Янка снова громко смеется и записывает «Машину Времени» в мою карточку.

— Я буду в библиотеке в пятницу, — говорит она. — Приходи, дам тебе «Профессора Допотопнова», он тоже очень хороший.

Я киваю, прячу книгу под свитер и выскакиваю на улицу. Уже почти четыре часа, скоро вернется Дедушка. Перебегаю деревянный мост над Хлодной и вприпрыжку мчусь к нашему дому на Сенной. По тротуарам снуют толпы людей, покрикивают рикши, сгоняя с дороги пешеходов, а самих рикш отгоняет в сторону звонок конного трамвая, который с дребезжанием едет посередине улицы. Мальчишки-продавцы газет и папирос подзывают покупателей, перекупщицы конфет громко расхваливают свой товар, нищие просят денег или еды. Шум и гам — в Квартале так всегда. Я несусь между прохожими, огибаю их зигзагами, никого не задевая, — у меня в этом деле большой опыт, я часто бегаю. Так быстрее согреваешься. Правда, в этом году январь не особо морозный, даже снега нет, но все равно холодно. Минут за пятнадцать я добегаю до нашего двора, поднимаюсь по ступенькам, стучу в дверь и жду, пока пани Брильянт откроет. Дедушка не дает мне ключ, боится, что потеряю. Да мне и не нужен ключ — пани Брильянт никогда не выходит из дома. За дверью слышится ее шарканье в прихожей и щелканье замков — и вот я уже дома.

Глава 2

Раньше все комнаты и кухня в нашей квартире принадлежали Дедушке. Сейчас мне это кажется невероятным, потому что здесь целых три комнаты — зачем одному человеку столько места? Но так было, и я даже помню то время — правда, еле-еле. Теперь в самой большой комнате живут пани Брильянт с мужем, двумя сыновьями и невесткой. Брильянты очень старые (хотя и не такие старые, как мой Дедушка), сыновья у них уже взрослые. Они все работают, кроме пани Брильянт, у которой больные ноги. Но иногда она подрабатывает гаданием: раскладывает карты или бросает в миску картофельные очистки и говорит разным людям, что она там видит. Это, конечно, все неправда — иногда я (хоть и знаю, что так делать нехорошо) подслушиваю под дверью комнаты, когда пани Брильянт устраивает такие сеансы. Они бывают очень смешные. Один раз я так громко смеялся, что она услышала.

— Вижу… вижу… — бормотала пани Брильянт. — Вижу рядом с вами высокого мужчину. У вас есть брат?

— Нет, — ответила клиентка.

— Да, это не брат… — заявила пани Брильянт. — А отец у вас есть?

— Отец живет во Львове, — сказала клиентка.

— Это не отец. Теперь я ясно вижу. А рядом с вами вообще есть какой-нибудь мужчина?

— Рядом? Рядом только сосед живет — собственно, именно он мне и посоветовал…

— Вот! — завопила пани Брильянт. — Это сосед!

— Но он не очень высокий. Он ниже меня.

— Да-да, невысокий. Я же так и сказала: невысокий. Он питает к вам нежные чувства. Хочет на вас жениться.

— Но ему семьдесят пять лет!

— А, да. Я сразу увидела, что это человек пожилой. А вы живете одна?

— С мамочкой.

— Вот именно! Он хочет жениться на вашей мамочке.

— Ноу него уже есть жена! — воскликнула клиентка. — Они живут вдвоем!

— А я разве говорила, что он порядочный человек? Будьте осторожны. Сосед ваш — злой. Он желает вам зла.

— Да нет же, это очень милый старичок, — запротестовала клиентка. — Именно сосед дал мне ваш адрес и посоветовал пойти погадать. Сказал, что он ваш родственник, его фамилия тоже Брильянт. Мы живем на улице Заменгофа. Вы его знаете?

— Знаю… — слабым голосом ответила пани Брильянт. — Это мой дядя, но я… Значит, я кого-то другого… Ах, вот! Вот тут вижу: вас ждет большое счастье! Уже совсем скоро!

Тут я не выдержал и так захохотал, что аж слезы потекли. Вот тогда пани Брильянт меня и поймала. Правда, когда клиентка ушла, она и сама смеялась.

Во второй комнате живут пан Боц, две его сестры, дети этих сестер и еще двоюродный брат. Детей у них четверо, все разного возраста: кто чуть помладше меня, кто чуть постарше. Но мы вместе не играем — они говорят на другом языке, которого я не понимаю, а они из-за этого надо мной смеются, потому что в Квартале, наверно, все знают этот язык, кроме меня. Хотя нет, неправда, здесь много кто говорит только по-польски, мне пани Бася сказала. Ну, как бы там ни было, все равно пана Боца, его сестер, детей и двоюродного брата целыми днями нет дома. Они возвращаются только к семи, а потом почти никогда не выходят из комнаты до самого утра. Так что хоть мы и живем через стенку друг от друга, но встречаемся редко.

На кухне живет учительница пани Анеля. Она почти такая же старая, как Дедушка, и иногда учит меня разным интересным вещам — например, географии и физике, — но только тогда, когда не грустит. У пани Анели меланхоличная натура (так говорит Дедушка), она обычно сидит на кухне у окна, смотрит на небо и вздыхает или плачет. Однажды я спросил, почему она все время грустит. Пани Анеля рассказала, что тоскует по своим родным, которые уехали за океан, а она не успела уехать с ними. Я удивился — разве же это причина, чтобы печалиться? Мои родители тоже уехали далеко-далеко — в Африку, — и было это так давно, что я их почти не помню. Конечно, мне бы хотелось жить там, с ними, но не вышло. А им в Африке наверняка живется намного лучше, чем если бы они остались здесь, в Квартале. Так что грустить незачем — наоборот, радоваться надо! Иногда, когда мне очень плохо, я думаю о маме и папе, что они там в безопасности, и сразу на душе становится веселее. Рассказал об этом пани Анеле, а она ответила, что я еще маленький и ничего не понимаю, а потом заплакала еще горше. Я и правда маленький, это факт. Но много чего понимаю. Поэтому я на нее тогда немного обиделся.

Мы с Дедушкой живем в самой маленькой комнате. Ее окна выходят на Сенную. У нас есть балкон, на котором стоят ящики, а в них весной, летом и осенью растут лук и редиска — я их поливаю и вообще очень забочусь. В хорошую погоду я часто сижу на балконе — устраиваюсь себе на стуле (даже зимой, если не очень холодно) и читаю книги из библиотеки или наблюдаю за тем, что творится на улице.

Сенная — одна из самых спокойных улиц Квартала, но даже на ней всегда есть на что поглазеть. С нашего балкона виден перекресток Сенной и Сосновой. В угловом доме находится кафе «Гиршфельд» — самое шикарное во всем Квартале. Там все очень дорогое, даже обычный кофе с цикорием. Туда приезжают всякие элегантные люди на рикшах, чаще всего после обеда. Несколько месяцев назад Дедушка работал в этом кафе и рассказывал мне, что да как, а несколько раз даже приносил мне оттуда пирожные. Это были самые вкусные пирожные в моей жизни.

Рядом с кафе стоит табачный киоск пана Брильянта. Иногда, когда пани Брильянт срочно нужно что-то от мужа, она выходит на наш балкон и кричит ему. Ноги у нее больные, зато горло совершенно здоровое — она вопит так, что слышно даже на Панской, а это через две улицы отсюда.

С балкона виден тот магазин, где мы покупаем еду, а еще швейная мастерская пана Мордки с очень красивым и необычным манекеном на витрине. Необычный он потому, что выкрашен в странный цвет — у него зеленоватая кожа, изумрудные глаза и темно-зеленые волосы с вкраплениями серебряной краски. Только рот красный, как у человека. Пан Мордка переодевает манекен два раза в месяц, шьет для него специальные красивые платья, и потом вся улица ходит на него посмотреть. У пана Мордки заказывают одежду только самые богатые и элегантные дамы, которые приезжают в кафе на углу Сосновой и Сенной, потому что наряды из его ателье очень дорогие.

За ателье, немного наискосок от нас, стоит разрушенный дом. От него почти ничего не осталось, только большая куча мусора — туда угодила бомба, я помню, как она упала. Ну и все, собственно, — следующие дома с балкона уже не особенно видны.

Я очень редко выхожу из квартиры, потому что Дедушка не разрешает. Он говорит, что обещал моим родителям позаботиться обо мне, и не хочет, чтобы я бегал по Кварталу — там может быть опасно. Осенью, когда в Квартале открылись первые школы (до того их два года не было, из-за войны), я думал, что тоже пойду в одну из них. Правда, туда принимали только детей от восьми до десяти лет, но они бы, наверно, могли сделать исключение, если бы я их хорошенько попросил. А Дедушка сказал, что о школе и речи быть не может, потому что, во-первых, я слишком маленький, а во-вторых, наверняка я бы там сразу подцепил вшей или какую-нибудь болезнь. Я на него ужасно разозлился, даже расплакался от злости, но потом мне стало стыдно — я же знаю, что Дедушка желает мне добра. Да и вообще школа мне не так уж и нужна, потому что Дедушка сам меня всему учит. Польскому языку, и истории, и другим вещам. Это он научил меня читать.

Я очень быстро всему учусь, кроме, увы, музыки. Дедушка пытался научить меня играть на скрипке, и мне очень понравилось. Он показал, как держать скрипку и смычок, как прижимать струны пальцем. Я играл целый вечер, а Дедушка сидел на стуле, смотрел и слушал. Когда доиграл (по-моему, получилось неплохо, я очень старался и был страшно доволен результатом), он сказал, что я, к сожалению, принадлежу к тому типу людей, чья игра доставляет большое удовольствие, однако лишь им самим. Я не совсем понял его слова, но стало ясно, что скрипачом мне не быть. Ну и ладно, я не особо расстроился — останется больше времени на чтение. К счастью, после моих упорных постоянных просьб Дедушка наконец согласился отпускать меня в библиотеку. Сначала он очень долго колебался. Потом проводил эксперименты: я шел один, а Дедушка следом за мной, на большом расстоянии — проверял, знаю ли я дорогу и не случится ли со мной чего. В конце концов все-таки разрешил, но после этого я еще дважды его застукал — он тайком шел за мной. Я тогда очень рассердился.

А, и еще я иногда выбегаю за покупками в магазин на Сенной, правда, редко — только тогда, когда Дедушка никак не может сам туда пойти, а пойти надо, потому что как раз привезли что-то хорошее. Там еда продается по специальным карточкам, и ее не очень много. Обычно за покупками ходит Дедушка или сестра пана Брильянта, мы ей за это платим немножко.

Дедушка — скрипач, когда-то он выступал в филармонии (это такое место, где на специальной сцене одновременно играет очень много музыкантов, а перед ними — полный зал элегантно одетых слушателей). Филармонии больше нет, хотя в Квартале иногда устраивают концерты классической музыки. Но их слишком мало, чтобы зарабатывать на жизнь, поэтому днем Дедушка ходит по Кварталу и играет во дворах, а люди бросают ему из окон деньги и хлеб. Вечером он приходит в кафе или ресторан и играет там, чтобы людям, которые ужинают и пьют кофе, было веселее. Еще он выступает на разных вечеринках или в театре, но редко. А еще время от времени Дедушка учит детей, и даже взрослых, играть на скрипке. За час занятий ему платят пять злотых — один час стоит столько, сколько библиотечный абонемент на целый месяц! Поэтому я считаю, что чтение стоит дешево.

Раньше я ходил с Дедушкой по дворам. Он играл, а я собирал в шапку или в льняной мешочек деньги и еду. Мне это нравилось, хотя приходилось много бегать. А потом Дедушку поймал на улице эсэсовец и побил. Побил не очень сильно, но я ужасно перепугался и разревелся, потому что был еще маленький. И тогда Дедушка сказал, что я больше не буду с ним ходить. Поэтому теперь я сижу дома и иногда волнуюсь, как бы с ним чего не случилось. Что поделаешь, нам нужны деньги, а Дедушка не умеет их зарабатывать по-другому — только музыкой.

То, что я сижу дома, вовсе не означает, что я бездельничаю, — у меня куча важных обязанностей! Например, я убираю нашу комнату, а иногда, если у нас есть еда, готовлю обед на кухне. Пани Анеля мне помогает, когда ей не очень грустно.

Еще я, конечно, читаю и много думаю. Об изобретениях и о ТОГДА. Это самое ТОГДА означает и прошлое, и будущее. Я думаю о том, что совершу ТОГДА, когда стану изобретателем и начну открывать всякие потрясающие вещи. Например, съедобную траву или лекарство от старости. Или сконструирую складные крылья, которые каждый сможет носить с собой в кармане и надевать, когда надоест ходить. По-моему, такое изобретение людям бы очень понравилось — мне уж точно. Иногда я рассказываю о своих выдумках Дедушке, а он никогда не смеется над ними, даже над теми, которые звучат очень необычно. Дедушка говорит, что ученые и изобретатели — это такие люди, которые умеют превращать возможность в реальность, а мои выдумки, хоть они и необычные, — это возможности, то есть их можно осуществить, если знать как. А значит, я мыслю научно, и Дедушка считает, что когда-нибудь ТОГДА я непременно стану великим изобретателем.

Другое ТОГДА, о котором я думаю, касается того, что было раньше. ТОГДА не было ни войны, ни Квартала. ТОГДА можно было поехать из города в деревню, или в лес, или на речку, или даже на море. ТОГДА мы с родителями жили вместе на Саской Кемпе[2]. Ну то есть, наверно, жили — я почти ничего не помню, только отдельные моменты, но даже насчет них не уверен — наяву это было или, может, приснилось. Папа с мамой уехали в Африку, когда мне было три года, а я поселился у Дедушки. Они думали, что это только на год, самое большее на два, пока они не обзаведутся своим домом, не устроятся там и не пришлют нам денег, чтобы мы могли к ним приехать. Но они не успели, потому что началась война. Поначалу они нам часто писали. Потом письма стали приходить реже, а когда появился Квартал, и вовсе закончились. Не потому, что родители перестали писать, — я уверен, что они продолжают посылать нам весточки, но письма просто не доходят, потому что Квартал закрыт.

Наверно, ТОГДА было совсем не важно, какой ты национальности — все смотрели только на то, что́ ты за человек. Каждый жил, где хотел, независимо от своей фамилии, цвета кожи, волос или глаз и независимо от того, во что верил. Почему я этого не помню? Ведь в четыре или пять лет человек уже умеет говорить и много чего запоминает!

Помню начало войны и бомбежки — я их совсем не боялся. Дедушка уводил меня в подвал, но говорил, что это такая игра, и смеялся, и я смеялся вместе с ним. Когда где-то рядом падала бомба и все тряслось, а с потолка подвала сыпалась пыль, Дедушка объяснял, что это великаны играют в футбол, вечно они шумят, сущее наказание. Я верил в этих великанов, очень хотел на них посмотреть и жалел, что нельзя выйти. Но прятаться в подвале было тоже интересно, поэтому я не хныкал. Потом пришли немецкие солдаты и начали приезжать люди, которых выгоняли из местечек под Варшавой. Я и не заметил, когда появился Квартал — даже не заметил, что он вообще появился и что нас в нем закрыли.

Теперь мне кажется, что я всегда тут жил. Что Квартал был всегда и что еды всегда было слишком мало, а людей — слишком много. И что война тоже была всегда. И всегда приходилось помнить о том, что надо бояться — даже тогда, когда не страшно. Иногда я очень от этого устаю. Наверно, если бы я помнил родителей, реку, лес и нашу Саскую Кемпу, было бы намного легче жить. Поэтому машина времени мне бы очень пригодилась. Первым делом я бы отправился в то давнее ТОГДА и посмотрел, как все было, когда мы жили на Саской Кемпе. А затем — в будущее ТОГДА, и посмотрел бы, что изобрету и когда закончится война. Ведь все говорят, что когда-нибудь война кончится — а раз все говорят, значит, так оно и будет, хотя поверить в это трудно. Может, там в книге есть инструкция, как построить машину времени? Сразу после обеда, как только Дедушка пойдет играть в кафе, сяду читать. А пока что надо приготовить обед, а то уже скоро пять!

У пани Анели сегодня выдался хороший день, она помогает мне готовить картофельные оладьи. Они немножко расползаются, потому что у нас было только одно яйцо, но выглядят все равно красиво, а пахнут еще лучше. Я успеваю дожарить последнюю оладью как раз к приходу Дедушки. Он осторожно кладет футляр со скрипкой на тумбочку возле топчана. Эта скрипка — самое ценное, что у нас есть. Ей уже очень много лет, и однажды ее хотели купить. Предложили столько денег, что хватило бы на новую машину! К счастью, Дедушка не продал скрипку, а то на что бы мы теперь жили? Ведь это было ТОГДА, а теперь уже нельзя иметь машину — не только в Квартале, а и вообще во всей Польше. Дедушка моет руки и садится за стол.

— Пальчики оближешь, — говорит он, откусывая первый кусок. — Чем ты сегодня занимался?

— Ходил в библиотеку, — отвечаю я.

Оладьи действительно получились неплохие, пани Анеля дала мне немного соли. Я быстро доедаю первую и кладу себе вторую.

— Опять в библиотеку, — бурчит Дедушка. — Осторожно шел?

— Да я всегда осторожно хожу, — пожимаю плечами я.

— Ты же совсем недавно брал такой толстенный том… Сегодня была пани Бася?

— Нет, какая-то новая девушка. Янкой зовут. Она мне дала хорошую книжку.

— Какую?

— «Машину Времени».

Дедушка хмурится, тянется за третьей оладьей.

— Мне кажется, эта книга слишком взрослая для тебя.

— И вовсе не слишком. — тут же возражаю я. — Я ее пролистал, там все понятно. А если будут трудные слова, посмотрю в словаре или спрошу пани Анелю.

— Не в этом дело.

На тарелке остается последняя оладья.

— Положи себе, — говорит Дедушка.

— Я уже наелся.

— Не наелся, — вздыхает Дедушка. — Возьми.

— Да не хочу я. Лучше ты съешь.

Картошки хватило на пять оладий. Я съел две, а три были для Дедушки. Во-первых, потому, что он гораздо больше меня, значит, ему нужно больше еды — это логично. А во-вторых, он работает, а я нет. Раз я все время сижу дома, то мне не нужно много есть — хотя мой желудок, кажется, так не считает. Но мало ли что он там считает. И потом, может, пани Брильянт мне что-нибудь даст на ужин. Иногда так бывает.

— Я потом еще поем в кафе, — говорит Дедушка.

— Может, поешь, а может, и нет.

— Ладно, тогда сделаем так. — Дедушка режет оладью пополам, одну половинку кладет на мою тарелку, другую — на свою. — Так пойдет? Обоим поровну.

Я улыбаюсь ему и съедаю свой кусок последней оладьи. Она еще вкуснее, чем первая.

Глава 3

После обеда я иду мыть посуду, а Дедушка надевает плащ и выходит раньше обычного. Музыка в кафе начнется только с шести, но до этого он еще хочет зайти на Марианскую, там вроде бы сдают комнату. Нам придется переехать с Сенной — оказывается, скоро она уже не будет частью Квартала. Нужно найти новое жилье, а это очень трудно. Хорошо еще, что у нас немного вещей, так что переезжать будет легко. Пан Духовничий — тот самый, у которого на Слиской химическая лаборатория, — обещал одолжить тележку, чтобы мы могли перевезти чемоданы, подушки и немножко мебели.

Я насухо вытираю тарелки тряпкой и прячу их в тумбочку возле топчана, а потом беру книгу, закутываюсь в одеяло и сажусь на стул. За окном уже почти совсем темно. Обычно читать приходится при свечке, но как раз сегодня есть электричество, так что можно включить лампу. Тщательно задергиваю шторы, открываю книгу и погружаюсь в чтение. Сначала книга дается трудно, но так всегда бывает. А когда познакомишься со всеми героями повести, тогда читать становится все легче и легче — хотя, конечно, это смотря какая книга. Бывает, я втягиваюсь с первой же страницы, а бывает, что только с двадцатой. У этой книжки нелегкое начало — очень подробное описание комнаты и длиннющий разговор, в котором участвует несколько человек, и трудно разобраться, кто есть кто. Дедушка возвращается к восьми. В Квартале действует комендантский час — после семи вечера на улице находиться нельзя. Но некоторые кафе и рестораны выдают своим работникам специальные пропуска, чтобы те могли чуть задержаться на работе, и вот недавно Дедушке выдали такой пропуск. Он входит в комнату, а я уже на сорок седьмой странице, в начале главы «Закат человечества». Не могу оторваться, щеки горят. Это самая интересная книжка из всех, что я читал!

— Ты, часом, не простудился? — встревоженно спрашивает Дедушка и прикладывает ладонь к моему лбу, но я даже не отвечаю — я с головой ушел в книгу.

Но потом приходится все-таки лечь в кровать, и в комнате становится темно. Вглядываюсь в темноту широко открытыми глазами. Теперь я долго не усну!

Путешественник, главный герой повести, построил машину, чтобы перемещаться во времени. К сожалению, она описана не очень подробно, и я не до конца понял принцип ее работы, ну да ладно, сам аппарат — это не главное. Путешественник отправился в будущее! Книга рассказывает про очень, очень далекое будущее — действие происходит в 802 701 году! Мир сильно изменился, а все человечество разделилось на морлоков и элоев. Элой живут под солнцем, в огромных красивых садах и разрушенных дворцах. Морлоки — под землей, в пещерах и туннелях. Элой красивые, а морлоки жуткие и уродливые. Но оказывается, что на самом деле миром правят именно морлоки! Они сами разводят беззаботных милых элоев и делают с ними, что хотят. Даже пожирают!

Это страшно увлекательная, удивительная история, но больше всего меня поразило то, что описанный в ней мир далекого будущего выглядит очень знакомо. Ведь мы все здесь, в Квартале — и не только в Квартале, а даже, наверно, во всей оккупированной Польше, а может, и во всей Европе! — живем точно как элои, а немецкие солдаты и эсэсовцы — это морлоки! На первый взгляд мы похожи, потому что выглядим одинаково — между нами нет таких различий, как между элоями и морлоками. Но ведь в «Машине Времени» описан мир через сотни тысяч лет. До того как стать таким, как в книге, он наверняка выглядел иначе. Ведь поначалу морлоки и элои были одинаковыми. По крайней мере, внешне. Так, может, мы сейчас живем как раз в начале эпохи элоев и морлоков? Я знаю, что это просто книга, история, которую придумал какой-то английский писатель. Но в ней столько правды! Неужели нельзя ничего сделать, чтобы мир не стал таким, как в книге?

Ох, была б у меня эта машина… Достаточно было бы просто вернуться на несколько лет назад и предупредить всех о том, что случится! Тогда мы не стали бы элоями и не позволили бы им стать морлоками. Достаточно просто предупредить их… то есть нас… и все было бы иначе! Правда ведь? Предупредить… Я закрываю глаза. Передо мной открываются бескрайние просторы — мягкие волны холмов, поросших фруктовыми деревьями и цветами. На склонах возвышаются белые островерхие дворцы — все еще красивые, хотя и обветшалые. Над ручьем стоит группа элоев в разноцветных туниках. Я бегу к ним, чтобы предостеречь, кричу во весь голос, но они не обращают внимания — смеются, отворачиваются и уходят в тень деревьев, чьи ветки гнутся от странных, огромных плодов.

— Бегите! — кричу я. — Бегите в Африку! Там безопасно!

Они не слышат. Вокруг моих колен мягко колышутся густые голубоватые травы. Стремительные воды ручья струятся между гладкими камнями. Я здесь совсем один.

На следующий день я дочитываю книгу. Дедушка говорит, что комната на Марианской никуда не годится, но кто-то в ресторане рассказал ему, что еще осталось место в доме на Хлодной. Я радуюсь — от Хлодной до библиотеки куда ближе, чем от Марианской. Дедушка пошел смотреть эту новую комнату, а я тем временем дочитал книгу — хотя первым делом надо было убрать комнату, но я не мог удержаться.

Конец меня немного разочаровал. Во-первых, погибла Уина — подруга Путешественника. Уина была элойкой, но, после того как Путешественник спас ее, вытащив из реки, она очень к нему привязалась. Я думал, что благодаря их дружбе девушка изменится — например, поумнеет и надоумит элоев бороться с морлоками. Но этого не случилось, потому что она погибла в лесном пожаре. Во-вторых, путешествие Путешественника в будущее ничего не изменило! Морлоки продолжали охотиться на элоев, а такого быть не должно.

Там был очень интересный кусок про поездку в еще более далекое будущее. Неподвижное солнце, гаснущее над горизонтом, огромные крабы на морском берегу… Но эта поездка, опять-таки, НИЧЕГО не изменила. Правда, через несколько дней после возвращения домой Путешественник снова отправился в путь. Может, он поехал спасать Уину? Я думаю, да. Но об этом, к сожалению, автор не рассказал.

И все равно — несмотря на разочарование от концовки — это самая лучшая книжка из всех, что я читал. У меня после нее появился целый миллион всяких мыслей. Поэтому я решил перечитать ее — не сейчас, а через несколько дней, когда прочту «Профессора Допотопнова», о котором говорила Янка.

Застилаю кровать, накрываю ее покрывалом, потом подметаю пол и вытираю пыль. Хочется есть, но сестра пана Брильянта еще не принесла наших покупок, потому стараюсь не думать о еде. Беру коврик, который лежит перед топчаном, вытряхиваю его на балконе, а потом надеваю куртку и шапку, засовываю под свитер книгу и отправляюсь в библиотеку.

Сегодня чуть холоднее, чем вчера, но снега пока нет. Небо ясное, солнце висит низко над крышами. Из лаборатории снова странно пахнет, портной скандалит… Как всегда, пробегаю Твардую, Ценную, поворачиваю на Гжибовскую и… останавливаюсь как вкопанный. На углу Валицов и Гжибовской какой-то переполох. Толпа людей бегает туда-сюда, слышны крики. Вдруг раздается выстрел, я вижу мундиры морлоков. Душа уходит в пятки, я разворачиваюсь и бегом припускаю назад на Цепную. Останавливаюсь на углу, оглядываюсь через плечо — в конце улицы, под стеной, которая отделяет Квартал от Варшавы, все еще толпятся люди. Что делать? Возвращаться домой или идти в библиотеку? Но как туда дойти? Надо как-то добраться до моста, но в какую сторону свернуть? Квартал огромный, я почти его не знаю…

— А, это ты, — говорит кто-то у меня над ухом. — Рафал, так ведь?

Я в ужасе оборачиваюсь, однако успокаиваюсь, увидев девушку. В арке стоит Янка из библиотеки.

Она улыбается мне, но глаза у нее серьезные. Янка глядит на противоположный конец Гжибовской.

— Я хотел поменять книгу, — говорю я. — Но мне страшно туда идти.

— Туда лучше не надо, — кивает Янка. — Иди на Крохмальную, а потом на Желязную.

Я смотрю на нее в замешательстве.

— На Крохмальную? — неуверенно переспрашиваю я. — Это куда?

Янка глядит на меня с легким удивлением.

— А ты с какой улицы?

— С Сенной.

— Ах, с Сенной, — говорит она таким тоном, как будто это название все объясняет. — Сенная отсюда недалеко. Тогда лучше возвращайся домой. А за книжкой зайдешь завтра, я буду в библиотеке.

— Завтра?.. — разочарованно повторяю я.

Что же мне делать до завтра? Может, еще раз прочитать «Машину Времени»?.. Вдруг неподалеку от нас кто-то начинает кричать.

— Уйди с улицы, — быстро говорит Янка и втаскивает меня в арку.

Мы забегаем в арку. Во дворе множество детей и несколько молодых людей. Янка еще раз выглядывает наружу, на Гжибовскую, а потом закрывает тяжелые ворота, ведущие на улицу.

— Что там опять творится? — тихо бормочет она. Затем смотрит на меня и спрашивает: — А с кем ты живешь? С родителями?

— Нет, — мотаю головой я. — С Дедушкой.

— Только с дедом? А родители?

— Они уехали, — осторожно отвечаю я, потому что не знаю, чего это она такая любопытная. — Но мы с дедом не одни. Там у нас еще есть пан и пани Брильянт, и их сыновья. И пани Анеля. И еще…

— Но это не твоя семья? — перебивает Янка.

— Нет. Я лучше пойду.

— Подожди, — останавливает она меня. — Ты, часом, не голодный?

Конечно, голодный. Она что, с луны свалилась? Я не отвечаю, только выразительно смотрю на нее. Янка улыбается.

— Пойдем. Поешь супа.

— Супа? Но мне нечем заплатить…

— Ничего, — говорит Янка, кладет мне руку на плечо и ведет сквозь толпу.

Мы входим в низкое, темное помещение, где стоят длинные ряды столов. Некоторые сбиты из досок, другие — обычные обеденные столы, такие, как у нас дома. Стулья тоже разные. Почти все они заняты. Слышно только чавканье и хлюпанье. Никто не разговаривает, все смотрят в свои тарелки, низко склонившись над ними. Большинство людей одеты в лохмотья, хотя есть несколько женщин и мужчин в плащах. Но в основном за столами сидят дети. Пахнет чем-то противным. Мне здесь не нравится, но я голоден.

— Дайте ему порцию, — говорит Янка двум девушкам, которые стоят возле огромных котлов с крышками на шарнирах.

— Но он же… — начинает одна из них, глядя на меня из-под сурово насупленных бровей.

Янка перебивает ее:

— Все в порядке.

Она вынимает из кармана жакета монетку и бросает ее в большую прямоугольную коробку с надписью «Пекарский порошок „Лилипут“». В коробке сверху дырка, как в копилке. У пани Анели на кухне стоит точно такая же, только без дырки. Она хранит там фотографии. Одна из девушек вынимает из-под стола эмалированную миску, вытирает ее тряпкой. Снимает с котла крышку и наливает суп. Янка ведет меня вдоль столов, находит свободное место, ставит миску, кладет на стол ложку. Я вытираю ложку о рукав и сажусь есть. Суп мутный, грязно-коричневого цвета, несоленый и горячий. В нем плавают куски картошки, крупа, несколько кружочков морковки. Я съедаю все в одно мгновение, не могу сдержаться, громко чавкаю, хотя и понимаю, что это некрасиво. Мне хочется плакать — сам не знаю почему.

— Все, поел? — спрашивает Янка, когда я проглатываю последнюю ложку. — Лучше стало?

Я бы мог съесть пять таких мисок, я все еще голоден, но киваю головой:

— Да. Спасибо.

— На здоровье, — отвечает она и ставит миску на гору грязной посуды у входа. — Пойдем посмотрим — может, там уже успокоилось.

Через арку Янка выводит меня на Гжибовскую. Толпа в конце улицы стала чуть меньше, но все равно там еще много людей, слышны взволнованные голоса.

— Знаешь что, — говорит Янка, — лучше не ходи сегодня в библиотеку. Я тебя провожу на Сенную.

— Зачем?

— На всякий случай. Я все равно иду домой, а мне на Пружную, это почти что по пути.

Мы сворачиваем на Цеплую, Янка протягивает мне руку. Я никогда еще никого не держал за руку, кроме Дедушки, — во всяком случае, не помню такого. Странное ощущение. Я немного стесняюсь, но от прикосновения Янкиной руки чувствую себя в безопасности. Мы доходим до Твардой, потом до Панской. Едва успев сделать несколько шагов по Панской, я замечаю Дедушку, бегущего в нашу сторону. Шляпы на нем нет, плащ распахнут. При виде меня он резко останавливается, с беспокойством смотрит на Янку, потом на мою ладонь в ее ладони.

— Я его провожаю, — объясняет девушка. — Вы дедушка Рафала?

— Да.

Он хватает меня за плечо и притягивает к себе. Я отпускаю ладонь Янки и засовываю руку в карман куртки.

— Спасибо, — говорит Дедушка. — До свидания.

— Подождите. — Янка вынимает листок и протягивает его Дедушке. — Я работаю в детской библиотеке на Лешно. Если что, вот мой адрес.

Дедушка листок не берет, пристально смотрит на нее. Помолчав, он спрашивает:

— Если что?

— Если Рафалу понадобится помощь. Свяжитесь со мной.

— Зачем?

— А что тут такого? Надо ведь как-то помогать друг другу. Я помогаю детям.

Дедушка мотает головой:

— Мы не нуждаемся в помощи.

Янка стоит молча, с протянутой рукой. Наконец Дедушка торопливо берет у нее листок и кладет в карман.

— До встречи, — говорит мне Янка. — Приходи завтра в библиотеку за новой книгой. Только будь осторожен.

— Я всегда осторожен, — отвечаю я и улыбаюсь ей.

— С тобой по дороге ничего не случилось? — спрашивает Дедушка, пока мы переходим двор на Слиской.

— Нет, ничего.

— Теперь будем ходить в библиотеку вместе, — говорит он. — В одиночку ты больше туда не пойдешь.

— У тебя же нет времени.

— Найду.

— Мне почти восемь лет. Я уже могу ходить один.

Дедушка вздыхает, кладет руку мне на плечо.

— Ты, наверно, голодный.

— Голодный, — киваю я. — Но не очень. Янка покормила меня супом.

— Как это — покормила? Ты был у нее дома?

— Нет. Мы были в ресторане.

— В ресторане? — Дедушка останавливается, кладет мне на плечо вторую руку, разворачивает к себе лицом и внимательно смотрит в глаза. — В каком ресторане?

— Не знаю, — пожимаю плечами я. Мне становится немного не по себе.

— Где?

— На углу Гжибовской и Цеплой, во дворе. Там было много детей.

— Это же кухня «Центоса»[3]. — Дедушка почти кричит. — Столовая для бедных!

— А вот и нет! Янка заплатила монеткой! Бросила ее в ящик. Раз там надо платить, значит, не для бедных. Мне есть хотелось!

Дед проводит ладонью по лицу и ничего не отвечает, а я страшно злюсь. Я же был голодный! Ну съел одну тарелку, ну и что? И вообще, суп был так себе.

Наконец Дедушка прерывает молчание.

— Рафал, — тихо говорит он, — это суп для бедных.

— Мы тоже бедные!

— Он для таких детей, у которых ничего нет, понимаешь? Ничего, кроме этого супа. Их очень много. У тебя есть я, дом, еда. Из-за того, что ты туда пошел, какому-то ребенку — у которого нет ничего, может быть, ему даже спать негде, — сегодня не досталось еды. Ты понимаешь?

Я стискиваю зубы и с яростью смотрю на него.

— Котлы были очень большие, — со злостью говорю я. — Огромные! От одной маленькой тарелки там почти ничего не…

Дед качает головой и идет в сторону нашего дома. Я стою на месте и чувствую, как злость исчезает — так же быстро и неожиданно, как и появилась. Щеки горят от стыда — только сейчас до меня дошел смысл того, что сказал Дедушка. Я гад и подлец.

— Дедушка! — Я догоняю его на нашем дворе. — Прости меня. Не сердись.

— Я не сержусь, — тихо говорит он.

— Я больше туда не пойду. Никогда!

— Хорошо.

— Ты все еще сердишься, — говорю я, пока мы поднимаемся по лестнице.

— Нет. Сейчас поедим, а потом я пойду к той девушке, отдам деньги.

— Но я не заслужил обеда! Я не буду ничего есть, в наказание, ладно?

Дедушка открывает двери и входит. Вешает плащ в шкаф, а потом становится на колени и обнимает меня. Он ничего не говорит, только легонько качает меня. Я чуть не плачу, одновременно хочется и вырваться из его рук, и обнять его еще сильнее.

Глава 4

В понедельник мы переезжаем в новую комнату на Хлодной. Идем посреди дороги, везем тележку. В нее поместилось все, потому что нам не пришлось забирать ни шкаф, ни стол, ни топчан. В новой комнате есть мебель, там даже две кровати, поэтому теперь я буду спать один. Когда-то я уже спал один, но очень давно, когда вся квартира на Сенной принадлежала деду, я уже почти этого не помню.

Мы забрали два чемоданчика с дедовой одеждой и один — с моей. Постельное белье, стул, кастрюли и тарелки. Висевшую над топчаном картину, на которой нарисована моя бабушка, Дедушкина жена, — я ее не знал, она умерла много лет назад. Еще мы забрали треснутый глобус, по которому я учу географию, покрывало с кровати, книги с нотами, шторы и еще всякие вещи. И конечно, дедову скрипку. Тележка набита доверху, с горкой. Мы не одни — сегодня с Сенной переезжает еще множество людей. У некоторых куда больше вещей, чем у нас, а у других — гораздо меньше. Жальче всего мне расставаться с балконом и пани Брильянт. В новой комнате, наверно, не будет балкона. А пани Брильянт с мужем, сыновьями и невесткой переезжает на улицу Багно. Я не знаю, где это — наверно, далеко, так что увидимся мы нескоро. Пан Брильянт перевез туда и свой киоск, теперь жена снова сможет кричать ему из окна. На прощание она разложила мне карты. Я очень старался сохранять серьезное выражение лица, чтобы не обидеть пани Брильянт, — это ведь был ее подарок мне, обычно за гадание она брала с клиентов большие деньги (иногда даже по четыре злотых) или еду. Я сидел за столом в комнате Брильянтов, шторы были задернуты, горела свеча. Пани Брильянт тщательно перетасовала колоду, велела мне снять карты, а потом выбрала семь штук и выложила их крестом, рубашкой кверху. Затем торжественно объявила:

— Итак, я открываю первую карту!

Я захихикал и тут же зажал рот ладонью. Она сурово посмотрела на меня, а потом подмигнула, открыла все карты, пригляделась и сказала:

— Вижу воду. Тебя ожидает необычное приключение.

— Воду? — переспросил я и немного посерьезнел. — Море?

Ведь Африка находится за морями! Туда надо лететь на самолете или плыть на корабле.

— Нет, кажется, это не море. Скорее некий поток…

— Какой поток? — не понял я.

— Река или ручей, — пояснила пани Брильянт и продолжила: — Тебе предстоит путешествие. Большая опасность и поход. По пути тебе встретится мужчина. Молодой. Бубновый валет.

— Часом, не ваш дядя с Заменгофа? — выпалил я и, не удержавшись, засмеялся.

Сначала пани Брильянт пыталась сохранять серьезное лицо, но не смогла и тоже засмеялась. Так закончилось наше гадание.

Тележка неповоротливая, тянуть ее очень трудно. Хоть вещей у нас и немного, но весят они порядочно. Когда мы наконец добираемся до Хлодной, я уже мокрый как мышь, а Дедушка тяжело дышит.

Дом, где мы теперь будем жить, очень красивый. Правда, с одной стороны он немножко осыпался — наверно, туда попала бомба. Но в целом он хорошо сохранился. Это трехэтажный дом с высокой островерхой крышей. Над окнами квартир — высеченные из камня гирлянды фруктов и цветов, а над самым верхним окном лестничной клетки, где стена заканчивается треугольником, есть ниша с барельефом, на котором изображена девушка с двумя кувшинами. Наверно, в далеком ТОГДА дом принадлежал богатым людям.

Наша комната — на третьем этаже. Она немного больше, чем предыдущая. В ней три высоких окна, и вообще во всей квартире очень высокие потолки.

— Наши шторы не подойдут, слишком короткие, — огорчается Дедушка.

Значит, будет лишняя морока, потому что в Квартале все обязаны соблюдать затемнение: вечером окна должны быть плотно закрыты, чтобы наружу не просачивалось ни одного лучика света. Так приказали морлоки, которые боятся советских и английских самолетов. Если пилот увидит внизу свет, то поймет, что летит над городом, и может сбросить бомбу. Если шторы будут слишком короткими и мы не сможем полностью завесить окна, тогда по вечерам придется сидеть в потемках.

Моя кровать стоит возле печки, никогда такой не видел — она похожа на стрельчатую башенку фарфорового дворца. Примерно так я представлял себе замки элоев из «Машины Времени». Но самое странное то, что в печке нет дверцы. Дедушка объясняет, что уголь туда закладывают через специальное отверстие в стене коридора. ТОГДА, когда здесь жили богатые господа, у них были специальные слуги, которые этим занимались. Так делалось для того, чтобы сажа не вылетала в комнату и не пачкала ковры.

Теперь ковров здесь нет, зато есть письменный стол! Огромный, элегантный, с кучей окованных золотом ящиков, обитый сверху красной кожей. Поверхность треснула, кожа местами отходит, а с одной стороны кто-то оторвал две доски — наверно, именно поэтому никто до сих пор его не продал. Да и вообще этот стол трудно было бы отсюда вынести, такая громадина. Он стоит у среднего окна. Буду сидеть за ним и читать. Еще здесь есть столик на забавных кривых ножках, стул с разодранной обивкой из красного бархата и зеркальный шкаф — одно зеркало цело, а два других разбились. У Дедушкиной кровати очень высокое изголовье, на котором в овальном медальоне нарисованы пальмы, верблюды и пирамиды. Я долго разглядываю картинку, пока Дедушка раскладывает нашу одежду и прочие вещи по полкам шкафа. Верблюды и пирамиды находятся в Африке. Интересно, мои родители ездят на верблюдах? Когда-то верблюды жили на воле и были дикими зверями, но теперь все они трудятся на людей. Это я в книге прочел.

К четырем часам мы успеваем полностью обустроиться на новом месте. Дедушка берет скрипку и отправляется играть в кафе, а по дороге хочет еще завезти тележку пану Духовничему.

Я остаюсь один, чувствую себя немного странно. Хотя теперь здесь наш дом, но мне все еще не по себе, будто сижу в квартире у человека, который только что вышел и не знает, что я у него дома. Кладу в шкаф оставшиеся вещи, подметаю пол, протираю мебель влажной тряпкой и стелю кровати. Со шторами придется подождать — без Дедушки я не смогу их повесить. Сажусь у окна и кладу книгу на стол. За окном смеркается, но буквы еще можно различить. Я читаю «Профессора Допотопнова». Это хорошая книжка, но не такая интересная, как «Машина Времени». В ней говорится о приключениях путешественников, которые через трещину залезают в недра земли и проходят через разные доисторические эпохи, — немного похоже на «Путешествие к центру Земли» Жюля Верна. «Путешествие» было интереснее, потому что там много чего происходило, но в этой книжке гораздо больше всяких важных фактов. Мне нравится та глава, где доктор Мухолапский и профессор Допотопное встречают динозавров. Динозавры — это такие существа, которые давным-давно жили по всей земле в огромном количестве, и были они гигантских размеров, во много раз больше человека! Тогда людей вообще не было, и динозавры очень долго царили на планете. Но пришел такой момент, когда вдруг они все стали умирать: может быть, из-за какой-нибудь страшной катастрофы, землетрясения, а может, из-за чего-то другого. Мне жалко динозавров, и я много думаю о том, что они чувствовали, когда вымирали вот так, один за другим, по всей земле. Наверняка они очень боялись, это уж точно. Неужели людей ждет такая же судьба? Ведь в далеком-далеком будущем, описанном в «Машине Времени», от людей уже не осталось и следа. Значит, гибель неизбежна. Рано или поздно человечеству придет конец, с этим надо смириться. Наверно, труднее всего будет тем, которые вымрут первыми, когда конец только начнется. Мне бы хотелось, чтобы он начался с морлоков, но так не будет, я знаю. Достаточно просто выглянуть в окно, и все станет понятно.

Проходит несколько дней, я уже немного познакомился с нашим домом и ближайшими окрестностями. Тут движение гораздо больше, чем на Сенной. Во дворе дома есть пекарня, и под окном чуть свет слышатся грохот колес и стук копыт по мостовой: одни телеги привозят муку, другие увозят в магазины готовый хлеб и булочки. Недалеко от нас, через два дома, — мебельная мастерская пани Анели Лашко. Целый день оттуда раздается стук молотков и скрежет пилы, а иногда до нас доносится громкое шипение — там есть специальная машина, которая гнет древесину паром. Иногда я представляю себе, что это шипит большой дракон, которого пани Лашко держит у себя во дворе. Драконы были разновидностью динозавров — я в этом почти уверен, но на всякий случай еще спрошу в библиотеке.

На Хлодной, конечно, тоже есть всякие магазины, швейные мастерские, аптека. Туда приезжает много телег, и все грохочут и шумят. На этих телегах привозят еду и дрова. А чуть дальше, через несколько домов, — пункт для беженцев из разных уголков Польши, которым морлоки приказали переехать в Квартал. Там постоянно что-то происходит, и Дедушка запретил мне ходить в тот конец улицы.

Я уже познакомился с несколькими людьми из соседних комнат. Квартира очень большая, она занимает весь этаж, поэтому знаю я пока что не всех. Тут есть еще дети, кроме меня, — за стенкой живут девочка и мальчик примерно моего возраста (об этом мне говорила пани Ламперт из комнаты в конце коридора), но они вообще никогда не выходят. В других комнатах живут с родителями дети чуть старше меня, и все они работают. Занимаются контрабандой. Я знаю, что это такое: дети пробираются за стену Квартала и покупают еду. Часть отдают семье, а остальное продают. Многие дети из Квартала промышляют контрабандой, хоть она и опасна, потому что морлоки на них охотятся. Может, и мне надо научиться ходить за едой. Тогда бы мы заработали немного денег, и Дедушке не пришлось бы столько играть по дворам. Но он категорически запретил такие вылазки — и у меня полегчало на душе: я ведь даже не знаю, как подступиться к делу. И вдобавок, наверно, я бы боялся туда ходить. Стыдно признаться, но это так.

Проходит февраль. В марте у нас во дворике начинается возня. Двор не вымощен, а значит, можно сажать растения. Пани Ламперт говорила, что наш сад — самый красивый на всей улице. Здесь растут даже картошка и помидоры, а сбоку кто-то посадил кусты сирени и крыжовника! Я ужасно рад — наши окна выходят во двор, так что, если высунуться, будут видны все растения. По-моему, это очень здорово — видеть из окна сад! И к тому же нам как жителям дома достанется немножко овощей. Поэтому я иногда прихожу помогать, копаю землю лопатой, чтобы она стала мягкой и растениям было легче пускать корни. Пан Охняк, наш сторож, сказал, что я очень хорошо копаю. А я похвастался Дедушке. Еще пан Охняк помогает мне делать ящики для рассады — в них мы будем выращивать лук.

Однажды на нашу улицу приезжает кукольный театр! На представление приходит множество детей. Театр представляет собой деревянную будку на колесах, которую везет тощий гнедой конь. Сбоку в будке проделано окошко, такое же, как у пана Охняка в сторожке, только с золотой занавеской. Мы сидим на ограде, отделяющей улицу от пустыря на месте разрушенного дома. Взрослые тоже приходят посмотреть, некоторые приносят стулья. Когда все наконец усаживаются, перед телегой появляется женщина в смешном красном костюме, высокой шляпе, с раскрашенным лицом. Она просит тишины, приветствует гостей. Занавески разъезжаются. Представление называется «Путешествия Гулливера». Я когда-то читал эту книжку и помню сюжет. Но мне это совсем не мешает, я хохочу так же громко, как остальные, — по крайней мере, поначалу. Куклы очень красивые. У каждой к рукам, ногам и голове привязаны ниточки, за которые дергают люди в будке. И говорят тоже они, а кажется, будто разговаривают сами куклы. Я смотрю на фигурки и нитки, смеюсь, но вдруг — хоть это и глупо — мне становится не смешно, а жалко кукол. Им приходится делать то, что пожелают люди в будке: ходить, подпрыгивать, кланяться. Они как пленники. Я знаю, что куклы — просто игрушки, что они ничего не чувствуют, но не могу перестать об этом думать.

Украдкой смотрю на других детей. Большинство из них очень худые и бледные. Рядом со мной сидят мальчик и девочка из нашей квартиры, я их уже видел на лестнице, когда мы выходили из дома. Они хорошо одеты, выглядят здоровее остальных, у них румяные щеки. Оба смеются, но вид у них немного перепутанный. Этих двоих привела сюда женщина, которую я раньше не видел, похожая на птицу — длинный нос крючком, узкое смуглое лицо и большие, черные как уголь глаза. Она не смеется. Ровно в тот момент, когда я смотрю на женщину, она поворачивает голову и ловит мой взгляд. Слегка хмурится… и вдруг скашивает глаза, высовывает язык и поднимает руки. Бессильно машет ладонями в воздухе — как куклы в окошке, — а потом улыбается. Однако улыбка у нее невеселая, и я думаю, что она вовсе не хотела меня рассмешить. Мне кажется, она прочитала мои мысли. Я резко отворачиваюсь, меня бросает в жар. Женщина наклоняется к детям и говорит им что-то на иностранном языке. Это английский — я узнаю его потому, что пани Анеля когда-то пыталась учить меня английскому, но ей быстро надоело. Дети искоса смотрят на меня, а потом снова переключаются на спектакль. Я не могу дождаться конца представления, а когда все начинают хлопать, спрыгиваю с ограды и бегу к нашей арке.

— Хочешь дружить? — произносит кто-то за моей спиной так неожиданно, что я подскакиваю с перепугу.

Поворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с девочкой, которую видел на спектакле кукольного театра. Она серьезно смотрит на меня, руки сцеплены за спиной. Я только что вышел во двор — посмотреть, как растения вылезают из земли. Сегодня тепло и солнечно.

— Не знаю, — неуверенно отвечаю я.

Честно говоря, мне редко случалось играть с другими детьми. Еще ТОГДА, когда я только переехал жить к Дедушке, меня нянчила одна тетенька по имени Марианна. Она иногда брала меня в Саксонский сад. Я смутно припоминаю, как сквозь туман: много детей, мы бегали по лужайкам, прятались друг от друга в кустах. Но это было очень давно; в тех картинках, как и в других воспоминаниях о том времени, я не уверен. Может, мне все просто приснилось? Потом началась война и возник Квартал. Люди въезжали и выезжали, все время появлялись новые жильцы, новые дети — я видел их время от времени, но, прежде чем мы успевали познакомиться, они исчезали. Поэтому обычно я все время был или один, или с Дедушкой.

— Меня зовут Лидия, — сообщила девочка. — Можешь звать меня Лидка. А ты — Рафал.

— А ты откуда знаешь?

— Няня сказала.

— Ага, — бормочу я. — Это та, у которой нос крючком, на ворону похожая?

Лидка озадаченно смотрит на меня, а потом начинает смеяться.

— Да, она самая. Я ей не скажу.

— Чего не скажешь?

— Того, как ты ее назвал. Это будет наш секрет.

— А где твой брат? — спрашиваю я.

— Пётрусь болеет, к нему пришел доктор, а мне велели пойти во двор.

— А что с ним?

— Не знаю. У него жар. Так что, хочешь дружить? Можем вместе играть.

— А во что?

— Во все. — Лидка пожимает плечами. — А во что ты обычно играешь?

Я удивленно таращусь на нее. Во что? Да я, наверно, вообще не играю. Немного подумав, говорю:

— Книги читаю.

— Книги? Ну, в это вдвоем не поиграешь. Но если хочешь, можем поиграть в школу.

— Хорошо, — киваю я.

Лидка пересекает двор и подходит к ограде с другой стороны садика. Подбоченившись, глядит по сторонам. Потом вытаскивает из кучи камней кусочек мела и указывает на ящик с песком, стоящий у стены.

— Вот твоя парта. Садись.

Я подхожу к ящику и залезаю на него. Он довольно высокий, мои ноги не достают до земли. Лидка подходит к стене и пишет на ней мелом: «Тема урока».

— Экзамен! — говорит она чужим, высоким голосом. — Дети, пожалуйста, спрячьте книжки. Рафал! Я к тебе обращаюсь!

— Чего? — откликаюсь я.

— Нет, так с учителями не разговаривают, — отчитывает меня Лидка. — Ты должен называть меня «пани учительница».

— Ладно, — киваю я. — Чего, пани учительница?

— Ты подготовился к экзамену?

— Нет, наверно.

— То есть как это нет? — грозно восклицает Лидка. — Раз так, я напишу тебе в дневнике выговор, ты… ты бессовестный, ленивый мальчишка! Иди в угол, ты наказан.

— В угол?

— Туда. — Лидка указывает пальцем на изгиб стены.

Я спрыгиваю с ящика и становлюсь в угол двора.

— А теперь что?

— Теперь ты наказан.

— И что мне, стоять тут?

— Да.

— Долго?

— Пока я не разрешу тебе вернуться за парту, — объясняет Лидка.

— А когда ты разрешишь?

— Когда-нибудь разрешу.

— Ну когда?

— Сосчитай до двухсот и тогда можешь возвращаться.

— Не хочу я играть в школу, — объявляю я и выхожу из угла.

Сначала Лидка стоит с разочарованным лицом, но потом пожимает плечами и улыбается:

— Ну и не надо. Поиграем в гости.

— В гости? — колеблюсь я. — Э-э-э… нет, не хочу.

— А во что хочешь?

Подумав, я сообщаю:

— Можно поиграть в машину времени!

— Во что?

— Это из книжки. Я буду Путешественником, а ты Уиной. Уина — это элойка, женщина из будущего. Я возвращаюсь из еще более далекого будущего, чтобы спасти тебя из горящего леса.

— И что?

— И потом мы отправимся в зеленый фарфоровый дворец.

— Хорошо, — кивает Лидка. — Что я должна делать?

— Иди туда, — я показываю на кусты крыжовника, — и ложись. Это лес. Он горит.

— Ложиться я не буду, — заявляет Лидка, — платье запачкается. Я на корточки сяду.

Она подходит к крыжовнику и приседает, а я бегу к ящику — это машина времени. Залезаю на него, сажусь по-турецки и делаю вид, будто нажимаю на рычаги.

— Уже началось? — спрашивает Лидка-Уина.

— Да.

— Я горю?

— Да!

Какое-то мгновение Лидка молчит, потом вдруг набирает полную грудь воздуха и верещит во весь голос:

— Спасите, помогите, люди добрые!!! Я горю!!! На помощь!

Такого крика я не ожидал и поначалу растерянно замираю. Лидка, надо признать, умеет вопить так же громко, как пани Брильянт, когда та с балкона кричит мужу, а то и громче. Правда, Уина должна бы лежать без сознания, но это не важно; в конце концов, в книге не описано возвращение Путешественника, а к его приезду она вполне могла очнуться. Поэтому я ору в ответ: «Приземляюсь!» и все быстрее нажимаю на рычаги.

— На помощь, мой Путешественник!!! — визжит Лидка. — Я уже подгорела!!! Спаси меня! Огонь!!! Горю!!!

Вдруг окна дома начинают с треском открываться одно за другим, и во дворе начинается ужасный галдеж. Из парадного, словно бомба, вылетает пан Охняк, из одного окна кричит женщина, из другого во двор падает перина, за ней следом несется подушка, а потом еще одна…

— Пожар! Пожар! — голосит кто-то.

Пан Охняк хватает лопату, бежит к моей машине… то есть к ящику с песком, внезапно останавливается и в панике озирается.

— Где? — вопит он. — Где горит?

Я, ошарашенный таким поворотом событий, таращу глаза и втягиваю голову в плечи. Лидка с достоинством выпрямляется, отряхивает платье и спокойно говорит:

— Нигде не горит. Это мы просто играем.

— Играете? — кричит пан Охняк. — А вот я сейчас как возьму палку, ох вы у меня поиграете… Пани Борцух, что вы делаете?! Ничего не горит, что вы творите?!

Я смотрю на окно, из которого только что вылетела перина, и вижу, как маленькая темноволосая женщина пытается спихнуть с подоконника большой, туго набитый чемодан.

— Как это не горит? — изумленно отзывается она и высовывает голову в окно. — Я же слышала: пожар!

— Да это просто мелюзга из четвертой квартиры. Играют они! Уберите чемодан. Сейчас занесу вам перину.

— Голубчик, — причитает пани Борцух, — я ведь за последние два года уже два раза горела. Два раза все имущество дымом по ветру пошло! Это ж каким бессердечным надо быть, чтобы так человека пугать!

Внезапно во дворе появляется няня, похожая на ворону. Она с суровым лицом подходит к Лидке, хватает ее за руку и без единого слова тащит за собой в дом. В дверях девочка оборачивается и машет мне на прощание, плутовато ухмыляясь.

И на этом кончается наша дворовая дружба, потому что здесь я Лидку больше не увижу. Два дня спустя она навсегда уедет из нашего дома вместе с няней, родителями и больным Пётрусем. И все-таки мы с ней еще встретимся.

Глава 5

В апреле движение на Хлодной становится еще больше. Оказывается, люди из организации «Топороль»[4] собираются разбить здесь сад, причем специально для детей! Они убирают площадку на месте разрушенного дома — ту самую, где ставили «Путешествия Гулливера», — и вывозят обломки. Каждый день сюда приходит много молодых людей, они перекапывают всю площадку, засевают ее травой и сажают кусты. Столяры делают скамейки и качели, а одинокую стену с дырками от окон, стоящую в глубине двора, будут расписывать студенты художественных курсов. Они нарисуют на ней зверей и персонажей сказок. Я жду не дождусь!

В конце апреля становится очень тепло, хотя ночи еще холодные, и из-за этого гибнет часть помидоров во дворе. В мае начинается жара. Пани Ламперт рассказывает на кухне, что на крыше самого высокого дома на Хлодной — дома номер двадцать — устроили террасу, чтобы загорать. Там стоят лежаки и продаются разные сладкие напитки. Вход на крышу стоит полтора злотых, и пускают туда только в купальниках. Пани Ламперт очень огорчена и возмущена.

— Как можно здесь, в такое время, устраивать себе пляж? — спрашивает она Дедушку. — Полтора злотых за вход на крышу! Да еще и в купальнике! Я вас спрашиваю, у кого из нас сейчас есть купальник?

— Сударыня, — устало отвечает Дедушка, — все хотят жить нормальной жизнью. Какое вам до этого дело?

— Но полтора злотых! — понизив голос, восклицает пани Ламперт. — Люди голодают, мрут на улицах как мухи, а им подавай полтора злотых за место на лежаке. В купальнике!

Дедушка не отвечает. Он ждет, пока согреется вода. Сегодня я буду купаться в тазу, который нам одолжила соседка. Пани Ламперт, задумавшись, глядит в окно. На улице светит солнце. По жестяному карнизу туда-сюда ходит голубь. Он гордо выпячивает серебристую грудь, посматривает на нас через стекло то одним, то другим глазом.

— Полтора злотых… — повторяет пани Ламперт, а потом идет за мужем и вместе с ним поднимается на чердак. Они открывают люк на крышу, чтобы проверить, не удастся ли устроить пляж и у нас. Я иду с ними. Увы, оказывается, что наша крыша слишком крутая.

Мы ставим таз посредине комнаты, Дедушка выливает в него большую кастрюлю кипятка, а потом добавляет холодную воду из кувшина. Я раздеваюсь, залезаю в воду и усердно намыливаюсь. Это мыло из лавки Каминера — на бруске отпечатана надпись. Дедушка садится на стул и смотрит в окно. В последнее время он все время усталый, совсем не смеется и мало разговаривает со мной о книгах. Иногда он все еще учит меня истории и польскому языку, но эти уроки уже не такие длинные, как ТОГДА. Я приглядываюсь к Дедушке, пока он не смотрит. Он выглядит ужасно старым.

Я отворачиваюсь и вижу свою тень на стене у изголовья кровати — того, на котором африканский медальон. Я худой, хотя и не настолько, как некоторые дети из Квартала. Но моя тень еще худее. У нее размытые очертания, потому что тазик стоит далеко от стены. Я становлюсь боком к окну, выпячиваю живот, горблюсь и вытягиваю шею вперед. Теперь тень похожа на силуэт африканца из буша, не хватает только копья. Я видел фотографии африканцев в книге «Мир в картинках». Может, именно так выглядят соседи моих родителей? Интересно, на каком языке родители с ними разговаривают? В Африке, наверно, нет войны и морлоков. Мне трудно себе такое представить.

— Рафал, не копайся, — говорит Дедушка. — Вода стынет.

Когда я заканчиваю купаться и переодеваюсь в чистое, мы вычерпываем воду кружками и выливаем обратно в кастрюлю, потому что таз с водой слишком тяжелый, чтобы вынести его за раз. Потом отдаем пустой тазик соседке, моем кастрюлю под краном в кухне.

— Разговор есть, — сообщает Дедушка, пока я прячу кастрюлю под стол.

— О чем?

Я иду за ним в комнату, мы садимся за стол.

— Ты поедешь на каникулы, — поясняет Дедушка.

— На каникулы? — чуть не подскакиваю я. — Куда?

— Будешь жить у одной женщины на Гоцлаве[5]. У нее там свое хозяйство. Я уже договорился. Та девушка, Янка из библиотеки, помогла все устроить.

Я хмурюсь и внимательно смотрю на него.

— Это в Квартале? — спрашиваю я.

— Нет. Там тебе будет лучше.

— Лучше? Мне же нельзя выходить из Квартала. А если меня кто-то спросит?

— Скажешь, что тебя зовут Рафал Мортысь. У этой женщины будут твои новые документы. Тебе придется хорошенько всё выучить.

— Что «всё»?

— Как звали твоих родителей, где ты жил, где родился. Там, на Гоцлаве, тебе все расскажут.

— Да я и так знаю, где родился.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

— А как же ты? — спрашиваю я.

— Останусь здесь. А когда все успокоится, ты ко мне вернешься. Я буду ждать.

— А когда я вернусь?

— Не знаю. Когда здесь будет безопасно.

Я опускаю голову и скребу пальцами по краю стула. Бархатная обивка обтрепалась, из нее торчат нитки. Когда будет безопасно…

— Здесь становится все хуже и хуже, — мягко говорит Дедушка после минутной паузы. — А я уже стар. У меня уже не так много сил, как тогда, раньше…

ТОГДА.

— Но я же тебе помогаю! А могу еще больше помогать! Я буду ходить с тобой по дворам или научусь пробираться за стену и приносить еду! Наверняка там ничего сложного нет, вон сколько детей этим занимается! И тогда тебе вообще не придется играть по дворам! У нас будет еда, и деньги, и…

— Рафал, — перебивает меня Дедушка спокойным тоном.

Я хорошо знаю этот тон. Разговор окончен — если у него такой голос, значит, говорить больше не о чем.

— Мне можно будет к тебе приходить? — спрашиваю я.

— Ты же знаешь, что нет.

— А ты будешь иногда ко мне приходить?

Дедушка вздыхает, потирает лоб.

— Посмотрим, — наконец отвечает он. — Собери одежду. Возьми старые брюки, те, шерстяные. И две рубашки.

Как? Уже? Я оцепенело смотрю на деда и чувствую, что в глазах щиплет, чем дальше, тем больше.

— Когда я должен уехать?

— Сегодня. — Дедушка отворачивается и смотрит в окно.

Я сглатываю слюну. Меня вдруг охватывает слабость. Такое чувство, как будто я камнем падаю в страшную бездонную пропасть, аж дыхание перехватывает. Сегодня? Прямо сейчас?

— Пойду возьму чемодан, — бормочу я после долгого молчания и встаю со стула.

— Нет. — Дедушка мотает головой. — Надевай обе рубашки под свитер, а сверху куртку. Лучше, чтобы у тебя с собой не было багажа. Сейчас поедем к одной женщине, которая тебя подготовит. Мы должны успеть до семи часов. Потом от нее поедешь дальше.

У меня внутри как будто перекатывается ледяной шарик — прямо под ребрами. Хочется плакать, но слезы не текут, только дрожь колотит. Я никак не могу унять эту дрожь, все мышцы деревенеют, словно в комнате мороз, хотя на самом деле здесь тепло. Трясущимися руками достаю из шкафа рубашки и раскладываю их на кровати. Отряхиваю брюки. Вынимаю из ящика стола фотографию Дедушки и еще одну — портрет моих родителей. Они идут по улице, на маме светлая юбка и такой же жакет, а на папе костюм. Солнце стоит прямо над ними, так что лица родителей в тени и от этого вышли почти черными, видны только блестящие белки глаз и мамины зубы — она широко улыбается. Когда-то, очень давно, я думал, что мои родители — негры. Это же логично, раз они в Африке. Когда я рассказал Дедушке, он смеялся минут пять, даже на ногах не устоял, сел на стул. Потом он объяснил, что это просто тень и что если бы родители были неграми, то у меня тоже была бы темная кожа. Мне потом было стыдно, что я такой глупый.

Дедушка молча забирает фотографию и прячет ее обратно. С собой можно взять только одежду и больше ничего. Ничего, что могло бы выдать во мне мальчика из Квартала. Вдруг я вижу, что Дедушка украдкой вытирает слезы — и тогда дрожь унимается, сам не знаю почему. Я пытаюсь улыбнуться ему, надеваю обе рубашки, а сверху свитер. Куртку зажимаю под мышкой, мне и так уже жарко. Стараюсь сохранять спокойствие, чтобы Дедушка не волновался. Я справлюсь, все будет как надо. У меня начинает болеть голова.

Я слышал, что многих детей из Квартала отправляют за стену, в польские семьи, которые прячут их или выдают за собственных родственников. Правда, я не знаю ни одного ребенка, который бы вернулся оттуда, — но ведь за стеной все точно так же, как здесь, только лучше. Наверно, там безопаснее, есть еда, на улицах нет нищих. За стеной больше места. Но там нет деда. И что с ним будет? Кто будет ему готовить и убирать?

Я стискиваю зубы, чтобы подбородок не дрожал. Широко открываю глаза — когда так делаешь, слезы быстро высыхают.

Я готов. Дедушка берет скрипку, протягивает мне руку. Мы выходим.

Женщина, к которой мы идем, живет на улице Милой. Это очень далеко от нас, намного дальше, чем библиотека. Мы идем больше получаса, проталкиваемся через толпу. Рикша за рикшей, шум, крик. Перекупщики продают хлеб, который лежит в проволочных клетках, чтобы не украли. Еще они продают конфеты из сахарина и мягкие лежалые овощи. Холодец из конских костей, котлеты из мелкой рыбки, которую называют «вонючкой». Холодец стоит десять грошей за порцию, котлета — тридцать, а если с ломтиком хлеба, то сорок. И конечно, вещи. Все продают какие-то вещи. Между продавцами крутятся дети; на тротуарах и под стенами домов сидят нищие — одни негромко просят милостыню, другие кричат. Третьи просто сидят, уставившись в землю. Кто-то поет, кто-то играет на губной гармошке, кто-то танцует в толпе. У меня кружится голова. Сегодня жарко, а на мне две рубашки, свитер и шерстяные брюки. С кончика носа капает пот.

Мы стоим на перекрестке, потому что здесь пробка. С одной стороны едет конный трамвай, «конгеллерка»; с другой — черный катафалк с надписью «Пинкерт»[6] на боку, а посреди улицы стоит коляска-рикша, в которой сломалась ось. Все останавливаются, завязывается перебранка. Со всех сторон сбегаются люди — посмотреть, что творится. Нас оттесняют к стене дома. Дедушка прижимает скрипку к груди, притягивает меня к себе. Какие-то мальчишки громко смеются.

Мы стоим возле арки, а в ней — маленький лоток из сломанной подставки для швейной машинки. Я наблюдаю за молодой женщиной в яркой косынке, которая рассматривает зеркальце на длинной ручке и с красивым букетом цветов, нарисованным на обратной стороне.

— Пани, ну какие там два злотых? Вы что?! Это же рухлядь. Вот, здесь трещина!

— Никто вас не заставляет покупать, — пожимает плечами хозяйка лотка. — Дело ваше.

— Но как так можно?! — возмущается женщина в косынке. — Вы раскладываете здесь свой хлам в надежде, что попадется какой-нибудь наивный прохожий. Два злотых! Надувательство!

— Голубушка, — спокойно отвечает хозяйка, — это не товар, здесь не магазин. И вы — не клиентка, и я — не торговка. Я не продаю, и вы не покупаете, потому что эти бумажки — не деньги. Вы не тратите, я не зарабатываю. Где вы видите надувательство? С чего бы? Просто надо ведь хоть что-то делать. Разве нет?[7]

Солнце прячется за тучей. Улица тонет в серости. Все блекнет, даже разноцветная косынка на голове женщины, торгующейся за зеркальце, теряет свои краски. Обесцвечиваются люди, камни… буханки хлеба, запертые в проволочных клетках, словно экзотические птицы, становятся серыми — теперь они больше похожи на грубые, тяжелые слитки свинца. Наконец конный трамвай трогается с места, тощий конь с трудом переставляет копыта по мостовой. Катафалк, который тянут двое мужчин, исчезает за углом.

— Пойдем, — говорит Дедушка.

Дедушка снимает с меня шапку, откидывает волосы, прилипшие ко лбу. Затем приглаживает пальцами собственные волосы и стучит в высокую, солидную дверь на третьем этаже дома на Милой. Дом темный, с узкой лестницей. Истертые деревянные ступеньки громко скрипят и стонут при каждом шаге. Стены, когда-то голубые, теперь покрыты тысячей царапин, штукатурка осыпается — из-под нее видны красные кирпичи. Мне здесь не нравится.

За дверью раздается шарканье.

— Кто там? — спрашивает высокий, резкий женский голос.

— Гживинский, — отвечает Дедушка.

Щеколда отодвигается. Одна, вторая. Слышен лязг дверной цепочки. Дверь приоткрывается.

— Я ждала вас к шести, — говорит женщина, бросая на деда суровый взгляд. — Заходите.

Прихожая такая же мрачная, как и подъезд. Ее освещает только одна голая лампочка под потолком. Коридор заставлен мебелью, чемоданами, пакетами — между ними осталась одна узенькая тропинка. Женщина отходит, пропуская нас внутрь. На ней блестящий халат в желтый цветочек, на ногах смешные туфли с помпонами. По-моему, она очень красивая. Ярко-красные губы, высоко взбитая прическа, волосы светлые, как песок, — похожа на актрис из старой газетной статьи о фильмах, которую в далеком ТОГДА показала мне пани Брильянт.

— У нас мало времени. Всё уже давно… — говорит она, глядя на меня, и вдруг замолкает.

Она хмурит брови, пристально всматривается в мое лицо. Мне становится не по себе.

— Он же похож! — нервно говорит женщина. — А вы говорили, что нет!

На кого я похож? На Дедушку? Ничего подобного! У него глаза серые, а у меня черные. И нос у Дедушки другой, и волосы прямые, а у меня — кудрявые, и к тому же черные как уголь, а у него почти белые…

— Не очень. Совсем чуть-чуть, — быстро отвечает дед. — А когда он снова станет румяным, немного поправится, поиграет на солнышке… это будет не так заметно!

— Пан Гживинский, что за чепуху вы несете! — нервно восклицает женщина в халате и кивком указывает на дверь в конце коридора.

Мы идем за ней, заходим в комнату, тоже заваленную горами пакетов. Она хватает меня за плечо и тянет к окну.

— Непохож?! — Как только я выхожу на свет, она начинает заламывать руки. — Да по нему сразу видно! Каждый дурак поймет, что это еврейский ребенок.

Я молчу, удивленно смотрю на нее, потом опускаю глаза. Конечно, еврейский — а какой же еще, если я из Квартала? Ведь в Квартале живут одни евреи. Видно, она не очень умная. А вообще, я только немножко еврей, а больше поляк. Моя фамилия Гживинский, как у Дедушки. Это бабушка, его жена, была еврейкой. Ну и мама тоже, но… но мы с Дедушкой всегда наряжаем елку на праздники, и Дедушка играет на скрипке колядки. И хотя мы никогда не ходили в костел, но я знаю разные молитвы и даже умею креститься — пани Анеля научила!

Я поднимаю глаза на женщину в халате и быстро крещусь, чтобы она увидела.

— О господи, — говорит она и опускается на стул.

— Не отошлют же его обратно, когда он придет к ним, — тихо говорит Дедушка. — Они ведь не звери…

Дама не отвечает. Она берет меня за подбородок, задирает мне голову и крутит ее во все стороны, как будто рассматривает товар с лотка. Потом тяжело вздыхает.

— Ох, пан Гживинский… — наконец произносит она. — Вы большой музыкант и хороший человек, но наивный, как ребенок. И что мне делать? Погодите, я спущусь позвонить. Скоро вернусь.

Она выходит. Дедушка молчит, кладет футляр со скрипкой на колени, проводит по нему ладонью, а я чувствую облегчение. У них не получается отослать меня за стену! А раз из Квартала уходить не надо, значит, можно остаться с Дедушкой. Снова бегать в библиотеку, готовить, убирать и ухаживать за луком, который я посадил в ящики на подоконнике, — из земли уже пробиваются зеленые росточки. А скоро откроется сад, будет торжественная церемония. Все дети, что туда придут, получат по мешочку конфет, а потом еще будет концерт…

— Стелла придет после спектакля, — говорит женщина, входя в комнату.

Какая Стелла? Она подходит к шкафчику у окна, на котором стоит маленькая печка. Я уже видел такие, они называются «Феномен» — на Желязной есть магазин, где они продаются. У пани Брильянт тоже была такая печка, она говорила, что достаточно всего лишь полкило угля, чтобы приготовить целый обед. И даже дыма никакого нет. Но женщина не разводит огонь, а включает длинный электрический кипятильник и кладет его в эмалированный чайник, стоящий на конфорке. Вода быстро закипает, женщина наполняет фарфоровый кувшинчик, и через мгновение в комнате уже пахнет настоящим кофе. Она разливает его по чашкам — мне тоже достается. До этого я только раз в жизни пил настоящий кофе. Он был ужасно горький.

— Лишь бы удалось переправить его туда, а дальше видно будет, — говорит она. — Осветлим ему волосы и наденем очки.

Достает из шкафчика коричневый флакон, а потом, внимательно посмотрев на меня, вынимает второй такой же.

— Нет, одним тут никак не обойдешься, — бормочет она себе под нос и громко говорит мне: — Пойдем, я вымою тебе голову.

— Я сегодня уже купался. И голову мыл.

— Ничего, не отвалится, — заявляет она и ведет меня в ванную комнату.

Там она велит мне снять свитер с рубашками и наклониться над ванной. Выливает мне на голову жидкость из флакона, которая ужасно воняет, похоже на кошачью мочу. Энергичными движениями массирует мне шевелюру — так сильно, что у меня аж зубы стучат. Потом вытягивает из-под ванны большой лист брезента и отрывает от него кусок. Этим куском она обматывает мою голову, а сверху еще оборачивает полотенцем. Другое полотенце кладет мне на плечи. Я вижу свое отражение в зеркале — вид у меня как у мага с картинки в книге «Индийские сказки»: он играл на дудочке, а змея в корзинке танцевала под его музыку.

— Получаса должно хватить, — говорит она и ведет меня обратно в комнату.

Сначала моей голове становится жарко — еще бы, под всем этим брезентом. Но потом начинает щипать, чем дальше, тем больше.

— Не трогай, — строго говорит женщина, когда я пытаюсь почесаться через полотенце.

— Чешется!

— Потерпишь. Осталось всего лишь… — она смотрит на будильник возле кровати, — всего лишь двадцать минут.

Двадцать минут! Столько времени занимала дорога от Сенной до библиотеки. Ужасно долго. Голову щиплет все сильнее и сильнее. Я сжимаю зубы и сцепляю руки. Потом начинаю перебирать ногами.

— Все, — наконец объявляет она.

Я мчусь в ванную комнату, срываю с головы полотенце и брезент. Она ополаскивает мои волосы прохладной водой из кувшина. Какое наслаждение!

— Вытирайся.

Я послушно беру полотенце.

— Боже мой… — в ужасе лепечет она.

Гляжусь в зеркало над рукомойником. Мои волосы больше не черные. Теперь они цвета спелого помидора. Ярко-красные! Я таращусь на свое отражение, кручу головой во все стороны. Никогда в жизни не встречал людей с красными волосами, даже не думал, что такое бывает. И мне теперь в таком виде придется идти по улице?

— Получилось? Как… — Дедушка заглядывает в ванную, смолкает на полуслове, потом тихо восклицает: — Господи, да он же красный как свекла!

— Сама вижу, — ядовито отвечает женщина. — Наверно, нужно было дольше держать, пергидроль не подействовал. Я что, виновата, что у него волосы как щетка? Никогда таких не видела, многие женщины отдали бы все за подобную шевелюру. Ничего не поделаешь, придется снова осветлять. Подождите.

Идет в комнату и возвращается с очередной парой бутылочек.

— Слава богу, у меня есть запас, — сообщает она.

— А ему это не навредит? — с тревогой спрашивает Дедушка. Я все еще смотрю на себя в зеркало глазами, круглыми как блюдечки.

— Н-нет… — неуверенно отвечает женщина. — Я каждые две недели себе осветляю, а иногда и раз в неделю, и ничего.

Она снова велит мне нагнуться над ванной, втирает мне в волосы жидкость из бутылочек, потом обматывает брезентом и полотенцем. Теперь уже не щиплет, а жжет. Палит огнем, как тогда, когда я случайно оперся рукой на кухонную плиту у нас на Сенной. Это было очень давно, а след от ожога остался до сих пор.

— Печет! — говорю я и снова перебираю ногами. Пытаюсь снять полотенце и брезент, но женщина хватает меня за руку.

— Придется тебе потерпеть.

— Не могу!

— Рафал, потерпи, — просит Дедушка.

Я морщу нос и изо всех сил стискиваю зубы. Ощущение и правда такое, как будто голова горит ярким пламенем, как будто с меня сдирают кожу… Я тихонько повизгиваю. Но раз Дедушка просит…

Вернувшись в комнату, я начинаю плакать, потому что больше уже не могу терпеть.

— Расскажи, — спрашивает женщина, держа мои ладони в своих, — во что ты любишь играть.

— Не люблю я играть, — хнычу я в ответ.

— А что любишь?

— Не знаю… Читать люблю. Снимите это с меня!

— Еще немножко, — говорит женщина. — Меня зовут Соня. И я тоже люблю читать. А какие книги тебе нравятся?

— Печет!

— Я знаю. Расскажи, какие книги тебе нравятся больше всего.

— О приключениях. И изобретениях.

— Вот как? А у меня есть одна книжка об изобретениях и фантастических приключениях. Если потерпишь еще чуть-чуть, отдам ее тебе насовсем.

— Дедушка сказал, что мне нельзя ничего брать с собой.

— Эту книжку — можно. Обещаю. Если еще немножко потерпишь.

В коридоре раздается звук. Три коротких звонка, один за другим, а потом один длинный — я слышу их как будто сквозь туман.

— Откройте, пожалуйста, — просит Дедушку Соня. — Это Стелла.

Пожар спускается ниже, я уже чувствую его на загривке и внутри головы. Перед глазами все пляшет и расплывается…

— Ну, здравствуй, — говорит кто-то. — Еле дошла, меня чуть не… Мальчик вот-вот потеряет сознание! Что ты творишь?

— У него такие космы, что двух бутылок пергидроля было мало, — поясняет Соня. — Пришлось осветлять второй раз.

— Ты ему кожу сожжешь! Немедленно в ванную!

Меня хватают под мышки и поднимают. Я ничего не вижу, голова свешивается набок. Кто-то срывает брезент, по моему лбу стекают прохладные струи воды. Я с трудом дышу. Голова страшно болит, но пламя чуть приугасло.

— Посмотри! Ты только посмотри, что ты наделала! — снова раздается незнакомый женский голос.

— Откуда мне было знать? — защищается Соня. — Я всегда держу краску на волосах полчаса и ни разу не обожглась!

— Потому что у тебя шкура как у быка! А это — ребенок! Ну-ка, мальчуган, посмотри на меня.

Я поднимаю лицо и, щурясь, смотрю вверх. Надо мной склонились Соня и еще одна женщина. Даже скорее девушка. Худенькая, с веселыми глазами и черными волосами, зачесанными назад и туго стянутыми на затылке.

— Меня зовут Стелла, — говорит она. — Как ты себя чувствуешь?

— Голова болит, — слабым голосом отвечаю я. — Но сейчас уже получше.

Мне и правда стало чуть лучше — по крайней мере, перед глазами уже ничего не расплывается.

— Я вытру тебе голову, ладно? — спрашивает Стелла. — Постараюсь легонько.

Я медленно киваю. Девушка действительно трет очень осторожно, но мне все равно кажется, что у нее в руках не полотенце, а наждак. Я прикусываю губу и пытаюсь не стонать.

— Что ты с ним сделала! — восклицает Стелла. — Только теперь стало видно…

Они ведут меня в комнату. Дедушка сидит на стуле бледный как мел и держит на коленях футляр со скрипкой. При виде меня он с шумом втягивает воздух, и глаза его стекленеют. Я смотрюсь в зеркало на двери шкафа. Теперь волосы уже не красные. Они оранжевые — как сердцевина тыквы. Однажды пани Брильянт купила тыкву. Когда она ее разрезала, мякоть была почти такого цвета, только менее яркая.

— Не удивлюсь, если окажется, что он светится в темноте, — заявляет Стелла. — У тебя есть сода?

— Есть. — Соня подходит к шкафу и вынимает оттуда банку.

Стелла вытряхивает на ладонь горстку соды, а затем осторожно насыпает ее мне на лоб и над ушами. Пальцы у нее прохладные.

— Должно помочь, — говорит она. — Хорошо бы посыпать весь ожог полностью, но тут не выйдет. Ну и густые у него волосы!

— Как щетка, — кивает Соня.

— А заражения крови у него не будет? — хрипло спрашивает Дедушка.

— Надеемся, что нет, — вздыхает Стелла.

Боль становится чуть менее мучительной. Я тяжело дышу, как будто пробежал улицу из конца в конец и обратно, но сердце бьется спокойнее.

— Мы отправимся утром, — решает Стелла.

— Это невозможно! — протестует Соня. — Я уже обо всем договорилась. Возле «вахи»[8] дежурит Лютек, он вас пропустит. Но его смена кончается в шесть утра.

— Мы не будем рисковать, — мотает головой Стелла. — Если нас заметят ночью, то сразу схватят. Вы же видите, какое у мальчика лицо, да еще и эти волосы… Мы пойдем днем — днем будет шанс. Никто не поверит, что мальчик убегает из гетто с такой шевелюрой, это настолько абсурдно, что просто невозможно. Прятаться надо на самом видном месте. Проще всего было бы выбраться через Суды[9], но сейчас нельзя — не получится пройти незаметно, все будут обращать на него внимание.

— Может, повязать ему платок? — предлагает Соня. — Или дать шапку побольше…

— Есть другой способ.

— Какой? — встревоженно спрашивает Дедушка.

— Мы пойдем мимо дома Арбайтсамта[10], через маленький мостик на высоте второго этажа. Там есть неохраняемые ворота. То есть там не будет ни немцев, ни полиции. Есть охранник, но с ним можно договориться.

— Так вы выйдете с другой стороны, — возражает Соня. — Тебе придется идти через полгорода до моста.

— Справимся, — заявляет Стелла, потом бросает взгляд на Дедушку и спрашивает: — Или вы передумали?

Дедушка некоторое время молчит, сцепив руки на футляре скрипки. Потом наконец мотает головой и твердо говорит:

— Все уже решено. Только вы пообещайте мне, что сделаете все, чтобы он… Чтобы добрался.

— Обещаю, — вздыхает Стелла. — Но сейчас от моего обещания мало что зависит. Который час?

— Почти десять.

— У тебя есть что поесть?

— Сейчас принесу. Пойдемте со мной, пожалуйста. — Соня кивает Дедушке, тот встает и идет за ней на кухню.

— Ну как? — спрашивает Стелла.

— Чуть получше, — говорю я.

— Хорошо. Надо придумать тебе историю.

— Какую историю?

— Такую, чтобы ты мог ее рассказать, если вдруг нас поймают.

— Морлоки?

Стелла смотрит на меня, удивленно хмурясь.

— Какие еще мор… — И вдруг, догадавшись, прыскает со смеху: — Ах, морлоки! Из книги Уэллса, да?

Я киваю.

— Ну вот, — продолжает она. — Надо придумать сказочку для морлоков. Тебя будут звать Рафал Мортысь. Живешь ты в Груйце. Твоя мама уехала в Лодзь, а папа… Папа погиб на фронте. А ты едешь на Гоцлав к тете Хане.

Стелла сочиняет дальше: где я жил ТОГДА, к кому поехала моя мама и как ее зовут. Я стараюсь все запомнить. Возвращаются Соня с Дедушкой, они несут большой поднос, а на нем — хлеб и сыр. И кусочек колбасы! И свекла, маринованная в уксусе, и огурцы! Я нигде не видел столько разной еды одновременно, кроме как в витрине гастронома на Твардой. Я ем и ем, голова болит уже не так сильно. Стелла — она играет в театре — рассказывает всякие смешные истории. Я сижу на топчане, прижавшись к Дедушке, смеюсь и забываю, что сегодня моя последняя ночь в Квартале. Этот вечер вдруг становится одним из самых лучших на моей памяти. Лишь потом, через несколько дней, я понимаю, что Дедушка вернулся в комнату без скрипки. И только тогда до меня доходит, что он обменял ее на мой побег из Квартала.

Глава 6

— Не опускай голову, — говорит Стелла. — Смотри людям в глаза. И улыбайся. Мы идем гулять, значит, тебе весело.

Я послушно улыбаюсь и задираю подбородок. Крепче стискиваю ее руку. У Стеллы пальцы прохладные, у меня — мокрые от пота. Меня снова колотит, хотя на улице тепло.

Все произошло так быстро! Соня разбудила меня, когда за окном светало, Стелла уже была готова отправляться в путь. Мне дали немножко кофе и краюшку хлеба, но я, хоть и был голоден, не мог есть, — как будто горло сжалось и стало меньше. Я грыз и грыз этот кусок, но проглотить его никак не удавалось. Остатки хлеба я спрятал в карман куртки. Потом Соня велела мне надеть темные очки. Они оказались велики.

— Он в них похож на муху, — заявила Стелла. — Так он привлекает еще больше внимания. Забери их.

Они нахлобучили мне на голову шапку, хотя ожоги все еще болели. По мне, так пользы от нее не было никакой — я посмотрелся в зеркало и увидел, что волосы торчат из-под шапки во все стороны, будто оранжевые штопоры. Из-за всей этой покраски они стали гораздо жестче, чем раньше.

Дедушка был бледный, как стена. Он поцеловал меня на прощанье, но ничего не сказал.

Когда мы уже выходили, Соня вспомнила про обещание, побежала в комнату и тут же вернулась с книгой.

— Чуть не забыла! Держи, — сказала она и дала мне маленький томик. — И храни вас Бог.

Это оказалась «Машина Времени», но я так нервничал, что даже не удивился совпадению.

Мы вышли. На улицах Квартала уже началось движение, но не такое, как после полудня. Меньше продавцов, больше спешки — сонные люди бежали на работу. Нищих тоже было больше, а может, они просто стали заметнее. Они лежали у стен, укрывшись газетами. Стелла вела меня по краю тротуара, как можно дальше от них.

Мы быстро добрались до перекрестка Лешна и Желязной. Затем поднялись на деревянный мостик, переброшенный над улицей, и дошли до бюро по трудоустройству, которое вообще-то стоит уже за пределами Квартала. Мостик проходит над стеной — я увидел ее сверху, тогда меня и начало колотить. Бюро было еще закрыто. Стелла подошла к воротам и постучала. Мы долго ждали, наконец дверца в воротах приоткрылась и оттуда выглянула женщина с сеточкой на голове. Она была толстая, а в Квартале редко встречаются толстые люди, поэтому я стал на нее пялиться и никак не мог отвести глаз.

— Чего надо? — спросила женщина, жмурясь.

— Я к вашему мужу, — сказала Стелла.

Она окинула Стеллу недовольным взглядом, потом посмотрела на меня. Вытаращила глаза — все из-за моих оранжевых волос — и тоже стала на меня пялиться. Я на нее, а она на меня. Казалось, что это продолжается целую вечность. Стелла нервно пошевелилась.

— Вы не могли бы позвать мужа?

Толстуха стряхнула с себя оцепенение, дверца хлопнула. Какое-то время ничего не происходило. Вдруг послышался щелчок ключа в замке, и дверца снова приоткрылась. На этот раз появился пожилой мужчина с усами — тоже толстый, но не такой, как его жена. Он глянул на Стеллу, кивнул и впустил нас в ворота.

— Подожди тут, — сказала мне Стелла и отошла с охранником в сторонку на несколько шагов.

Разговаривали они тихо, я ничего не слышал. Охранник мотал головой. Стелла вынула что-то из кармана и сунула ему в руку. Потом наконец сделала мне знак рукой. Мы пошли за охранником по коридору, дошли до вторых ворот. Тяжелые створки были заколочены досками, но сбоку оказалась узенькая калитка. Охранник повернул большой ключ в замке под перекрученной железной щеколдой и отступил на два шага в сторону, повернувшись к нам спиной. Мы вышли через калитку, которая сразу же закрылась за нами, и снова раздался скрежет ключа в замке. В пустом мрачном переулке этот звук казался ужасно громким.

— Уже все? — спросил я.

— Что все? — ответила вопросом на вопрос Стелла.

— Мы вышли из Квартала? Вот так просто?

— Это был самый легкий этап, — сказала Стелла.

По другую сторону стены все точно такое же. Воздух пахнет так же, мостовая такая же неровная, дома тоже серые. Но здесь я чувствую себя совсем иначе. Мне вдруг приходит в голову, что здесь можно идти и идти — и впереди не будет никакой стены. От этой мысли я становлюсь совсем малюсеньким, меня прижимает к земле, будто я — букашка, которую накрыли большой прозрачной банкой. Странно: раз тут, за стеной, гораздо больше места, меня ничего не может давить. Но оно почему-то давит.

— Идем. Не опускай голову, — говорит Стелла, протягивает мне руку и повторяет: — Смотри людям в глаза. И улыбайся. Тебе весело, мы же гулять идем.

Я послушно улыбаюсь.

— А зачем? — спрашиваю шепотом, не переставая улыбаться.

— Затем, что веселый и бодрый ребенок не вызывает подозрений. Веди себя как обычно.

Обычно? Это как? Обычно в это время я застилал кровати и принимался за уборку. Интересно, что сейчас делает Дедушка? Наверно, уже вернулся домой и собирается идти играть по дворам. Я улыбаюсь шире. По улице идет женщина с сумкой. При виде меня она приостанавливается, вытаращив глаза, потом смотрит на Стеллу. Я улыбаюсь так широко, как только могу.

— Плохо, — бормочет Стелла. — Шагай чуть быстрее. И не скалься так, улыбайся нормальной улыбкой.

Я не знаю как. Я никогда не учился улыбаться, это всегда происходило как-то автоматически, само собой.

— Надо отойти как можно дальше от стены, — говорит Стелла. — И это нам еще повезло…

— Повезло?

— Смальцовников нет. Они часто дежурят под стеной.

— Каких еще смальцовников?

— Таких, которые ловят беглецов из Квартала и отбирают у них все, что есть.

— Это морлоки? — спрашиваю я.

— Одна из их разновидностей.

— Солдаты? — уточняю я. — Немецкие?

— Нет. Но не все морлоки говорят по-немецки и носят мундиры. Запомни это. Тебе надо быть очень осторожным.

Мы доходим до большого перекрестка. Какое-то время Стелла колеблется.

— Даже не знаю. На Жолибож или на Охоту[11]? — вполголоса говорит она. Потом решается и поворачивает налево. — Идем.

Здесь уже совсем иначе, чем в Квартале. Гораздо спокойнее. Люди одеты ярче, по крайней мере женщины. И не так сильно спешат. А еще здесь куда светлее, чем там, хотя солнце ведь светит точно так же. Сами люди как-то светлее. Нет нищих, никто не продает хлеб в проволочных клетках. Во дворах и сквериках слышен смех детей. По эту сторону стены дети смеются гораздо чаще — вдруг осознаю я.

Некоторые прохожие оглядываются на нас, и тогда я смеюсь, подпрыгиваю, как будто очень радуюсь прогулке.

— Вот, хорошо, — вполголоса хвалит Стелла.

Я и сам знаю, что хорошо, потому что придумал одну штуку. Я представил, что становлюсь Путешественником по Времени. Машина перенесла меня в таинственное, необычное будущее. Никто не должен догадаться, что я не «отсюда» и не из «сейчас», поэтому приходится притворяться одним из местных. Я исследую опасную страну, а Стелла — моя проводница. Но не Уина, ведь Уина была несознательной элойкой. Может, Стелла — кто-то другой, например ученый из другого времени? Ага, хорошая мысль. Стелла — пришелец из еще более далекого будущего, я — Путешественник из прошлого, и мы встретились на полпути, чтобы исследовать этот странный период. Это просто игра, но когда я ее сочиняю, то чувствую, как страх уходит и все вдруг становится намного интереснее.

Мы идем и идем. Иногда впереди появляются мундиры морлоков — тогда Стелла как ни в чем не бывало сворачивает в боковую улочку или в арку, где мы пережидаем опасность.

Доходим до Средместья. Здесь морлоков больше. Магазинов тоже больше — на вывесках меньше слов, витрины чистые и более элегантные. Я всматриваюсь в них, будто в таинственные иероглифы. Уже опять хочется есть, начинают болеть ноги. Вдали перед нами снова появляются мундиры. Стелла хочет перейти на другую сторону широкой улицы, но путь преграждает трамвай. Нет, это не трамвай, а таинственный гипераэродинамоэлектрокосмический транспорт будущего — мысленно поправляю я себя. И смотрю на него внимательным взглядом ученого. Колеса, буфера, окна, ступеньки. Мы стоим у фонаря.

— Езжай! — громко и властно говорит Стелла, будто королева, отдающая приказ прислуге.

Трамвай тут же трогается, забавно получилось.

— Видишь, что значит дикция? — спрашивает Стелла и подмигивает мне.

Я улыбаюсь — на этот раз всерьез.

Пытаюсь читать названия улиц, но все таблички на немецком.

— Что это за улица? — спрашиваю я.

— Новогродская.

Мы проходим мимо маленького вокзала.

— А вон та? — Я показываю на перпендикулярную улицу, которую мы как раз переходим.

Вдалеке виднеется здание другого вокзала, побольше.

— Эмилии Платер, — отвечает Стелла.

— А зачем там еще один вокзал?

— Этот вокзал — главный, а тот, мимо которого мы прошли, — пригородный.

Я вынимаю из кармана куртки остаток краюшки и начинаю его грызть, не переставая подпрыгивать на ходу. Наверно, это из-за прыжков у меня так болят ноги.

Мы переходим еще одну улицу, гораздо шире предыдущей.

— Маршалковская, — говорит Стелла, предупреждая мой вопрос. — Пить хочешь?

— Да.

Мы останавливаемся возле маленькой тележки, на которой таинственная щербатая элойка продает воду в необычном, суперсовременном сосуде под давлением. Это, конечно, просто сифон, я уже много таких видел, но сейчас представляю себе, что все иначе. Стелла дает ей монету, женщина наливает в стакан немножко красного сока, добавляет сверху воду из сифона. Пока я пью, она приглядывается ко мне, морща лоб; напиток очень сладкий и щиплет язык.

— Что это с ним? — спрашивает женщина.

— А что такого? — пожимает плечами Стелла.

— Что у него на голове?

— Волосы.

— Но почему они такие?.. — удивляется женщина.

— Потому что он из цирка, — поясняет Стелла как ни в чем не бывало. — Вы разве не слышали, что на Волю приехал цирк?

— А-а! — понимающе отзывается продавщица. — А что он делает?

— А что он должен делать?

— Ну, в цирке!

— Милочка, — холодно говорит Стелла, — у ребенка оранжевые волосы. Ему, собственно, больше ничего и не нужно делать.

— И то правда, — кивает женщина. — А вы тоже из цирка?

— Нет, — отвечает Стелла. — Я из Луна-парка.

Я отдаю стакан, и мы отправляемся дальше. Вдруг из-за угла, в нескольких метрах от нас, выходят двое морлоков. Стелла сворачивает, мы переходим на другую сторону улицы, но и здесь ходят солдаты. Мы останавливаемся у витрины магазина, рассматриваем кастрюли, скалки и ножи. О нет! Никакая это не кухонная утварь! Это секретное оружие и научные приборы элоев. Я, не переставая улыбаться, внимательно разглядываю предметы в витрине. И вдруг вижу свое отражение в стекле — и правда, точь-в-точь как из цирка. С этими торчащими во все стороны волосами и широкой улыбкой я похож на клоуна. В цирке я никогда не бывал, но видел клоунов на цветных картинках в книжке. Морлоки проходят мимо нас, я слышу стук их сапог по тротуару, совсем близко. Невольно втягиваю голову в плечи.

— Выпрямись, — шепотом упрекает меня Стелла.

Мы идем дальше, поворачиваем, минуем еще один перекресток.

— Какая это улица?

— Вот заладил, — вздыхает Стелла. — Брацкая. Почему ты все время спрашиваешь?

— Чтобы знать, как добраться до Дедушки, — объясняю я.

Стелла не отвечает, только крепче сжимает мою руку. Из дома перед нами выходят еще какие-то морлоки, на другой стороне улицы появляется очередной патруль — их там целых четверо.

— Что происходит? — бормочет Стелла.

Она ускоряет шаг, я почти бегу, чтобы поспевать за ней. За спиной слышится стук каблуков офицерских сапог. Вдруг Стелла сворачивает, и мы прячемся в арке.

— Почему их сегодня так много? — вслух размышляет она.

— У меня ноги болят…

— Я знаю.

Девушка осторожно выглядывает наружу. На стене в арке висит плоский застекленный шкафчик. В нем расставлены снимки, а сверху надпись «Фотограф». На снимках дети — светловолосые, улыбающиеся, с игрушками в руках. Девочка с большим бантом обнимает куклу, мальчик в брюках на подтяжках держит паровоз. Я бы тоже такой хотел.

— Ох! — Стелла прячется назад в арку и прислоняется к стене возле шкафчика. — Я ее знаю.

— Кого?

Она не отвечает. Слышатся шаги, но не солдатские. Кто-то подходит все ближе, и я отступаю чуть назад. Вдруг в светлом проеме появляется женщина. Мы стоим в темноте, она идет по залитой солнцем улице. Соня казалась мне очень красивой, но эта — намного красивее. На ней элегантный костюм в темно-синий горошек и шляпа. Из-под полей виднеются светлые, тщательно уложенные локоны. В руках, спрятанных в тоненькие темно-синие перчатки, она держит огромный букет голубых цветов. Я никогда таких не видел, они прямо как из сказки.

— Ина, — говорит Стелла.

Дама в шляпе немного замедляет шаг, искоса бросает взгляд в глубину арки.

— Ина, подожди. — Стелла подается вперед, высовывается из тени.

Ина приостанавливается. Ошарашенно смотрит на Стеллу, а потом быстро оглядывается по сторонам.

— Вы меня с кем-то путаете, — сухо говорит она.

— Ради бога, помоги нам, — просит Стелла. — Они кишат повсюду, как муравьи. Нам надо добраться до Праги[12].

Ина переводит глаза на меня и закашливается от изумления. Я пытаюсь улыбнуться ей, но щеки уже так болят от бесконечных улыбок, что выходит плохо.

— Боже мой! — почти кричит дама в шляпе.

— Я обещала его деду, что доставлю мальчика. Нам надо перейти через Вислу, — спокойно поясняет Стелла. — Помоги нам.

— Я не… — нервно начинает Ина, вдруг замолкает, делает вдох и продолжает холодным тоном: — Оставьте меня в покое.

— Ина…

Дама делает шаг вперед, снова останавливается, оборачивается. А потом легонько встряхивает головой и резким движением протягивает нам руки с букетом.

— На! Возьми. Оставь меня в покое.

Стелла стоит неподвижно.

— Да возьми же, идиотка! — почти кричит Ина и швыряет цветы в Стеллу, которая машинально хватает букет.

Охапка огромная — за ней не видно плеч и головы Стеллы. Девушка опускает руки и глядит на цветы сверху вниз. Дама в шляпе быстро удаляется. Вскоре стук ее каблуков затихает вдалеке.

Стелла поворачивается ко мне с серьезным лицом, переводит глаза на цветы, разглядывает их с легким презрением. Но вдруг ее лицо проясняется. Она подмигивает мне и улыбается.

— Прятаться надо на самом видном месте, — говорит Стелла и протягивает мне руку. — Пошли.

Мы спокойным шагом идем по солнечной улице. Теперь никто уже не обращает внимания ни на Стеллу, ни даже на меня и мои оранжевые волосы. Все смотрят на большой голубой букет — прямо как из сказки.

— Что это за цветы? — шепотом спрашиваю я.

— Гортензии, — отвечает Стелла. — Представляешь? В это время года — и такие гортензии! Откуда она их взяла?

— Они искусственные?

— Нет, что ты.

— Я никогда таких не видел.

— Ты, наверно, вообще немного цветов в жизни видел, да? — Стелла косится на меня, вынимает из букета одну веточку и дает мне: — На.

Стебель у гортензии толстый и жесткий, листья мясистые, покрытые пушком, а сам цветок похож на пышный зонтик из круглых голубых лепестков. Я рассматриваю его холодным взглядом ученого. Наклоняю голову и утыкаюсь в него носом. Ничем приятным он не пахнет — только немножко сыростью и плесенью, как земля. Странно. Я думал, все цветы хорошо пахнут.

Перед нами очередной патруль морлоков, их пятеро. На морлоках высокие блестящие сапоги и фуражки с черными козырьками. Мундиры у них не зеленые, а серо-бирюзовые. Я задираю подбородок и крепче сжимаю пальцы Стеллы потной ладошкой.

— Schöne Blumen[13], — говорит один из морлоков.

Я вижу его совсем рядом — никогда не видел морлока так близко. У него темные глаза — не такие темные, как мои, но уж точно не голубые. Он улыбается Стелле, а она как ни в чем не бывало отвечает ему улыбкой. На какое-то мгновение у меня замирает сердце, а потом начинает стучать сильно, словно молоток. Патруль проходит мимо.

— Вот видишь! — весело говорит Стелла и снова подмигивает, хотя я чувствую, как ее пальцы дрожат в моей руке. — Она и вправду нам помогла. Кто бы мог подумать!

— Та тетенька? Ина?

— Да.

— А ты ее знаешь?

— Знаю. Ну то есть ее много кто знает, но я когда-то познакомилась с ней лично, в театре. Она была большой звездой. Играла в кино.

— А сейчас уже не играет?

— Нет.

— Почему?

— Потому что сейчас кино не снимают, — объясняет Стелла и, немного помолчав, добавляет: — По крайней мере, в Польше.

Мы доходим до Старого города, я узнаю колонну Сигизмунда, которую много раз видел на открытках и фотографиях в альбомах. Мы переходим площадь перед сожженным королевским замком, спускаемся по улице вниз. Уже виден мост Кербедза[14]. Он похож на длинную клетку, переброшенную над рекой, потому что сделан из металлических решеток. Может, это для того, чтобы никто не выпал? Хотя нет, ведь тротуар все равно проходит снаружи решетчатой клетки, а внутри только трамваи и телеги ездят. Поправка: не трамваи и телеги, а транспорт будущего! А мост — на самом деле не мост, а таинственная воздушная левитирующая конструкция, которая держится над поверхностью воды за счет секретной энергии. И мне сразу становится не так страшно.

По этому удивительному стальному приспособлению, огражденному решетками, движется множество морлоков. Двое стоят с карабинами у входа. Они смеются, завидев нас, и говорят что-то по-немецки. Стелла машет букетом и отвечает веселым голосом. Внизу течет река — это Висла. Мне хочется на минутку остановиться и поглядеть на нее, но Стелла не разрешает. Я, кажется, никогда раньше не видел реку, а если и видел, то забыл. Столько воды, и все это так быстро движется. Я-то думал, что реки голубые, как эмалированная кастрюля, в которой пани Анеля варила картошку, а Висла вовсе не голубая, а серая. Как текучая сталь. В реках живут рыбы и раки, это я точно знаю. Но как они могут там жить, если вода все время движется? Наверно, они плывут вместе с ней. Река и столько неба над головой — для меня это уже немного чересчур. Хорошо, что рядом высокая решетка, так как-то спокойнее.

— Можно было попробовать по Понятовского[15], — вздыхает Стелла, когда мы доходим до противоположного берега. — Нам еще идти и идти.

Внизу, над рекой, виднеется длинное здание железнодорожного вокзала и смешной поезд с маленькими вагончиками, который едет по бетонной набережной; от реки его отделяет только шаткий заборчик. Это межзвездный поезд, тут же решаю я. И называется он… гипердинамогетерочетыресталамповик. Правда, сейчас он едет по рельсам, но когда разгонится — молнией рванет в небо, чтобы за несколько секунд обогнуть Луну и помчаться на Марс. Точно как в повести Жюля Верна. А может, это амфибия? Сейчас едет по рельсам, но через секунду без труда опустится на дно Вислы и будет перемещаться под водой до самого моря. Может, этим поездом управляет сам капитан Немо.

Мы покупаем в лавочке булочки и кусок сыра, а затем съедаем все на скамейке возле большого парка. Экзотическая еда из мира элоев. Хотя на вкус она почти не отличается от той, что я ел за стеной, но каждый кусочек здешнего хлеба и сыра — как десять кусков еды из моего времени. От этой мысли я тайком улыбаюсь и сразу же чувствую себя сытым, хотя съел совсем немного. После небольшой передышки мы отправляемся дальше. Уже давно за полдень, солнце над городом опускается все ниже. Здесь морлоков меньше, нам удается обходить их стороной.

— Еще далеко? — спрашиваю я.

Дома становятся все мельче, отодвигаются от улицы, отгораживаются от нее садами.

— Не очень.

Чем дальше, тем больше садов и меньше домов. Мы переходим через железнодорожные рельсы и идем по улицам, которые даже не вымощены брусчаткой — это просто утрамбованная земля, то тут, то там посыпанная мелким щебнем.

— Еще немножко, — говорит Стелла. — Вон, видишь тот лесок? Хозяйство прямо за ним.

К тому времени, как мы доходим до деревьев, солнце уже оранжевое, как мои волосы.

Это, конечно, не настоящий дикий лес — на земле лежат осколки бутылок, кирпичи и поломанные доски, — но я озираюсь широко раскрытыми глазами. Никогда еще не видел столько деревьев сразу. И даже не нужно сочинять, будто вокруг удивительные элойские джунгли, — я на самом деле им любуюсь. В Квартале росло очень мало деревьев, и те были невысокие и чахлые. А здесь над нами шелестят тысячи листьев. Они такие спокойные. Я задираю голову и смотрю, как они дрожат в воздухе. На фоне неба листья кажутся черными.

— Через две минуты будем уже… Стой! — говорит вдруг Стелла и останавливается как вкопанная.

— Что… — начинаю я и тоже замолкаю.

Перед нами, вдалеке, слышатся крики. Лают собаки. Вдруг раздается выстрел. Один, второй. Стелла прижимается к дереву, а меня прячет среди веток куста.

— Что там такое? — шепчу я.

— Не знаю, — шепотом отвечает она и кладет букет на землю. — Жди меня здесь.

Сидеть здесь в одиночку?! Стеллина ладонь выскальзывает из моей, я судорожно хватаюсь за подол ее юбки.

— Не уходи!

— Я сейчас вернусь, — успокаивает она меня. — Я только проверить. Вернусь прежде, чем ты досчитаешь до ста.

И исчезает. Никакой этот лес не спокойный. Что-то трещит, снует между ветвями, в листве. Что это? Игра в Путешественника вдруг кажется мне очень глупой и детской. Я сажусь на корточки под деревом, опираюсь спиной о ствол и начинаю шепотом считать. Дохожу до ста, но Стеллы все еще нет. Считаю дальше. Темнота сгущается, выползает из земли и поднимается вверх. Между кронами пока светло. Что мне делать, если Стелла не вернется? Смогу ли я в одиночку найти дорогу в Квартал? Можно залезть на дерево и устроить себе жилище между ветками, как у Жюля Верна в «Воздушной деревне». Я с сомнением смотрю на гладкие стволы. Без лестницы тут не залезешь. Она оставила цветы, может, удастся как-то вернуться к Дедушке… У меня кружится голова.

— Рафал? — спрашивает тихий голос Стеллы.

— Я здесь! — ору я, вскакивая на ноги.

— Тихо, — остерегает Стелла, когда я подбегаю и хватаю ее за руку.

— Что там происходит?

— Ничего, — отвечает она.

— Пойдем?

— Подожди, надо подумать.

Я жду. Над нами шелестят листья.

— Возвращаемся, — решает Стелла.

— В Квартал?

— Нет. Надо найти ночлег. Завтра пойдем в какое-нибудь другое место.

— Куда? — спрашиваю я, но она не отвечает. Забирает букет, и мы выходим из леса.

Солнце уже красное, вот-вот исчезнет за крышами домов на той стороне реки. Мы идем быстрым шагом. Домики опять становятся больше, а сады — меньше. Появляется брусчатка, первые каменные дома.

— Вот сюда, — говорит Стелла и сворачивает к большому парку, возле которого мы ели хлеб с сыром.

Идем по аллее, вокруг никого. Темнота становится все гуще, а у меня все сильнее кружится голова. Вдруг я сбиваюсь с шага, спотыкаюсь и падаю. Не совсем падаю, только на колени.

— Рафал! — Стелла поднимает меня и ставит на ноги. — Сейчас отдохнем. Вон там, видишь?

В темноте между деревьями виднеется деревянная сцена, перед ней стоят скамейки. Мы будем спать на сцене? Мне все равно, я ужасно устал. Аллея вьется вниз, мы спускаемся по бетонным ступенькам. Стелла отодвигает доски, прислоненные к ступенькам сбоку, — под лестницей оказывается глубокая, темная ниша.

— Погоди, — говорит она, наклоняется и залезает в яму.

Я сажусь на каменную ступеньку и закрываю глаза. Голова такая тяжеленная…

— Все в порядке. — Стелла выглядывает из ниши. — Заходи.

В яме так темно, что почти ничего не видно. Я не знаю, глубокая она или нет. Опираюсь на землю, чувствую под пальцами солому, кусок картона, какие-то тряпки. Пахнет подвалом и мочой. Стелла закрывает вход досками, становится совершенно темно. Я сажусь рядом со Стеллой, она обнимает меня одной рукой.

— Спи.

Я тут же засыпаю.

Глава 7

Когда я открываю глаза, в яме уже немного светлее, чем раньше. Свет просачивается между досками, в нем кружатся пылинки. Здесь душно, одежда прилипает к спине. Я осторожно поворачиваю голову и смотрю на Стеллу. Она сидит, откинув голову назад, рот приоткрыт. Я слышу, что она дышит, но все же мне как-то не по себе.

— Стелла! — тихонько говорю я. — Ты спишь?

Она сразу же просыпается. Первым делом тревожно смотрит на доски, заслоняющие вход. Затем, уже немного спокойнее — на меня.

— Ты поспал?

Я киваю. Стелла снимает с меня шапку и внимательно осматривает ожоги. Потом кладет мне руку на лоб.

— Ты как себя чувствуешь?

— Не очень.

— Да уж вижу. У тебя жар, — с беспокойством вздыхает она. — Погоди.

Стелла на четвереньках подползает к доскам, отодвигает одну и выглядывает наружу. Я жмурюсь — свет бьет в глаза.

— Все в порядке, — говорит она. — Надо идти.

— Здесь кто-то живет? — спрашиваю я, разглядывая укрытие изнутри.

В глубине, под стеной, стоят несколько пустых ящиков и помятое ведро. На земле лежит рассыпанная охапка соломы, куски картона и старое драное одеяло.

— Иногда, — отвечает Стелла.

— А кто?

— Разные люди.

— Которые сбежали из Квартала?

— Да.

Мы выходим из укрытия. Стелла помогает мне отряхнуть одежду и привести себя в порядок. Мы забираем с собой букет гортензий, которые сегодня, к сожалению, уже не так хороши, как вчера. Переходим маленькую площадку со сценой; сбоку, за аллеей, течет ручей. На воде покачивается утка, которая при виде нас неторопливо уплывает. Мы умываемся. Ручей холодный. Я бы напился из него, но вода какая-то зеленая и странно пахнет.

— Ну и что мне с тобой делать? — размышляет Стелла. — Я думала спрятать тебя на день-два на огородах за парком, но боюсь, что ты совсем разболеешься.

— А та женщина на Гоцлаве, к которой я долг жен прийти? — вспоминаю я.

— Наверно, не получится. Мне надо пойти проверить.

— Я с тобой.

— Нет, слишком рискованно. Что же мне с тобой делать?

— Может, я вернусь к Дедушке? — с надеждой предлагаю я.

Стелла молчит, мы медленно идем по аллее между деревьями. Еще совсем рано — солнце только что взошло, небо отливает розовым. Вдруг девушка ускоряет шаг.

— Сейчас купим чего-нибудь поесть, — говорит она, — а потом пойдем в зоопарк.

— Ой, правда? Я никогда не был в зоопарке! — радуюсь я.

В зоопарках живут разные звери — львы, тигры, жирафы, — как в Африке. И слоны! В нашем вот живет Дюжина, это слониха, которая родилась прямо здесь, в Варшаве. Она — знаменитость, потому что до нее в зоологических садах всего мира родилось только одиннадцать слонов. Они очень плохо размножаются в неволе. У пани Анели была открытка с фотографией Дюжины и ее мамы Каси!

Мы выходим из парка. На Тарговой Стелла покупает молоко, немного мармелада в бумажной обертке, булочки и целую буханку хлеба, круглую, с золотистой корочкой. Она совсем непохожа на хлеб из Квартала. И булки тоже другие — наши умещались в ладони, а эти большие, как блюдца.

Идем по широкой улице. Она немного напоминает вчерашнюю Маршалковскую, но здесь больше разных маленьких магазинчиков. Продавцы только начали открывать ставни и отпирать решетки. Посередине улицы едет трамвай; мальчишки, которые висят сзади на «колбасе», вытягивают шею и что-то кричат. Дома высокие, на окнах занавески, горшки с цветами. Кто-то играет на пианино. Неужели это тот же самый город, в котором я живу всю жизнь?

Дорога долгая. При виде морлоков мы останавливаемся перед витринами или прячемся в арках. Стелла выбрасывает букет — цветы завяли, голубые лепестки висят как тряпочки.

— Надо было вчера положить их в ручей, — говорит она. — Плохо дело.

Мне жалко цветов. Я отламываю кусок веточки и прячу в карман.

— Далеко еще до зоопарка?

— Нет, недалеко. Мы уже почти на месте. Вон, видишь? — Стелла показывает на густые деревья за перекрестком.

— Это зоопарк?

— Почти.

Мы идем по краю парка. На скамейках сидят люди, много женщин с колясками. Некоторые читают книги, едят бутерброды и пирожные. Вот так просто сидят и едят, будто и нет никаких морлоков. A-а, вспоминаю я, это же страна элоев, а элои именно так и живут — как ни в чем не бывало, делают вид, что морлоков нет…

Мы переходим через улицу, за которой тянется забор из металлических прутьев. В некоторых местах они выломаны, дырки заделаны досками. Не слышно ни львов, ни слонов.

— Я никогда не был в зоопарке, — повторяю я.

Стелла останавливается у забора, украдкой оглядывается по сторонам, потом отодвигает одну из досок и быстрым кивком указывает мне на пролом между прутьями. Я пролезаю внутрь, а за мной — Стелла.

Мы в зоопарке! Хотя ни клеток, ни вольеров со зверями не видно. Здесь много кустов и деревьев, высокая трава.

— Идем. — Стелла пробирается между зарослями, я стараюсь как можно тише следовать за ней. — Погоди!

Мы замираем за кустом. Слышны голоса: разговаривают две женщины.

— Столько протащила это ведро и буквально в двух шагах от двери оторвалась ручка! — жалуется одна. — На дне только полчашки осталось.

— А откуда вы несли воду? — спрашивает вторая.

— А вон, от рва.

— От тюленей? Есть ведь колонка, она ближе. Пойдемте, я покажу.

Голоса удаляются.

— Кто это был? — шепчу я.

— Огородницы.

— Это как? — удивляюсь я.

— Теперь здесь огороды.

Огороды? Но почему в зоопарке? Где все звери? Мы пробираемся под деревьями, доходим до большой, современной виллы. Огромные прямоугольные окна, светлые стены.

— Подожди тут, ладно? — говорит Стелла.

— Ты куда?

— Они часто помогают. Может, получится спрятать тебя здесь.

— Они? Какие еще «они»?

Но Стелла уже на аллее между деревьями. Спокойно подходит к вилле, оглядывается по сторонам. Наконец поднимается на низкое крыльцо и стучит. Долгое время ничего не происходит, затем двери приоткрываются. Отсюда не видно, с кем разговаривает Стелла. Ноги у меня словно из ваты. Почему я так устал? Вроде и наелся, да и путь, который мы сегодня прошли, был совсем не долгий.

Двери закрываются. Стелла нерешительно застывает на крыльце, думает. Потом возвращается ко мне.

— Ну что? — спрашиваю я.

— Все не слава богу, — вздыхает Стелла.

— Что не так?

— Она больна.

— Да кто «она»-то? — Я начинаю слегка злиться, потому что ничего не понимаю.

— Директриса зоопарка. Она болеет, лежит в постели. Кухарка сказала — воспаление суставов. Не захотела меня впускать.

— А зачем тебе надо к директрисе? За пропуском? Но мы ведь и так уже вошли, — пожимаю плечами я. — Пойдем, посмотрим на львов.

Стелла не слушает. Она стоит, задумавшись, прислонясь к стволу дерева.

— Мне холодно, — говорю я, потому что снова начало знобить.

— У тебя жар, — отвечает Стелла. — Я надеюсь, что это обычная простуда. Ты должен остаться здесь.

— Где? — изумляюсь я. — Здесь, под деревом?

— Нет. В зоопарке.

— Но меня же выгонят, когда будут закрывать. — Я чувствую, что вот-вот расплачусь.

— Не будут тут ничего закрывать. Зоопарк стоит пустой, зверей в нем уже нет.

— А где они?

— Их вывезли.

— И Дюжину тоже?

— Да.

— Куда? В Африку?

— Нет. В Германию. Сразу же, как началась оккупация.

— И что здесь теперь?

— Огороды. Какой-то питомник, может, лисий. Ничего особенного. — Стелла пожимает плечами. — Иногда люди приходят сюда погулять. Но клетки и вольеры остались. Большая их часть разрушена, внутри легко спрятаться. Здесь часто прячутся наши.

— Те, что сбежали из Квартала?

— Нам надо в укрытие. — Стелла задирает голову и смотрит на небо. — Солнце стоит высоко. Наверно, уже за полдень перевалило.

Мы выходим из кустов на аллею. Здесь попадаются обгорелые деревья, много следов бомбежек. Бомбили в начале войны, когда морлоки завоевывали город, до того как увезти Дюжину и всех остальных. Что тогда творилось со зверями? Должно быть, они ужасно боялись, потому что не понимали, что происходит. Я тоже не понимал, но рядом был дед, который смешил меня и не давал бояться.

Аллею пересекает другая, чуть пошире. Вдали виднеются высокая поломанная клетка и маленькие домики. Когда мы доходим до металлических прутьев, я замечаю погнутые таблички с изображениями птиц.

— Тут жили птицы, — говорю я. — Какая громадная клетка! Почему она такая большая?

— Чтобы птицы могли летать, — отвечает Стелла.

— Летать? В клетке?

— Чтобы им казалось, будто они на свободе. Такой был замысел хозяев зоопарка: построить настолько большую клетку, что птицы не поняли бы, что они в неволе.

— Думаешь, замысел удался?

— Вряд ли.

Здесь людей уже больше. У них в руках корзинки, лопаты и лейки. В основном женщины, хотя мужчины тоже попадаются. Стелла выжидает удобного момента. Наконец рядом с нами никого нет, и мы сворачиваем с аллеи в заросли.

— Пойдем в конец зоопарка. Там вольер для львов, видишь? — Она показывает на какое-то возвышение, окруженное бетонной стеной.

— Там укрытие?

— Прямо рядом с вольером.

— А ты здесь когда-нибудь была? Когда еще были звери?

— Да.

— И что?

— И ничего, — пожимает плечами Стелла.

— Но как тут было?

— Обыкновенно. Приходило много людей. Дети с родителями, бабушками-дедушками, иногда целые классы с учителями. Покупали конфеты, мороженое и сахарную вату. Ели и смотрели на зверей.

— Сахарную вату? Это что?

— Такая штука, выглядит как вата, но сладкая… Не знаю, как объяснить.

— Съедобная вата? Белая?

— И белая тоже. Но еще была розовая и желтая. И даже синяя.

— Синяя съедобная вата! — Я делаю большие глаза. — Такая, как наши цветы, что Ина дала?

— Примерно.

Я даже не знал, что на свете бывает синяя еда, не говоря уже о съедобной вате. Иду и думаю об этом. Мы проходим мимо больших разрушенных клеток. Прутья выломаны, крыши провалились. Дальше стоят домики, похожие на маленькие деревенские хатки, с выбитыми окнами и без дверей. Еще дальше — широкий бетонный бассейн, но не прямоугольный, как ванна, а неровной формы и с разными бугорками на дне. Сбоку глубокая воронка от бомбы — наверно, в нее и вытекла вода. Какие звери здесь жили? Может, крокодилы или тюлени? За бассейном мы поворачиваем. Стелла снова внимательно оглядывается по сторонам, а убедившись, что нас никто не видит, тащит меня в заросли. Далеко впереди — волнистый холмик с низкой стеной и еще какие-то клетки. Но туда мы не идем, а еще раз поворачиваем и останавливаемся за прямоугольным вольером, окруженным деревянным забором. На заборе висит табличка с изображением полосатой лошади — я знаю, что это за зверь.

— Здесь жили зебры, — заявляю я.

— Не знаю, наверно, — пожимает плечами Стелла. — Сзади бывшая конюшня, а сбоку, под ней, есть погреб. Там ты можешь спрятаться.

— А ты там была?

— Да, навещала одну женщину.

— Она там живет?

— Нет, поехала дальше. Идем.

За вольером растет множество кустов и высокая трава. Видно, что сюда давно никто не заглядывал. Земля очень неровная, повсюду ямы. Конюшня, о которой говорила Стелла, — это просто обгорелые стены с жалкими остатками крыши. За грудой разбитой черепицы, под густым кустом сирени, прямо возле обугленной деревянной стены, — крышка люка, окованная широкой металлической полосой. Это вход в погреб.

— Видишь? — говорит Стелла, пока мы спускаемся по кривым кирпичным ступенькам. — Здесь совсем неплохо.

Небольшое помещение с полукруглым низким потолком. Вместо пола — плотно утрамбованная земля, стены из шершавого красного кирпича. Маленькое пыльное окошко в углу под потолком пропускает совсем немного мутного зеленоватого света — стекло цело, вот чудеса. Под стенкой стоит низкий ящик, сбитый из досок, на нем лежит солома.

— И долго мы здесь пробудем? — спрашиваю я, осматриваясь по сторонам, и жду, пока глаза привыкнут к полумраку.

— Я тебя здесь оставлю на день или два. Самое большее — три, — поясняет Стелла. — Поищу укрытие получше. Здесь ты будешь в безопасности.

— Как оставишь? Одного? — изумляюсь я. — Тогда уж лучше отведи меня к Дедушке, в Квартал…

— Рафал, — Стелла кладет мне руку на плечо и смотрит прямо в глаза серьезным взглядом, — твой дедушка очень дорого заплатил, чтобы спрятать тебя по эту сторону стены. Ты не можешь вернуться.

— Почему?

— Потому что неизвестно, что будет с Кварталом.

— А что с ним может случиться?

Стелла не отвечает.

— А Дедушка? — допытываюсь я. — Что будет с ним?

— Он справится. Но ты можешь ему помочь.

— Как?

— Возьми себя в руки. Если он будет знать, что ты в безопасности, то ему будет легче. Твой дедушка уже старенький, у него не так много сил, а ты еще маленький. Он не может заботиться и о тебе, и о себе. Но в одиночку проще, тогда у него будет шанс. Если все пойдет хорошо, он тоже выберется за стену. Соня ищет хорошее место, где дедушка мог бы поселиться. Я вернусь через два-три дня, когда найду новую семью, которая возьмет тебя. Понимаешь?

Понимаю, по крайней мере мне так кажется, хотя я с ней совсем не согласен. Дедушке будет легче, если я буду ему помогать! Загвоздка только в том, что я «похож», как сказала Соня. То есть выгляжу как еврейский мальчик. А что я считаю себя поляком, умею наизусть читать Розарий[16] и креститься, не имеет никакого значения. Если Дедушка выберется из Квартала в одиночку, то, может, никто не догадается и не обратит на него внимания. А если с ним буду я, все сразу догадаются.

— Я оставлю тебе булки, молоко и сыр. — Стелла кладет сумку на солому, но потом, передумав, вешает ее на гвоздик, вбитый в стену под самым потолком. — А вот сюда кладу деньги, на всякий случай.

Она вынимает из кармана несколько бумажных купюр и монет, сворачивает все вместе и прячет в карман моей куртки.

— Береги их, оставляю тебе сто злотых.

Сто злотых! Столько денег! Никогда в жизни у меня не было такой огромной суммы. Это же библиотечный абонемент на много-много месяцев! Теперь я могу купить хлеб, может, даже масло! Но если бы у Дедушки были такие деньги, ему не пришлось бы играть по дворам…

Я лезу в карман, вынимаю деньги и отдаю Стелле.

— Отнеси их Дедушке, — прошу я, — чтобы он наелся как следует перед побегом.

Стелла улыбается и гладит меня по щеке.

— Это тебе, у него сейчас много денег. Ложись и отдыхай. Я надеюсь, что твой жар скоро пройдет, может, уже завтра полегчает. И постарайся двигаться как можно тише, а лучше вообще отсюда не выходи. Я закрою крышку люка ветками, чтобы его не увидели. Хорошо?

Я киваю и чувствую, как в горле что-то сжимается. Стелла целует меня в лоб — и вот ее уже нет. Крышка падает с глухим стуком, потом слышится шуршание веток по доскам. Становится тихо. Я сажусь на ящик. Солома сухая, словно опилки, и крошится, а в воздух поднимаются клубы золотистой пыли, от которой свербит в носу. Я громко чихаю — раз, другой… Изо всех сил зажимаю нос, и третий чих остается внутри. Я же должен сидеть тихо! Вынимаю из-под свитера «Машину Времени», прячу под соломой рядом с ящиком. Подкладываю под голову шапку и пытаюсь улечься так, чтобы ожоги не очень болели. Подтягиваю колени к подбородку и укрываюсь курткой. Здесь так тихо, что даже в ушах звенит. Слышно, как бьется мое сердце. Золотая пыль кружится в воздухе, из окошка сочится зеленоватый свет. Я закрываю глаза.

Глава 8

Когда я просыпаюсь, уже почти совсем темно. Я весь мокрый от пота, зубы стучат. На ощупь нахожу и надеваю куртку, вынимаю из сумки булку и банку с молоком, снова залезаю на ящик.

В погребе ужасно холодно. Мне хочется писать, но вылезать отсюда нельзя. Что же делать? Я откручиваю крышку банки и жадно пью молоко, язык одеревенел и стал как дощечка. Пытаюсь поесть, но булка будто разбухает во рту, она сухая, и я не могу проглотить ни куска. Поэтому я прячу ее в карман, закручиваю банку, ставлю под стенкой и снова ложусь. Мне очень нехорошо, все тело болит.

То засыпаю, то просыпаюсь, а потом уже и не знаю, сплю я или нет. Болит голова. Настало ли утро или еще ночь? Когда придет Стелла?

Свет сочится сквозь грязное стекло, гаснет, мерцает. В воздухе плавают маленькие красные звездочки — что это такое? Я снова засыпаю, и вот я уже в Квартале, в нашей старой квартире на Сенной. Стою посреди комнаты, а все вокруг — огромное. Стол высокий, как сарай, я смотрю на него снизу вверх. Почему я такой маленький? Зову деда, но мой голос похож на мышиный писк, я и сам еле слышу его, хотя пытаюсь кричать изо всех сил…

И вдруг я снова оказываюсь в погребе под конюшнями, рядом с вольером для зебр. Становится совсем светло, будто кто-то зажег лампочку. Какое-то время лежу неподвижно, потом наконец встаю. За окном кто-то пробегает, ясно слышится глухой торопливый топот! И снова тихо. Сердце бьется как бешеное. Мне нельзя вылезать. Нельзя вылезать… Но я подхожу к крышке люка, толкаю ее ладонью. Она приподнимается с трудом, но в конце концов ветки с сухим шорохом сдвигаются. Я карабкаюсь вверх по ступенькам и, жмурясь, осторожно выглядываю из люка. Никого не видно.

Солнце светит непривычно ярко. Поют птицы, воздух жаркий и неподвижный. Трава такая густая, столько в ней цветов! Я узнаю маргаритки — они мне попадались на картинках. Правда, я думал, что они побольше. Надо бы вернуться в погреб… Но здесь так красиво и так спокойно. Я только немножко посижу на солнце.

Трава мягко прогибается под моими подошвами. Я опускаюсь на колени, опираюсь о траву ладонями, запускаю в нее пальцы — густая, как мех. Вдруг неподалеку, за деревьями, раздается металлический стук, а потом тихий звон. Я застываю от страха и на миг задерживаю дыхание. Что это? Оглядываюсь — вход в погреб всего в нескольких шагах от меня. Вернуться или посмотреть, что это? Посмотрю.

На цыпочках подбегаю к зарослям, раздвигаю их как можно тише. За кустами — низкий деревянный забор вольера для зебр, я присаживаюсь на корточки и прячусь за ним. Посреди полянки что-то стоит, а ведь она была совершенно пустая, когда мы со Стеллой проходили мимо. Никого не видно. Я быстро принимаю решение. Перелезаю через забор и, пригибаясь к земле, подбегаю к странной конструкции, которая поблескивает золотом на солнце. Машина метра два высотой и напоминает клетку, состоящую из золотых обручей. Внутрь вмонтирована деталь велосипеда или что-то похожее — я вижу седло, перед ним стоит низкий пульт с несколькими металлическими колышками, у каждого на конце хрустальный шарик. Позади седла находится глыба в виде бочки, обшитая темным деревом. Из нее высовывается золотой прут, а из кончика прута во все стороны торчат провода. Похоже на каркас зонтика без ткани.

«Бронза, черное дерево, слоновая кость и прозрачный блестящий кварц» — вдруг вспомнил я слова из книги. Но это же… невозможно! Я снова смотрю по сторонам — вокруг никого. Подбегаю к устройству и заглядываю внутрь обручей.

На пульте из блестящей, начищенной меди между рычагами я вижу костяные рукоятки, а рядом с ними — четыре циферблата и белый валик с датами. Это машина времени! Самая настоящая, точно такая, как в книге! Правда, там не было ни слова о золотых обручах вокруг сиденья водителя… Может, это другая модель? Более новая? Ведь книга вышла много лет назад, за это время Путешественник мог усовершенствовать свое изобретение! Но если машина здесь, то наверняка и сам Путешественник тоже здесь! Надо его найти и попросить о помощи! Я оборачиваюсь. Куда он мог уйти?

— Простите… — тихо зову я. — Путешественник! Вы здесь!

Тишина.

— Простите! — зову я уже погромче. — Вы не… Вдруг вдалеке раздается выстрел из карабина!

Кто-то громко кричит, слышны лающие голоса морлоков! Что делать?! Я слышу мерный топот солдатских сапог — их там сотни! Они приближаются!

Я в панике облизываю пересохшие губы. Вернуться в погреб? А если меня там найдут? И что будет с машиной? Если она попадет в лапы морлоков — это конец!

— Путешественник!!! — кричу я во весь голос. — Убегайте!!!

Топот сапог становится громче, морлоки разговаривают и смеются. Уже нет времени!

Я протискиваюсь между золотыми обручами, запрыгиваю на седло. Оно неожиданно оказывается широким и удобным. Что теперь? Я в изумлении смотрю на рычаги, циферблаты и рукоятки. Как этим всем управлять? Сейчас, сейчас… Как там было? Один рычаг приводит машину в движение, другой тормозит. Но здесь их три! Вдруг ветки с треском расступаются — сквозь кусты продирается первый морлок. На нем зеленый плащ и шлем. При виде меня он удивленно останавливается, что-то кричит и поднимает карабин. Я наугад нажимаю на рычаг и зажмуриваюсь. Седло подо мной дрожит, раздается негромкий рокот. Я приоткрываю глаза и вижу, что за забором вольера появляются все новые морлоки. Раздается выстрел, пуля со свистом проносится прямо возле моего уха. В это мгновение золотые обручи начинают вращаться — поначалу медленно, но с каждым оборотом они набирают темп. Машина дрожит, обручи мелькают вокруг нее и в конце концов превращаются в сплошное золотистое облако. Я взлетаю! Машина зависает где-то в полуметре от земли. Морлоки разевают рты от удивления. Обручи крутятся все быстрее, рассекая воздух — от их движений воздух завывает и свищет, — и вдруг хрустальные шары на колышках начинают светиться. На секунду кажется, будто я падаю в пропасть, желудок сжимается и подступает к горлу. Открываю рот, чтобы закричать, но тут противное ощущение пропадает. Я таращусь на морлоков, которые бегают вокруг машины, словно букашки, и переговариваются писклявыми голосами. Они носятся все быстрее и быстрее, появляются новые морлоки, перескакивают через забор. Один показывает на то место, где сижу я, но явно не видит меня! Он что-то рассказывает, машет руками, как мельница. Это выглядит ужасно забавно, я прыскаю со смеху. Солнце движется по небу все быстрее, исчезает за деревьями. Морлоки разбегаются. Всходит луна, катится по небосклону, исчезает. Над горизонтом поднимается солнце.

Я чувствую, что машина движется вперед. Смотрю на циферблаты. Над одним написано «Years», над другим «Months», над третьим «Days», а над четвертым «Hours». «Year» означает «год», это я помню из уроков пани Анели. «Day» — это «день», «hour» — «час». Насчет «Months» я не уверен, но раз тут есть годы, дни и часы, то второй циферблат, наверно, показывает месяцы. На первом сто делений, на втором двенадцать. На третьем триста шестьдесят пять, а четвертый выглядит как обычные часы. Смотрю на него и вижу, как быстро движется короткая стрелка, а длинная прямо-таки мчится — то есть каждый час пролетает за одно мгновение, — но остальные циферблаты неподвижны. На валике из слоновой кости, который расположен между циферблатами, стоит число: 1942. То есть он показывает нынешний год. Разглядев валик поближе, я замечаю, что он сделан не из цельного куска кости, а состоит из нескольких кусочков поменьше — вроде бусинок, нанизанных на нитку! Каждая цифра написана на отдельной бусинке. Я путешествую во времени! Но как-то слишком медленно… Какой это был рычаг? Кажется, вот этот, справа. Я осторожно двигаю его вперед. Машина снова слегка вздрагивает, стрелки на четвертом циферблате ускоряют бег. Становится темно, луна катится по небу, восходит солнце. День. Золотой шар несется надо мной, краснеет, исчезает за горизонтом. Ночь. Я снова двигаю рычаг. Светло, темно, светло, темно. Солнце прочерчивает на небе свою дорогу — золотую линию на голубом, потом появляется серебристая линия на темном — это луна. Вдруг трава, кусты и деревья вокруг меня окрашиваются в желтый, красный, коричневый. Потом цвета пропадают, все белеет. Это снег! Крайняя бусинка с цифрой, негромко щелкнув, перескакивает — 1943. Уже прошел целый год! Я сдвигаю рычаг чуть дальше, стрелки начинают крутиться, цифры на валике щелкают и скачут. 1944, 1945, 1946… День и ночь сменяются так быстро, как будто кто-то зажигает и гасит лампу. У меня кружится голова, поэтому я наклоняюсь к пульту и сосредотачиваюсь на цифрах. 1990, 1991, 1992… Когда лучше остановиться? Может, доехать до времен Уины, посмотреть на ту страну, на разрушенные дворцы, сады и колодцы, в которых жили морлоки? Нет, хватит с меня морлоков. Я тяну рычаг на себя, стрелки на циферблатах замедляются…

В книге говорилось, что один из рычагов служит тормозом. Средний? Нажимаю на него — и вдруг машина подается вперед. Ага, так вот как он ее усовершенствовал! Очень умно! В книге машина времени была неподвижной. Она стояла, а время двигалось вокруг нее. Поэтому когда Путешественник прибыл в страну элоев, морлоки утащили машину, ведь сам он не мог сдвинуть ее с места и спрятать.

Но мне сейчас нужно не это. Нажимаю на другой рычаг. Стрелки на циферблатах тут же замедляются, и золотые обручи тоже теперь вращаются все медленнее. Солнце на небе внезапно останавливается, и машина мягко опускается на землю, обручи замирают. Я прибыл в будущее! Смотрю на число на костяном валике. Сейчас 2013 год, а циферблат с датой показывает 14 августа. 13:10. Я поднимаю голову и смотрю прямо в маленькие желтые глазки большого крокодила.

Глава 9

Сначала ничего не происходит. Я таращусь на крокодила, а крокодил — на меня, и непонятно, кто из нас больше удивлен. Вдруг он разевает пасть, чиркает хвостом по земле — аж пыль поднимается, — вскакивает на свои коротенькие лапки и… Я торопливо нажимаю на рычаг, золотые обручи приходят в движение. Крокодил бросается в мою сторону. Только теперь я вижу, что он сидит на возвышении, а моя машина опустилась ниже. Все происходит очень быстро, но в то же время удивительно медленно — разинутая пасть крокодила уже совсем близко, а я успеваю во всех деталях разглядеть десятки треугольных острых зубов и бледнорозовый язык. В ужасе откидываюсь назад на сиденье, закрываюсь от него руками, и в этот момент один из вращающихся обручей задевает крокодила, который переворачивается в воздухе и кверху лапами падает на землю, рядом с машиной. Он почти сразу же вскакивает, но машина уже поднимается в воздух. Обручи ускоряются. Я делаю глубокий вдох. Что теперь? Ехать дальше? Возвращаться? Руки дрожат. Крокодил задирает голову и таращится на меня. Я оглядываюсь по сторонам и вижу, что вокруг меня — нечто похожее на тропический лес, который я видел в старой газете, на снимке из фильма про Тарзана. Так это и есть будущее? Теперь в Польше крокодилы, змеи и джунгли? Хотя нет — сбоку я замечаю переброшенный над оврагом мостик, а за ним виднеются кусок стеклянной стены и забор. Нажимаю на средний рычаг, машина подается вперед, медленно проплывает над крокодилом, который не сводит с меня глаз. Он все еще меня видит, значит, я не перемещаюсь во времени, понимаю я. Перелетаю через овраг, высматриваю безопасное место для посадки. Может, здесь? За мостиком начинается аллея, сбоку от нее — густые кусты с огромными мясистыми листьями на длинных стеблях. Попробую здесь. Влетаю в заросли, тяну рычаг на себя, и машина мягко опускается. Слышен треск ломающихся веток. Золотые обручи останавливаются. Сердце громко колотится, я тревожно озираюсь, но не вижу никаких опасных зверей. И вообще, раз тут ходят люди — значит, ни крокодилы, ни змеи, ни еще кто-то не может добраться сюда.

Я встаю с сиденья, пролезаю между обручами и, прячась в зарослях, осторожно выглядываю наружу. На тропинке пусто. Ну, была не была! Выхожу. Стою посреди аллеи и привожу в порядок одежду. Приглаживаю волосы и тут понимаю, что не взял с собой шапку — оранжевая шевелюра торчит во все стороны. Плохо дело. Пройду немножко и посмотрю, что тут делается. Куда идти? Через мостик? Нет, пойду в другую сторону — мне уже не хочется смотреть на этого крокодила.

Аллея поворачивает и приводит меня к застекленным дверям. За ними оказывается темный коридор, в стены которого встроены стеклянные коробки. Это же террариумы! В первой коробке, свернувшись клубком, лежит змея, потом еще одна. Значит, здесь по-прежнему зоопарк. Иду между террариумами, выхожу из дверей на противоположной стороне. За дверями — еще одна тропинка, которая вливается в широкую аллею. И теперь я вижу первых людей! У зеленой скамейки стоят мужчина и женщина, рядом с ними — странная разноцветная колясочка с маленьким мальчиком. Я удивленно их разглядываю. На обоих почти ничего нет, кроме каких-то коротких трусов из голубой ткани и маек с рисунками. И мальчик одет точно так же. Неужели в будущем настанет такая бедность, что людям не будет хватать даже на одежду и придется ходить почти совсем голыми? Но они вообще-то не выглядят бедными — женщина здоровая и румяная, а у мужчины довольно большой живот. Мальчик в коляске смеется, хлопает в ладоши, женщина протягивает ему какую-то еду — похоже на кусок колбасы… Нет, это шоколад. Я украдкой наблюдаю за ними из-за дерева. Я когда-то ел шоколад, пани Анеля дала. До чего же он был вкусный, просто объеденье… Я глотаю слюну.

— Прикольные волосы, — произносит кто-то за моей спиной, а я с перепугу подскакиваю и резко поворачиваюсь.

Рядом со мной стоит девочка. Она чуть постарше меня. И выглядит почти точь-в-точь как Лидия с Сенной! Такие же черные как смоль локоны и темные глаза. Только одета иначе. На этой девочке тоже трусы — розовые, до колен — и желтая майка с рисунком на груди. На рисунке — улыбающийся мальчик, размахивающий кулаком, и надпись на иностранном языке. На ногах у нее ужасные белые башмаки, наверняка очень тяжелые, а из ушей… из ушей торчат белые провода! Они ведут к небольшой коробочке, прицепленной к ошейнику. Наверно, она глухая и слышит через этот аппарат, тут же догадываюсь я. Отличное изобретение — аппарат, который позволяет глухонемым слышать! Жалко, что это не я до такого додумался.

— А мама тебе разрешила? — спрашивает девочка.

— Что разрешила? — громко отвечаю я, немного наклоняясь к коробочке, висящей у нее на шее.

— Ну, ходить в таком хипстерском виде, — объясняет она.

— В каком виде?

— Не важно, — машет рукой она. — А тебе не жарко?

— А почему мне должно быть жарко?

— Сегодня почти тридцать градусов. Я б умерла, если бы ходила в таких штанах, рубашке и свитере.

— Ничего, потерплю! — очень громко отвечаю я в сторону коробочки.

— А чего ты так орешь? — спрашивает девочка. Внезапно она подносит руки к ушам и… вырывает из них проводки! У каждого из них на конце сплющенный шарик. Девочка сворачивает провода и цепляет их на коробочку.

— Ты чего таращишься? — говорит она.

— А ты что, и сейчас меня слышишь?

— А с чего бы мне не слышать?

— Я думал, ты глухая.

— Глухая? Ты что, сдурел? — изумляется она.

— А это разве не аппарат для глухих?

— Да что ты такое говоришь? — Девочка хмурится и с удивлением разглядывает меня. — Это iPod.

— Айпот?

— Ну, плеер. Как можно не знать такие вещи? Ты вообще откуда?

— С Хлод… — начинаю я, но почти сразу же прикусываю язык и на одном дыхании выпаливаю: — Я из Груйца. Меня зовут Рафал Мортысъ. Мама уехала в Лодзь, а папа погиб на фронте. Я еду к тете Хане на Гоцлав.

— Ой! — Девочка делает сочувственное лицо. — В Ираке?

— Что в Ираке?

— Твой папа погиб в Ираке?

В каком Ираке? Что она несет? Я на всякий случай решаю не отвечать, только киваю головой.

— У моей подружки из класса папа тоже был в Ираке. Но не погиб. Как ты можешь не знать, что такое плеер? Чтобы музон слушать.

— Музон?

Она несколько секунд смотрит на меня, потом пожимает плечами, разматывает проводки и подает мне их кончики.

— Послушай.

Я осторожно беру проводки, разглядываю круглые штуки на концах. На каждой из них — малюсенькое ситечко, немного похоже на уменьшенную деталь телефонной трубки. Это надо засунуть в уши? А если я потом не смогу их вытащить? Пани Брильянт когда-то рассказывала, как ее сын засунул себе в ухо горошину, пришлось ехать с ним в больницу. На всякий случай я крепко сжимаю круглые штуки и только прикладываю их к ушам.

Девочка дотрагивается до кнопки на коробочке — и вдруг… Вдруг в моей голове, глубоко внутри, раздается ужасный грохот! Как будто сто морлоков одновременно стреляют из карабинов! И какая-то женщина кричит высоким, страшным голосом! Я тоже кричу и стремительно отбрасываю от себя проводки. Девочка сначала смотрит на меня круглыми глазами, а потом начинает хохотать. Она так смеется, что аж пополам сгибается.

— Не смейся! — сердито говорю я.

— Ой, я сейчас умру! — стонет она. — Видел бы ты свою физиономию! Ой мама! Это просто бомба!

Я отворачиваюсь. Глупая она какая-то. Я здесь только зря время трачу.

— Эй ты, подожди! — окликает меня девочка. — Сорри, но ты был такой смешной. Погоди.

— Это вообще никакая не музыка, — говорю я. — Музыка — это совсем другое. Я точно знаю, потому что Дедушка… потому что знаю, и все!

— Ну хорошо, не все любят рэп, — она пожимает плечами, — но зачем так психовать-то? Без фанатизма! Меня зовут Аська. Ты один сюда пришел?

— Один.

— И я тоже, — улыбается девочка. — Папа на работе, а мама сидит дома с моим братом, потому что он заболел. У него ангина. Но на следующей неделе мы поедем в Африку, вместе с дедушкой и бабушкой. Мы договорились встретиться тут в час дня — в смысле мы с дедушкой и бабушкой, — но у них там случилась какая-то фигня в последний момент, они мне прислали эсэмэску. А ты?

— Что я?

— Поедешь куда-нибудь на каникулы?

— Нет, — отвечаю я и, подумав, добавляю: — Это я сюда приехал на каникулы.

— Ты уже видел фламинго? — спрашивает она. — А то я как раз к ним иду. Фламинго такие лапочки! Если хочешь, пошли со мной.

А почему бы и нет? Пойду с ней.

Мы шагаем по аллее, я вижу разных людей из будущего. Они все почти совсем голые! И почти все что-то едят. Какие-то золотистые палочки в бумажных пакетах, мороженое в стаканчиках, леденцы… Я чувствую, что снова ужасно проголодался.

— Пошли, купим чего-нибудь поесть, может, хот-догов, — говорит Аська, будто читая мои мысли.

Стелла же дала мне кучу денег! Но… но они остались в куртке, в погребе… И вообще — а вдруг здесь наши деньги ничего не стоят…

— Нет, не хочу, — отвечаю я.

— Что, денег нет? — догадывается девочка. — No problem, я тебя угощу. Мне в воскресенье бабушка с дедушкой дали пятьдесят злотых, а сегодня мама еще дала две десятки на билет. Так что у меня куча бабла.

Мы подходим к киоску на аллее. Внутри сидит молодая женщина в красном фартуке и чудно́й кепке с длинным козырьком. Я глотаю слюну. Аська заказывает таинственные хот-доги — что это может быть? — и еще какую-то «колу».

— С каким соусом? — спрашивает продавщица.

— Кетчуп и чесночный, — отвечает Аська. — А тебе?

— Мне тоже, — быстро говорю я.

Женщина берет длинные булки с дырками и наливает в эти дырки разные густые жидкости из цветных бутылок, а потом щипцами вынимает из котла две тонкие колбаски, вкладывает в булки и подает нам в бумажных пакетах. Аська расплачивается — ее деньги совсем не такие, как мои, они цветные и по размеру гораздо меньше. Потом она берет у продавщицы булки и дает одну мне. Продавщица наливает в бумажные стаканчики черную жидкость — наверно, кофе, — закрывает сверху белыми крышками, а потом засовывает в них полосатые трубочки.

— Держи.

— Спасибо, — отвечаю я и тут же вгрызаюсь в булку.

Это самая вкусная штука, что я ел за всю свою жизнь! Колбаска упругая и гладкая — ни одного хрящика! А булка мягкая как пух!

— А ты здорово проголодался, да? — говорит Аська, покосившись на меня, затем берет бумажные стаканчики, переносит их на столик, стоящий сбоку от будки, садится на стул и начинает есть. Я киваю в ответ и запихиваю в рот остатки булки. Как жалко, что она была такая маленькая… А вот Аська откусывает от своего хот-дога крошечные кусочки — смотреть не могу! Я отворачиваюсь и разглядываю людей, которые идут мимо нас. У мужчин очень странные прически, даже попадается один с волосами почти такого же цвета, как мои! Вдруг из-за киоска выглядывают старушка и старичок — у него лицо точь-в-точь как у Дедушки! Я таращу глаза, но старички, видя, что я на них смотрю, тут же прячутся. Наверно, мне просто показалось, он не мог быть настолько похож…

— А почему ты не пьешь? — спрашивает Аська, хватая стаканчик и засовывая в рот конец трубочки.

Я беру второй стаканчик и следую ее примеру. Втягиваю жидкость через трубочку и закашливаюсь. Это же ситро с соком, но почему оно такое черное? Очень вкусно, куда лучше того, что Стелла купила на Маршалковской. Глаза слезятся, но я все равно одним махом выпиваю почти весь стакан — не могу сдержаться.

— Не хочу больше, — морщит нос Аська. — Хотдог у них так себе.

В ее пакете осталась почти половина булки! Чего она привередничает?..

— Ты не будешь больше? — спрашиваю я.

— Нет.

— А можно тогда я?..

— Ты что, хочешь доесть остатки моего хотдога? — Аська удивленно смотрит на меня. — Это же противно!

— Ну раз ты не хочешь…

Она какое-то мгновение думает, а потом с гримасой отвращения протягивает мне пакет.

— А как тут вообще? — спрашиваю я, доедая ее булку.

— Где?

— В Варшаве.

— Все о’кей. А как тут может быть? — пожимает плечами Аська. — Много народу.

— А… А Квартал?

— Какой квартал? Который?

— Ну, Квартал. — Я вожу пальцем по столу и не смотрю ей в глаза. — Гетто.

— Гетто? — удивленно переспрашивает она. — Нет такого района. Есть Жолибож, Средместье, Прага. А про Гетто я никогда не слышала.

Не слышала.

— А морлоки… то есть немцы?

— Что немцы?

— Немцев уже нет?

— Ну, где-то есть, — пожимает плечами Аська. — Ты какой-то странный. Пошли к фламинго.

Фламинго розовые и очень красивые. Их целое множество, стоят в воде на тонких длинных ногах, рядом с оградой, и совсем не боятся людей.

— Класс, скажи? — спрашивает Аська. — Мне уже бежать надо, потому что скоро обед. Мы живем рядом с парком, на Ягеллонской. Если хочешь, дам тебе мой имейл, и можешь меня добавить на ФБ. Хочешь?

— Не знаю, — осторожно отвечаю я.

Аська слегка хмурится:

— Но ты хоть знаешь, что такое Фейсбук?

— Знаю, — отвечаю я. (Ну а что я мог сказать?)

— Ну хорошо, — говорит она. — Набери «Иоанна Полисюк». Там в профиле стоит моя фотка, так что ты меня узнаешь. О’кей?

Я киваю. Аська стоит с нерешительным выражением лица.

— Ну, я пошла.

— До свидания, — отвечаю я.

Аська продолжает стоять.

— Слушай… — вдруг говорит она, — а может, зайдешь к нам на обед? Мама разрешит.

У меня в животе снова бурчит. Обед! И можно будет посмотреть, какие у них сейчас квартиры. Но как я потом вернусь в зоопарк? Мне же надо будет добраться до машины. Мы стоим недалеко от ворот зоопарка. Высокий забор, решетка. Возле узкой калитки стоит человек в форме, проверяет билеты. Но может, удастся как-то проскочить…

— А твоя мама точно разрешит? — уточняю я.

— Да конечно! Она будет просто счастлива! Мама готовит без передышки, у нас еды всегда больше, чем надо. Вообще-то она ведет кулинарный блог. Собирается стать rich and famous. Она и правда готовит очень вкусно, но я не уверена, что прямо лучше всех на свете.

Я ничего не понимаю из Аськиных слов, но улыбаюсь и поддакиваю. Мы выходим из ворот, пробираемся сквозь толпу. У края тротуара стоит человек с палкой, к концу которой прицеплено несколько десятков больших цветных воздушных шаров. Какие красивые! Выглядят они так, будто сделаны из металла, но при этом легко колышутся в воздухе, парят…

— Стой! — кричит Аська и хватает меня за ворот рубашки. — Ты сдурел?

Прямо передо мной проносится сверкающий красный экипаж. Поднятый им вихрь раздувает мне волосы. Что это? Автомобиль? Такой маленький? Я же знаю, как выглядят автомобили. Их иногда видно с моста над Хлодной, когда они проезжают внизу. В основном, конечно, военные, но иногда попадаются и обычные. Чаще всего — черные и огромные… Я оглядываюсь по сторонам и вижу вокруг множество экипажей самых разных цветов!

— Это автомобили?

— А что же еще? Ты машину не увидел, что ли? Она же могла тебя задавить!

— Как их много! Кто на них ездит?

— Как кто? — удивляется Аська. — Люди.

— Обычные люди?

— Нет, блин, необычные, — раздраженно отвечает она. — Люди как люди. У всех есть машины. Ну, почти у всех. У нас «тойота», но папа хочет ее продать и купить внедорожник. Мама пока что не соглашается, но мы все равно купим, потому что папа всегда стоит на своем. А я только за, это будет клево. Пошли.

Мы переходим улицу и углубляемся в парк.

— А у вас нет машины? — спрашивает Аська.

— У кого?

— У вас с мамой.

— Нет.

— Странно, — заявляет она.

Странно? Это будущее само какое-то странное. У всех есть машины! Квартала нет, и морлоков, судя по всему, тоже нет! Что случилось?

— А когда… — спрашиваю я, облизывая губы, — а когда закончилась война?

— Какая война? — отвечает вопросом Аська.

— Война с немцами.

— Война с немцами? — Она снова хмурится и удивленно смотрит на меня. — Какая… А, Вторая мировая, что ли? О Боже, да она сто лет назад кончилась! То есть погоди… не сто, а…

Впереди, на перекрестке, я вижу трех мальчишек. Они старше нас. На них тоже короткие штаны, но другие — очень широкие, и заканчиваются чуть ниже колена. На головах кепки с длинными козырьками. Мальчишки покрикивают друг на друга, смеются и играют в футбол. Один подает мяч другому, третий пытается его перехватить. Они дурачатся. Но тут я останавливаюсь как вкопанный и вглядываюсь в их мяч. Не может быть… То, что они пинают, — вовсе не мяч. Мальчишки пинают хлеб. Половинку буханки. Он весь перепачкан в земле, но я вижу, что это хлеб.

— Что вы делаете?! — громко кричу я и бегу к ним.

Я врываюсь в кольцо изумленных мальчишек, опускаюсь на колени и поднимаю хлеб. Пытаюсь счистить с него грязь. Мне хочется плакать.

— Эй, ты, — говорит один из мальчишек, — у тебя что, крышу снесло?

— Как вы можете… — бормочу я себе под нос.

Хлеб даже не очень черствый, и никакой плесени на нем нет.

— Положи на место, — говорит другой. — А то получишь.

Я встаю, прижимая к груди половинку буханки. Третий мальчишка бьет меня по спине.

— Ты слышал? Положи на место, психопат.

Аська стоит в нескольких шагах от меня. Смотрит на происходящее с отвращением на лице, морщит нос.

— В морду захотел? — Первый мальчишка подскакивает ко мне и бьет меня в плечо.

Я уклоняюсь от следующего удара, отпрыгиваю. Третий пытается подставить мне подножку, но мне удается проскочить мимо него.

— Стой! — орет второй.

Я прижимаю хлеб к груди и пускаюсь бегом обратно в сторону зоопарка. Аська остается стоять на месте, мальчишки бегут за мной. Я слышу топот их белых ботинок, мчусь так быстро, как только умею, — быстрее, чем бегал в библиотеку. У меня будто крылья выросли. Но они уже совсем близко, я слышу за спиной их шумное дыхание. Выбегаю из парка, ворота зоопарка уже недалеко — я вижу продавца с воздушными шарами. Перебегаю тротуар. Если повезет, проскочу внутрь вместе с посетителями…

Вдруг прямо рядом со мной раздается скрип тормозов, и краем глаза я замечаю отблеск солнца на голубом корпусе автомобиля. Пытаюсь бежать быстрее, что есть сил отталкиваюсь ногами от дороги, но уже поздно. Автомобиль ударяет меня, я успеваю увидеть белое как бумага лицо женщины за рулем, пока лечу над капотом прямо в лобовое стекло… Становится темно.