Ковчег Времени, или Большой побег Рафала из Когда-то в Сейчас через Тогда — и обратно

Глава 1

— Как он? — спрашивает тихий голос в темноте.

— Не знаю. Жар вроде спал, — отвечает другой.

Я пытаюсь поднять веки, но оказывается, что это очень трудно. Их словно кто-то склеил. Поворачиваю голову.

— Просыпается! — говорит первый голос.

— Дай воды, — просит второй. — Эй, малец, слышишь меня?

Это он мне. Я с трудом откашливаюсь, пытаюсь что-то сказать, но изо рта вылетает только хриплый шепот.

— Вроде слышит. На, выпей!

Кто-то приподнимает мне голову, я чувствую, как к губам прикасается край стакана. Вода холодная и сладкая. Я выпиваю один глоток, потом еще один. Вода течет по подбородку.

— Ему уже лучше, правда? — спрашивает первый голос.

Это девочка. Голос звучит знакомо. Аська?

— Где… — начинаю я, но голос обрывается, я перевожу дыхание. — Аська?

— Какая Аська? Это я, Лидка, — отвечает первый голос.

— Лидка?

— Ты пока особо не болтай, — вмешивается второй голос. — Отдохни. Ты болел.

— Меня сбила машина, — тихо говорю я.

— Машина? Эх, если бы, — с жалостью отзывается голос.

— Мы боялись, что это тиф, тебе было совсем худо. Мы чудом тебя нашли. Я даже не знал, что здесь есть погреб. Я шел собирать морковку на огородах и услышал, как ты стонешь.

— Он подумал, что это дух, — добавляет Лидка.

— Неправда!

— Подумал-подумал, не отпирайся.

— И сколько уже? — шепотом спрашиваю я.

— Что сколько? Сколько времени ты проболел? Мы тебя нашли пять дней назад, но я не знаю, сколько ты здесь пролежал до этого.

— А Стелла?

— Какая Стелла?

— Она должна была за мной вернуться.

— Ну пока что никто не появлялся, — ласково говорит он. — Но наверняка придет.

Вдруг что-то мягкое и волосатое касается моей щеки. Крыса?! Я пытаюсь отвернуться, но голова такая тяжелая, будто свинцом налитая…

— Микся, — строго говорит Лидка, — нельзя!

— Что это… — начинаю я, но слова замирают на губах. Я как будто качаюсь туда-сюда. Снова накатывает темнота.

Проснувшись, я чувствую себя лучше. Я по-прежнему в погребе под разрушенными конюшнями. Кто-то укрыл меня одеялом. На ящике возле «кровати» стоит стакан воды, рядом лежит краюшка хлеба. Я ужасно слабый, но все же дотягиваюсь до стакана. Правда, по дороге проливаю часть воды, но немного все-таки попадает в рот. Неудачно ставлю стакан — он падает на пол. Хлеб… Нет, сил нет. Вдруг в погребе становится светло, я жмурюсь.

— О! — говорит кто-то. — Проснулся!

Я поворачиваю голову. На ступеньках, ведущих к крышке люка, стоит мальчик. На вид ему лет четырнадцать, может, пятнадцать. На нем мешковатые штаны, заправленные в военные сапоги, и черный пиджак, который велик ему, — когда-то, наверно, это был очень элегантный пиджак, но теперь он потерся и выцвел. Мальчик поворачивается и закрывает за собой крышку, все погружается в полумрак.

— Я принес тебе немного овощей, — говорит он, подходя ко мне. — Морковки, петрушку и два огурца.

Кладет их рядом с хлебом, садится на край ящика.

— Ты кто? — спрашиваю я.

— А, точно, я же не представился. Эмек, к вашим услугам. — Он улыбается, в темноте блестят его зубы.

— Эмек?

— Эмануэль. Но не вздумай так меня называть, а то получишь — не посмотрю, больной ты или здоровый. А тебя зовут Рафал, да?

— Да, Рафал. Рафал Мортысь.

— Мортысь? — Мальчик снова смеется. — Ну пусть будет так. Но я тоже из Квартала, так что мне можешь сказок не рассказывать.

— Из Квартала? — Я пытаюсь приподняться. — А ты там недавно был? Может, ты знаешь, как там мой Дедушка? Его фамилия Гживинский, он живет…

— Лежи, — обрывает меня Эмек. — Ничего я не знаю. Я убежал из Квартала в начале марта и с тех пор живу в зоопарке.

— Ох! — Я падаю на солому. — С марта…

— Вот именно, — кивает мальчик. — Постарайся поесть, тебе надо набираться сил.

— Ты так давно здесь живешь…

— Три месяца, — подтверждает он. — Отличное место. Много еды, и не надо особой эквилибристики, чтобы ее раздобыть. Швабов почти нет, они здесь редко появляются, а если и появляются, то далеко не заходят. Потому что — ну зачем им? Разве что кто-нибудь девушку приведет, тогда конечно. Но такие никого, кроме девушки, и не замечают.

— И ты все это время не выходил из зоопарка?

— Выходил, — кивает Эмек. — Сколько можно есть одну морковку? У меня товарищи продают папиросы на площади Трех Крестов. Мы пару раз виделись, один раз я даже вместе с ними немного поторговал. На этом можно неплохо заработать, только надо иметь стальные нервы. Целый день крутишься у всех на виду, ужасно рискованно.

— Они тоже из Квартала?

— А то!

— А Лидка?

— Что Лидка?

— Она долго уже тут?

— Больше месяца.

— Одна? А ее родители? Няня? Брат?

— Ужасно много вопросов, — вздыхает Эмек. — Я думаю, она сама тебе расскажет, только ты слишком уж не выпытывай. Из того, что я знаю, — они пытались спрятаться на «арийской стороне», и что-то пошло не так. Каждому пришлось выкручиваться самостоятельно. Мать с братом у одних, отец у других где-то на Воле. Лидку в зоопарк привела полька, которая им помогала.

— И?..

— И ничего.

— Вы хотите здесь остаться навсегда?

— Да нет, ты что. Сейчас хорошо, потому что весна. Потом будет лето. Жить можно. Осенью продержимся до первых заморозков, но потом, ясное дело, уже никак.

— И что вы будете делать?

— Кое-что, — загадочно отвечает Эмек. — А ты не будь таким любопытным. Съешь хлеб и морковку, а потом поспи еще немного. Под вечер, когда огородницы пойдут домой, я тебя выведу ненадолго, воздухом подышать. Все, до скорого!

Он взбирается по ступенькам и исчезает. Крышка падает с глухим стуком.

Значит, все это приключение с машиной мне просто приснилось… Крокодил, Аська со странными проводами в ушах. И хот-доги, и цветные автомобили. И мальчики, пинающие хлеб, как футбольный мяч. Ну конечно, приснилось, и дураку ясно. Не может же такого быть, чтобы люди пинали хлеб ногами…

Я съедаю все, что принес Эмек, — до последней крошки. В углу за постелью обнаруживаю старую банку из-под молока; теперь она наполнена чистой водой. Делаю несколько пробных шагов. Ноги подгибаются и дрожат, как холодец, по лбу ползут капельки пота, но я сжимаю зубы и пытаюсь любой ценой расходиться. Наконец, запыхавшийся и мокрый как мышь, я возвращаюсь на свой ящик. Ладони у меня узкие и белые. За эту неделю я еще сильнее похудел. Надо как можно скорее набраться сил, ведь Стелла может в любую минуту вернуться. А когда она вернется, я уже должен быть в состоянии идти.

Вечером, точнее, под вечер, Эмек выводит меня в вольер для зебр. Солнце висит низко и уже начинает краснеть. Интересно, который час? А, не важно. Я сажусь, прислоняюсь спиной к разрушенной стенке, подставляю лицо теплым лучам. Воздух пахнет травой и цветами. Только теперь я понимаю, какая ужасная духота была в погребе.

— О! Ты вышел! — тихо восклицает Лидка. — Вот хорошо!

Я приоткрываю глаза и улыбаюсь ей.

На Лидке темно-синее платье с кружевами, дырявые белые чулки и черные лакированные полуботинки на ремешках. Волосы она заплела в две короткие косички и перевязала обрывками лент. Она осторожно садится на землю рядом со мной, но перед этим очень тщательно подметает ее веткой. Мне немножко смешно, но я из уважения сдерживаюсь. Мы прячемся в зоопарке, а она боится запачкать платье!

— У тебя волосы оранжевые, — говорит она.

— Я знаю.

— А почему?

— Их хотели осветлить, чтобы я был не так сильно «похож». Но ничего не вышло.

— Ну ты и правда теперь не такой.

— Не какой?

— Непохожий. Ни на кого. Я никогда в жизни не видела человека с оранжевыми волосами — ни еврея, ни поляка, ни даже немца.

— Это верно, — киваю я и смеюсь, но тут же начинаю задыхаться, и смех превращается в кашель.

— Ничего, вот поправишься — увидишь. — Лидка похлопывает меня по плечу. — Ой, ты же еще должен кое с кем познакомиться!

— С кем? — хриплю я, наконец справившись с кашлем.

Лидка загадочно улыбается, а потом вытягивает губы трубочкой и коротко свищет. Поначалу ничего не происходит, но вдруг я вижу, что через кусты за деревянной оградой пробирается какой-то серый зверек.

— Это Микся, — гордо говорит Лидка и протягивает к существу руки.

Я с удивлением разглядываю его. Значит, зоопарк все-таки не пустой, по крайней мере, не совсем. Морлокам не удалось украсть всех животных!

— Кто он такой? — шепотом спрашиваю я.

— Енот, — объясняет Лидка. — Енот-полоскун. Родом из Америки. Правда, он милый?

Я никогда не видел таких зверей. У него забавная короткая мордочка, вокруг глаз черные пятна, похожие на маску или очки. Он пушистый и кругленький, а лапки кажутся неестественно тонкими и миниатюрными по сравнению с туловищем. Енот замирает у забора, поднимает переднюю лапку и нерешительно поглядывает то на Лидку, то на меня.

— Он, наверно, немножко боится тебя, — говорит девочка. — Но именно благодаря ему мы тебя здесь нашли. Микся привел меня к погребу. Это было невероятно. Он как будто знал, что тебе нужна помощь. Если бы не он, мы бы в жизни сюда не полезли, потому что Эмек думал, что это дух стонет, я тебе говорила. Знаешь, я сама сначала пряталась в погребе. Мне там не очень нравилось. И вообще Эмек говорит, что о бункере знает слишком много людей. Ну, как бы то ни было, скажи спасибо Миксе.

Я с уважением гляжу на пушистого зверька, который впивается в меня глазами, черными как угольки.

— Спасибо, Микся! — торжественно говорю я, хотя мне немножко смешно.

В ответ енот фыркает, но я мог бы поклясться, что он понимает меня, — кажется, будто он кивнул. Потом Микся принимается копаться в траве в поисках лакомств и теряет к нам интерес.

— А тебя он не боится? — спрашиваю я.

— Уже почти что нет. Но он осторожный и редко разрешает себя трогать.

— Стелла сказала, что в зоопарке больше нет зверей, — говорю я, разглядывая енота, который принюхивается к нам издали.

— Несколько осталось.

— Несколько?

— Да. Я видела такого странного коричневого пса, немного похожего на лису. Эмек нашел в траве табличку, на которой он был нарисован. Называется шакал. И еще я видела выдру, — перечисляет Лидка. — И змею. Страшную.

— Но они не сидят в клетках?

— Ой, нет. Они сбежали. Наверно, еще во время бомбежек в начале войны. А, еще, конечно, есть несколько котов, но коты же везде есть.

Солнце садится. Воздух теплый и пахнет травой. И так тихо. Я даже не думал, что бывает так тихо. Ясное дело, в Квартале ночью по улицам почти никто не ходил. Не ездили авто, люди должны были сидеть дома после семи часов вечера. Но в такой ранний час никому еще не хотелось спать, поэтому обычно жильцы запирали ворота и собирались во дворе. Иногда кто-то пел, иногда играл, если был под рукой инструмент. Бывало, что такие посиделки затягивались до поздней ночи. Разговаривали как можно тише, но все равно было слышно.

А здесь так пусто. И столько растений вокруг, что даже голова кружится. У деревьев мощные стволы, намного толще, чем фонарные столбы. Деревья шумят, шелестят. Стрекочут кузнечики, поет птица. На самом деле здесь вовсе не тихо. Просто людей не слышно — будто их уже нет. У меня по коже бегут мурашки. Я обхватываю колени и изо всех сил сцепляю руки.

— Я, наверно, уже пойду.

— В погреб? — спрашивает Лидка. — Со мной тоже так было. Поначалу.

— Как «так»?

— Ну странно было без улиц, домов и людей. Я боялась выходить из убежища. Но теперь мне здесь нравится.

— И не скучаешь?

— Ну конечно, скучаю! Какой ты глупый. Но за мной уже скоро приедут, и мы снова будем жить все вместе. Я точно знаю.

— Тебе кто-то сказал?

— Нет. Просто я чувствую.

— Стелла обещала, что вернется за мной через два дня, — говорю я, и внезапно мне ужасно хочется плакать.

— Наверно, ее что-то задержало, — Лидка неожиданно обнимает меня за плечи, — но она обязательно вернется, раз пообещала.

Я сижу неподвижно, внутри становится как-то мягко и горячо. Теперь уж точно разревусь!

— Не надо. — Я резко отодвигаюсь от нее.

— Что не надо? Обнимать тебя? Почему?

— Не надо, и все!

Я вскакиваю на ноги и убегаю в безопасный темный погреб.

— Ты уже совсем здоров, — заявляет Эмек, зайдя проведать меня на следующий день.

Нам надо придумать специальный сигнал, чтобы я знал, что это Эмек идет, — потому что, когда он неожиданно забарабанил по крышке люка, я так перепугался, что аж красные пятна перед глазами заплясали. Я в тот момент как раз перетряхивал сено, на котором сплю, а то посреди постели уже образовалась ямка — из-под сена вылезли голые доски.

— Ага, здоров, — киваю я, хотя все еще чувствую слабость. Надо поскорее прийти в себя. А вдруг Стелла вернется сегодня или завтра? Мне же нужны силы, чтобы идти с ней. Я все утро ходил по погребу туда-сюда.

Эмек вынимает из-за пазухи три морковки, зеленоватый помидор и кусочек хлеба, кладет на ящик. Помидор еще слегка незрелый, но я не выдерживаю — хватаю его и быстро съедаю.

— Это хорошо, — говорит Эмек. — Я тебе покажу дорогу на огороды, чтобы ты сам себе доставал еду.

— А хлеб? — спрашиваю я, глотая кусочки помидора.

— С хлебом будет труднее, — отвечает Эмек. — Он на кустах не растет, чтоб ты знал.

— Да знаю я! Откуда он у тебя?

— А ты как думаешь? Из магазина, — пожимает плечами Эмек.

— Ты был в городе?

— Я часто туда хожу. А что, нельзя?

Я рассматриваю его. У Эмека голубые глаза и темно-русые волосы. Небольшой, чуть курносый нос и веснушки. Он не «похож». Наверно, на улице его никто не останавливает.

— Так ты выходишь за хлебом?

— И за хлебом тоже. И за другими вещами. Иногда за деньгами.

— А… а в Квартал ты тоже ходишь?

Эмек бросает на меня быстрый взгляд и отворачивается.

— Нет.

— Но ты жил в Квартале?

— Какое-то время жил. Слишком ты много вопросов задаешь.

— А с какой ты улицы?

Он вздыхает, а потом плутовато усмехается:

— С самой широкой.

— С Лешна?

— Нет, — смеется он. — Я с Вислы.

— С Вислы? — удивляюсь я. — Не знаю такой улицы.

— А это не улица, а путь. Водный. Я с Вислы. Папа был шкипером, у нас берлина была… А дедушка — старшим сплавщиком! У нас в семье все сплавщики, еще деды-прадеды, — с гордостью говорит Эмек. — Двоюродный брат отца служил старшим помощником капитана на «Балтике», всеми там командовал.

Я таращусь на него и не понимаю ни слова. Балтика — это же Балтийское море. Как такое может быть, чтобы один человек командовал целым морем?

— Что такое «сплавщик»? — робко спрашиваю я.

Эмек смотрит на меня с удивлением и негодованием:

— Не что, а кто! Как ты можешь не знать, кто такие сплавщики? Ну вот баржи, баркасы — знаешь?

— Нет, — качаю головой я.

— Ты неисправимая сухопутная крыса, — презрительно заявляет он.

— Неправда! — протестую я. — Никакая я не крыса!

Эмек хохочет и мотает головой.

— Сухопутная крыса — это такой человек, который не имеет ничего общего с водой, — объясняет он. — Как ты мог не слышать о сплавщиках? Ведь ты же видел баржи на Висле?

— Нет, — пожимаю я плечами. — Я вообще впервые Вислу увидел только тогда, когда Стелла выводила меня из Квартала. То есть, наверно, я и раньше ее видел, когда был совсем маленький, но уже ничего не помню.

Эмек снова серьезнеет, задумывается на мгновение, а потом треплет меня по плечу.

— Ешь давай, — говорит он, указывая на хлеб и морковку, а потом садится на край ящика и почесывает затылок. — Как бы тебе рассказать? Я даже не представляю, с чего начать. Ладно. Висла — это река.

— Да знаю я!

— Она течет от гор до самого моря.

— Я не дурак! — начинаю злиться я. — Это знает каждый ребенок! Даже самый маленький.

— Успокойся. Так вот, Висла — очень удобный водный путь, по которому можно перевозить разные товары. Именно этим и занимаются сплавщики. Когда-то они плавали в основном на плотах и сплавляли лес до самого Гданьска, иногда зерно, а иногда и камни на постройку костелов или дворцов. От Кракова до Гданьска. Потом появились баржи и всякие лодки, баркасы, буксиры и колесные суда, то есть пароходы. Мой дед — тот, что был старшим сплавщиком, — еще помнит те первые баржи, овальные. Потом стали делать прямоугольные, и так оно и осталось до сих пор. На баржах перевозили, например, уголь.

— А Балтика?

— «Балтика» — это пароход. Салонный, так они назывались. Он плавал по маршруту Варшава — Тчев. Там были пассажирские каюты и прогулочная палуба. Богатые люди покупали путевки и плавали на нем по Висле. Мой дядя там служил старшим помощником капитана.

— А ты говорил, что у вас была какая-то берлина…

— Еще как была! То есть не у нас, а у отца.

— Но что это такое?

— Берлина — это корабль, — терпеливо объясняет Эмек. — Баржа — несамоходное судно, его тянут на буксире или гребут. А вот берлина самоходная, у нее есть и паруса, и весла. Мы на ней жили. Я, мама, папа и два моих брата.

— На корабле? — удивляюсь я.

— Да. Ну не круглый год, конечно, — когда Висла замерзала, мы иногда переезжали на сушу. Но большую часть года жили на реке. Все сплавщики так делали. А когда не было работы, то причаливали рядышком, по нескольку десятков кораблей, и получался целый сплавщицкий город на воде. Можно было переходить с палубы на палубу.

Я пытаюсь представить себе то, о чем он рассказывает, но ничего не получается. Корабли я видел только на картинках в книгах, ну и еще на открытке один раз попался «Баторий» — самое большое пассажирское судно Польши.

— Это, наверно, была очень приятная жизнь, — говорю я, грызя морковку.

— Приятная? Это была шикарная жизнь, — вздыхает Эмек.

— А почему ты больше не живешь на берлине?

— А почему ты не живешь в удобной теплой квартирке с балкончиком, кроваткой и ночным горшочком? — насмешливо спрашивает Эмек. — Когда началась война, у нас отобрали берлину и приказали переселиться в гетто. Я до того вообще не понимал, что мы евреи, потому что никто о таких вещах не говорил. Мы были сплавщиками, и это было самое важное — какая разница, кто из нас поляк, кто голландец, еврей или немец. Постепенно у всех отобрали корабли, но польский экипаж по-прежнему плавает на них… Если бы мы не признались… Никто бы нас не выдал. Это же самые благородные люди на свете! Сплавщик за сплавщика всегда горой стоит.

— Так зачем же вы признались? — пожимаю плечами я. — По твоему лицу совсем ничего не заметно…

— Потому что мы не знали… — вздыхает Эмек. — Но я все равно вернусь на Вислу! Даже раньше, чем…

Он вдруг замолкает, бросает на меня настороженный взгляд и меняет тему.

— Доел? Пошли на огороды.

— Раньше чем что? — допытываюсь я.

— Чем ничего. Я слишком много болтаю, всегда так было. И всегда доводило до неприятностей, — отрезает Эмек и подходит к лестнице.

Мы вылезаем через вольер для зебр и прячемся в зарослях у боковой аллеи.

— Запомни, — шепчет Эмек, — всегда проверяй, нет ли там людей. Если есть — не важно, кто это, нельзя, чтобы тебя увидели. Понял?

— Понял.

Аллея пуста. Мы перебегаем ее и останавливаемся у стены небольшого обгорелого домика.

— Что это? — спрашиваю я.

— Тут, наверно, жили люди, которые ухаживали за животными, — шепотом поясняет Эмек. — Сейчас дом стоит пустой, потому что он сгорел. С другой стороны есть еще один такой же. Он тоже пустой, но ты к нему лучше не ходи — туда иногда заглядывают огородники.

Мы пробегаем между низкими кустами, через очередную аллею, которая уже вся заросла бурьяном.

— Там жили кабаны, еще таблички остались. — Эмек машет рукой в сторону поваленного деревянного забора. — Больше всего огородов со стороны Вислы, но это опасные места, потому что иногда через ограду туда залезает шпана и можно на нее напороться, особенно под вечер. За львами тоже есть огороды. Там более безопасно, так что если будешь ходить — то лучше туда.

— Хорошо.

— Больше всего огородников приходит по утрам. Потом здесь пусто часов до двух-трех, а потом снова надо глядеть в оба. Утренних можно особо не бояться, они приходят поработать и обычно спешат, чтобы успеть с обедом. Но те, что появляются только после обеда, иногда шляются по всему зоопарку, потому что любят поболтать. Так что во второй половине дня ты лучше там не ходи.

— А что было вон там, где камни? — спрашиваю я, глядя на скалистый холмик за кустами слева.

— Белые медведи, — отвечает Эмек. — Там есть хорошее укрытие, маленький такой грот. Можно быстро спрятаться, если вдруг надо. Только воняет страшно.

Мы перелезаем через разросшуюся живую изгородь. За ней начинаются огороды. Я представлял их себе немножко иначе. Территория как попало перегорожена обломками досок, только кое-где видны остатки забора.

— Погоди. — Эмек придерживает меня за рукав.

Я сажусь на корточки рядом с ним и только потом замечаю худую пожилую женщину в зеленом платье, которая, согнувшись в три погибели, возится на грядке в нескольких десятках метров от нас.

— Будь очень осторожен, — наставляет меня Эмек.

— Буду, — киваю я, растроганный, что он так обо мне заботится, и неловко добавляю: — И это… спасибо, что помогаешь.

— Не за что. — Эмек пожимает плечами. — Но тут дело не только в тебе. Если ты вдруг попадешься, то можешь нас выдать.

— Да я никогда… — возмущенно начинаю я, но Эмек тут же перебивает:

— Я знаю, что ты не хочешь этого делать. Но тебя могут заставить. Поэтому помни, что речь идет не только о твоей безопасности, а еще и о нашей. Понял?

Старушка уносит с грядки охапку вырванных сорняков и высыпает их на землю возле низкого заборчика. Точнее, это даже не заборчик, а так — несколько колышков, вбитых в землю, а между ними натянуты веревки. Затем она прячет в корзинку овощи, что собрала на огороде, завязывает косынку под подбородком и медленно направляется к выходу из зоопарка. Видно, что старушка очень устала, она немного прихрамывает. Мы выжидаем еще несколько минут и вылезаем из зарослей живой изгороди.

— Помни: никогда не забирай слишком много сразу, — наставляет меня Эмек. — И всегда бери из нескольких мест, чтобы никто не заметил. Отсюда мы возьмем только петрушку.

Мы перепрыгиваем через ограду, сколоченную кое-как из кусочков поломанной мебели. Эмек осторожно вытягивает из земли белый корешок с пушистой зеленой веточкой. Какое счастье, что в Квартале были огороды! Благодаря им я хотя бы умею различать некоторые овощи по вершкам. У петрушки веточки пышные, с крупными листиками, а у морковки — как перья из подушки. Эмек старательно засыпает ямку, оставшуюся от петрушки, а потом наклоняет соседние веточки зелени так, чтобы они заслоняли пустое место.

Потом мы идем на другой огород, где забираем огурец и маленький пучок салата.

— А ведь мы воруем, — вдруг говорю я: меня мучает совесть при мысли о старушке, которую мы видели на грядке.

— Берем взаймы, — уточняет Эмек. — И не даром.

— Как это не даром?

— Увидишь.

Мы прячем добычу в зарослях, а потом Эмек показывает мне спрятанное неподалеку помятое ведро. Оно до половины наполнено водой.

— Я приношу воду по утрам, а когда могу, то и вечером, — объясняет он. — Колонка очень далеко, аж за белыми медведями. Я всегда, когда что-то беру, выпалываю потом сорняки и поливаю грядки. А один раз собрал тут почти всех слизняков. Они жрали салат как бешеные.

— И что ты с ними сделал?

— Вынес за самый дальний забор со стороны Вислы, — гордо заявляет он. — До чего же противные! Я в рубашке их нес.

— Прямо на себе? — заинтересованно спрашиваю я.

— Нет, ты что. Я связал рукава, получилось что-то вроде мешка. Все равно рубашка уже никуда не годилась. Я потом ее выкинул.

Мы черпаем воду консервными жестянками. Я усердно поливаю грядки в старушкином огороде. Увы, воды немного, она быстро заканчивается. Может, удастся найти второе ведро или какой-нибудь бочонок? Тогда мы носили бы воду вдвоем и запас был бы побольше.

— А знаешь, мы — зоологические огородные гномы, — закончив работу, говорю я.

Эмек смотрит на меня с комичным изумлением, а потом начинает смеяться и все никак не может остановиться. Он падает на траву, одной рукой держится за живот, а другую прижимает ко рту и хохочет до слез.

— Ты чего? — спрашиваю я, немного задетый его реакцией, но потом тоже прыскаю.

Мы лежим на траве и покатываемся со смеху. Я уже очень давно так не хохотал. Зажимаем себе рты, чтобы никто не услышал. Смеемся беззвучно.

Мы делим овощи пополам, Эмек провожает меня до погреба и исчезает. Я спрашиваю, где его жилище, но он не хочет рассказывать. Лучше мне не знать — так он говорит. Наверно, и правда лучше, и все-таки — если бы я знал, то чувствовал бы себя немного спокойнее. Пытаюсь читать «Машину Времени». Очень жалко, что здесь нет других книг, потому что время тянется ужасно долго. Хотя в погребе все равно слишком темно, чтобы читать, — я почти не различаю букв, и глаза уже болят.

Вечером начинается дождь, и на Варшаву наплывает гроза.

Сначала становится темно, а потом ударяет первый гром.

Я выглядываю наружу из люка, потому что в окно ничего не видно. Высовываю голову — и в этот момент начинается ливень, как будто на небе кто-то опрокидывает ведро за ведром.

«Выходит, зря мы поливали», — думаю я.

Захлопываю крышку люка и на ощупь возвращаюсь к ящику. Жалко, что здесь нет лампы или хотя бы свечки. Правда, это было бы опасно — кто-нибудь мог бы увидеть свет. Ливень барабанит по земле, гром все грохочет и грохочет. Я не боюсь, потому что точно знаю, что такое гром и молния, — читал об этом. Тучи трутся друг о друга в небе, прямо как коты, и электризуются, а когда ток уже не помещается в них, то летит на землю. Томас Эдисон открыл способ запереть ток в медных проводах и использовать его для разных целей. А молния — это ток, не запертый в проводах. Интересно, можно ли получать ток с помощью котов? Если, например, посадить много котов в одну комнату, чтобы они задевали друг друга при ходьбе, и прицепить им к хвостам проводки, тогда ток, наверно, проходил бы по этим проводам… И тогда электростанции были бы не нужны! Только придется собирать ток в специальные контейнеры. Надо об этом поразмыслить.

Что-то легонько ударяет по моему ящику, и у меня тут же волосы становятся дыбом от страха. Что это? Я таращу глаза в темноте, потом протягиваю дрожащую руку, нащупываю… Это коробка из-под овощей! У страха глаза велики, как говорил Дедушка. Особенно когда ничего не видно. Но почему коробка сама сдвинулась с места? И вдруг меня осеняет. Я быстро наклоняюсь, рука погружается в воду по самое запястье, прежде чем достает до пола. Меня заливает! Дождь такой сильный, что земля уже насквозь промокла и вода больше не впитывается! А что будет, если… Я подтягиваю колени под самый подбородок, прислоняюсь спиной к стене. Нельзя вылезать из погреба в такой ливень. Я же только-только выздоровел.

Внезапно вспомнив о «Машине Времени», я хватаю книгу и прячу ее под свитер. Может, через минутку перестанет лить… Но нет, не перестает. Воды все больше и больше, она уже доходит до моей постели. Я вскакиваю, становлюсь под стенкой. Когда вода поднимется еще выше — ну, скажем, до колен, — тогда убегу. Ничего, если слезу с ящика, то мне будет только по пояс. Но может, через минутку дождь все-таки закончится.

Глава 2

Дождь чуть приутих, но все еще идет. Вода продолжает подниматься — к счастью, медленно. Я чувствую, что ботинки уже наполовину мокрые. Немного подумав, я снимаю их, связываю вместе шнурками и перекидываю через плечо. Что бы я делал без ботинок?! Нельзя, чтобы они развалились. Вода холодная, ступни коченеют. Я стою то на одной ноге, то на другой. Ужасно хочется спать. Деревянный ящик из-под овощей! Я наклоняюсь и шарю вокруг себя. Наконец нахожу. Только бы он не сломался подо мной… Втаскиваю ящик на свою постель и залезаю на него. Стукаюсь головой о потолок, приходится согнуться. Приседаю на корточки. Вода не доходит до верха ящика и подниматься перестала. Хорошо. Я осторожно сажусь, как можно сильнее поджимая под себя ноги. Ящик небольшой, но мне удается упереться пятками в его край. Обхватываю колени, упираюсь в них лбом и тут же засыпаю.

Дедушка стоит во дворе и играет на скрипке. Вокруг очень высокие дома, окна уходят вверх, в бесконечность. Только далеко, далеко вверху виднеется прямоугольный лоскуток неба. Музыка отражается от стен, возвращается эхом. Из окон падают монетки и ломти хлеба. Я бегаю по кругу, громко смеюсь, собираю пожертвования в шапку. Но их слишком много — они льются как дождь. Столько денег, столько хлеба! Дедушка стоит, закрыв глаза, и играет все громче, все быстрее. Его седая грива вся растрепалась. Смычок снует в воздухе, как оса. Монетки и хлеб уже не помещаются в шапке. Быстро стягиваю рубашку, связываю рукава. Высыпаю в нее монеты, но это не спасает — денег и ломтей все больше и больше. Я брожу по колено в этих россыпях.

— Дедушка, хватит! — кричу я. — Не играй больше!

Он не слышит. Я залезаю на шаткую груду. И вдруг она уплывает из-под меня. Падая, я разеваю рот, чтобы закричать, и…

Открываю глаза. Я слетел с ящика! Вода спала, сквозь окошко сочится бледный утренний свет. Гроза кончилась. Но вместо земляного пола в погребе теперь болото! Густая, черная, липкая грязь покрыта мокрой, разбросанной по всей комнатке соломой, на которой я спал. И что мне теперь делать? Чтобы все это высохло, потребуется много дней. Какое счастье, что я не упал с ящика в эту грязюку, а только съехал с него на постель.

Раздается стук — два быстрых удара, потом тишина и еще два. Эмек!

— Эй ты, гном, — говорит он, заглядывая в приоткрытый люк, — ты живой?

— Живой! — с облегчением кричу я. — Но тут все испортилось.

— Что испортилось?

— Дождь смыл мою солому, и пол весь раскис, — со слезами в голосе поясняю я, хотя очень стараюсь не разреветься. — Что мне теперь делать?

— Не волнуйся, — говорит Эмек. — Что-нибудь придумаем. Пошли скорее, а то сейчас повылазят огородники.

Я поправляю ботинки на плече и спускаюсь с ящика. Холодная, как лед, грязь забивается между пальцами ног. Так противно, что по спине пробегает дрожь. Вытягиваю одну ступню из болота, которое неохотно выпускает ее и возмущенно причмокивает. Прохожу таким способом несколько шагов, останавливаюсь и оглядываюсь по сторонам. Банка из-под молока лежит на боку у стены. Я поднимаю ее и иду к лестнице.

— Вот, — я протягиваю банку Эмеку, — теперь можно будет носить на огороды больше воды.

— А теперь что? — спрашиваю я, когда наконец удается отскрести от пяток въевшуюся грязь.

Хожу по кругу по мокрой траве, которая щекочет мне ноги.

— Надо найти тебе другое место, от этого сейчас толку мало.

— Но где?

— Еще не знаю, — пожимает плечами Эмек. — Есть разные варианты. Глянем на них чуть позже, а пока что можешь у меня поспать. Сдается мне, что тебе особо поспать не удалось.

— У тебя? — радуюсь я. — Но… ты же говорил, что мне лучше не…

— Ну говорил. Но раз надо, значит, надо. Не будешь же ты в болоте сидеть. Это была самая кошмарная гроза, которую я в жизни видел, — заявляет он. — Настоящий конец света.

И правда. По дороге к жилищу Эмека я вижу поломанные ветки деревьев и кустов. Повсюду лужи.

— А где ты живешь? — спрашиваю я.

— У жирафов, — со вздохом отвечает он.

— Это далеко?

— Не очень. Ближе, чем до Вислы. Но надо торопиться — я прямо чувствую, что сегодня здесь будет такое движение, как никогда.

Эмек оказывается прав: сюда стекаются почти все владельцы огородов. Они пришли оценить потери и починить все, что удастся. Некоторые из них вдобавок привели с собой семьи, так что в зоопарке стоит такой шум и гам, какой наверняка царил здесь раньше — когда люди толпами приходили смотреть на Дюжину и других зверей.

Однако я не беспокоюсь, потому что сижу вместе с Эмеком в его убежище, которое он называет «аистовым гнездом». Оно находится между крышей и остатками потолочных балок в павильоне жирафов. Здание почти полностью разрушено. Остался только угол с частью крыши, но и он держится «на честном слове», как сказал Эмек. Взобраться наверх нелегко. Взрослый бы не смог. Сначала нужно залезть на кривое, расколотое бомбой дерево, а затем по скобам, которые Эмек вбил в уцелевшую стену. Это замечательное убежище, в сто раз лучше, чем погреб под вольером для зебр, и к тому же оно отлично обустроено. Здесь есть запасы воды и еды, стул, множество ящиков, два одеяла. И керосиновая лампа! И гамак! Когда я его впервые увидел, то вообще не понял, что это — хотя мне и попадалось слово «гамак» в книгах (у того же Жюля Верна), но там не было никаких рисунков. Оказывается, лежать в нем удивительно приятно — Эмек разрешил. К сожалению, гамак здесь только один, моя кровать — это несколько составленных вместе ящиков, но я совсем не против. Наконец-то я чувствую себя в безопасности. Может, не настолько, как с Дедушкой в Квартале, но уж точно больше, чем в погребе под вольером для зебр.

— Эмек сказал, что ты теперь живешь у него в убежище, — говорит Лидка, встретившись со мной вечером за старыми помещениями для страусов, недалеко от нашего вольера для зебр.

На ней все то же платье и лакированные полуботинки. Лидка расплетает косы и старательно причесывается поломанным гребнем.

— Он меня пригласил, — отвечаю я. — Вода залила погреб.

— Я знаю. Наверно, ты ему нравишься.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что мне он никогда не рассказывал, где прячется. Но я и так знаю. Я как-то раз пошла за ним тайком. Он живет в башне.

— Это не башня, там был павильон для жирафов.

— Может, раньше и был. А теперь какая разница? — пожимает плечами Лидка, продолжая причесывать волосы.

— Зачем ты это делаешь?

— Что делаю? Причесываюсь?

— Ну да. И платье, и ботинки. И ленты. Зачем тебе здесь эти финтифлюшки? Носила бы штаны, тебе было бы удобнее.

— Девочки не ходят в штанах.

— Да кто тебя здесь видит? — пожимаю плечами я.

— Я себя вижу, — с достоинством отвечает Лидка и начинает заплетать косы.

— Оно долго не продержится.

— Платье? Я тоже здесь долго оставаться не буду. Папа придет и заберет меня, а если нет, то убегу вместе с… Я должна выглядеть красиво. И вообще так безопаснее. В случае чего.

— Ты о чем?

Лидка вздыхает, отводит глаза и принимается завязывать ленту на кончике косы.

— Если что-то случится… если кто-то нехороший меня заметит… Например, немецкий солдат… Что он подумает, когда меня увидит? Он подумает: «Какая милая нарядная девочка в бархатном платье, лакированных ботинках, с лентами в косичках. Наверно, погулять пришла. Она уж точно не из гетто сбежала — там все дети ходят грязные и в лохмотьях». Это называется камуфляж.

— Я вот из Квартала, — обиженно откликаюсь я. — Но не хожу грязный и в лохмотьях.

Лидка бросает косичку, смотрит на меня неподвижным взглядом, потом спрашивает:

— А ты себя давно видел?

— В каком смысле?

— Ты выглядишь как чудо-юдо. — Лидка завязывает вторую ленточку и прячет гребешок в карман платья.

— Неправда!

— Да ну? А ты посмотри.

— У меня нет зеркала.

— Погоди. — Девочка встает, исчезает за углом дома и вскоре возвращается, неся под мышкой небольшую створку окна. Прислоняет ее к стене. В раме все еще осталось стекло, хотя и треснутое. Лидка протирает его пучком травы, отступает на два шага назад и с удовольствием глядит на свое отражение.

— Видишь? — говорит она и передо мной делает реверанс, придерживая подол двумя пальцами, словно элегантная дама. — А теперь посмотри на себя.

Бросаю на нее хмурый взгляд, но встаю с травы и подхожу к окну. Отражение темное и не очень четкое, но… это что, я?!

Наклоняюсь к стеклу, отхожу на шаг назад. Я выгляжу как маленькое тощее пугало! Грязная рубашка висит на мне словно на вешалке. Заляпанные грязью штаны с пузырями на коленях напоминают два мешка. Всклокоченные волосы — оранжевое воронье гнездо. Впалые щеки в грязных полосках, круги под глазами… Но я же здесь всего несколько дней, ну, может, пару недель! Как я мог так сильно измениться?

Я поворачиваюсь спиной к стеклу, пытаюсь вытереть лицо полой рубашки. Если бы Дедушка меня таким увидел, у него бы сердце разорвалось! Лидка смотрит на меня исподлобья.

— Да не расстраивайся ты так, — в конце концов говорит она. — Если хочешь, я тебе помогу.

— Это как же, интересно? — со злостью спрашиваю я, приглаживая волосы рукой.

— Нет, так ничего не выйдет. Их нужно расчесать. Но сначала — помыться. И еще надо постирать твою одежду.

Лидка смотрит на солнце, которое медленно опускается все ниже. Оно уже над кронами деревьев.

— У тебя еще что-нибудь есть? — спрашивает она.

— Из одежды? Есть вторая рубашка, свитер и куртка. И шапка.

— Хорошо, — кивает Лидка. — Сходи, возьми рубашку и возвращайся.

Я залезаю по балкам на наш чердак. Вторая рубашка точно такая же грязная, как та, что на мне. Почему я раньше этого не замечал?

— Покажи, — требует Лидка, когда я возвращаюсь. — Это тоже в стирку. С нее и начнем. Пошли. Только надо вести себя очень тихо.

Мы крадемся по зарослям и огородам. Доходим до забора, отделяющего зоопарк от улицы и железной дороги.

— Эмек говорил, что сюда нельзя ходить, — шепчу я Лидке. — Тут опасно.

— Опасно, — кивает она. — Поэтому надо быть внимательным. Я здесь миллион раз ходила.

— Миллион?

— Ну, раз двадцать так точно.

Протискиваемся между отогнутыми прутьями ограды, а потом, пригибаясь к земле, перебегаем дорогу и садимся на корточки в кустах у железнодорожной насыпи. Лидка внимательно осматривается по сторонам, подходит к рельсам и кладет на них руку.

— Что ты делаешь? — шепчу я.

— Проверяю, не идет ли поезд. Даже когда его еще не видно, рельсы уже дрожат. Это пригородная железная дорога, поэтому они такие узкие. Почти как трамвайные, — поясняет она. — Поезд ходит от Яблонны до Карчева и назад. А вокзал там, возле моста. Железнодорожная станция «Варшава-Мост».

(А, я видел этот вокзал, когда мы со Стеллой переходили через Вислу!)

— Откуда ты знаешь?

— Эмек рассказывал. Все в порядке, можем переходить.

За рельсами начинаются густые заросли. В них полно мусора: разбитые бутылки, железный лом, деревянные доски. Мы осторожно перелезаем через все это. Вдруг зелень расступается, за кустами оказывается песчаный берег, а внизу — река. Серо-зеленая вода плещется у берега между толстыми стеблями каких-то странных растений, поднимающихся со дна.

— Это пляж, — говорит Лидка. — Но здесь нам к воде спускаться нельзя — увидят. Сбоку есть такая маленькая бухточка, ее немного загораживают деревья и кусты. Я там уже несколько раз купалась.

Мы пролезаем под ветвями сухого кривого дерева. Лидка раздвигает кусты и осторожно выглядывает из них.

— Все спокойно. Никого не видно.

Бухта и правда маленькая. По поверхности стоячей, мутной воды, прямо у травянистого берега, плавает густой слой зеленых чешуек. Мы обходим бухточку, с другой стороны виднеется небольшой песчаный пляж.

— Раздевайся, — говорит Лидка.

— Не буду я при тебе раздеваться!

— Да я не смотрю, дурачок, — пожимает плечами она. — Я сяду сбоку и буду следить, не идет ли кто.

Она поворачивается ко мне спиной и садится на низком бугорке под деревом. Я чувствую себя глупо. Краем глаза гляжу на нее, потом на воду. В ней вполне может кто-то плавать. Раки? Или даже пиявки? В Амазонке плавают пираньи, самые хищные рыбы на свете. Они способны за секунду сожрать корову — я об этом читал. Все происходит так быстро, что корова даже не успевает удивиться. Солнце висит низко над крышами домов по ту сторону реки. Я вздыхаю и стягиваю рубашку через голову. Кладу ее на траву. Скидываю ботинки и штаны, а затем медленно вхожу в Вислу. Она ледяная! Со дна поднимается песок, вода мутнеет. Мои ноги вязнут в мягком дне. Стуча зубами от холода, я опускаю руку в воду, потом осторожно касаюсь плеча мокрой ладонью. Холодно!

— Если не окунешься — не отмоешься, — вдруг подает голос Лидка, а я тут же приседаю — я же совсем голый.

От прикосновения ледяной воды у меня перехватывает дыхание и глаза на лоб лезут. Наверно, так чувствует себя человек, которого ударило током!

— Ты же сказала, что не будешь смотреть! — тихо отзываюсь я.

— А я и не смотрю, — отвечает Лидка. — Хорошенько поскребись песком.

Я зачерпываю со дна горсть песка, начинаю тереть им ноги и плечи. Постепенно мне становится теплее и… веселее. Я хихикаю, набираю в легкие воздуха и окунаюсь с головой. Никогда в жизни не купался в реке! Вода заливается в нос, щиплет горло. Я выныриваю, откашливаюсь.

— Тихо ты! — шикает Лидка. — Все?

— Почти, — отфыркиваюсь я. — А голову тоже песком помыть?

— Нет! Ты с ума сошел? Я тебя расчешу. Вылезай и надевай рубашку. А штаны оставь, я постираю.

Я послушно выхожу из воды. Теперь я совсем согрелся, воздух кажется горячим. Надеваю рубашку, сажусь и натягиваю ее до самых колен.

— Все, — сообщаю я.

Лидка приседает на корточки у кромки берега, опускает в воду мои штаны и рубашку.

— Смотри, сколько грязи, — говорит она.

И действительно, по поверхности воды расплываются темные круги. Она трет одежду, выжимает и бросает мне.

— Нести будешь сам, а то у меня платье промокнет.

— Мне что, в одной рубашке идти?!

— И в ботинках. Она же длинная, чего ты волнуешься? Ничего не видно.

Мы проходим через заросли, крапива жжет мои голые ноги, но я только стискиваю зубы и ничего не говорю. Когда мы доходим до железнодорожной насыпи и Лидка кладет ладонь на рельсы, прямо за нашими спинами раздается голос.

— Стой!

Я тут же оборачиваюсь, сердце подкатывает к самому горлу. Из-за ветвей на меня смотрит Эмек.

— Вас аж до самого Повислья[17] слышно, — кислым тоном говорит он, а потом добавляет, глядя на меня: — А ты без штанов.

— Я знаю. Мы их постирали.

— На дороге стоят два пацана. Я их уже раньше видел, они приходят воровать еду с огородов.

Лидка бесшумно залезает под куст. Я натягиваю рубашку до колен, сажусь на корточки рядом с ней и кладу мокрую одежду на траву.

— А когда они уйдут? — шепчу я.

— Уже скоро, — успокаивает Эмек. — Надо было мне сказать, что вы идете на реку.

— Мы не собирались, — объясняет Лидка. — Я решила, что ему нужно выкупаться.

— Девчачьи штучки, — презрительно хмыкает Эмек, но я вижу, что он бросает быстрый взгляд на свои руки, а потом украдкой вытирает их о штаны.

— Что ты делал? — спрашиваю я.

— Ничего.

— А зачем пришел тогда?

— А ты что, книгу пишешь? Любопытный больно.

— Они вроде ушли. — Лидка вытягивает шею и заглядывает за насыпь.

— Лучше еще подождать, — говорит Эмек.

Я только теперь замечаю длинный ящик с инструментами, который стоит на земле рядом с деревом.

— Что это?

— Не видишь, что ли? Инструменты.

— А зачем они?

— Надо зачем. Все, можно возвращаться. — Эмек берет ящик и одним прыжком перемахивает через насыпь.

Нам удается без помех добраться до павильона жирафов. Лидка раскладывает на траве мои мокрые штаны и рубашку, затем садится сзади меня, вынимает гребень и начинает расчесывать мне волосы. Боль просто адская.

Эмек прячет инструменты под грудой досок возле вольера, возвращается к нам и растягивается на траве, подложив руки под голову. Он смотрит в лиловое небо, потом закрывает глаза и покусывает травинку.

— У тебя на голове ужасные струпья, — сообщает Лидка.

— Это от краски, — объясняю я.

— Больно?

— Немножко. Когда ты тянешь.

Теперь она расчесывает осторожнее. Что-то шуршит в траве, я застываю.

— А, это Микся, — успокаивает меня Лидка. — Он чаще всего ночью выходит.

Зверек с любопытством смотрит на меня. Он садится на задние лапки, передние складывает на брюшке. Это самый смешной зверь из всех, что я встречал в жизни (хотя, правда, я не так уж много их встречал). Я видел песика пани Белы Гельбарт, которая жила на Сенной. Она каждый день выходила с ним гулять и всегда была очень элегантно одета. Еще видел нескольких котов — обычных серых, которые жили в подвалах, и одного породистого. Он был белый, толстый, ленивый и с голубыми глазами. Его приносила сестра пана Боца — того, что жил в одной из комнат нашей квартиры на Сенной. По-польски она не говорила, но показала мне в коридоре кота и разрешила погладить. Он был мягкий и мурлыкал. Еще я видел голубей, ворон, грачей и сорок. И воробьев! Ну и, конечно, крыс и мышей. И лошадей! Вообще, если вдуматься, я видел очень много разных животных. Но такого смешного, как енот, — никогда.

Зверек теряет к нам интерес. Он раздвигает траву ловкими пальцами передних лапок, находит что-то съедобное и кладет в рот, а затем уходит, покачиваясь из стороны в сторону.

— Зачем ему инструменты? — шепчу я.

— Эмеку? Если захочет, сам тебе расскажет, — отвечает Лидка.

— Я все слышу! — откликается Эмек, не открывая глаз.

Когда солнце прячется за горизонтом и становится темно, Лидка отправляется в свое убежище. А я, кстати, до сих пор не знаю, где она ночует.

Эмек укладывается спать в своем гамаке, я закутываюсь в одеяло на ящиках. Моя мокрая одежда висит на шнурке под крышей. Сквозь щели между досками видны звезды над Варшавой. Каждая звезда — солнце, такое же, как наше. Только эти солнца очень далеко, поэтому и не дают так много света. Когда-нибудь люди на специальных ракетах полетят ко всем звездам и исследуют каждую. Я бы хотел быть одним из них.

— Эмек, — тихо спрашиваю я, — ты спишь?

— Секунду назад еще спал, — сонным голосом отвечает он.

— Зачем тебе инструменты?

— Увидишь, — бормочет он и поворачивается на другой бок, а гамак скрипит.

Сквозь щели между досками просачиваются лунные лучи. В темноте они выглядят как серебряные струны, натянутые в воздухе. Я закрываю глаза.

Глава 3

Следующие дни проходят очень спокойно. Погода хорошая, солнце греет так сильно, будто сейчас середина лета. Но — как сообщает мне Эмек — уже и правда лето, июль вот-вот перевалит за середину. Мы каждый день ходим на огороды за овощами. Я поливаю грядки незнакомых людей, выпалываю сорняки, старательнее всего — в огороде той старушки, которую видел в первый день (и еще два раза после этого). Она двигается очень медленно и тяжело опирается на палку. Мне ее жалко. Хоть мы и незнакомы, но мне кажется, что она хорошая. Есть что-то такое в ее движениях, в том, как заботливо она склоняется над растениями, что вызывает во мне симпатию. Однажды я мастерю из колышков подпорки для ее помидоров — те подпорки, которые она сделала сама, падают от малейшего ветра. На следующий день под одним из кустиков я нахожу обвязанную ремешком корзину с плетеной крышкой. Внутри лежат кусок хлеба, печеное мясо, завернутое в тряпочку, и банка молока, а под ней — сложенный вдвое листок, на котором написано «Спасибо». Мне очень приятно, но Эмек вовсе не рад; он велит мне оставить корзину там, где я ее нашел. Говорит, что я очень неосторожен и могу втянуть нас всех в неприятности. Я знаю, что он прав, но продолжаю ухаживать за грядками старушки, а она время от времени оставляет нам немного еды, хотя мы никогда не берем.

После работы на огородах Эмек чаще всего исчезает на целый день, обычно вместе с ним исчезают и инструменты, но не всегда — бывает, что он уходит в город. Из таких вылазок Эмек приносит хлеб, иногда сыр, сало или колбасу. Возвращается он всегда расстроенный и угрюмый, но не хочет отвечать, когда мы спрашиваем, что случилось.

Я узнаю, где живет Лидка. То есть это не столько я узнаю, сколько она меня туда приглашает. Укрытие находится за набитым хламом бассейном для гиппопотамов. В задней части павильона, где они жили, есть отлично замаскированный лаз, ведущий к каналу. Под землей, возле туннеля, находится небольшое помещение с низким потолком. На одной из стен куча труб и рукояток, наверно, с их помощью бассейн наполняли водой. А теперь, к сожалению, в трубах воды нет. «К сожалению» — потому что иначе ей бы не пришлось каждый раз таскать себе воду в бутылке. Покрытая бетоном подземная комната — холодная, но сухая. Ее не залило даже во время дождя, потому что вся вода ушла в канал. У Лидки здесь своя койка, которую Эмек сколотил из досок, и полка. Еще у нее есть свечи — укрытие ведь под землей, поэтому она может не бояться, что кто-то заметит свет. В треснутой банке стоят цветы, а большой осколок оконного стекла заменяет Лидке зеркало. Это очень хорошее укрытие — в него трудно попасть, и к тому же здесь есть подземный переход, по которому можно сбежать в случае чего. Канал проходит под главной аллеей, раньше он доходил до самого вольера для уток (рядом с входом в зоопарк). Потом потолок туннеля частично обвалился, но из него можно вылезти за птичником, через лаз. В стене туннеля, недалеко от комнаты Лидки, есть трещина — наверно, появилась во время бомбежки, когда земля тряслась от взрывов. Мы бросаем в нее несколько камешков — проходит очень много времени, прежде чем до нас долетают тихие отголоски их стука. Может быть, это путь к центру земли. Точно таким же путем шли профессор Допотопнов и доктор Мухолапский. Я рассказываю об этом Лидке, мы долго прислушиваемся, не донесутся ли из таинственного коридора голоса динозавров, но, увы, — ничего такого не слышим.

Мы играем с енотом, бросаем ему кусочки морковки и сельдерея. Он собирает их в траве, хватает лапками и внимательно оглядывает. Некоторые съедает, другие складывает в кучу. Лидка пробует учить его разным штукам, но у нее не особенно получается.

Несколько раз нам встречается шакал — притаившись, он наблюдает за нами из-за кустов. Мы пытаемся приманить его морковкой, но она его не интересует. Проделать это удается только с кусочком колбасы, которую принес Эмек. Мы кладем колбасу на землю и отходим, садимся на траву в нескольких метрах от нее. Шакал принюхивается, задирая нос, потом осторожно подкрадывается, не спуская с нас глаз. Осторожно берет зубами колбасу, отбегает. Поскольку мы не двигаемся, он кладет колбасу на траву и, жмуря золотистые глаза, принимается есть. На прощание он бросает на нас еще один взгляд, словно говоря «спасибо», и уходит, помахивая опущенным хвостом. После этого мы видим шакала довольно часто — он смотрит на нас с безопасного расстояния. Наверно, надеется на очередное угощение, но у нас, к сожалению, больше нет колбасы. Лидка предлагает дать ему имя. Мы останавливаемся на «Янтаре» — из-за золотых глаз и желто-коричневой шерсти.

Иногда мы играем в разные игры. Бросаем обручи, которые сами скручиваем из веток: бросить нужно так, чтобы они попали на вбитый в землю колышек.

Каждый раз, когда Эмек возвращается из города, я спрашиваю его, не знает ли он, что происходит в Квартале. Но Эмек отшивает меня и не отвечает. А ведь наверняка что-то знает, хотя бы от своих приятелей, которые продают папиросы на площади Трех Крестов. И другие знакомые у него есть — он рассказывал мне о мальчишках, которые торгуют на площади под колонной Сигизмунда и в Старом городе, а живут в подземельях разрушенного королевского замка. Кажется, они там прячут маленькую девочку. У ребят с площади Трех Крестов нет постоянного убежища, они спят в руинах на Саской Кемпе, на лестничных клетках, иногда на чердаках. Еще они дружат с одной старушкой, которая зимой время от времени позволяет им ночевать в своей квартире.

Столько детей из Квартала! Наверняка они знают, что у нас делается. Почему Эмек не хочет ничего говорить?

В зоопарк два раза приходят морлоки, к счастью, нам удается спрятаться. Они пьют пиво, громко хохочут — я вижу их сквозь щели под крышей жирафьего павильона. Стреляют из пистолетов по пустым бутылкам, потом по галкам. Я не понимаю, зачем они это делают. Чем им помешали птицы? Видно, такая у морлоков натура — им надо убивать. Я волнуюсь за енота и шакала, но раз звери прожили здесь столько месяцев, значит, умеют вести себя осторожно. Я ложусь на ящики и жду, пока выстрелы стихнут и морлоки уйдут. Но уходят они только тогда, когда наступают сумерки.

Привыкаю к такой жизни. Не особенно задумываюсь о том, что будет, — важно, что сейчас хорошо. Все это длится несколько жарких недель. Но не может же оно длиться вечно.

Однажды, где-то в середине июля, Эмек возвращается из города очень расстроенный. Приносит пять буханок хлеба в полотняном мешочке, два кольца колбасы, банку мармелада и большой кусок сала. Я помогаю ему затащить все это в наше «аистовое гнездо». Потом он ложится в гамак и понуро глядит в потолок.

— Тебя заметили? — спрашиваю я после долгого молчания.

— Нет.

— Тогда что случилось?

— Ничего.

— Но я же вижу!

— Ты ничего не понимаешь, — огрызается Эмек.

— Так расскажи мне, чтоб я понял. Ты ничего не говоришь, а я уже совсем не маленький! — начинаю злиться я.

Эмек соскакивает с гамака и бьет ногой по ящику так сильно, что от него отлетают две доски. Я таращусь на него и чувствую, что лучше ни о чем не спрашивать. Я еще никогда не видел Эмека таким разъяренным.

Он поднимает доски, прикладывает к ящику и пытается приделать их на место. А потом швыряет все на пол, закрывает глаза и застывает посреди «аистового гнезда». Я молчу, потому что не знаю, как ему помочь. Внезапно Эмек опускает руку и смотрит на меня усталым взглядом, в котором уже нет злости.

— Ты все еще хочешь знать, зачем мне инструменты? — тихо спрашивает он.

Я киваю.

— Пошли. Сейчас увидишь, — говорит он и выскальзывает из нашего убежища через отверстие в полу.

Еще только-только перевалило за полдень, он сам всегда говорил, что в это время выходить опасно. По зоопарку ходит много огородников, а сегодня вообще суббота — день, когда приходят не только огородники, но и разные другие люди. Мужчины прогуливаются по аллеям с девушками, пьют пиво, шарят по пустым клеткам. Суббота после полудня и воскресенье — самые худшие дни. Но я долго не раздумываю и спускаюсь вслед за Эмеком.

— Куда мы идем? — шепотом спрашиваю я, пока он, притаившись за кустами, разглядывает дорогу за забором.

— На берег Вислы.

По дороге едет велосипедист. Медленно прогуливаются мужчина и женщина. Трое мальчишек играют тряпичным мячом. Как же нам пройти?

Эмек пролезает между прутьями ограды, я иду за ним.

— Давай! — шепчет он, убедившись, что в нашу сторону никто не смотрит, и пускается бежать через дорогу.

Я мчусь за ним. Волосы встают дыбом от страха, но я не оглядываюсь. Перескакиваем через железнодорожную насыпь, рельсы тихо гудят — едет поезд! Мы вбегаем в заросли и останавливаемся под деревом. Опираюсь о ствол и перевожу дыхание. Почему я так устал? Раньше ведь мог долго бегать, даже одышки не было. Может, я просто давно не бегал?

Поезд с грохотом проносится по рельсам, удаляется… Я слышу тихий скрежет тормозов, когда он подъезжает к станции. Какое-то время Эмек прислушивается, потом кивает мне и продолжает путь через заросли. Сначала мне кажется, что мы идем к «купальной» бухточке, но Эмек проходит мимо нее и продирается сквозь кусты все дальше. Здесь растет крапива — такая высокая, что доходит мне до локтей. Я поднимаю руки над головой, но крапива все равно жалит, даже сквозь рубашку. Мусора тоже чем дальше, тем больше — нам преграждает путь куча ржавых железяк.

— И что теперь? — шепотом спрашиваю я.

Заросшая кустами гора железного лома кажется непреодолимой. Куски жести, решетки, даже каркасы кроватей с торчащими во все стороны пружинами — одного неосторожного шага хватило бы, чтобы напороться на какую-нибудь острую железку. Эмек подходит к большой ржавой бочке, врытой в эту баррикаду у самой земли. Нагибается, берется за крышку — та беззвучно открывается.

— Заходи. Только закрой за собой дверь, — говорит он и на четвереньках вползает в бочку.

Я несколько секунд остолбенело смотрю на бочку, потом вползаю следом и закрываю за собой круглую жестяную крышку. Бочка пустая, лежит на боку. Из нее мы переходим в следующую, точно такую же — получается что-то вроде короткого туннеля. Мы вылезаем наружу уже по ту сторону железной баррикады. За стеной металлолома оказывается еще одна бухта! Она немножко больше той, «купальной», и не такая заросшая, но ее почти не видно со стороны Вислы — вход загораживают ветки дерева.

— Привел все-таки! — говорит веселый голос.

Лидка! В этом своем идиотском платьице, с косичками, украшенными жалкими обрывками ленточек, она сидит на опрокинутом ведре. На руках у нее большие рукавицы, которыми она наносит черную мазь на… На что?

На берегу бухты лежит большущий черный ящик, сбитый из досок и листов жести. Он длинный и широкий, но по высоте едва доходит мне до плеча. Сверху он прикрыт охапками веток и хитро прилаженных кусков коры — все вместе выглядит как ствол поваленного дерева.

— Это что такое? — изумленно спрашиваю я.

— Мое средство побега, — гордо объясняет Эмек. — Мой ковчег.

— Ковчег? — Я таращусь на ящик. — Что такое ковчег?

— Корабль. — Эмек с жалостью смотрит на меня. — Он получился вроде баржи. Я ведь тебе рассказывал о баржах.

Я обхожу ковчег кругом и внимательно его рассматриваю. У него плоское дно, которое немного задирается вверх с одного конца, а на другом торчит сложная конструкция из досок, прибитых стоймя внутри металлической трубы. Все это совсем непохоже на корабли, которые я видел на картинках в книгах. Они напоминали пули — спереди узкие, сзади широкие.

— Конечно, настоящие баржи гораздо больше, — продолжает Эмек, — и с открытой палубой. Я сохранил только форму, более-менее. Ну и привод добавил, как в заднеколесном пароходе! Смотри.

Эмек подбегает к конструкции на конце ящика.

— Видишь? Я использовал велосипедные цепи. Когда сидишь внутри и крутишь рукоятки, эти доски начинают вращаться и загребать воду. Благодаря им ковчег движется вперед. А значит, если все получится… По Висле плавало такое судно, то есть даже несколько, но было одно, которое я чаще всего рассматривал. Оно называлось «Уранус» и плавало до Плоцка. Я никогда не был на его палубе, но привод разглядывал много раз. Мой ковчег — помесь заднеколесного парохода с баржей. А вот штурвал. — Эмек указывает на кусок жести, приделанный к рычагу.

Я с удивлением рассматриваю сложную систему цепей и шестеренок.

— И ты сам все это сделал?

— Сам, — гордо отвечает он.

— Я помогала, — вмешивается Лидка.

— Он просто огромный! — говорю я. — А зачем эти ветки сверху?

— По моим расчетам, когда он отплывет от берега, то погрузится в воду почти на метр. Настоящая баржа тоже погружается довольно глубоко, особенно с грузом — над водой остается только несколько десятков сантиметров. Так что бо́льшая часть с берега не будет видна. А это, — Эмек похлопывает рукой по искусственному «стволу» на крыше ковчега, — будет выглядеть как поваленное дерево, плывущее по реке. Никто не догадается, что внутри сижу я. Он полый, видишь? А через вот эти дырки в коре можно выглядывать наружу. Это иллюминаторы.

А я-то считал себя изобретателем! Да я бы никогда в жизни не построил ничего подобного!

— Так ты хочешь на нем уплыть?

— Еще бы!

— А куда?

— Я сначала думал, что до самого Гданьска, а потом в море. Но это, конечно, невозможно.

— Почему?

— Во-первых, рано или поздно кто-то заинтересуется колодой, которая несется по течению. По Висле же плавают корабли, а такой свободно плавающий ствол для них опасен. Немецкая водная полиция хоть и не особо грозная, но смотрит в оба. Во-вторых, баржа сможет плыть только в более-менее спокойной воде. В море она тут же затонет. Я хочу доплыть до Торуня. Там на улице Жеглярской есть такая пивная, называется «Диттман» — мои братья всегда туда ходили. За прилавком стояла моя тетка. Она не призналась, что еврейка, и ее, наверно, никто не выдал, а лицо у нее «хорошее»[18]. Может, она знает, что с моей семьей. И наверняка мне поможет.

— Торунь очень далеко.

— Я знаю. Поэтому придумал запасной план. Если что пойдет не так, причалю перед Плоцком. Там есть дебаркадер для сплавщиков, где всегда причаливает много судов.

— Дебаркадер?

— Ну пристань то есть. Я там всех знаю, они помогут спрятаться. Среди сплавщиков я буду в безопасности. Немцы нас очень уважают, я же тебе говорил. В лагеря не забирают, обысков не устраивают. Все сплавщики — заодно!

— Но в Квартал вас немцы все-таки отправили, — тихо говорит Лидка.

Эмек с досадой смотрит на нее и машет рукой.

— То другое, — бросает он и склоняется над лопастями приводного колеса.

— А как войти внутрь? — спрашиваю я.

— А вот. — Он поднимает часть «ствола» с боковой части ковчега, открывая вход. — Хочешь глянуть?

Я киваю и залезаю на борт, а потом спускаюсь вниз. Внутри ковчега темно, потолок низкий, пахнет деревом и смолой. То тут, то там каюту пронизывают поперечные доски.

— Это шпангоуты, — поясняет Эмек. — Они держат борта.

Спереди, то есть на носу ковчега, Эмек поставил ящики для еды. Но мне интереснее механизм на корме.

— Видишь эти ручки? — Он показывает мне два рычага, приделанных к стальной трубке. — Когда крутишь, то вращаются лопасти.

— А можно попробовать?

— Конечно.

Я сажусь на узкую скамеечку, хватаюсь за концы рукояток и начинаю крутить. Сначала идет очень туго, но с каждым движением становится легче.

— Это маховое колесо, — говорит Эмек. — Один оборот ручки — это целых два оборота приводного колеса. Видишь?

Я разглядываю систему шестеренок. Цепь, идущая от рычагов, вращает широкую, сантиметров тридцать в диаметре, «тарелку», а от нее идет другая цепь, исчезающая за бортом.

— А вон там — следующая цепь, она спускается вниз от оси привода и вращает колесо.

— С ума сойти, — говорю я. — А откуда взялись эти шестеренки?

— От старых велосипедов, — рассказывает Эмек. — За вокзалом есть склад металлолома. А вообще, ты даже себе не представляешь, что Висла иногда выбрасывает на берег. Первую шестерню я нашел прямо здесь, в бухте. Тогда мне и пришла мысль построить ковчег, потому что привод — это же самое важное. О парусе или веслах и речи быть не может, они были бы слишком заметны. А вот лопасти, которые вращаются в воде, со стороны не так видны.

Мы вылезаем. Я смотрю, как Лидка ловко втирает густую черную мазь в щели между досками. Это она ее смолит, чтобы течи не было, догадываюсь я.

Ковчег стоит на длинных круглых пеньках. Если вынуть клинья, которые держат ковчег, то можно будет легко столкнуть его в воду. Наверно, он уже готов…

— А когда… — я сглатываю слюну и договариваю до конца: — когда ты собираешься отплыть?

Эмек не смотрит мне в глаза. Сжимает губы в узкую полосочку, упирает руки в боки и смотрит на выход из бухты.

— Я думал отправиться в начале августа. Хорошее время: на Висле много сплавщиков, а после июльских бурь по реке часто плавают коряги и деревья. Но теперь… — Он пожимает плечами. — Теперь я думаю, что ждать больше незачем. Можно отправляться через день-два. Самое позднее — в пятницу.

В пятницу! Это же совсем скоро. Что я буду делать в зоопарке один, без Эмека? Мне хочется плакать.

— Лидка поплывет со мной, — сухо говорит он. — Если хочешь…

Уплыть с ними? Ох, ну конечно, хочу! Еще бы! Только…

— А Стелла? — тихо спрашиваю я. — И как же Дедушка?..

— Рафал, тут тебе больше нечего ждать, — вздыхает Эмек. — Ты и сам это знаешь.

— Неправда! Стелла же обещала…

— Если бы она собиралась за тобой вернуться, уже давно бы вернулась. А твой дед… Одна надежда, что ему удалось сбежать из гетто и спрятаться у кого-то по эту сторону стены. Если так, то он не сможет с тобой связаться. Это слишком опасно и для тебя, и для него. И для тех, кто ему помогает.

— А если он остался в Квартале? — спрашиваю я.

— Если остался, тогда все, — твердо говорит Эмек. — Немцы ликвидируют Квартал.

— Как это ликвидируют?! — кричу я.

— Тихо! Я сегодня виделся с Бычком. Это тот пацан, что торгует на площади Трех Крестов. Немцы вывозят всех из гетто поездами и отправляют на смерть. Скоро там никого не останется.

— Нет! Неправда!

— Не кричи, — снова шикает на меня Эмек. — Это правда. Бычок знает, что говорит.

Вот почему Эмек вернулся такой расстроенный. Но этого не может быть! Зачем морлокам такое устраивать? И вдруг я вспоминаю галок, в которых они стреляли в зоопарке.

— Но зачем? — беспомощно спрашиваю я и чувствую, как по щеке течет слеза.

Быстро вытираю ее ладонью. Не хочу, чтобы они видели, как я реву.

— Потому что они так поступают. И всё тут. Вот такие они, — пожимает плечами Эмек.

— Поехали с нами, Рафал, — говорит Лидка. — Что ты будешь тут делать зимой?

— А как же твой папа? — спрашиваю я.

— Я надеюсь, что с ним ничего не случилось и что он где-то спрятался. Я оставлю ему записку в твоем старом погребе, он знает, что я поначалу там пряталась. И ты тоже можешь написать.

Могу, да — ведь в погреб меня привела Стелла. Если она вернется, то первым делом пойдет туда. Но… как же я оставлю Дедушку? Знать бы хоть, что он в безопасности! Сбежал ли он из Квартала? Не думаю. Он ведь сам говорил на прощанье, что будет ждать меня в нашей новой комнате.

Долго думаю, рисую на песке круги веткой.

— Хорошо, — наконец говорю я, — поплыву с вами.

Это только часть правды, на самом деле мой план сложнее, но этого я им не говорю.

Глава 4

Ночь я провожу почти без сна. То засыпаю на минутку, то просыпаюсь — а иногда даже не знаю, сплю я или нет. Эмек ровно посапывает в своем гамаке. Он умеет засыпать сразу же, как только закроет глаза, и так же быстро просыпаться. Я завидую его умению.

Жду, пока серебристый свет луны и звезд в щелях между досками побледнеет и растает в первых лучах солнца. Ждать приходится ужасно долго, а еще говорят, что летом ночи коротки. Эта ночь все тянется и тянется.

Наконец небо из черного становится синим. Я встаю с ящиков так тихо, как только могу. Беру шапку, куртку, связываю ботинки шнурками и вешаю на шею, а затем, затаив дыхание, вынимаю из мешка одну буханку хлеба — Эмек не будет на меня сердиться. Он спит, свернувшись клубком и подложив руку под щеку. Бумаги нет, поэтому я беру чистый кусок доски, которая отвалилась от ящика, и пишу на нем обугленной щепкой: «Пошел посмотреть, что с Дедушкой. Скоро вернусь. Рафал». Оставляю дощечку на своем одеяле. Рядом кладу часть денег, которые дала Стелла, — на всякий случай. Потом через дыру в полу спускаюсь вниз. Это нелегко, когда на шее ботинки, под мышкой куртка, а за пазухой хлеб, но мне каким-то образом удается.

Небо на востоке розовеет. На деревьях запели первые птицы. Воздух пахнет влажной травой. Я сажусь на пенек, надеваю ботинки и поплотнее натягиваю шапку. Волосы уже начали отрастать, теперь у корней они черные — Лидка говорит, это выглядит очень забавно. Пытаюсь запихать чубчик под шапку, смотрю на свое отражение в стекле, прислоненном к стене павильона. Так себе, но лучше не будет. Вдруг боковым зрением я улавливаю какое-то движение между кустами. Сердце уходит в пятки. Медленно поворачиваю голову. Это шакал — пристально смотрит из-за листьев.

— Я вернусь, — говорю я ему и направляюсь к выходу из зоопарка.

Конечно, через ворота я не пойду. Вылезу через дыру в заборе. Но все равно нужно идти в том направлении, потому что там мост. Прохожу мимо белой виллы, где живет больная жена директора. Все еще спят.

Так странно идти по улице. Меня снова колотит нервная дрожь, хоть я и пытаюсь ее унять всеми силами. Чувствую себя беззащитным, как будто вышел из дома голышом. Но думать об этом нельзя, иначе растеряю последние остатки храбрости! Куда идти?

Перебегаю через улицу, вхожу в парк. Он пока еще совсем пустой. Надо дойти до круглой площади — той, которую мы со Стеллой переходили… как она называлась? Ага, вспомнил! Площадь Ветеранов! Там была трамвайная остановка. Я видел на Тарговой ребят, которые ехали на трамвае, уцепившись сзади за «колбасу». Поеду через реку тем же самым способом. По-моему, так безопаснее, чем идти пешком. Конечно, можно сесть в трамвай и купить билет, но я боюсь, что кондуктор догадается, кто я.

Выхожу из парка, вижу остановку. На улице появляются первые прохожие — они заспанные, наверно, едут на работу. На остановке стоит мужчина с газетой под мышкой, на скамейке сидит женщина в голубой косынке. На коленях у нее небольшая корзина. А я-то надеялся, что никого не будет. Но, с другой стороны, — если бы остановка была пустая, стал бы трамвай останавливаться? Не знаю. Конгеллерка в Квартале останавливалась на каждом шагу, все садились и выходили, где хотели. Но здесь, наверно, все иначе.

Я становлюсь под деревом недалеко от остановки. Отсюда я точно успею добежать, когда придет трамвай. Женщина на скамейке сидит неподвижно, глядит прямо перед собой. Мужчина с газетой расхаживает взад-вперед. На нем полотняный пиджак, шляпа, брюки чуть ниже колен и длинные тонкие носки. Я вспоминаю одежду людей из будущего, которые мне снились во время болезни, — они ходили по улице в трусах! И как я мог подумать, что все это происходит со мной наяву? Понятно ведь, что такого быть не может.

Слышно, как подъезжает трамвай — он со скрежетом тормозит. Я бегу к краю тротуара. Идет!

Трамвай приближается, покачиваясь и звеня. Сейчас запрыгну сзади. Это наверняка нетрудно. Он уже совсем рядом, я сжимаюсь перед прыжком и… вагон не останавливается! Проезжает мимо остановки, как будто ее и нет вовсе! Я смотрю на женщину на скамейке — она сидит, прикрыв глаза, даже не встала. Видно, так надо. Наверно, скоро подъедет следующий. Пока я бежал, хлеб под рубашкой сполз, я пытаюсь его поправить. Опускаю голову.

— Что ты здесь делаешь? — раздается вдруг у меня над ухом мужской голос.

Я подскакиваю с перепугу и отступаю назад. Мужчина с газетой смотрит на меня суровым взглядом. Я поднимаю лицо, и он удивленно таращит глаза, а затем стремительно протягивает руку и хватает меня за воротник.

— Ты что здесь делаешь, я тебя спрашиваю! — гневно рявкает он.

— Ничего не делаю, — дрожащим голосом отвечаю я и пытаюсь улыбнуться, чтобы он увидел, что я — веселый.

Стелла ведь говорила, что, когда ребенок веселый, никому не придет в голову, что он из Квартала, потому что в Квартале все дети грустные. Как я мог об этом забыть? Надо было все время улыбаться, все время! Тогда меня никто бы не трогал, даже внимания бы не обратили. Какой же я дурак!

— Ты пойдешь со мной, — заявляет мужчина с газетой.

— Отпустите! — воплю я, все еще пытаясь улыбаться. — Мне надо идти!

Изо всех сил стараюсь вырваться, но он держит крепко. Хлеб под рубашкой снова сползает.

— Оставьте мальчика в покое, — неожиданно говорит женщина с корзиной.

Я даже не заметил, когда она встала. Стоит рядом с нами, но смотрит не на меня, а на церковь на другой стороне улицы.

— Да вы что?! — кричит мужчина с газетой. — Это ведь жиденок! У него же на лбу написано! Вы что, слепая! Надо жандарма позвать!

— А я вам говорю: оставьте его в покое, — спокойно повторяет она.

Поворачивает голову, скользит по мне словно бы равнодушным взглядом. Потом смотрит в лицо мужчине.

— Или что? — грозно спрашивает он.

— Как вы думаете, за кого они возьмутся, когда с ними покончат? — холодно спрашивает женщина с корзиной. — Вам так не терпится?

— Да вы знаете, кто я такой? — захлебывается он от возмущения.

— Я отлично вижу, кто вы. Но все еще надеюсь, что ошиблась. Отпустите ребенка.

Мужчина с газетой сопит от злости. Подъезжает второй трамвай, со скрежетом тормозит. Женщина перекладывает корзину в другую руку и идет к трамваю. Я вдруг чувствую, что хватка на моем воротнике слабеет. Мужчина убирает руку, вытирает ладонь об штаны и, не глядя в мою сторону, по ступенькам поднимается в трамвай. Ноги подо мной подгибаются, но времени нет… Раздается звонок, трамвай вот-вот поедет. Я, недолго думая, подбегаю к нему, запрыгиваю на «колбасу» сзади, придерживаясь за поручни. Вагон трогается с сильным рывком, набирает скорость. Лучше бы мне вернуться в зоопарк, в отчаянии думаю я, судорожно стискивая пальцы на поручне. Но уже поздно.

Мы приближаемся к мосту. Очередная остановка. Еще есть шанс, если я сейчас спрыгну… Поздно, трамвай трогается. Мы въезжаем на мост, тени от решеток бегут по моему лицу. Я опускаю голову и не гляжу по сторонам. Что дальше?

Решетки моста расступаются, я уже на другом берегу Вислы. Остановка, еще остановка… А может, трамвай проедет по Хлодной? Под мостом, соединяющим обе части Квартала? Но даже если так, я все равно не смогу попасть внутрь Квартала! Я совсем об этом не подумал, мысли были заняты только трамваем и мостом! Удастся ли мне добраться до дома на углу Лешна и Желязной? А если да — получится ли оттуда пробраться в Квартал?

Трамвай поворачивает на Замковой площади. Очередная остановка. Звонок, трогаемся. Вдруг я вижу голубую косынку женщины с корзиной и моментально принимаю решение. Спрыгиваю с «колбасы», трамвай уже едет. Я теряю равновесие, падаю на мостовую и больно обдираю ладонь о камни. Кто-то громко смеется, но я не смотрю в его сторону. Где эта женщина? Вон она! Я пускаюсь следом и вскоре догоняю — она идет не очень быстро. Окликнуть? Вся храбрость вдруг куда-то девается. Она, конечно, помогла мне, но…

Мы идем между домов со светлыми стенами и красными черепичными крышами. Некоторые дома стоят пустые, окна выбиты. Но в других виднеются белые занавески и цветы в горшках. Женщина поворачивает за угол, я подбегаю и…

— Уйди! — шипит она.

А ведь она не шла, а стояла за углом. Ждала меня. Я останавливаюсь и растерянно смотрю на нее. Красивое лицо, хотя брови грозно нахмурены.

— Хочешь беду на меня накликать? — спрашивает женщина. — Уходи! Немедленно!

— Извините, — бормочу я себе под нос.

— Мало я тебе помогла? — Она озирается, проверяя, не смотрит ли кто на нас. — Оставь меня в покое! А не то я сама жандарма позову…

— Я только хотел спросить…

— О чем?

— Как добраться до Квартала.

— До какого квар… — Она замолкает на полуслове и, догадавшись, поднимает брови. — До гетто?

— Да. Потому что там Дедушка, а я…

— Не ходи туда. Беги как можно дальше, — говорит женщина.

— Там мой дед! Мне надо узнать, как он.

Женщина перекладывает корзину в другую руку, снова беспокойно оглядывается. Она очень нервничает.

— С какой стороны? — тихо спрашивает она.

— Что с какой стороны?

— С какой стороны ты хочешь зайти?

— Возле Лешна и Желязной, — быстро говорю я.

— Это очень далеко. Я тебе здесь не объясню! Пойдем. — Она отворачивается, подходит к ближайшей арке.

Снова озирается, заходит внутрь. В арке прохладно. Я вижу украшенную цветами часовенку посреди двора. Женщина останавливается за выступом стены, у входа в парадное, ослабляет узел косынки под подбородком.

— Как тебя зовут?

— Рафал Гживинский, — послушно отвечаю я, и вдруг меня бросает в жар: — Рафал Мортысь!

Она качает головой, сует руку в корзину и вынимает из-под салфетки большую желтую грушу.

— На.

— Спасибо, — отвечаю я и смотрю на грушу.

Она огромная и наверняка очень сладкая. На огородах в зоопарке нет фруктовых деревьев — точнее, есть несколько, но они еще маленькие.

— Я не голоден, — говорю я, хотя ужасно хочу съесть эту грушу. — Вы только скажите, как дойти до Квартала.

— Бери, не говори глупостей. — Она втискивает грушу мне в руку. — Сейчас улицы очень опасны для таких, как ты. Всюду патрули. Вылавливают беглецов.

— Я справлюсь. Мне надо знать, что с Дедушкой.

Женщина тихо вздыхает, снова качает головой. Груша гладкая, холодная и тяжелая. Не буду есть, отнесу Дедушке. Он обрадуется, я знаю.

— На какой улице он живет?

— На Сенной. То есть это мы раньше жили на Сенной. А теперь на Хлодной.

— Сенная теперь на «арийской стороне», там будут жить поляки, — медленно говорит она. — Пока что дома стоят пустые. По улице ходит много немцев, но там легко спрятаться. Можешь попробовать зайти со стороны Сенной, если тебе так уж надо. Но это самоубийство.

— А как дойти до Сенной?

Женщина начинает объяснять. Я слушаю так внимательно, что даже голова начинает болеть, но запоминаю все до последнего слова.

— Дойдешь? — спрашивает она.

Я киваю и быстро повторяю про себя все детали.

— Не дойдешь, — машет рукой женщина в косынке. — Но делай как знаешь. Деньги у тебя есть?

— Есть. — Я быстро лезу в карман и вынимаю банкноту. — Вот, пожалуйста.

Она в ужасе отшатывается:

— Господи, да я не о том! Ты что, с ума сошел? Я хотела тебе дать несколько злотых. У меня самой не так много, но…

— У меня есть, Дедушка дал, — говорю я. — Спасибо.

Она пристально смотрит на меня, потом пожимает плечами:

— Я пойду. А ты подожди немного, не выходи вместе со мной. Посчитай хотя бы до двадцати. Понял?

Я киваю. Женщина поправляет косынку, затягивает узелок под подбородком, а потом неловким жестом похлопывает меня по плечу.

— А сколько тебе, собственно говоря, лет? — спрашивает она.

— Уже почти восемь.

— Восемь лет… — тихо повторяет она. — Ну ничего. Желаю тебе счастья. И помни: прежде чем выходить, подожди немного. Ну, прощай.

— До свидания, — отвечаю я.

Женщина отворачивается и быстро идет вперед. Выходит на залитый солнцем тротуар и исчезает. Я кладу грушу в карман куртки и считаю про себя. Дохожу до двадцати и отправляюсь в путь.

Теперь я боюсь уже чуть меньше. Вспоминаю свою старую игру в Путешественника, которую я придумал во время предыдущего похода через Варшаву. Какой же я тогда был маленький. Иду вприпрыжку, руки в карманах. Даже тихонько насвистываю, хотя выходит не очень. Но на всякий случай не смотрю людям в глаза — смотрю под ноги. Прохожу Театральную площадь, где крутится много морлоков. Дохожу до Саксонского сада, иду в тени деревьев. Улица узкая. Когда вижу впереди патруль, прячусь в арке и жду, пока они пройдут. К тому времени я добираюсь до площади Желязной Брамы, уже за полдень. Отсюда видны стены Квартала, и в животе снова что-то сжимается. Хочется пить, но к продавцам подходить боюсь. Возле какого-то дома я обнаруживаю колонку, набираю в пригоршни воды. Она ледяная и сладкая. Очень вкусная.

А теперь куда? Если пойти прямо, то я дойду до Мировских торговых рядов. Дальше — Хлодная, но что толку? Поворачиваю налево и иду по улице, параллельной Маршалковской. Судя по тому, что говорила женщина в косынке, это должна быть Зельная, но проверить я не могу, все надписи на домах — на немецком.

— Значит, доходите до Злотой, — говорит какой-то парень толстой, потной тетке с двумя баулами в руках. — И первая поперечная улица будет Сосновая…

Сосновая! Это же возле нашего старого дома! Вот так повезло! Но какая из них Злотая? Первая улица с правой стороны перегорожена стеной. Следующая тоже. Третья! Наверно, она. Между Злотой и Сенной было несколько дворов, через которые, кажется, можно пролезть. Через них дети контрабандой протаскивали еду в Квартал. Только как найти эти дворы? Женщина в косынке сказала, что на Сенной будут жить поляки. Я думал, что здесь уже не будет стены, но нет, все еще стоит.

Бегу по улице, перекресток, снова стена, но… я узнал это место! Сосновая! А там, в просвете, виднеются дома на Сенной. А вот и кафе «Гиршфельд»! На улице много людей, я протискиваюсь между ними, придерживая хлеб под рубашкой. Может, эта арка ведет в правильный двор? Забегаю внутрь. Нет, перегорожено стеной. И не видно никакой дырки. Надо проверить следующий. Опять стена…

Перебегаю через двор, на балконе женщина выбивает ковер. Еще одна арка, еще один дворик. И опять стена, но чуть пониже. Сбоку — полукруглое парадное, козырек над крыльцом, возле него водосточная труба. Это мне проще простого, в зоопарке я научился лазить — наше убежище под крышей жирафьего павильона было гораздо выше. Внимательно осматриваюсь по сторонам, никого не видно, но ведь кто-нибудь может наблюдать из окна, спрятавшись за занавеской. Я выжидаю несколько секунд. Все тихо. Ну, была не была! Подбегаю к водосточной трубе и лезу по ней, упираясь ногами в металлические крюки, которыми она крепится к стене. Быстро добираюсь до козырька над входом в дом. Три шага — и вот верхушка стены уже прямо передо мной. Большую часть стены покрывает засохшая глина, в нее врыты острые куски битого стекла. Но возле самого козырька осколков нет — наверно, кто-то здесь перелезал и расчистил место. Придерживаясь за стену дома, я осторожно делаю большой шаг и встаю на стену. Что там с другой стороны? Приседаю и вытягиваю шею. На полметра ниже, над окном, есть навес. Быстро спускаюсь на него и съеживаюсь — теперь с другой стороны меня уже не увидят. Но что дальше? Спрыгнуть нельзя, потому что здесь очень высоко, я боюсь. Вцепляюсь пальцами в шершавые кирпичи, внимательно осматриваю стену. А, вот! Под навесом есть выемка в стене, откуда вынули кирпич. Потом — карниз, а оттуда уже можно спрыгнуть. Получилось!

Я стою во дворе Квартала! Прислоняюсь к стене, перевожу дыхание. Ветер гоняет туда-сюда клубы белого пуха. Наверно, у кого-то разорвалась подушка. Крадусь через двор, выглядываю из арки на улицу. Вон наш дом! И наш балкон, отсюда его хорошо видно. Посреди улицы стоят заграждения — витки колючей проволоки на сбитых крестом кольях. Никого не видно. Издали слышатся гул, крики. Приглушенные выстрелы из карабинов. Я их не слышал, когда шел сюда, — а может, просто не обратил внимания?

Внимательно рассматриваю заграждения, ищу место, где можно было бы перелезть. Вон! Пригибаясь, выбегаю на улицу. Один виток проволоки отогнут, между ним и мостовой — дыра. Ложусь на спину и отталкиваюсь ногами. Скорей! Придерживаю проволоку, один из шипов царапает мне руку. Я ползу как змейка и быстро перебираюсь на другую сторону. Добегаю до нашей старой арки — и во двор. Все растения засохли. Окна распахнуты, в них печально колышутся старенькие занавески. Дом выглядит как после урагана — повсюду валяются поломанные вещи, порванная одежда, битые тарелки. Двор тоже перегорожен колючей проволокой, но заграждения стоят криво, между ними и стеной осталась щель. В лаборатории химика Духовничего выбиты окна, всюду лежат осколки стекла. Швейная мастерская пуста. Выбегаю на Слискую. Клубы перьев, поломанные тележки и коляски-рикши. Открытые чемоданы. Бегу знакомой дорогой, которую столько раз проходил. Как будто снова спешу в библиотеку. Но хотя дорога и знакомая, кажется, что я в чужом квартале. Я никогда не видел этих улиц пустыми — они никогда и не были пустыми. Даже нет нищих под стенами домов, а ведь нищие были всегда! Словно сон. Все кажется ненастоящим.

Бегом пролетаю Твардую, которая изогнута дугой. По дороге вижу магазин деликатесов — без деликатесов — и обычный продуктовый магазин Шурманов — без витрин и полок. Возле него букинистическая лавка пана Мирского: двери распахнуты настежь, окно выбито. На земле лежат груды потрепанных книг. Ветер гоняет страницы по тротуару. Прачечная заколочена досками. Остатки будки с овощами. Цеплая. На Цеплой нет ничего. Покосившаяся красная вывеска лавки хозяйственных товаров Каминера лежит поломанная на мостовой. Перекресток. Магазин гнутой венской мебели сожгли, остались только нарисованные на стене стулья и обугленная надпись «Касичак». Здесь в тротуаре большая дыра. Бегу. Маленький базар, который теперь выглядит как поле битвы. Лавочки с разбитыми витринами. Там мост. Хлодная. Уже недалеко…

Где-то сбоку раздается мерный топот марширующих морлоков — его легко узнать, у них кованые сапоги. Но я не оглядываюсь, бегу, хотя дыхание на исходе. Наш дом! Влетаю в арку, пробираюсь через завалы поломанной мебели, разодранных матрасов, битой посуды. И чемоданов, всюду лежат разломанные чемоданы. Мое сердце стучит, как молот. Вбегаю в дом, лечу по лестнице, перескакивая через груды одежды, рваные одеяла, шторы. Двери нашей квартире, сорванные с петель, криво висят в проеме. Прихожая…

— Дедушка! — кричу я и съеживаюсь от звука собственного голоса: он кажется таким чужим, таким писклявым.

Комната открыта. Тяжелый письменный стол стоит так же, как и раньше. Кто-то вытащил из него все ящики и бросил на пол, но в них ничего нет. Моя кровать перевернута набок. Дедушкина, с медальоном и пальмами, отодвинута к стене. Широко распахнутый шкаф, пустые полки. Ничего здесь нет, остался только мой старый разбитый глобус — он треснул пополам и теперь выглядит как скорлупки огромного яйца. Яйца динозавра. Ни одной вещи, ни постельного белья. Никаких следов.

Я сажусь на Дедушкину кровать, прячу лицо в ладони и коротко всхлипываю, но вовсе не потому, что мне грустно, — хотя, конечно, грустно. Но прежде всего я чувствую облегчение. Раз нет вещей, нашей одежды и постельного белья… ни Дедушкиных книг с нотами, ни фотографий, ничего, ничего, то… значит, Дедушка сбежал раньше, чем все началось! Что бы тут ни случилось, случилось оно быстро. Люди пытались забрать с собой вещи, но роняли их по дороге. А сколько вещей можно забрать за несколько минут? Немного, большая их часть останется дома. А здесь нет ничего, то есть Дедушка переехал. Или сбежал! Если бы он переехал в какое-то другое место в Квартале, то забрал бы мой глобус. Раз он его оставил, значит, сбежал. Продал все, что мог, — постель, книги, одежду. А глобус никто бы не купил — он треснутый и ни на что не годен. Дедушка его оставил, потому что не мог продать! Все так и было! Наверняка!..

Соломенный матрас на Дедушкиной кровати разрезан. Видно, кто-то проверял, не спрятаны ли в нем деньги или золото. Я вынимаю из-за пазухи хлеб и кладу рядом с собой. Сворачиваюсь клубком посреди кровати, обнимаю подтянутые к подбородку колени. Надо отдохнуть. В этой комнате все еще пахнет моим ТОГДА. Закрываю глаза, чтобы не видеть этого беспорядка, — и я снова дома. Отдохну немножко. А потом надо отсюда выбираться. Меня ждет обратный путь в зоопарк, и я чувствую, что он может оказаться намного труднее, чем путь сюда.

Глава 5

Просыпаюсь резко, в полном сознании. Почему я лежу на Дедушкиной кровати? Почему шторы на окнах не задернуты? Сквозь стекло сочится бледный лунный свет, прямоугольниками ложится на пол. Я дома. Но ведь это уже не мой дом. Я вдруг все вспоминаю.

Слышны приглушенные голоса, неподалеку скрипят колеса телеги. Я тихонько спрыгиваю с кровати и на цыпочках подхожу к окну. У меня в волосах полно соломы из матраса. Двор темный, ничего не видно. Этот шум идет со стороны улицы. Доски паркета немилосердно скрипят, когда я крадусь в соседнюю комнату — ту, где раньше жили Лидка, ее брат, родители и няня, похожая на ворону. Кто-то разрубил двери топором, на петлях остались только обломки. В комнате ужасный беспорядок. Кто здесь жил после них? Я не помню этих людей, хотя они вселились на следующий день после того, как уехала семья Лидки. Одно окно выбито, потрепанная занавеска развевается на ветру. Голоса людей на улице слышны очень ясно — наверно, они где-то недалеко.

Стою у подоконника, отгибаю край занавески. На стенах домов по ту сторону улицы движутся круги света от ручных фонарей. Морлоки? Да, но не только…

— Леон, здесь чисто! — кричит какой-то мужчина. — Проверь подвал.

Они ищут кого-то или что-то! Драгоценности? Беглецов? Может быть, и то и другое.

— Никого нет! — говорит другой мужчина прямо под моим окном.

Я слышу его так ясно, как будто он стоит рядом со мной! Невольно делаю шаг назад, спотыкаюсь о скомканную перину и теряю равновесие. Падаю на пол среди тарелок и книг. На миг замираю, сердце перестает биться.

— Слышал? — спрашивает мужчина под окном.

Встаю. Через мгновение я уже у дверей. Далеко внизу хлопает дверь парадного, кто-то громко ругается. Что делать? Прихожая темная, я почти ничего не вижу. На первый этаж спускаться нельзя… Чердак! Я помню, как пани Ламперт выходила на крышу вместе с мужем — посмотреть, не удастся ли там устроить террасу, чтобы загорать! Крышка люка не была заперта — ни на ключ, ни на щеколду. Надо залезть на чердак, может, на крыше они не будут искать? Там легко спрятаться между трубами. Крадучись выхожу на лестницу, перегибаюсь через перила — внизу танцуют желтые лучи ручных фонарей. Я уже начинаю подниматься, как вдруг вспоминаю о хлебе. Что делать? Если его увидят, то догадаются, что здесь кто-то был совсем недавно, — жильцы, которых увозили, могли оставить книги и одежду, но не буханку! И потом, это ведь хлеб, как я могу его здесь бросить…

Я решаюсь и бегу назад в коридор. Поспешно хватаю буханку, кладу за пазуху. Немного подумав, нагибаюсь, быстро снимаю ботинки и сую под мышку. Нельзя, чтоб меня услышали.

Выходя из дверей, вижу спину мужчины, который входит в квартиру. Если он только повернет голову… Так тихо, как только умею, иду по ступенькам. Чувствую под пальцами ног их гладкие, отполированные подошвами края. Поднимаясь, дышу широко открытым ртом, таращу глаза в темноте — только бы не наткнуться на что-нибудь, не столкнуть вниз… Когда я добираюсь до верхнего этажа, мне вдруг становится холодно — а что, если дверь на чердак заперта на ключ? Люк, ведущий на крышу, не закрывался, а вот дверь — да! Зачем я вообще вернулся сюда, что я за дурак такой? Мог бы и додуматься, что Дедушка не будет сидеть и покорно ждать, когда его повезут на смерть! Он столько всего для меня сделал, продал свою скрипку, чтобы я был в безопасности, а я все это испортил! Я бессовестный, неблагодарный мальчишка!

Но дверь на чердак открыта настежь. Я чувствую такое огромное облегчение, что даже мускулы слабеют. Набираю в легкие воздух и беззвучно вхожу в темноту.

Бледные лунные лучи, проникающие внутрь, не могут осветить огромное пустое помещение; окошки в крыше — всего лишь маленькие квадратики на черном фоне, ненамного светлее его. Где же он был, этот люк? Шершавые доски пола колют мои босые ноги. Иду медленно, вытянув перед собой одну руку, под мышкой зажаты ботинки. Натыкаюсь на какую-то мебель, она сдвигается с негромким стуком, я замираю на несколько секунд. Не услышали. Спокойно. Закрываю глаза и заставляю себя дышать ровно. Где стояла лестница? Я же был здесь несколько раз, должен помнить, где что. Двери, трубы, окна. Поломанная мебель — она была сложена кучей недалеко от входа. Может, это я в нее врезался? Осторожно шарю по сторонам, пальцы натыкаются на мягкую обивку стула. Да, может быть, это она и есть. Мебель стояла слева. Справа была одна труба, потом чуть дальше еще одна. К этой второй трубе как раз и была приделана лестница. Сейчас… Открываю глаза и оглядываюсь — широко распахнутые двери ясно видны в темноте, на стене, за перилами лестничной площадки, уже дрожит кружок тусклого света ручного фонаря. Спокойно. Дверь у меня за спиной, мебель — вот здесь, значит… сколько до нее может быть шагов? Восемь? Семь? Я иду вправо через темноту, вдруг пальцы ударяются о неровную поверхность кирпичной стены. Труба! Теперь надо идти вперед. Раз, два, три шага… Колено на что-то натыкается — я застываю, снова щупаю. Что-то плетеное… Корзина. Все в порядке. Иду дальше, вот я уже дошел до второй трубы. Ботинки высовываются из-под мышки, поправляю их. Надо бы связать шнурки и повесить на шею, но времени нет. Лестница была за трубой. Вот она!

Я тревожно оглядываюсь — шаги грохочут на лестнице, свет фонаря все ближе и ближе! Только бы не услышали, когда я буду открывать люк.

Перекладины лестницы врезаются в мои босые ноги, в пятку попадает заноза, но я не обращаю внимания. Вытягиваю руку вверх в поисках люка, и пальцы окунаются в прохладный воздух. Люк открыт! Смотрю вверх и вижу бледные огоньки звезд. Значит, кому-то пришла в голову та же мысль, что и мне. Или те, кто забирал людей из дома, проверяли, не убежал ли кто на крышу. Не важно. Опираюсь коленом о край люка, осторожно кладу ботинки на черепицу. Надо закрыть крышку. Она очень тяжелая, обитая жестью. Только бы не выскользнула из рук. Я напрягаю мускулы и потихоньку опускаю ее. Получилось. Хорошо. Что теперь?

Крыша покатая, черепица неровная. Высоко вверху светит равнодушная луна, ее лучи отражаются от краев туч и рисуют на небе мягкие, пушистые полоски. Я беру ботинки и карабкаюсь к следующей трубе. С этой стороны дом повредила бомба, угол крыши отломан. Если удастся спрятаться за последней трубой, возле разлома, то буду в безопасности — ну, мне так кажется.

Черепица стучит подо мной. Лишь бы не провалилась, если хоть одна черепичинка упадет — тогда все пропало… Наконец я добираюсь до трубы — кажется, целая вечность прошла. Судорожно хватаюсь за кирпичи, ползу вперед. Еще немножко…

Вдруг кто-то крепко хватает меня за шею, я открываю рот, чтобы крикнуть, но на меня опускается сильная, твердая ладонь. Ботинки сползают из-под мышки, сейчас упадут…

— Тихо! — шипит кто-то в темноте.

— Кто там? — спрашивает встревоженный голос. — Пан Охняк, нас нашли…

— Да тихо вы! — сердито шепчет наш сторож.

Я пытаюсь что-то сказать, но его рука все еще закрывает мне рот. Если вырываться, то будет еще хуже. Я ловлю ботинки в последнюю секунду, прижимаю к бедру.

Пан Охняк дико смотрит на меня, я вижу его блестящие глаза. Вдруг он хмурит брови, его взгляд смягчается. Узнал!

— Это же парнишка Гживинского, — шепчет он. — Ты откуда взялся?

Он убирает руку, а я жадно хватаю ртом воздух. Пан Охняк помогает мне залезть за трубу. Там уже сидит, скорчившись, женщина с первого этажа — та, что выбросила из окна подушки, когда мы с Лидкой играли во дворе в машину времени. Как же ее зовут?

— Откуда ты взялся? — шепотом повторяет пан Охняк.

— Я пришел узнать, что с дедом, — шепотом отвечаю я.

— Твой дед сбежал. Уже… когда это было? Дней пять назад, — говорит пан Охняк.

— А может, вы знаете куда? Где он спрятался?

— Ну а где он мог спрятаться? Где-то по ту сторону стены, — пожимает плечами сторож. — Когда ты пришел?

— Вечером.

— Как ты умудрился сюда добраться? — удивляется он. — Ну, удачи тебе досталось больше, чем мозгов, уж это точно.

— Ты их видел? — спрашивает соседка с первого этажа.

— Да, — киваю я. — Они в доме, проверяют квартиры.

— Нас ищут! — взвизгивает она.

— Пани Борцух, да тише вы! — шикает сторож.

— Что тут случилось? — спрашиваю я.

— А ты как думаешь? — горько отвечает вопросом на вопрос пан Охняк. — Ты что, слепой?

— Но где все? Куда их забрали?

Пан Охняк молчит, пани Борцух тоже. Слышно, как морлоки перекрикиваются на улице, раздается выстрел.

— Мы прячемся уже два дня, — тихо говорит пани Борцух. — До того они никогда не искали по ночам. Прошлую ночь мы пересидели на крыше. Ничего не ели.

Здесь темно, но даже в темноте я вижу, какие у нее впалые щеки, какая она худая. У меня же есть хлеб! И груша, которую дала женщина в голубой косынке. Сую руку в карман — груша целая, только помялась немного.

Пан Охняк протягивает дрожащую руку, берет у меня хлеб. Я отворачиваюсь — не могу смотреть, как они едят. Пани Борцух беззвучно плачет.

— Надо оставить что-то на потом, — напоминает ей пан Охняк. — Неизвестно, сколько еще мы здесь пробудем. Вода у нас есть, на чердаке за трубой стоит таз с дождевой водой. Но еды, кроме этой буханки, больше нет.

— У меня еще есть груша, — говорю я и протягиваю ее пани Борцух. — Но нельзя же тут сидеть неизвестно сколько. Надо убегать.

— Скоро здесь все успокоится, — говорит пан Охняк. — Акция закончится, надо переждать. Наверно, они снова уменьшат Квартал, но в остальном все будет как раньше. Главное — переждать.

— У меня есть отличное убежище по ту сторону стены. Можете пойти со мной!

— Нет, нет, — мотает головой пан Охняк. — Это опасно. Надо переждать. Все будет по-старому. Переждем. Я сторож, стало быть, важный человек. Сторожа и потом будут нужны… Сторожа всегда нужны.

Он бормочет себе под нос одно и то же, а я в отчаянии смотрю на него. По-моему, он неправ. Я уж точно не могу здесь оставаться. А что, если меня поймают? Если начнут пытать? Не знаю, хватит ли у меня сил вытерпеть и не выдать Эмека и Лидку, не рассказать, что мы живем в зоопарке, что у нас есть ковчег. Не могу я сидеть и ждать!

Опираясь спиной о трубу, надеваю ботинки и крепко-накрепко завязываю шнурки, а потом откидываю голову назад и закрываю глаза.

Голоса на улице стихают, телега — или несколько телег — уезжает, скрипя колесами. Над крышами домов, далеко на востоке, появляется бледная полосочка света. Скоро рассветет.

— Я пойду, — говорю я. — Мне пора.

— Не дури! — тараторит пан Охняк. — Тебя поймают! Оставайся здесь. Ты же видишь, нас не нашли. Раз до сих пор не нашли, то уже и не найдут. Акция закончится, можно будет вернуться домой, на работу.

— Мне пора, — повторяю я.

— Если его поймают, он расскажет, где мы! — тихо взвизгивает пани Борцух. — Он нас выдаст!

— Неправда, — говорю я и потихоньку отступаю за трубу.

— Он скажет им, где мы! — истерически причитает пани Борцух. — Уж я-то знаю! Не везет мне. Я уже два раза с начала войны горела, все потеряла, а ведь сколько добра у меня было! Чего только не было… Он пришел нас погубить!

Пан Охняк бессмысленно смотрит на меня, и вдруг я вижу, что его взгляд каменеет. Отступаю еще на несколько сантиметров.

— Я же отдал хлеб, — тихо говорю я.

Внезапно пан Охняк бросается в мою сторону с растопыренными пальцами. Я отскакиваю, его рука пролетает перед моим носом. Поворачиваюсь, пригибаюсь и, не глядя назад, бегу к люку. У меня преимущество: я меньше и легче. Слышу за спиной шум, куски черепицы сползают, падают вниз и с громким стуком ударяются о мостовую.

— Держите его! Держите! — кричит пани Борцух.

Я добегаю до люка, хватаюсь за острый край жестяного листа и одним рывком — на который уходят все мои силы — поднимаю крышку. Она с оглушительным грохотом падает на черепицу, а я тут же, ничего не видя, запрыгиваю в темную дыру. Бухаюсь на пол, ударяюсь локтем о лестницу. Руку пронзает острая боль — как будто током ударило. У меня перехватывает дыхание, но через секунду я уже вскакиваю на ноги и бегу к выходу на лестницу. Мчусь вниз длинными прыжками, следом сыплются кастрюли, книги, коробки. Вылетаю в дверь, хватаю ртом воздух. За мной никто не гонится. На лестнице, за моей спиной, наступает мертвая тишина. Я наклоняюсь и упираюсь ладонями в колени. Перед глазами скачут красные точки. Ждать мне больше нечего.

Выбегаю на улицу. Наверняка есть другие переправы через стену, но я их не знаю, и искать некогда. Куда пошли те двое мужчин и морлоки? Неизвестно. Надо добраться до Сенной, а там уже можно выбраться из Квартала — я помню как.

Небо становится все светлее, стены домов сереют в темноте. Бегу к мосту — дорогу от моста до Сенной я знаю наизусть.

Старый базар, лавочки. Мастерские на Желязной. Гнутая мебель Касичака. Перекресток. Я уже отсюда вижу поломанную красную вывеску хозяйственной лавки, лежащую на мостовой у дома. Прачечная: двери и доски, которыми была заколочена витрина, валяются на тротуаре, внутри мигает свет. Это они!

Душа уходит в пятки, я бегу все быстрее. Кто-то кричит позади меня, стреляет. Выстрел оглушительным громом отражается от стен. Пуля ударяет в штукатурку, мне в лицо летят мелкие камешки. Я тихо вскрикиваю, невольно отпрыгивая в сторону, но не останавливаюсь. Мчусь, как будто у меня крылья выросли. Книги пана Мирского белеют на мостовой. Выбитое стекло витрины магазина деликатесов. Улица Твардая загибается плавной дугой. Добегаю до арки, влетаю во двор. Под подошвами хрустит стекло от разбитых пробирок пана Духовничего. Вторая арка, наш старый двор. Я поспешно пролезаю под заграждениями из колючей проволоки на Сенной, обдираю ладони, но не обращаю внимания. Какой это был двор? Вон там — косметический салон, значит, наверно… Да! Проворно, как обезьяна, залезаю по выемкам в стене, становлюсь на навес. Еще один шаг. Падаю вниз, во двор, перекатываюсь на живот, медленно опускаюсь на землю. Лежу на спине, дыхание снова перехватило.

Высоко надо мной — бледное небо, обрамленное черными краями крыш. Я чувствую себя в безопасности, но это чувство — неправда. Лежу еще какое-то время, потом встаю и отряхиваю одежду. Поплотнее натягиваю шапку и осторожно выхожу из арки. Я на Злотой. Улица совершенно пуста, но наверняка уже встало много людей. Вот-вот пойдут на работу. Надо спешить.

Глава 6

До зоопарка я добираюсь только после обеда. Дорога мне знакома, поэтому теперь идти немного легче, однако на каждом шагу попадаются морлоки. Они не обращают на меня внимания и, кажется, нервничают. Переезжаю через мост на «колбасе» — теперь я не такой дурак, чтобы ждать на остановке среди других пассажиров. Подбегаю к трамваю, когда он замедляет ход на Замковой площади, перед поворотом на Новый Зъязд. Какой-то мальчик в кепке пристально смотрит на меня. Он стоит за поворотом, у фонаря, с плоским ящичком в руках. Продает папиросы. Наверно, один из приятелей Эмека. Я машу ему, он таращит глаза и резко отворачивается.

Спрыгиваю на остановке за мостом. Здесь тоже крутится много морлоков с карабинами. Бегу вдоль парка, рядом шумит узкоколейка. Одним прыжком перебегаю улицу — в моем сне где-то здесь стоял человек из будущего, который продавал большие цветные воздушные шары с металлическим блеском. Вдруг боковым зрением я замечаю движение между деревьями! Поворачиваю голову в ту сторону и застываю на месте. Нет, наверно, показалось… Прячусь в кустах и ищу дырку между прутьями ограды, а через минуту я уже в зоопарке. Пробираюсь сквозь заросли возле бывшего бассейна для уток, добегаю до вольера зубров. Потом бизоны: посередине зияет огромная дыра от бомбы. Дальше вольеры для всяких странных зверей, о которых рассказывал Эмек и которых мне даже представить себе трудно. Наконец я дохожу до белых павлинов, оттуда уже рукой подать до разрушенного жирафьего павильона. Никого не видно. Где-то за спиной хрустит сломанная ветка, я бросаюсь на землю и осторожно выглядываю из травы. Наверно, показалось. На всякий случай я лежу еще некоторое время, а потом взбираюсь по кривому дереву и залезаю внутрь через отверстие в полу. Наконец-то можно отдохнуть.

— Эмек? — тихо спрашиваю я. — Ты здесь?

Тишина. Вдруг я замечаю, что гамака нет! И мешка с припасами. И одеял. И керосиновой лампы. Ничего нет! Остались только ящики, на которых я спал, треснутый таз, какой-то мусор… Где он? Неужели… Я с шумом втягиваю воздух. Они уплыли без меня! Наверно, испугались того же, чего и я. Подумали, что меня поймали и что я выдал наше убежище. Отправились в плавание без меня. Ох, нет! Но может, еще не все пропало…

Слезаю вниз и бегу к ограде. Пересекаю аллею, огибаю дерево и… останавливаюсь как вкопанный. Сердце замирает. Передо мной стоит пожилая женщина — та огородница, которая иногда оставляла нам что-нибудь поесть, хотя мы ничего не брали, — и удивленно меня разглядывает. Сначала ничего не происходит, она смотрит на меня, я на нее. Внезапно я стряхиваю с себя оцепенение и отпрыгиваю в сторону.

— Погоди! — кричит старушка, но я даже не оглядываюсь.

Все не так! Зачем я вообще выходил из зоопарка? Забор, дорога… прячусь в кустах и жду, пока пройдет пара молодых людей. Сердце колотится в груди как сумасшедшее. Парень держит девушку за руку, она несет букетик синих цветов. Оба смеются. Я одним прыжком перемахиваю улицу, потом — рельсы. Исчезаю в зарослях. Удастся ли попасть в бухту с ковчегом? Я должен туда попасть.

Пробегаю мимо места, где мы купались. Высокие стебли крапивы — значит, это где-то здесь. Вот она, баррикада! Открываю бочку, вползаю в туннель.

Ковчег все еще стоит на пеньках! Мне хочется плакать и кричать от радости! Подскакиваю к ковчегу. Крышка люка, спрятанная между ветками, открывается и оттуда выглядывает Эмек. Он изумленно смотрит на меня.

— Это ты, гном?

Мои колени слабеют, я сажусь на песок и никак не могу взять себя в руки. Слезы текут ручьем — реву, как дитя малое! Эмек выскакивает из ковчега, за ним — Лидка. Они бросаются ко мне. Девочка крепко обнимает меня, Эмек стоит рядом, руки в карманах.

— Я думал, вы уже уплыли, — говорю я.

— Я и собирался, — откликается Эмек. — А она уперлась: давай подождем. Но мы в любом случае должны были отплыть сегодня вечером, сразу после сумерек.

— Я знала, что ты вернешься, — заявляет Лидка. — Не знаю откуда, но знала!

— Ты сделал большую глупость, — упрекает меня Эмек, садится рядом с нами и покусывает стебелек, глядя на выход из бухты.

— Да знаю, — киваю я.

Мы сидим на песке, медленные волны тихо плещут о берег. В крапиве жужжит заблудившаяся пчела.

— Ты был в Квартале? — спрашивает наконец Эмек.

— Да.

— Внутри? За стеной?

— Да.

— И что… Что там?

— Не хочу знать! — Лидка мотает головой и затыкает уши. — Не говори.

Я смотрю на Эмека, а он — на меня. Закрываю рот, медленно мотаю головой. Он отводит глаза и смотрит на небо, на перистое облако, которое неторопливо плывет над городом.

— Отправляемся после заката, — сообщает Эмек, встает и исчезает в ковчеге.

— Я забрала твою рубашку, — тихо говорит Лидка. — И книгу тоже.

— «Машину Времени»? Здорово!

— Я написала на стене в погребе под вольером для зебр, что мы убегаем. То есть не прямо написала, а просто: «Л и Р в пути». Наши ведь догадаются? Как ты думаешь?

— Наверняка, — киваю я. — А что с Миксей?

— Ой, он под палубой. Сидит в клетке, которую Эмек нашел за бывшим домиком енотов и дикобразов. Она немножко помятая и ржавая, но ничего. Правда, он не в восторге.

— Кто? Микся?

— Ну да. Сидит в углу мрачный и не хочет есть, хотя я положила ему в клетку прекрасный кусок морковки.

— Ничего, пройдет. А Янтарь?

— Не знаю. Когда мы переносили вещи, он крутился возле убежища Эмека — как будто знал, что мы уезжаем. Такого, конечно, не может быть, но я тебе клянусь — я это видела в его глазах. По-моему, его нужно забрать. Одну зиму он как-то сумел пережить, вторую тоже — это почти чудо. Но третью, мне кажется, не переживет. И вообще неизвестно, что потом будет с зоопарком.

— Так давай его заберем.

— Но как? Эмек говорит, что у нас нет времени его ловить.

— Может, надо его пригласить?

— Ха-ха-ха… — Лидка неуверенно смеется, но, увидев мое выражение лица, осекается. — Ты серьезно?

— Ну конечно. Что нам мешает?

— Но… — начинает девочка, замолкает и пожимает плечами. — Можем попробовать. Я все равно хотела еще раз сходить на огороды за салатом. Он быстро вянет, чем позже сорвешь, тем дольше продержится. Но ты же понимаешь, что это глупость? Янтарь — зверь, а звери думают не так, как люди.

— Откуда ты знаешь?

— Странный ты какой-то, — заявляет Лидка.

— Ты тоже странная. Пошли? Только надо очень осторожно. Я только что наткнулся на одну огородницу. Она меня увидела.

— Нехорошо, — качает головой Лидка. — Пойдем, я только мешок для салата возьму. А еще на одной грядке, за слонами, я видела цветную капусту. Она не очень крупная, но можно взять.

— Только не всю, — протестую я. — Один или два кочана. Чтобы не было видно.

— Да мы же все равно уплываем, — удивленно смотрит на меня Лидка.

— Но они-то остаются. Они тяжело работают на этих огородах. Так нельзя. Одно дело взять одну-две морковки, а совсем другое — украсть весь урожай.

Лидка думает, потом вздыхает и кивает.

— Ты прав, — говорит она. — Возьмем два.

На этот раз приходится долго прятаться за насыпью — на дороге много людей. Наконец нам удается перескочить через рельсы и перелезть через забор. Зоопарк пустой, наверно, уже часов шесть. Мы без труда срываем несколько головок салата, все с разных огородов. Находим и цветную капусту; тот, кто ее посадил, ловко замаскировал грядку досками. Я чувствую угрызения совести. Капуста небольшая, зеленоватая, ненамного крупнее яблок. Там всего восемь кочанчиков. Я рассматриваю их с сомнением. Наверно, не дозрели еще. В конце концов мы решаем их не брать, а вместо этого срываем несколько помидоров.

— А теперь что? — спрашивает Лидка.

— Теперь надо найти Янтаря.

— Если он сам не захочет — не найдем. Чаще всего я его встречала возле его бывшего вольера. Посмотрим там.

Поломанные клетки, где раньше жили шакалы и загадочные звери под названием агути (это я знаю из уцелевшей таблички на решетке), совсем рядом с вольером для зебр, сразу за вольером белых медведей. Трава здесь очень высокая, в ней валяется куча железяк и мусора.

— Видишь его? — спрашивает Лидка, заглядывая в одну из клеток.

— Нет, — мотаю головой я.

— Я же говорила, — вздыхает Лидка. — Если он не захочет, то мы никогда… Ой.

— Что ой?

Я поворачиваюсь и смотрю туда же, куда и она. Янтарь сидит под деревцем с другой стороны площадки, перед пустым вольером львов, и глядит на нас золотыми глазами. Сбоку его освещают лучи желтого вечернего солнца. В этом свете он выглядит как бронзовая статуя.

— Ну и что теперь? — шепотом спрашивает Лидка.

Я откашливаюсь, делаю шаг навстречу Янтарю и, хотя чувствую себя немного глупо, говорю ему:

— Слушай, мы уплываем отсюда и больше не вернемся. У нас есть ковчег и еда. Через несколько месяцев снова будет зима — снег и мороз. Здесь оставаться плохо. Если хочешь, можешь отправиться с нами. Сегодня вечером. — Я на секунду замолкаю и, подумав, добавляю: — Мы дадим тебе колбасы. У нас ее немного, но кусочек есть.

Шакал пригибает голову и не спускает с меня глаз. Я смотрю на него, потом пожимаю плечами.

— Ну как хочешь. Мы пошли.

Перебрасываю через плечо мешок с салатом и иду к Висле. Лидка идет рядом, оглядываясь на каждом шагу.

— Так и сидит, — грустно вздыхает она.

— Эх…

— Может, надо его поймать? Поставить ловушку…

— И что? Посадить в клетку? По-моему, так нехорошо, и он точно был бы недоволен. И вообще у нас бы ничего не вышло, сама знаешь.

— Но он же… — Лидка оглядывается и вдруг замолкает, а потом сообщает возбужденным шепотом: — Идет за нами!

Я улыбаюсь про себя, но ничего не говорю и не гляжу назад. Мы пролезаем сквозь прутья ограды и прячемся в кустах у дороги. Янтарь стоит неподалеку, под кустом сирени. Дорога пуста, поездов тоже нет. Мы быстро перебегаем через дорогу и рельсы, а Янтарь идет по нашим следам; один изящный прыжок — и вот он уже за насыпью. Останавливается в зарослях и вопросительно смотрит.

— У меня аж мурашки по спине, — шепчет Лидка. — Он ведет себя так, будто все понимает.

Мы бредем сквозь заросли, мимо «купальной» бухточки, между высоких стеблей крапивы. Когда мы доходим до баррикады и я открываю бочку, Янтарь глядит на меня с опаской. Поэтому я вхожу первым, чтобы он убедился, что это не ловушка. Шакал ловко пробирается через туннель и отбегает на несколько метров в сторону, на безопасное расстояние.

— Вот он, наш ковчег, — неловко говорю я, указывая на корабль.

Янтарь с сомнением разглядывает конструкцию, подходит к ней и обнюхивает борт. Вдруг из люка, спрятанного между веток, появляется Эмек, а перепуганный шакал отскакивает с коротким тихим тявканьем. Эмек таращится на него.

— Как вы это сделали?

— Это Рафал, — поясняет Лидка, — поговорил с ним. И больше ничего не надо было делать.

— Вопрос только в том, захочет ли он заходить внутрь, — говорю я.

Янтарь снова осторожно приближается к ковчегу и продолжает обнюхивать борта.

— Уговорим, — отвечает Эмек и смотрит на небо. — Погода хорошая. У нас мало времени. Надо отплыть прежде, чем стемнеет.

— А что потом?

— Потом будем плыть, — пожимает он плечами. — Обычно ночью никто не плавает, так что река будет свободна. Сплавщики на ночь пришвартовываются, водная полиция тоже особо носа не высовывает. Есть шанс без помех выплыть за пределы Варшавы. Дальше будет проще.

— А не опасно плыть ночью по реке? — спрашивает Лидка.

— Опасно. Но я отлично знаю Вислу, а ковчег у нас маленький. На мель не сядет. Нам страшны только течения, но, если ночь будет безоблачная, — справлюсь. Только надо отплыть до темноты, потому что этого побережья я толком не знаю, а здесь мелко и можно на что-нибудь напороться.

— А палки зачем? — спрашиваю я, показывая на три длинные толстые ветки, очищенные от коры.

— Это шесты. Они нужны, чтобы продвигаться вперед, отталкиваться или снимать лодку с мели, — поясняет Эмек. — Надо их прикрепить к борту, внутрь они не влезут.

Мы привязываем шесты веревками, потом я заношу внутрь мешок с салатом. Эмек и Лидка здорово все обустроили. На носу ковчега, в ящиках, выстеленных брезентом, лежит еда — в одном хлеб, сыр, колбаса и сало, в другом овощи. Между ящиками Эмек поставил жестяную бочку, в которую налито немного питьевой воды. Еще есть специальный ящик для инструментов и другой — для нашей одежды. В нем лежат моя «Машина Времени» и запасная рубашка. На гвозде висит керосиновая лампа, а Лидка взяла с собой все свечи из убежища.

К шпангоутам, то есть перегородкам на дне ковчега, возле каждого борта Эмек прибил длинные доски, которые могут служить скамейками или койками, если встать на них коленями, то можно смотреть в иллюминаторы между ветвями. Возле одной из скамеек стоит клетка, в ней на сене спит Микся. Когда я вхожу в ковчег, он приоткрывает один глаз, а заметив меня, поворачивается на другой бок и продолжает спать. Морковки, о которых говорила Лидка, исчезли — видно, у него появился аппетит.

Темная каюта ковчега пахнет живицей и смолой. Теперь это будет мой дом — по крайней мере, какое-то время. Интересно, что сказал бы Дедушка, если б увидел меня здесь? Наверно, пришел бы в ужас. Он же знает, что я не умею плавать.

Когда солнце наполовину прячется за крышами домов по ту сторону Вислы — мы уже готовы.

— Наверно, все, — говорит Эмек. — Можно отплывать.

— Тогда, — торжественно объявляет Лидка, — присядем на дорожку.

Мы садимся на песок, лицом к заходящему солнцу. С одной стороны, мне немного грустно покидать зоопарк. Я его хорошо знаю и чувствую себя здесь в безопасности. А с другой — жду не дождусь отплытия. Наш ковчег — не машина времени, но куда-нибудь нас да приведет, к чему-то новому и неизведанному. Я никогда не плавал на кораблях и хотя понимаю, что путешествие может быть опасным, но радость от приключения сильнее, чем страх.

— Хватит, — говорит Эмек и встает, мы следуем его примеру.

Янтарь пристально смотрит, как Лидка входит в ковчег, а мы с Эмеком выбиваем деревянные клинья из-под пеньков, на которых стоит наш корабль.

— Ну, — говорю я шакалу, — или пан, или пропал. Ты заходишь или нет?

Янтарь снова наклоняет голову, не отрывая от меня глаз. Потом оглядывается, смотрит в сторону зоопарка. Думает.

— Ждать больше нечего, — добавляю я. — Либо ты плывешь с нами, либо остаешься один на растерзание морлокам.

Шакал снова смотрит на меня.

— Ничего из этого… — начинает Эмек, но тут Янтарь принимает решение, ловко прыгает в люк и исчезает в ковчеге.

Лидка испускает короткий вопль ужаса, а потом говорит извиняющимся тоном (ее голос звучит так, будто она сидит в бочке):

— Я испугалась. Он прыгнул мне на спину.

— А сейчас что делает? — спрашиваю я.

— Осматривается.

Я нагибаюсь и заглядываю в люк. Янтарь внимательно обнюхивает ящик с провиантом, поворачивает голову в мою сторону, будто хочет сказать: «И правда, колбаса. Не надул меня, значит». Затем подходит к клетке Микси, запрыгивает на скамейку и садится, высунув розовый язык, точно как собака.

— Этого я не предусмотрел, — говорит Эмек.

— Чего? — спрашиваю я, высовываясь из люка.

— Ковчег слишком тяжелый. — Он показывает на пеньки, которые даже без клиньев-подпорок остаются неподвижно стоять на песке. — Они должны были покатиться.

— И что теперь?

— Придется толкать. — Эмек задумчиво почесывает голову. — Надеюсь, что справимся, иначе надо будет все выгружать обратно.

Мы упираемся спиной в корму и изо всех сил нажимаем на ковчег, стараясь не повредить лопасти. Несколько секунд ковчег стоит неподвижно. Я стискиваю зубы, зарываюсь ногами в песок и толкаю так сильно, что перед глазами встает красная пелена. Вдруг наш корабль, издав громкий чмокающий звук, срывается с пеньков и сдвигается на несколько сантиметров.

— Это смола, — тихо говорит Эмек. — Он приклеился. Теперь пойдет быстрее.

Мы продолжаем нажимать, ковчег ползет, сантиметр за сантиметром. Его нос погружается в воду, становится немного легче, но корабль все еще сопротивляется. Я чувствую, как в ботинки заливается вода.

— Почему он не плывет? — спрашиваю я, сопя от натуги.

— Потому что здесь слишком мелко, — поясняет Эмек. — Он сидит на дне. Но я там все почистил, там один гладкий песок, ничего с ковчегом не случится. Надо просто дотолкать его до дерева, сразу за выходом из бухты начинается глубина. Поэтому я и устроил верфь именно здесь. Внутри сухо?

— Сухо! — отзывается Лидка. — Но я немножко боюсь!

Эмек молча закатывает глаза, мотает головой, смотрит на меня с улыбкой, как бы говоря «ну… ты понимаешь». Мы уже на середине бухты, вода доходит мне до колен. Ковчег движется совсем легко, хотя между поверхностью воды и краем бортов остается добрых полметра.

— Слушай, — пыхтит Эмек, — я залезу наверх и буду грести шестом, потому что он начал поворачивать.

— Кто?

— Кто-кто, ковчег! Надо его направить к выходу. Сможешь сам толкать?

— Конечно, — киваю я.

Эмек влезает на борт, отвязывает одну из жердей и садится верхом на бутафорское «бревно», прикрывающее трюм. Упирается жердью в дно бухты; я чувствую, что ковчег сворачивает.

— Еще немного, — пыхтит Эмек.

Через минуту нос ковчега прячется в ветвях дерева, скрывающего выход из бухты. Вода мне уже по пояс, она ужасно холодная, но я не обращаю внимания.

Внезапно Эмек застывает и вынимает жердь из воды.

— Что такое? — спрашиваю я. — Почему ты не гребешь?

— Тихо! Слышишь?

Я оглядываюсь и прислушиваюсь. Действительно, какие-то звуки… До этого я был так занят ковчегом, что не замечал ничего другого, но теперь ясно слышу треск ломающихся ветвей. Вдруг где-то совсем близко раздается лай. По нему можно догадаться, что это не маленькая собачка, а овчарка — вроде тех, что водили на поводках морлоки в Квартале!

— Скорей! — подгоняет Эмек, снова упираясь шестом в дно и отталкиваясь что есть сил.

Я толкаю так, что чувствую, как на лбу выступают жилы. Ковчег углубляется в заросли, ветки чиркают по бортам, Эмека уже не видно среди них. Еще несколько метров! Корабль становится все легче, вода доходит мне до середины живота… Мокрые штаны мешают идти. Еще немножко…

И вдруг мощный взрыв сотрясает заросли, со всех сторон сыплются кусочки железа и жести. Кажется, будто я оглох.

Эмек что-то кричит мне, но я слышу только звон в ушах. Оглядываюсь через плечо и вижу, как через разбитую баррикаду на пляже один за другим перескакивают морлоки в касках и с карабинами в руках.

Глава 7

Я поворачиваюсь спиной к морлокам и нечеловеческим усилием даю ковчегу такой толчок, что он весь исчезает в ветвях дерева. Откуда они взялись? Как они нас нашли? Неужели это я их привел? Нет, быть того не может… Но ведь казалось же мне, что следом кто-то идет… Почему я не повел себя осторожнее? Внезапно что-то со свистом пролетает мимо меня, из воды взметнулся маленький фонтанчик — гром долетает до меня с опозданием. Стреляют! Вода ледяной хваткой сжимает мне грудь, ковчег уже плывет сам. Мокрые листья свисающих над водой веток падают мне на голову. Судорожно цепляюсь за лопасти, ноги отрываются от дна. Я плыву! Морлоки продолжают стрелять, вокруг меня поднимаются фонтанчики, падают обломки веточек, поломанных пулями. Надо только добраться до люка сбоку ковчега, Эмек затащит меня внутрь. Пытаюсь дрыгать ногами в воде, но мокрые ботинки тяжелые, как два куска свинца.

Внезапно становится светлей — мы выплываем из-под дерева! Вокруг меня пустое медово-золотистое пространство реки. Оранжевое небо окрашивает воду в золотой цвет.

— Держи! — кричит Эмек, протягивая мне конец жерди.

Я хватаюсь за нее, но она ужасно скользкая. Я боюсь отпустить лопасти, за которые держусь второй рукой. Вдруг ковчег поворачивает, попадает в течение. Лопасти резко вырываются у меня из пальцев. Я ухожу под воду. Широко открываю рот, чтобы закричать, захлебываюсь.

— Хватайся за шест! — кричит Эмек.

Корабль поворачивается, его несет течением. Меня ударяет о борт, я пытаюсь держаться за него. Если Эмек не начнет грести, ковчег или перевернется, или его вынесет на берег течением!

Вдруг что-то задевает мое плечо. Совсем не больно — словно маленький камешек или шмель на ходу врезался. Я с удивлением вижу, как вокруг меня расплывается красное пятно, расходится полосками по воде. Это что такое?

— Рафал! — кричит Эмек.

Голос звучит так, как будто у него рот набит ватой. Вода размывает очертания.

Ковчег уплывает, я остаюсь. Вижу перед собой расплывчатый темный силуэт. Вижу Эмека, который отчаянно машет руками на фоне красного неба.

— Все в порядке! Плывите! — пытаюсь крикнуть я, но даже не слышу собственного голоса.

И тогда все растворяется в красноватом, липком, ледяном мраке. Я больше не вижу ни ковчега, ни Эмека. Не вижу неба. Меня мягко несет вода, я словно лечу. А потом наступает темнота.

Прохладная тишина и темнота. Я не чувствую ничего под ногами — вишу в пустоте. Задираю голову, пытаясь разглядеть звезды, но со всех сторон меня окружает непроницаемая чернота.

— Эй! — кричу я. — Есть здесь кто?!

Тихо. Вдруг далеко впереди загорается маленькая золотая искорка. Я щурюсь и напряженно вглядываюсь в нее. Искра растет, мигает. Приближается ко мне! Но это не огонек… Золотые обручи вращаются, бронзовая конструкция, похожая на каркас зонтика, медленно крутится внутри круглой клетки. Машина времени! В ней кто-то сидит. Но кто? На нем длинный кремовый сюртук, коричневый жилет с золотой цепочкой от карманных часов-луковицы, белая рубашка с высоким воротником. Темные волосы гладко зачесаны, от проволочной оправы очков отражается свет. Это же Путешественник! Машина останавливается надо мной, я чувствую на лице ветер от крутящихся обручей. Путешественник пристально смотрит на меня, тянет на себя один из рычагов.

— Опять ты! Не надо бы тебе сюда, — говорит он.

— Мне надо в ковчег, но он уплыл без меня. Морлоки нас догнали. — Я чувствую, что вот-вот расплачусь.

— Я знаю, — кивает Путешественник и склоняется над пультом управления. — Но ты не огорчайся, все закончится хорошо.

— Правда? — допытываюсь я, а поскольку Путешественник не отвечает, спрашиваю: — А куда вы едете?

— Не куда, а в когда, — с улыбкой поправляет меня он. — А ты сам как думаешь?

— Думаю, что в будущее. Чтобы спасти Уину от пожара. Я бы на вашем месте так поступил.

Путешественник некоторое время смотрит на меня, раздумывает, потом меняет что-то в настройках машины.

— Ты прав. Я должен это сделать, — говорит он. — И почему я сам не додумался?

— А… — я торопливо облизываю губы, — может, перед отъездом вы отвезете меня в прошлое? Недалеко, на час назад. Может, тогда мне удастся предостеречь себя самого, и Эмека, и Лидку… Сказать им — то есть нам, — что случится.

— Нет, к сожалению, это невозможно, — печально качает головой Путешественник.

— Почему? — в отчаянии спрашиваю я.

— По двум причинам. Первая — существенная, хотя и не самая важная — такова: если бы я это сделал, тогда мы с тобой не смогли бы встретиться. Получился бы парадокс.

— Как это?

— Если бы ты предостерег самого себя и уплыл на ковчеге вместе с друзьями, то мы бы не встретились, а значит, ты бы не отправился назад в прошлое и не предостерег бы самого себя. Такая несогласованность событий может иметь очень опасные последствия для целой Вселенной. Нельзя изменить прошлое. В наших руках только будущее.

— Ох! — разочарованно вздыхаю я, пытаясь понять его слова. — Но если так, то какой смысл путешествовать во времени? Зачем вы построили машину, если даже с ее помощью все равно нельзя ничего изменить?

— Из интереса, разумеется, — говорит он. — Хотя чем дольше я на ней путешествую, тем больше убеждаюсь, что она не нужна. Будущее рождается из прошлого. Если помнить о том, что случилось раньше — как о хорошем, так и о плохом, — то можно создавать будущее, которое получится лучше прошлого.

— Я что-то не очень понял, — вздыхаю я.

— Еще вчера «сегодня» было будущим, а «завтра» через два дня уже станет прошлым, — загадочно говорит Путешественник. — Поэтому нужно помнить. Тогда мы сможем избежать ошибок, которые уже один раз случились, и повторить то, что удалось. Понимаешь?

Я морщу лоб и размышляю над его словами. Потом задумчиво говорю:

— Я не уверен, но, кажется, понимаю. Если сегодня морлоки завладели целым светом и всех мучают, а завтра удастся их победить — надо будет об этом помнить, чтобы в будущем уже никогда не появились новые морлоки. Так?

— Именно так! — кивает Путешественник. — Через много лет дети и взрослые забудут, что в мире творились такие страшные вещи, как в твоем времени, потому что эти воспоминания будут огорчать их. Но лишь память и знание об этом всём позволят им построить лучшее, более счастливое будущее.

— Я понимаю. Но в таком случае — как же Уина? Как вы можете ее спасти, если знаете, что она погибла?

— Но ведь это еще не произошло! И я не уверен, что она погибла, — знаю только, что пропала. Я не видел гибели Уины, значит, могу ее спасти. А может, я уже сделал это?

— Ужасно сложно, — вздыхаю я. — А какая вторая причина? Вы сказали, что их две…

— Да. Вторая причина, которая важнее первой, такова, — улыбается Путешественник, — машина моя — одноместная. Видишь? Сюда не влезет второй человек, даже такой маленький, как ты. Но не огорчайся, все будет хорошо. Кому, как не мне, об этом знать. Я поехал. До свидания!

Обручи начинают вращаться все быстрей и быстрей.

— Путешественник! — кричу я и пытаюсь подплыть к нему в пустоте, где я вишу, но все мои попытки напрасны.

Я изо всех сил дергаю руками и ногами, и все равно остаюсь на месте. Путешественник машет рукой на прощанье, обручи превращаются в сверкающее облако вокруг него.

— Путешественник! Подождите! Мы еще когда-нибудь увидимся?

— Я же сказал «до свидания», а не «прощай!» — весело отвечает он. — А в моих устах такие слова — отнюдь не простая любезность!

Очертания машины блекнут, лицо Путешественника становится прозрачным и вдруг исчезает. Я снова погружаюсь в полную темноту. Чувствую, что щека мокрая, быстро вытираю слезу рукой. Закрываю глаза и медленно плыву в прохладной пустоте.

— Мальчуган, — тихо говорит кто-то, — слышишь меня? Эй, мальчуган!

Слова звучат из темноты, еле различимые, как первые лучи солнца. Темнота рассеивается — сначала медленно, потом все быстрее. Появляется и звук, он нарастает, как грохот паровоза, въезжающего на станцию.

Это шум воды. Кто-то касается моего лица, сжимает руку.

Я пытаюсь спросить «кто это?», но получается только прохрипеть что-то невнятное.

Открываю глаза. Сначала вижу светлое пятно, несколько раз моргаю, и картинка становится четче. Вижу кочку, чувствую под пальцами песок.

— Рафал? Посмотри на меня, — снова говорит тот же самый голос.

Он мне знаком. Пытаюсь повернуть голову, щурюсь. Надо мной склоняется девушка. У нее светлые волосы, бледное лицо. Перепуганные глаза. Это же… Янка из библиотеки! Та, что накормила меня супом в столовой.

Лежу на песке, на мои ноги накатывают серо-стальные волны реки. Одного ботинка нет. Когда я это замечаю, то ужасно пугаюсь. Что я буду делать без ботинка? Но страх исчезает так же внезапно, как появился.

— Рафал, — говорит Янка, — все будет хорошо.

— Что с Эмеком? И Лидкой? — спрашиваю я.

— С кем? О ком ты говоришь?

— Что с ковчегом?

— Рафал, ты ранен. У тебя прострелено плечо. Нам нужно отсюда уходить. Я сейчас тебя подниму, хорошо?

Ранен? Почему же я ничего не чувствую?

Янка подкладывает руку под мое плечо, тянет меня вверх. И тогда плечо взрывается болью, точно как та граната, что разбила баррикаду, охранявшую нашу бухту. Я кричу.

— Тихо! Постарайся не шуметь, — говорит Янка.

Она поднимает меня. С моей одежды течет вода. Еще вечер? Нет, солнце стоит высоко. Уже наступил день. Эмек, Лидка, Микся и Янтарь теперь далеко. Далеко от Варшавы.

Янка переносит меня через кусты, потом через рельсы. У дороги стоит бричка, в которую запряжен гнедой конь. А, это не бричка, а пролетка[19]. Рядом стоит старушка — та самая, на которую я наткнулся, когда вернулся в зоопарк. Та, за чьим огородом я ухаживал. Что она здесь делает? Под черным верхом пролетки виднеется мягкое сиденье. Из пролетки выскакивает мужчина, подбегает к нам, забирает меня у Янки. Я не вижу неба и солнца — их заслоняет откидной верх. Чувствую под собой мягкую обивку сиденья. Старушка садится, кладет мою голову себе на плечо. Боль возвращается, я вскрикиваю.

— Сейчас мы тебя перевяжем, — говорит она.

— Я должна была прийти раньше! — отзывается расстроенная Янка, садясь рядом с извозчиком.

— Но ты же не могла, — отвечает тот и берется за вожжи.

— Стелла говорила, что он здесь в безопасности.

— Я должна была прийти раньше, — упирается Янка.

— Стелла? — слабым голосом спрашиваю я.

— Да. Ей пришлось бежать из Варшавы, кто-то выдал ее. Ничего не говори, все будет хорошо.

Все будет хорошо.