Краски и пепел

Моей мести очерчены планы,

Поименно враги сочтены.

Я шагаю, укутавшись в саван,

По руинам, что были мои…

Здесь когда-то стремились ввысь башни,

Над собою держа небосклон,

Во дворце, что был самым прекрасным,

Стоял алый, как кровь моя, трон.

Я на нем восседала всевластно

И вершила судьбу королей.

Только все оказалось напрасно:

Меня предали шесть сыновей.

Старший, Мрак, был холодным как камень.

Он по правую руку сидел.

Взгляд скользил поволокой в тумане,

А лицо было белым как мел.

Нарекла я второго Оскалом.

Он всегда был готов убивать –

Беспощадным и быстрым ударом,

Чтоб врасплох не пытались застать.

Третий – Пламя – был светлым и стройным,

И красив, словно образ с картин.

Я не помню, чтоб он был довольным,

Вечно губы в усмешке кривил.

Дальше шел мой любимец – Отрава.

В лжи и фальши всегда был хорош.

Среди прочих его выделяла,

Но и он мне вонзил в спину нож.

Боль был скрытным, тщедушным, но крепким.

Мог отсутствовать многие дни.

Я порой про него забывала,

Лишь скрывались вдали корабли.

И последыш – Без Имени, младший, –

Не хотела рожать стервеца,

Как в насмешку, среди своих братьев

Больше всех был похож на отца.

Не желала я верности вечной,

Их любви, благодарных щедрот,

Но не верила, что вероломно

Предадут мои отпрыски род.

Бились мы, живота не жалея,

Не считая ни сил, ни потерь,

Оттесняя Врага на край света,

За границу известных земель.

Города и моря полыхали,

Оставляя лишь пепел и соль.

Но я знала: со мною Отрава,

Мрак, Оскал, мои Пламя и Боль,

Даже он, Безымянный, последыш.

Пусть не вечно, пускай предадут,

Но меня лишь… не то, во что верят,

Мир бросая на откуп Врагу.

Прочь бегу без оглядки.

Падаю.

Поднимаюсь.

Стираю с лица испарину.

Вздыхаю.

И… просыпаюсь.

За окнами ясный день.

Пронзительно чайка бранится.

Надо же было вчера

Так безобразно напиться.

Помню, стоял у холста,

Смятенье меня тревожило,

И вдруг – я поклясться готов –

Мое творение ожило.

Тянуло руки ко мне,

На странном наречье шептало

И черным ониксом глаз

Насквозь меня прожигало.

Что было во мне сильней –

Восторг или дикий ужас?

Я был на мгновенье готов

Отдать незнакомке душу,

Лобзать в восхищенье ступни

И в вечной верности клясться,

Но бедный мой разум вопил:

Во что б то ни стало – спасаться

От тихой прелести зла,

От смертной красы обаяния,

В которых нельзя отыскать

Ни жалости, ни сострадания.

Замазан холст чернотой,

Но, кажется, там, под краской,

Бушует, бьется, вопит

Злодейка из страшной сказки.

Но это, конечно, бред,

Плод бурных больных фантазий:

Миров параллельных нет.

Наверное, все-таки к счастью.

Пойду выпью горький чай,

Заем кирпичом печенья.

Закончился в доме коньяк,

Сосиски, хлеб и пельмени,

Лишь я не закончусь никак,

Нелепый, жалкий, пустой.

Трепещет меж пальцев кисть,

Владея моей судьбой…

Мир войны,

Мир сражений и смерти

Изрыгнул мою душу на свет.

Когда дышишь, а в воздухе пепел,

В снах и бегстве спасения нет.

Когда в муках твой дом умирает,

Когда жизнь рассыпается в прах,

Ты не думаешь – просто шагаешь

В почерневших от гари снегах.

Выбор прост: умирай или бейся.

Враг безжалостен, непобедим.

В долгих битвах мне злостью своею

Удалось отстоять этот мир.

Как же вы, кого я породила,

Обо мне могли память предать?

Я осколки тепла сохранила,

А вам стало на это плевать…

Только власть? Где же в вас я ошиблась?

В наказаниях строгость была.

Я рубила сплеча, но любила.

Я несла в себе смерть, но жила…

А что вы? На руинах сгоревших,

На истертых в пыль древних холмах

Прахом правите. Или, быть может,

Это Враг теперь правит за вас?

Сколько лет пролетело?

Десяток? Или два? Я устала считать.

В том хрустальном гробу, за печатью

Ярость мне не давала дышать.

Кто-то умер, а кто-то родился –

Я их всех собираюсь судить.

Справедливости нет. Я решаю,

Кому будет позволено жить.

Был один. Прежде верен до гроба.

Я, пожалуй, его отыщу.

Он меня сторожил эти годы.

Местью тварь эту я угощу.

Он здесь жил. На окраине леса,

Что истлел еще в прошлой войне.

Ловчий. Старый шпион и повеса,

Он был мой и служил только мне.

Вот сторожка. Заброшена вроде.

Круг охранный давно не горит.

Хотя нет… След от пепла в проходе –

Значит, кто-то сейчас здесь гостит.

Я заклятье сплетаю лениво.

Стены. Комнаты. Тень. Зеркала.

Вот ты где: между стертой картиной

И разбитым провалом окна.

«Открывай. Что, не ждешь злую силу?»

А придется. Ломайся, замок.

И ловушка на входе – как мило.

Я, пожалуй, ступлю за порог.

Яд стекает с облезлых запястий.

Меня этой отравой не взять.

Вылезай, я гораздо опасней.

И не вздумай еще раз стрелять…

Что, узнал? Вижу, вижу, не бойся.

Или бойся, коль есть что скрывать.

Я незваной пришла к тебе гостьей,

Я сегодня пришла убивать.

Все ты понял, трясешься от страха.

Шепчешь, будто скулишь: «Госпожа…»

Мне достаточно легкого взмаха,

Чтобы правду сорвать с языка.

Ловчий падает в ноги, рыдает

И клянется, что он ни при чем:

«Я был против, но мне приказали!

Охранять ваш покой верным псом!»

«Как глаза протыкают, ты видел.

Да и сам шить умеешь крестом.

Ты иглой своей многих обидел.

Вот теперь ты с моею знаком».

По лицу кровь стекает ручьями.

«Цепь сменил – значит, клятву предал.

Скажи только одно, между нами:

Кто за мной приглядеть приказал?»

Итак,

Посмотрим на вещи реально.

Я в здравом уме!

Я не пьян!

Я – нормальный!

Да, порою на грани танцую,

Но я – настоящий.

Я существую.

Мне улыбаются продавщицы.

Я узнаю знакомые лица:

Дворника,

Почтальона,

Соседей.

Мне «здрасьте» кричат

Дворовые дети.

Звонят соцопросы,

Мошенники, банки,

Приходят налоги,

А местные бабки

Зовут меня ласковым словом

«Сынок»

И просят порой заглянуть на чуток:

То кран подтянуть,

То купить корвалола.

Ведь все как у всех.

Мне не надо другого:

Миров непонятных,

Подернутых дымкой,

Пронзительных глаз,

И сокрытых улыбкой

Оскалов звериных,

И запаха боли,

И мантры, что манит,

Зовет за собою

В пучину отчаяния,

В бездну безумия

За одержимой, разгневанной фурией.

Пусть лишь на холсте она остается.

Но кто-то внутри гадким смехом смеется:

«А сам-то ты веришь, что это неправда?

Ты точно уверен, чего тебе надо?»

Я трогаю черной ладонью пятно –

И плачу беззвучно и тяжело.