Красноармеец Горшечников

- Спасибо, что похвалили, - язвительно отозвалась Георгина, сегодня не расположенная щадить мужчин. - В данный момент я больше интересуюсь политграмотой.

- Занимайте места, товарищи, лекция сейчас начнётся, - сказал незаметно подошедший Филипп Филиппович. - Уже познакомилась с товарищем Лоховым?

- Лохов? - переспросила Георгина.

- Я выступаю под псевдонимом, - не смутился поэт.

- Ветродуй, - ворчал Хмуров, усаживаясь, - божий племянничек. Доверили тоже кому политграмоту читать. С Махно он сражался. Небось, во сне приснилось, пока поэму писал.

- Под революционным седлом и поэты хорошо идут, - бодро сказал Гарька, приготовившись слушать.

- Товарищи! Вопрос о политическом положении РСФСР есть вопрос о судьбах нашей революции, - начал Златоверхов, утвердившись на трибуне. - Основными силами нашей революции являются пролетариат и крестьянство, переодетое ввиду войны в солдатские шинели. В борьбе с царизмом в одном лагере с пролетариатом оказалась творческая интеллигенция. Идёт коренная ломка старого уклада с тем, чтобы, опрокинув помещиков и обуздав империалистическую буржуазию, окончить войну, обеспечить дело мира. В стране, товарищи, царит общая разруха. Вопрос стоит в том, как должны мы защищать отечество - социалистическую республику. Армия утомлена войной; не хватает продовольствия, боеприпасов, конского состава; бойцы раздеты и разуты. Положение армии Врангеля на полуострове Крым настолько хорошо, что при наступлении Красная армия понесёт огромные потери. Продолжая в таких условиях войну, мы лишь усилим белогвардейцев. Некоторые говорят, что мы должны вести войну до победного конца и, не останавливаясь, изгонять и уничтожать остатки белого ополчения. Они были бы правы, если бы не было разрухи, не были расшатаны основы народного хозяйства. Не является ли контрреволюцией призыв бессмысленно воевать вместо того, чтобы заняться восстановлением хозяйства, отграничив занятую белогвардейцами часть страны? Затем, когда молодая наша республика восстановит силы, можно будет добить контрреволюцию, если к тому времени она сама не захлебнётся собственным ядом. Раньше республика боролась за своё существование, теперь положение изменилось в корне. Должна измениться и наша тактика.

После выступления Златоверхова в зале установилась тишина. Кто-то неуверенно крикнул:

- Правильно! Отставить войну!

На него шикнули. Неожиданно Храпов поднялся и, извиняясь громовым шёпотом, стал пробираться к проходу. Красноармейцы ругались: лучше бы конь копытом наступил, чем Храпов сапожищем. Перед помостом великан остановился, одёрнул гимнастёрку и решительно взошёл на трибуну.

- Я, товарищи, говорить не мастак, - начал он. - Мне бы шашку или в штыковую там. Ещё с лошадьми - такое моё призвание. Только я молчать не могу. Вот товарищ сказал, будто мы воюем без смыслу. Никак нельзя с ним согласиться. Без смыслу сражаются белые, потому - за вчерашний день. Охота им обратно власть забрать, чтоб, значит, снова трудовой народ к ногтю. Дурак будет трудовой народ, когда станет смирно ждать обратного закабаления. - Зал взорвался аплодисментами. Храпов сбился со своей неторопливой мысли, покашлял в кулак. - Стало быть, за великую идею сражаемся мы с врагами революции. Свобода - она не пустяк, за советскую республику я жизнь положу, не то что там… Чтоб оставить часть земли вместе с находящимся на ней эксплуатируемым элементом на милость контры и царских приспешников - так меня с души воротит, такое представив. А более мне сказать нечего.

Под овации Храпов вновь пополз по чужим ногам на место. На этот раз задавленные не матерились, а только кряхтели.

На трибуну вновь взбежал Златоверхов. В зале зашикали, засвистели, закричали: «Долой!»

* * *

- Только что, товарищи, я применил риторический приём, - сказал оратор, ничуть не испугавшись. - Называется он «доказательство от противного». Выдвинув негодный тезис, я ожидал, что кто-нибудь из вас пламенно его опровергнет и тем самым порушит этот ложный тезис в прах. Используйте этот приём в борьбе с трусами и оппортунистами, товарищи. На этом сегодняшнее занятие объявляю законченным.

Озадаченные слушатели стали расходиться.

- Глотка, как пожарный рукав - крику много, а дела на копейку, - сказал Хмуров про Златоверхова. - А ты, Родион, молодец. Хорошо говорил.

Храпов покраснел от глаз до бородищи.

- А я чего… уж там… когда так оно и есть.

Мимо, сторонясь к забору, прошагал Шнобцев с одним из бывших мародёров. Вид у обоих был вороватый.

- На лекции присутствовали? - окликнула их Георгина суровым голосом.

- А тебе чего? - огрызнулся Шнобцев. - Ещё я перед девками не отчитывался!

Гарька с Ромкой переглянулись и, одновременно шагнув к наглецу, взяли его в «коробочку». Шнобцев сопротивляться не стал. Сделав изумлённое лицо, он проговорил:

- Вот какие, стало быть, порядки, чтоб товарищу не доверять?

- Тамбовский волк тебе товарищ, - Ромка ткнул его локтем в бок. - С Георгиной мы не первый год воюем, а ты кто такой? Я вообще подозреваю, что ты чуждый нам социальный элемент.

- Намёки ваши очень даже обидные! - задрал подбородок Шнобцев. - Комиссар, стало быть, не сомневается, что я годный к делу революционный воитель, а вы комиссара умней?

- Воюй ладом, - посоветовал Хмуров. - Ежели что, комиссар первый раздавит тебя как микробу тифозную.

- Был я на вашей лекции, был! - застонал Шнобцев. - За что же вы, товарищи, меня ущемляете? Товарищ лектор вон какую ересь сказал, и ничего, а я чуть что - и сразу вон что!

- О волке речь, и волк навстречь, - проворчал Хмуров, оглядываясь на нагонявшего их Златоверхова. - Пойдём, Родион. Не желаю я балакать о всяких там противных доказательствах.

Георгина нахмурилась.

- Риторика - это наука, - сказала она. - Надо коммунистам и комсомольцам её постигать, чтобы на равных вести диспуты с эсерами и анархистами - у тех язык подвешен и теоретическая база богатая. Посмотри, как выступил Храпов, а ведь трёх слов связать не мог! Прав товарищ Златоверхов.

Хмуров пожал плечами и ушёл вперёд.

- Глянулся, что ли, господин оратор? - насмешливо спросил Ромка.

- Прав?!.. - возмутился Гарька одновременно.

- Как вам понравился урок? - Златоверхов самодовольно улыбнулся. - Я совершил чудо почище моисеева: старик извлёк воду из камня, а я - фонтан красноречия из уст простого невежественного бойца.

- Вы полегче насчёт невежественных, - проговорил Ромка с угрозой.

Горшечников ожидал, что Георгина вступится за Храпова, но она промолчала. Когда она смотрела на Златоверхова, в глазах её появлялось странное, мечтательное выражение: так девицы набожные глядят на ангелов на иконах, а девицы обыкновенные - на портрет актёра Ивана Мозжухина.

Гарьке это мечтательное выражение было категорически неприятно. Рассказ о революционно-героическом театре без зрителей, где будут только актёры, он выслушал молча, но как только речь зашла о борьбе Златоверхова с деникинской контрразведкой, вопросы, полные законного недоверия, посыпались из него горохом.

Товарищ Златоверхов оказался словно бронированный и ловко отбрехивался, однако в конце концов не выдержал. Пообещав Георгине новую книжку какой-то Цветаевой (Гарька и не слыхал), он скрылся в переулке.

- И ты ему веришь? - спросил Гарька подругу.

- Может быть, он немножко приукрашивает, - ответила та снисходительно. - Ну и что? Он умеет рассказать о своей жизни красиво, а ты нет. Не надо завидовать.

Настала гарькина очередь замкнуться в оскорблённом молчании.

Вечером неутомимый комиссар объявил новость: на следующий день отряду предстояло отправиться на субботник в порт, недавно выбывший из владения акционеров Владикавказской железной дороги и перешедший в собственность трудового народа. Послереволюционные годы сказались на состоянии порта не лучшим образом; особенно он пострадал в результате спешной эвакуации деникинского воинства. Теперь красноармейцам предстояло вымести в море не мусор истории, а мусор самый обыкновенный, не метафорический.

- Ещё одно, - сказал комиссар. - Об убийствах в городе все слышали? Поодиночке не ходить, не меньше, чем парой, а лучше - группами человека по три-по четыре, и непременно при оружии. За девками не бегать - могут оказаться приманкой. Про самогонщиц и говорить нечего. Кого пьяного в городе увижу - сами знаете, что будет. Смешно, если бойцов, уцелевших в схватках с казаками, зарежет местная шпана. Шнобцев! К тебе и твоим крокодилам это особенно относится.

- Мы, товарищ комиссар, непременно уцелеем, у нас в этом деле большая сноровка, - пообещал Шнобцев.

- Почему именно в порт? - спросил кто-то.

- Там папаша Делакур служит, - угрюмо ответила Георгина.

Север бросил на неё страшный взгляд, но отвечать на выпад не стал.

- Никого больше не задерживаю, - сказал он.

- В город-то можно али нет? - уточнила Олёна. - Хотелось бы агитпредставление поглядеть.

- За вас, Максименко, я спокоен, - ответил комиссар доброжелательно, - вы за себя постоять сумеете, а всё же лучше, чтобы кто-нибудь вас проводил.

- Дык я сопровождающий! - пробасил Храпов.

- Превосходно. Все желающие приобщиться к революционному искусству могут пойти с Максименко и Храповым. Пока они рядом, ни один бандит к вам не приблизится, разве что он совсем умалишённый.

- Пойдёшь? - спросила Георгина.

- Нет, - отказался Гарька. - Не хочу я слушать былины про чудо-богатыря Лохова.

- Как хочешь. - Георгина поджала губы.

- Я пойду, - вызывался Ромка.

- Ступайте, - сказал Хмуров. - Родион, я у тебя в кухне вздремну пока. Жарко в комнатах.

- Хоть всю ночь ночуй, - согласился Храпов. - Пса покормишь?

- Да покормлю… иди.

Гарька устроился на лавочке и закурил, не торопясь к себе на квартиру, к козам и Попорыкиным. На улице стихал гомон удалявшихся бойцов; наступила тишина. Затем послышался звук автомобильного мотора. Авто остановилось рядом с домом. Снова скрипнула калитка; вошедшего Горшечников не видел - угол дома скрывал дорожку.

* * *

Из кустов показалась курица, взглянула на Гарьку и вновь нырнула в заросли отработанным партизанским движением.

Табачный дым лениво таял в душном неподвижном воздухе.

«Даже куры, - так же неторопливо думал Гарька, - в условиях борьбы за существование обретают бойцовский характер, утрачивая глупую мещанскую сущность».

Тем временем в гостиной завязался какой-то спор. Не в силах совладать с искушением, Горшечников встал на лавку, осторожно заглядывая в окно.

- Примелькался ты, Серафим, - ехидничал Север. - Или передушился. Должно быть, Флора Гавриловна устала чихать от твоего «Шипра».

- Знаток женского полу сыскался, - процедил Чернецкий. - Девицы любят приятные запахи. Это, может, амантам твоим нравится, чтоб табаком пахло.

- Ах ты, сука!.. - посинел от злобы Снейп.

Чернецкий полез на комиссара через стол.

- Гхм-гхм, - раздалось громкое и отчётливое покашливание. В дверях, заложив руки за спину, стоял командарм. - Не помешал?

- Какими судьбами, Альберт Петрович? - Север неделикатно отодвинул ладонью физиономию мешавшего ему встать Серафима.

Тот зарычал и взял комиссара за ворот. Шмелёв посуровел.

- Мы требуем дисциплины в армии от простых бойцов, а какой пример подают им командиры?!

Серафим и Ксаверий переглянулись. Вид при этом у них был такой, что было ясно: каждый желает другому если не смерти, то страшной болезни диареи.

- Товарищ командарм… - начал было Чернецкий.

- Пока что я был бы доволен, - нетерпеливо продолжал Шмелёв, - если бы вы не выказывали друг другу открытой враждебности. Пожмите руки. Сейчас вы по одну сторону баррикад.

Очень медленно Серафим и Снейп протянули друг другу руки, а пожав, тут же их отдёрнули. Шмелёв посмотрел на них и усмехнулся, сухая кожа в уголках глаз собралась в морщины.

- Вы закончили? Превосходно. Полагаю, вам известно, что лорд Керзон направил Чичерину ноту с предложением заключить перемирие между Польшей и нашей республикой и отвести войска по обе стороны от временной восточной границы Польши. Наше правительство отвергло посредничество англичан - сегодня получена телеграмма председателя Реввоенсовета с указаниями относительно действий в сложившейся ситуации.* 8 В связи с этим я хотел бы обсудить кое-что с тобой, Ксаверий.

- Нам уйти? - Лютиков встал.

- Не нужно. Мы с комиссаром побеседуем в его комнате.

- Конечно, Альберт Петрович. Прошу вас. - Север пропустил Шмелёва и плотно прикрыл дверь, отделяющую комнату комиссара от гостиной.

- Командарм лично явился рассказать Северу о телеграмме председателя Реввоенсовета? - недоверчиво переспросил Чернецкий. - Почему к себе не вызвал? Невелика шишка Снейп, чтобы Шмелёв к нему с докладом бегал.

Лютиков промолчал. Серафим на цыпочках подобрался к двери. Лютиков поймал его за полу куртки и после недолгой борьбы усадил в кресло.

Гарька сел на лавку. Он больше не курил, не желая, чтобы дым выдал его присутствие. Ему было страшно интересно, чего хотел Шмелёв на самом деле. Ждать пришлось недолго, уже минут через десять командарм и Снейп снова были в гостиной. Однако ничего по делу сказано не было. Шмелёв отказался от сопровождения, сказав, что в автомобиле его ждут, и ушёл. Гарька снова заглянул в окно.

- Что за секреты? - Чернецкий изнывал от любопытства.

- Не могу сказать.

- От нас можно и не таиться, - сказал Лютиков с досадой. - Если ты нам не доверяешь, то кому?

- Я вам доверяю. Однако командарм взял с меня слово…

- Прямо так и сказал: «А Чернецкому с Лютиковым - ни-ни»? - Серафим сощурил злые глаза. - Ох, крутишь, Север!

Снейп махнул рукой.

- Похоже, это вы мне не доверяете. Моя бы воля, я бы рассказал.

- Вот и давай.

- Я не баба - тебе давать! - рявкнул комиссар. - Сказано же - нельзя!

- Товарищ из тебя никакой, - подытожил Чернецкий даже с удовольствием.

- Из меня?! Ты один мой секрет узнал, и теперь без конца в морду мне им тычешь. Язык тебе подрезать надо, вот что. Если бы не Шмелёв, ты бы сейчас не выкаблучивался.

- Если бы не Шмелёв, ты бы под окном валялся! В лопухах.

- Будет вам лаяться, - сказал Лютиков. - Как семь лет женаты. Бросьте это, стыдно.

- Ещё ты меня стыдить будешь! - заорал Серафим, сгоряча выскочил за дверь, постоял на лестнице. Успокоившись, вернулся, сел на прежнее место.

Север мрачно таращился на него, дёргал ногой. Лютиков укоризненно протирал пенсне.

- Хорош дуться, - сказал им Чернецкий. - Ты что там про выпивку говорил - совсем нельзя? У меня бутылка трофейного рома завалялась.

- И откуда оно всё к тебе заваливается? - скривил губы Север.

Чернецкий невинно улыбнулся, перевёл глаза на Лютикова:

- Ну как, на троих?

- Бойцам же запретили, - помполит вопросительно посмотрел на Снейпа.

- В городе запретили, - ответил комиссар, подумав. - В целях безопасности личного состава. А если тут, на квартире, то отчего же нет. Давай, тащи свой трофей.

- А Флора Гавриловна? - вспомнил Лютиков. - Проводить…

- Без провожатых не останется, - вздохнул Север. - Её сегодня председатель губкома на автомобиле катает. Зря ты, Серафим, на тряпки рвался. Нашу Флору Гавриловну можно применять для выработки электрического тока, вместо динамо-машины. На освещение центра города свободно хватит.

- В тебе нет ни малейшей рыцарственности, - расстроился Лютиков. - Разве можно так говорить о молодой невинной девушке?

На лицах Снейпа и Чернецкого появились одинаково циничные ухмылки.

Гарька неловко переступил ногами; лавка предательски хрустнула.

- Горшечников! - внезапно крикнул Снейп. Гарька подскочил. - Убирайся из-под окна. Хочешь представлений - ступай в театр, там тебе и споют, и спляшут.

Гарька тихонько полез вдоль стены к калитке, делая вид, что его тут и не было.

* * *

Всю дорогу до порта Шнобцев ныл, что его мучает мигрень и чирей пониже спины; на месте, когда дело дошло до раздачи рабочего инструмента, он вдруг повалился наземь с тепловым ударом.

Чернецкий предложил бросить его в море, как ведьму: если выплывет, значит, грешен - соврал, если потонет, можно выловить багром. Комиссар, кажется, хотел согласиться, но человеколюбивый Лютиков пожалел бывшего мародёра. Оставили его при лошадях.

Делакур-отец и какой-то чин в фуражке увели комиссара с помполитом и Чернецким в неизвестном направлении. Улизин, смурной после вчерашнего, проводил их завистливым взглядом.

- Пока Делакур пела, ничего, - делился он. - Потом показали минитюру - комсомольцы построились шалашиком, после - пьесу «Освобождённый труд». А под конец Златоверхов стал читать революционную поэму, и тут уж я не высидел, уснул. Проснулся, когда Георгина меня растолкала; голова дурная, будто четверть самогона принял без закуси…

Из здания конторы торопливо вышел невысокий худощавый человек в малороссийской рубахе, расшитой у ворота. На голове у него была турецкая феска («Так меньше печёт», - объяснил он); лицо приятное, хотя и незначительное.

- Квирин, начальник доков, - представился он, чуть заикаясь. Сильно запахло чесноком. Долгодумов чихнул.

- Цинги опасаюсь, - объяснил Квирин. - Чеснок весьма полезен для тех, кто желает избежать этой неприятной болезни. Пройдёмте за мной, я обрисую вам фронт работ.

Фронт оказался чуть поуже польского. Целый день красноармейцы разгребали ржавый металлический мусор. Солнце липло к коже, щипалось, словно целый муравейник сердитых муравьёв. К вечеру повеяло свежим солёным бризом.

- Искупаемся? - предложил Ромка.

- Простите, - Гарька заступил дорогу Квирину, - тут у вас искупаться можно где-нибудь?

Начальник доков с сомнением огляделся.

- Пожалуй, вон там, - он кивнул на приземистое сооружение, за которым тянулись в море длинные железные мостки. - Судов теперь всё равно нет… Купайтесь.

Место и вправду было хорошее. Разбежавшись с мостков, можно было прыгнуть в воду «ласточкой», как любил Гарька. Ромка плавать не умел. Он походил, разглядывая непонятного назначение устройства, торчащие там и сям, потом спустился вниз, на берег, поплескаться на мелководье.

Далеко в море небольшой пароход торопливо уходил в сторону Турции; его тетеревиное чуфырканье заглушали пронзительные вопли чаек. Ещё дальше виднелись паруса рыбачьих судов. Ближе к берегу покачивалась одинокая шлюпка. В ней, кажется, кто-то сидел. Поднырнув под волну, Гарька отфыркался и приподнялся, разглядывая неподвижно торчавшего в шлюпке человека: он не грёб и не рыбачил. Волны, крупные, более грозные, чем те, что накатывались на берег, толкали лодку; она переваливалась с боку на бок, как старая утка.

Гарька саженками доплыл до шлюпки, ухватился за борт, подтянулся - и едва не сорвался обратно. На дне шлюпки лежал мертвец, рыжая бородка указывала на заходящее солнце, а рядом на карачках сидел чёрный человек. Волосы у него были курчавые, как войлок, кожа кофейного цвета; на мокром тёмном лице страшно блестели белые выпуклые глазищи. Одет он был в матросскую рубаху, очень грязную и не слишком целую, и старые штаны. Обуви на нём не имелось, большие плоские ступни стояли в морской воде, помаленьку наполняющей лодку.

- Ты кто? - спросил Гарька срывающимся от испуга и усилий голосом.

Лицо чёрного человека сложилось в отчаянную гримасу. Он обхватил голову руками и отвернулся.

- I ain’t killed ‘im * 9, - сказал он тонким отчаянным голосом.

- Да ты же негр! - сообразил, наконец, Гарька. - Поплыли к берегу, что ли? Вёсла где?

Матрос глубже уткнулся в сложенные руки. Гарька соскользнул с борта и принялся толкать лодку к берегу.

- Помоги! - крикнул он. - Эй, ты!

Он снова высунулся над бортом, дёрнул матроса за рваные штаны. Показал рукой:

- Прыгай сюда! Помочь надо.

Негр вытаращился, испуганно сполз в воду.

- Толкай! - показал Гарька. - Помогай давай, бестолковый.

Матрос поплыл рядом, пихая тяжёлую шлюпку в склизкую корму. Доплыли нескоро, хотя берег был рядом; течение относило их левее мостков. Квирин, заинтересовавшийся манёврами, спустился к линии прибоя.

Гарька, пыхтя от натуги, вытащил шлюпку на берег. Квирин подошёл, заглянул в шлюпку.

- Ты его трогал? - сказал он резко.

- Мертвеца? Нет.

- Похоже, он умер от какой-то болезни. Держись подальше… только эпидемии нам не хватало. А это что за явление?

Чёрный человек, обняв себя руками, трясся мелкой дрожью, вывернутые губы посинели.

- Да ведь не холодно, - сказал ему Гарька. - Лето!

- I’m a stoker, - пробормотал негр. - I’m used to big heat.

- Что?

- Говорит, кочегар, - перевёл Квирин. - В машинном отделении всегда пекло, вот он и мёрзнет.

Гарька вздохнул и пошёл к мосткам, на которых оставил одежду. Матрос потащился за ним, Квирин тоже двинулся следом. Гарька бросил матросу гимнастёрку.

- Держи, болезный. Одевайся.

Негр отчаянно замотал головой.

- No, no!

- Скажите ему, пусть наденет.

- Я не так хорошо знаю язык, - пожал плечами Квирин. - Пару слов, и всё.

- Одевайся живо, - Гарька набросил гимнастёрку на кофейные трясущиеся плечи. - Ну!

Негр покорно продел руки в рукава. Квирин смотрел на него со странным выражением.

«Наверное, не часто видел негров», - подумал Гарька. Он и сам пялился на широкое лицо с плоским носом; впрочем, скоро пригляделся, и черты матроса перестали казаться необычными. Горшечникова матрос не боялся и даже улыбнулся ему, но под взглядом Квирина ёжился и сжимался.

- Не бойся, - сказал ему Гарька. - Теперь тебя никто не обидит. Как тебя звать?

- What is your name? - помог Квирин.

- Доббс, - ответил матрос.

- Я - Гарька, - Горшечников потыкал себя в грудь пальцем. - Горшечников.

- Харри, - повторил матрос.

- Какая я тебя харя? - расстроился от человеческой неблагодарности Гарька.

- Гарри, - улыбнулся Квирин. - Твоё имя по-английски.

- Что с ними случилось? - Гарька озадаченно рассматривал шлюпку. - Ссадили с корабля?

- Не знаю, - сказал Квирин.

Внезапно Доббс вскрикнул и что-то залопотал, тыча рукой в море. Горшечников обернулся. Ромка, закатав штаны и вооружившись палкой, вылавливал плавающий в воде чемодан. Вдруг волна с размаху ударила его под коленки и поволокла на глубину. Ромка завопил.

- Он плавать не умеет!

Гарька помчался на выручку и с разбегу прыгнул в воду. Ромка уже пускал пузыри.

- Чемпион по плаванию среди утюгов, - ворчал Горшечников, вытаскивая друга на берег. - Непременно научу. Безобразие - красный боец, а воды боится.

- Чемодан, - пробулькал Ромка, отплёвываясь солёной водой. - Плавает.

- Ну и что? Было бы там золото, он бы уже утоп.

- Иностранный чемодан… вдруг там бумаги важные…

Гарька, вздыхая, вернулся в море, спас и чемодан. В нем не оказалось ничего, кроме мокрого белья, бритвенных принадлежностей и какой-то книжки.

- Чуть не погиб из-за пустяка, - сказал Гарька укоризненно.

Он достал книгу и перелистал. Плотные, из хорошей бумаги страницы покоробились от воды. Текст был непонятный, английский.

- На самокрутки возьми, - сказал Ромка.

- Не сгодится. Видишь, бумага какая? Картон, а не бумага.

Гарька всё же сунул книгу за пояс штанов.

Квирин копался в лодке, Доббс сидел рядом на песке.

- Возможно, этот человек - шпион, - сказал Квирин, объясняя своё занятие. - Где его вещи?

- Должно быть, эти, - Гарька протянул ему чемодан.

Начальник доков поворошил бельё, потянул за подкладку.

- Нужно отнести его на КПП * 10 и доложить о происшествии.

Шлюпку вытянули далеко на берег, чтобы не утащило прибоем. Чемодан Квирин понёс сам. Остановились у белого строения с низким крылечком. Начальник КПП оказался на месте. Услышав о лодке, он встревожился. Оказалось, на рейде заметили пароход под итальянским флагом. В порт он не зашёл, почему-то повернул обратно в море.

- Я тоже его видел, - заметил Гарька. - Что будет с матросом?

- Переправим в Чека.

- На нём моя гимнастёрка, - сказал Горшечников смущённо. - Мне не жаль, но она казённая…

- Забирайте своё обмундирование. Подыщем ему что-нибудь.

Товарищи уже оседлали коней; Гарьку с Ромкой встретили недовольными возгласами.

- Где вы ходите?! - набросилась на них Георгина. - Одних только вас ждём. Комиссар рвёт и мечет!

- Под арест захотели? - спросил сквозь зубы Север. - Обеспечу!

- Что ж вы ругаетесь? - шмыгнул носом Ромка, ещё не прочихавшийся после нечаянного заплыва. - Мы, между прочим, шпионов словили.

- Может, это и не шпионы, - сказал Гарька, - а только без меня этот малохольный негр точно бы потонул.

Он кратко рассказал о случившемся.

- Свинья грязи найдёт, - заключил комиссар, - а ты, Горшечников, приключений на свою… голову. Хорошо, на этот раз обойдёмся без ареста.

Звёздочка сердито топала ногами, плясала, не желая успокаиваться - тоже была недовольна хозяином, бросившим её на целый день в неуютном, пропахшем железом месте.

* * *

- Книжку-то отдать забыл! - спохватился Гарька, вытаскивая томик из пояса.

- Да на что она им? - пожал плечами Ромка.

- Мало ли.

- Отдай комиссару. Если решит, что надо - снесёт в Чека.

Гарька нагнал Севера, протянул ему книгу.

- В том чемодане нашёл. Вдруг что секретное?

Комиссар пробежал глазами заголовок, странно улыбнулся и сунул томик в седельную сумку.

- Посмотрим.

- Слышь, Георгина, почему у одних людей кожа белая, у других - чёрная, а у Таньки Чанговой вовсе желтая? - спросил Ромка.

- Не знаю, - призналась Георгина. - Как довоюем, пойду учиться и непременно этот вопрос проясню.

- А на кого учиться пойдёшь?

- Не знаю, - опять сказала Георгина. - Мне всё одинаково интересно: и люди, и звёзды, и недра земные. Выберу, какая наука людям наиболее полезна, её и стану изучать. А ты?

- Я учиться не собираюсь, меня земля ждёт. Грамотеев много, пахать-то кто будет?

- В новой деревне без науки тоже нельзя, - возразила Георгина. - Надо работать, учитывая достижения мировой сельскохозяйственной мысли, чтобы с каждого поля собирать по три урожая в год!

- Ну, это ты, положим, брешешь… то есть, выдумываешь. Никогда такого быть не может, чтобы три урожая.

- По старинке и одного урожая не всегда дождёшься, а с современной агрономией возможно всё, - уверенно заявила Георгина.

- Да? Тогда конечно… тогда учиться надо, - задумался Ромка.

Идея трёх урожаев до того ему понравилась, что он совершенно позабыл о полной георгининой невинности в вопросах сельского хозяйства: лишь недавно она узнала о том, что кукурузу, оказывается, собирают не с кустов.

- А ты, Гарька? Кем ты хочешь стать?

- Для начала извести бы всех гадов, что мешают людям жить. Потом и об учёбе можно подумать.

- Длинное занятие, - присвистнул Ромка.

- Какие наши годы? И начнём, и закончим.

- Устал я, - признался Ромка.

- Домок? - скривился Гарька. - Хозяйство справное, жёнушка сдобная…

- Всегда ты так, - грустно сказал Улизин. - Что плохого в справном хозяйстве?

- Мещанство! - отрезал Гарька.

- Прав комиссар - неуёмный ты человек, - бросил Ромка с досадой.

* * *

Товарищ Тонька не забывала новых знакомцев, забегала каждый день: приносила новости, знакомила красноармейцев с местной комсомолией. Девушка она была видная, весёлая; даже комсостав отряда не отказывался прогуляться с ней по набережной по случаю погожего вечера.

Серафим звал её «Тосей», комиссар - «эээ… товарищ Нимфадорова», а Лютиков величал «Антониной Фёдоровной», чем ужасно её сердил.

Воскресным вечером Нимфадорова вытащила на прогулку всех, до кого дотянулась. Помполит с Георгиной остались на квартире: Лютиков шерстил материал на предмет политзанятий, Георгина ему помогала. Зато к компании присоединились Новил и Храпов. Рядом вышагивал Зуб; могучую шею пса охватывал новенький, только сделанный Храповым ошейник с заклёпками, и видно было, что Зуб гордится ошейником не меньше, чем Улизин - выходными галифе из синей диагонали.

Тонька, распираемая энергией, уволокла комиссара с Чернецким далеко вперёд; остальные шли не торопясь. К вечеру набережная, превращённая солнцем в раскалённую печь, начала остывать; море дышало на неё прохладой, будто мать - на обожжённую ладошку младенца.

По мостовой прорысил конный оркестр. Лошади были крупные, кормленые, но шли нестройно, пугаясь бухавших литавр.

- У хозяйчиков изъяли, - сказал Улизин.

- Ромка, а тебе хозяйчиков не жаль? - спросил Долгодумов. - Такие же крестьяне, как твой отец. Они ведь этих коней растили, выкармливали… а потом лишились в одночасье. Теперь придётся пахать на бабах.

- Мужик - он куркуль, на общее благо положил с прибором. Придёшь к нему добром коня попросить, он тебя шлёпнет из обреза и свиньям скормит, и сам рядом ляжет, чтобы только коня не давать.

- Кто-то вечера мечтал о справном хозяйстве, - заметил Гарька.

- Ты, друг, не путай, - Ромка внушительно поднял палец. - Лошади и тягловой скот должны быть общественными, и поля тоже. Помрёт в семье кормилец, сыновья в город подадутся или служить уйдут, заболеет кто или старики одни останутся - с единого поля весь колхоз прокормится, да ещё и прибыток будет. Корова в каждой семье должна быть своя, куры там, свинья, огород - без этого нельзя. А что страдают хозяйчики… я, Новил, всякого навидался: и баб поротых, и ребятишек расстрелянных, и как избы горят, и как раненых добивают. Я через всё это сильно равнодушный стал. Мне теперь ни одного врага советской власти не жаль.

- Полагаешь, они враги? - задумчиво протянул Долгодумов.

- Коли не друг - значит, враг, - отрезал Ромка. - Пущай скорей определяются со своей позицией, а не то мы их в другую ставку определим.

Внезапно сзади раздалось:

- Стой!

- Стою, хоть дой, - Ромка неторопливо повернулся.

Чёрные кожанки масляно блестели в лучах тонущего в море солнца; хозяева курток смотрели сердито, измаянные жарой.

- Кто такие?

- Отряд комиссара Севера, в составе армии Шмелёва.

- Предъявите документы.

- Давно Чека патрульной службой занимается? - осведомился Гарька, вынимая книжку. - Это у вас вроде общественной нагрузки или такое развлечение?

- Поговори мне, умник, - проворчал чекист, пожилой уже человек с рябым, усталым лицом.

- Неплохо бы и на ваши документы взглянуть, - намекнул Долгодумов. - Мало ли кто кем представляется.

Чекисты с усмешками переглянулись.

- Бдительный! Свой человек. Слышь, Нагинин, - документ требует.

Руководитель группы нехорошо прищурился, однако высказаться ему помешал подошедший комиссар:

- По какому праву задерживаете моих людей?

Нагинин уставился на Севера; физиономия уполномоченного закаменела, как змеиная морда, зрачки походили на два крохотных омута: Гарька не удивился бы, вылези из них по чёрту.

- Обычная проверка, - сказал рябой чекист.

- Ну, если обычная… - Север вынул документы.

- Ваши бойцы хорошо одеты, - заметил Нагинин, поглядывая то на справную гарькину гимнастёрку, то на невыразимо шикарную хромовую куртку Серафима.

- Да и ваши неплохо, - отозвался комиссар.

- Откуда у них такие сапоги? - отрывисто спросил Нагинин.

Север посмотрел ему в переносицу и нехорошо улыбнулся.

- С дерева сорвали.

- Как вы со мной разговариваете?!

- А ты со мной как разговариваешь? Я тебе не барынька и не жид с рынка, а боевой командир! Ты чужое добро не считай, мозги свихнёшь. Не моё оно и не твоё - всё народное.

Глаза у Нагинина побелели от злобы. Гарьке показалось, что сейчас чекист вопьётся в комиссара зубами, как раз в то место, где шею Севера уродовали шрамы. Должно быть, и другим почудилось то же: Чернецкий, посвистывая, вынул из кобуры револьвер и принялся заботливо обтирать дуло рукавом; Новил снял винтовку с плеча, поставил рядом, настороженно прищурился. Один Храпов переводил непонимающий взгляд с Нагинина на своих товарищей.

- Что-то ты того, - сказал вдруг один из чекистов. - Лишнего. Будто генерала в погонах встретил. Пойдём.

Нагинин резко обернулся, ощерил зубы, однако опомнился и принял безразличный вид.

- Можете быть свободны.

- Вот спасибо! - не удержался Чернецкий. - Оказали милость.

- Яценко? - товарищ Тонька подошла, удивлённо подняла брови. - Я ручаюсь за этих людей.

- Проверяем всех подряд, - сказал тот, как бы извиняясь. - За одну ночь два убийства.

* * *

С воскресенья на понедельник никаких убийств не случилось, и вообще не случилось бы ничего, заслуживающего упоминания, если бы Шнобцев к всеобщему изумлению не запросился вдруг на Юго-Западный фронт, заявив, что ему совестно отсиживаться в тылу в то время как армия Будённого проливает кровь в беспощадных боях с белополяками. Причины тоски раскрылись, когда Чернецкий пообещал вторично начистить Шнобцеву рыло, если он ещё раз попытается отвинтить и продать какую-нибудь деталь с трофейного «Торникрофта».

Вечером Флора Гавриловна пригласила Попорыкиных, а заодно их постояльцев к себе на чай. Попорыкина-мать лежала с мигренью и не отпустила дочь от себя. К чести Пассионарии Поликарповны, материнский каприз она вынесла стоически. Храпов, не любивший светской жизни, остался; отказалась чаёвничать и Олёна. Хмуров, как хороший солдат дореволюционной закалки, в свободное время отсыпался и за прошлую, и за будущую жизнь.

- Не пойду! - сказала Георгина.

- Как хочешь, - не стал спорить Гарька. - Только имей в виду: отступать без боя, едва завидев противника, есть серьёзный тактический и стратегический просчёт.

Биться, впрочем, не пришлось. Флора Гавриловна обнесла всех чаем и улетела на шёлковых крыльях, оставив незримым резидентом аромат «Лориган Коти»; затем из кабинета донеслись звуки фортепиано и нежное сопрано: Делакур распевалась к выступлению.

Вечер выдался мирный, будто семейный. Гарька с Георгиной играли в шашки. Улизин с ними не садился: достойных соперников у него не было, а со слабыми ему было скучно. Вместо этого он с упоением читал презентованную Флорой Гавриловной книжку о сыщике Путилине.

- Удивительна мне твоя идеологическая недальновидность! - сказал Гарька, отвлекаясь от игры.

- Не понял, - Ромка поднял глаза от книги.

- Про царского сыщика читаешь.

- Да хоть бы и про царского. Революционеров он не трогал, ловил разбойников. Вот, почитай-ка: про тайное общество демона Бафомета. Страсть как интересно! Куда там твоему Шерлоку Холмсу.

- Не знаю, как Путилин, а Шерлок Холмс мигом бы определил, что за матрос был в лодке и от какой таинственной причины погиб его спутник. Дело на одну трубку!

- Это и Чека определит. - Ромка послюнявил палец и перевернул страницу.

- Пока ничего не слышно.

- Забыли тебе доложиться, - зевнул комиссар.

- Им нужен переводчик, - сказал Лютиков. - Сотрудники языкам не обучены, а «бывшие» добровольно к Чека на выстрел не подойдут.

- На выстрел-то уж точно! - хмыкнул Ромка, отвлекаясь от сыщика Путилина, блуждавшего в петербургских трущобах.

- Зачем кого-то искать, когда я могу перевести! - Рука Георгины непроизвольно дёрнулась вверх, что случалось с ней в моменты энтузиастического возбуждения, выдавая с головой бывшую отличницу. - Отец прекрасно знал английский язык, выучил и меня.

- Опять она лезет поперёд всех… да ещё в Чека! Напереводишь им такого, что вместе с матросом у стенки окажетесь. - Комиссар вздёрнул бровь.

Гарьке страшно хотелось перенять это мефистофельское движение, но у него не получалось: бровь не хотела подниматься в одиночку, лицо перекашивалось, один глаз глупо выпучивался, второй уезжал в сторону.

- И верно, - сухо сказала Георгина. - Куда мне с английского переводить, когда я по-русски не могу объяснить своим же товарищам, что являюсь полноценной человеческой личностью, а не бурдюком для вынашивания детей или устройством для удовлетворения животных мужских инстинктов.

- Они уже повесили объявление, наверняка кто-нибудь откликнулся, - произнёс Лютиков поспешно. - Даже на нашу калитку налепили.

Впорхнула Флора Гавриловна.

- К вам пришли, Ксаверий Северьянович. Будто по делу, - она насмешливо наморщила носик и отступила, пропуская гостя.

Несерьёзное отношение Делакур к посетителю вполне объяснялось его внешностью: больше всего он походил на маслину, одетую в поношенный чесучовый костюм и канотье из побуревшей соломы. То ли левантинец, то ли грек, смугло-маслянистый, беспрерывно потеющий, он рыскал влажными чёрными глазами, будто прикидывал, не налетят ли на него с вилкой, чтобы проглотить и сплюнуть косточку.

- Простите, вы не комиссар будете?

- Да, - удивился Север. - В чём дело?

- Фамилия наша Ворпуладис - представился грек. - Драгоман-т.

- Драгомант? - переспросил комиссар. - По драгоценностям гадаете?

- Никак нет. - Грек услужливо захихикал. - Драгоманы мы. А «т» - это, изволите видеть, при царе к словам добавляли «с» вместо «сударь», теперь сударей нет, оттого я для уважительности прибавляю «т» - вроде как «товарищ».

Товарищ Лютиков закхекал в пыльные бумаги. Георгина прыснула в кулачок.

- С «т» прояснили, - сказал Ксаверий. - Так зачем вы, товарищ драгоман-т, пожаловали?

- Объявление прочёл. - Ворпуладис предъявил засаленную бумажку, от которой по тесному кабинету немедленно распространился сложный запах махорки, воблы и кирзовых сапог. - Пайку заворачивали-т, - застенчиво признался грек. - Тут вот написано, что вам переводчики нужны - так мы и есть переводчик.

- Вы, Николай Второй, самодержец милостью божьей? - уточнил Ксаверий.

- Изволите видеть, достопочтенный комиссар, говорить «я» почитаю нескромным, отсюда и следует «мы».

Георгина рассмеялась уже открыто.

-По объявлению вам не ко мне, а в Чека, - объяснил достопочтенный комиссар. - Выловили матроса с иностранного судна, нужен переводчик. И бросьте своё «т», неровён час побьют.

Ворпуладис низко поклонился, надел канотье на пропотевшие кудри и задом вылез в двери.

- Фрукт, - сказал Ромка.

- Фрукт-тэ, - поправил Гарька.

На другой день, улучив момент, когда комиссар отправился в Главначснаб, Гарька стал выспрашивать Лютикова про выловленного матроса.

- Выспросил его драгоман-т? Неужто все-таки шпион оказался?

- Бедовый ты, Горшечников! Всё тебе шпионов подавай! - улыбнулся Лютиков.- Негр не шпион, а вполне себе наш товарищ, классово близкий элемент. А вот мертвый господин поинтереснее будет. Вёз он с собой очень тяжёлый чемодан, дела имел с самим капитаном, расплачивался щедро, бывало, давал золотые монеты на чай.

- Из бывших, - тут же определил Гарька. - Видать, пришили его за золотые монетки.

- Не угадал. Доктор его осмотрел и говорит, что преставился он от малярии.

- За что же Доббса высадили?

- У него случился приступ желудочной лихорадки. Видать, побоялись эпидемии, вот и решили избавиться от обоих.

- А где он теперь? - поинтересовалась незаметно подошедшая Георгина. - Надо навестить американского пролетария!

- Отдали под опеку комсомольцев. Кажется, его приютили родители Ганны.

- Отлично! Пойдем, Гарька. Я только за «Манифестом» сбегаю, а у тебя вроде был кусок ситного.

Ромка тоже собрался с ними проведать спасённого матроса. По дороге Георгина так вдохновенно рассказывала, как американские капиталисты издеваются над чернокожими рабами, что у Гарьки даже защипало в носу от жалости.

Ситный Доббс принял с благодарностью, однако от прослушивания «Манифеста» отказался. Поговорив с ним, Георгина выяснила, что рабов в своей семье он не помнит, в Америке не бывал, сам родом из Ливерпуля, а отец - с Ямайки. Пароход, на котором Доббс служил кочегаром последние пять лет, был приписан к Бриндизи и перевозил мирный товар вроде мануфактуры. Команда на пароходе подобралась с бору по сосенке; капитан - англичанин, Доббса не обижал, может, потому, что не замечал. Высадили его свои же товарищи, испугавшиеся тифа.

- Всё равно пролетарий, - сказала Георгина с некоторым разочарованием. - Угнетённый класс.

* * *

Улочка была обставлена домиками, при постройке сиявшими белизной; теперь стены пожелтели, и домики смотрели грустно; листва неизменных акаций к концу лета огрубела и пропылилась насквозь. Одни только высоченные мальвы - алые, розовые, кремовые, точно вырезанные из бархатной бумаги - радостно сияли в палисадниках.

Денис Фоменко, оставленный у здания почтамта стеречь лошадей, разговаривал с девушками. Девушки были не простые, а военные, увешанные оружием от шеи до колен, с алыми бантами на выгоревших гимнастёрках. Их дверей почты вышла их товарка; все подхватились и упорхнули, словно стайка зарянок.

- Кто такие? - поинтересовался Ромка.

- Женский батальон имени Веры Засулич. Письма родным отправляли, с фотокарточками…

- Чего только нет в нашей Красной армии, - заметил Гарька.

- Баб-тальон, - заржал Ромка.

Гарька покосился на Георгину: не обиделась ли. Нет, не обиделась; кажется, вовсе не услышала. Задумчиво глядя вслед далеко уже ушедшим девушкам, она щурилась, прикидывая что-то, а может, просто прикрывала глаза от слепящего солнца.

Возле дома попали в неожиданный затор: поперёк узкой улицы заглохла мотоциклетка; отряд конников пытался обогнуть неожиданное препятствие.

- Помогли бы лучше, чем матюкаться, - сказал измученный шофёр.

Гарька спрыгнул с коня, перебросив поводья Георгине, Ромка последовал его примеру. Втроём с шофёром оттолкали мотоциклетку впритык к дому. Конники радостно порысили мимо.

- Буржуи, - проворчал Ромка, вытирая пот со лба. - Надо проехать - слезай и толкай, а то всё прислугу ждут. Вы, товарищ, откуда будете?

- Не узнаёшь, что ли? - удивился мотоциклист. - Семен Фингалов, из управления артиллерии.

- И верно. - Ромка пригляделся к нижней, не скрытой мотоциклетными очками части лица. - Неаккуратно ты встал, посреди улицы.

- Мотор заглох, а мне надо нашу партячейку забрать с заседания.

- С пленарного? - важно спросил Ромка.

- Знамо дело, с пленарного! - Фингалов подмигнул Георгине, подкрутил рыжий ус - дескать, и мы не лыком шиты.

- Вон комиссар идёт, и Лютикова где-то подобрал.

Гарька и Георгина обеспокоенно переглянулись: в город они ушли без разрешения, но Север ничего им не сказал. Оставив Фингалова копаться в моторе, они свернули в свою улочку.

- Я могу отлучиться вечером в город? - спросила комиссара Георгина.

- Куда?

- В партшколу, к Златоверхову. Он мне сборник Цветаевой обещал, и ещё прочесть своё новое стихотворение.

- Знаешь, Грамматикова, - Север остановился и поглядел на Георгину таким душевным взглядом, что у неё сжались кулаки, - меня в последнее время всё чаще навещает мысль: не отправить ли тебя до хаты, к родителям? Отпусти косу, надень кисейное платье и читай своих поэтов среди роз и незабудок. Кто тебя проводит до партшколы?

- Никто! - Георгина сморгнула ресницами, дёрнула за повод рыжего Медведя; тот осел на задние ноги и гневно всхрапнул. - Не пойду я никуда!

Она соскочила наземь и втащила упирающегося коня в ворота.

- Что ты её шпыняешь? - сказал Лютиков сердито. - Что тебе от неё надо?

- А ей что от меня надо?

- Дурак ты, Север.

- Помолчал бы ты, Ромуальд.

- Как тебя ещё называть? Девочку обижать большого ума не надо. Не нужна - поговори с ней, объясни добром…

- Сказано тебе: отвяжись, - проговорил Снейп сквозь зубы. - Сам знаю, нужна или не нужна.

«Не был бы он наш комиссар, - подумал Гарька злобно, - зажали бы его в углу и навешали люлей хороших. Почуял в Георгине слабину и пользуется, гад такой».

Вечерний ветер, жаркий, беспокойный, играл ветвями; занавески трепетали в окне, будто хотели вырваться из душных комнат и улететь в море, стать там корабельными парусами. Горшечников засмотрелся на них; незнакомое ощущение пролетающей мимо жизни охватило его. Он застыл, недоверчиво, почти испуганно прислушиваясь к себе.

- Что, друг, влюбился? - Серфаим хлопнул его по плечу.

- Не то чтобы, - осторожно ответил Гарька. - Сам не знаю.

- И кто ж она?

- Я только раз её встретил, помог ей убежать от пьяных матросов. С тех пор сколько в городе ни бывал - не видел. Даже имени не знаю…

- Не густо, - Чернецкий лукаво прищурился. - А ты повесь объявление. «Девушку (особые приметы), такого-то числа спасённую красноармейцем от участи, страшнейшей, нежели смерть, просьба обратиться к означенному красноармейцу по указанному адресу». Чекисты таким способом обрели Ворпуладиса. Глядишь, и тебе посчастливится.

- Нечуткий ты человек, - растроенно сказал Гарька. - Я переживаю, а тебе шутки. Конечно, когда у тебя женщин было как грязи - одной больше, одной меньше…

- Всегда Чернецкие страдали от слухов, - Серафим состроил тсрадальческую гримасу. - Про нашу семью каких только слухов не ходило: и что стены нашего дома украшены черепами крестьян, и что у матушки выгорище * 11 на посылках.

Гарька удивленно посмотрел на Серафима - раньше тот не поминал о своём прошлом, покрутил головой.

- Придумают же - черепа!

- Черепа были, - признался Чернецкий. - Отец увлекался изучением религиозных культов дикарей, много путешествовал. Привёз с Борнео и из амазонской сельвы высушенные головы - трофеи туземных охотников.

- Пакость какая, - Гарька передёрнулся.

- Не говори. Я как-то их собрал и похоронил в саду - мать меня так отделала, что я неделю ел стоя. Не знаю, что теперь стало с оплотом древнего и благородного рода Чернецких. Хорошо бы местные крестьяне его спалили.

- А мать…

- Ещё до революции умерла. Верно, отравилась собственным ядом. Не женщина была, а скорпиониха.

Чернецкий закинул руки за голову и лёг в траву, мечтательно глядя в чёрное южное небо.

- Звёзды сегодня яркие, - сказал он, нарушая наступившее вдруг молчание, - вон, Регул светится...

- Серафим, а долго нам тут ещё оставаться?

- Соскучился, что ли?

- Неправильно это - сидеть без дела.

- Дел у нас ещё будет, Гарька… не переделать, столько дел. Пусть бойцы наберутся сил, недолго нам отдыхать осталось.

Воздух был напоен ароматом левкоев и душистого табака. Хитроумная Пассионария соорудила вокруг клумбы загородку из колючей проволоки, чтобы козы не добрались до цветов.

Чернецкий поморщился.

- Когда вижу колючую проволоку или решётку, у меня душа зудит.

- Из-за Безносого?

- Какие у Безносого решётки? В сарай запрут, и ладно. Я во время германской попал в плен к немцам. Сидел в Ингольштадте - крепости для особых заключённых… для неспокойных, - Серафим невесело улыбнулся. - Славное место. Решётки на окнах толщиной в два пальца, охранников больше, чем пленных. Полтора года там просидел, бежал в семнадцатом, в компании с одним анархистом. Бесшабашный был парень. Жаль, его в семнадцатом матросы из-за девки убили.

- Почему ты в анархисты подался?

- Симпатична мне эта идеология. Не люблю властей. Однако должен признать, что анархизм в России не имеет большого политического будущего. Вот в душе - в душе наш человек испокон веку анархист.

- А в партию думаешь вступать?

- В которую? - Серафим усмехнулся.

- В нашу!

- Подумаю. Если моя это партия - вступлю. Как Фурманов * 12. Нет - стало быть, нет.

- Сам же говоришь - у анархизма нет будущего.

- А у меня разве есть?

- Конечно, - сказал Гарька дрогнувшим голосом. - Ты что, помирать надумал?

- Нарочно нет, но в бою беречься не намерен.

- Ты не боишься смерти?

- Я в госпитале помереть боялся. Болезнь, тряпки, вонь, духота… Никому ты не нужен, валяешься на своей койке, как падаль. Выжил - ладно, умер - эка невидаль. Помирать - так красиво, на скаку!

- Зря ты так, Серафим. Жизнь - хорошая штука, - Гарька поднялся, стряхнул с галифе приставшие травинки. - Пусть бывшие погибают, а мы останемся.

Чернецкий, не отвечая, раскурил папиросу. Горшечников постоял рядом и пошёл к дому. Ветер снова зашелестел листвой, и Гарьке показалось, что до него донеслось: «Может, и я - бывший».

* * *

Георгина взбежала по лестнице, постояла, переводя дыхание. Внезапно передумав входить, повернулась, сделала шаг вниз. Опять передумала, решительно распахнула дверь, пробежала через гостиную, не обращая внимания на сидевших в ней, и, стукнув для порядку, вошла в комнату комиссара. Север сидел за столом, задумчиво глядя в разложенную перед ним книгу; на папиросе, зажатой между пальцев, успел нарасти столбик пепла. Завидев Георгину, Снейп приметно смутился, бросил книгу в ящик стола и поспешно задвинул его.

- Чего тебе?

- Мне бы моё дело… выписку.

Север удивлённо приподнял брови.

- Оно у Лютикова. Сейчас принесу.

Георгина дождалась, пока он уйдёт, шмыгнула к столу и выдвинула ящик, предвкушая сатисфакцию за насмешки над акмеистами.

Книга оказалась на английском - должно быть, из чемодана того самого шпиона-путешественника, которого нашёл Гарька.

- Havelock Ellis, «Studies in the Psychology of Sex», - прочла Георгина шёпотом. Английский она едва помнила. - «Analysis of the Sexual Impulse, Love and Pain, The Sexual Impulse in Women».* 13

Сосредоточенно сдвинув брови, она продиралась сквозь полузнакомые, сложные слова. Вдруг уши её запылали. Захлопнув книгу в ящик, как кусачего скорпиона, она отскочила к окну.

Вернулся комиссар.

- Держи. Ты почему такая красная?

- Жарко, - прошептала Георгина.

- Что? - не расслышал Север. - Для чего тебе дело?

- Думаю переводиться в другой полк.

- Куда?! - комиссар выхватил дело из её рук. - Живо выходи из комнаты!

Растерявшаяся Георгина позволила вытеснить себя в гостиную, где Филипп Филиппович играл в шашки с Ромкой. Гарька наблюдал за ними, подперев голову руками.

- Права не имеете мне отказывать! - звонко крикнула Георгина.

Все повернулись к ней.

- Повторяю: никуда ты не пойдёшь! Я подпишу распоряжение, что под угрозой ареста запрещаю тебе покидать расположение отряда. Нарушение приказа буду считать дезертирством.

Георгина вспыхнула от злости.

- А если вам Шмелёв прикажет меня отпустить?

- Прикажет - отпущу.

- Прикажет! Разрешите идти?

- Не разрешаю!

- А я всё равно уйду! И сажай меня под арест, если хочешь! Мать с отцом под замком не удержали - и тебе не удержать!

- Колобок какой выискался, - процедил покрасневший Снейп. - Я от бабушки ушла, я от дедушки ушла! Ты зачем в армию явилась, за народное дело воевать или капризы свои бабские лелеять? Если ты мужика тут ищешь, так и скажи, я тебя хоть куда переведу в двадцать четыре часа, чтоб не разлагала мне личный состав.

От внезапной обиды глаза Георгины налились слезами. Слов не нашлось - сделав шаг вперёд, она влепила комиссару звонкую пощёчину, вылетела за порог, хлопнула дверью так, что сотряслись стены.

- Динамитная женщина! - только и вымолвил потрясённый Филипп Филиппович.

- Это она любит, товарищей колотить, - подтвердил Ромка. - Уж сколько раз я от неё по морде получал! Сама маленькая, а свирепости на волчицу. Как другую бабу почует, так сразу…

- Иди отсюда к чёртовой матери, Улизин. - Комиссар потёр щёку. - Делать нам больше нечего, как про твои похождения слушать. Выискался тоже кавалер Фоблаз.

- Кем он меня обозвал? - спросил Ромка, спускаясь по лестнице. - Обругал, что ли?

- Старая какая-то книжка, я не читал, только слышал, - отозвался Гарька. - Вроде был такой известный ходок по дамскому делу, угодник и соблазнитель.

- Точно я, - приосанился Ромка. - Я до женского полу ужасть как лют.

На крылечке Хмуров чинил сбрую, Тонька стояла рядом и рассказывала про лесосеку, которую на добровольных началах строили комсомольцы за Сахарной Головой.

- Будем снабжать дровами школы, больницы, семьи вдов…

Мимо неё пробежала Георгина, с размаху села на скамейку под шелковицей. Гнилые доски хрустнули, Георгина плюхнулась наземь. Друзья не сдержали смеха.

- Вот как, смешно вам? Замечательно! - Георгина, едва дыша от гнева, отряхнула юбку. - Можете хоть водку пить, хоть в бубен бить, я же записываюсь в женский краснознамённый батальон имени Веры Засулич!

Горшечников и руки опустил.

- Бросаешь нас, значит?

Георгина смутилась, прикусила уголок косынки.

- Неужели будете скучать?

- Скучать! - возмутился Ромка. - Лучший пулемётчик в отряде дёру даёт - нам что, «яблочко» плясать? Извиняйте, не тянет.

- У тебя, Улизин, патриархальные взгляды на женщину, - сказала Георгина с обидой.

- Оно конечно, - промолвил тихонько Хмуров, - в прежние времена женщина в семье завсегда пулемётным делом занималась. Выйдет на луг с «максимом» и давай косить.

Тонька расхохоталась.

- Я себя удерживать не позволю, - проговорила Георгина совсем уже неуверенно.

- Назло комиссару отморозишь уши, - кивнул Хмуров. - Оставь это, нехорошо придумала. Что у нас воевать, что в другом полку, всё одно без дела не останешься. Только здесь все тебе старые боевые товарищи, а там ещё неизвестно, как получится. Вот в мирную жизнь мы бы хоть теперь тебя отпустили.

Георгина опустила глаза и задумалась.

- Хорошо. Временно погожу переводиться.

- Вот и ладно. - Хмуров поднялся, перекинул сбрую через плечо. - Хуже нет, когда личные фанаберии ставят выше общего дела.

- У неё не фанаберии, а душевная несовместимость, - сказал Гарька. Теперь, когда Георгина отказалась от мысли уйти, он был готов поддерживать её по всем вопросам.

- Сердечная рана. - Улизин закатил глаза.

- Не выдумывай, - пожалел подругу Гарька. - Это попранное чувство собственного достоинства.

- Гарька, ты у меня теперь самый любимый! - Георгина чмокнула Горшечникова в щёку.

Ромка хмыкнул.

Гарька приобнял Георгину за талию, обернулся: Север смотрел на них из окна, как удав.

- Могу проводить тебя до партшколы.

- Не слышал, что сказал комиссар? Если я выйду в город, меня отправят под арест.

- Он это не всерьёз.

- А я всерьёз. Не буду его просить.

- Ладно. Давай я сам зайду к Златоверхову и заберу книжку этой вашей Цветаеву.

- Не надо. Она про любовь, а я сейчас не хочу про любовь. Не нужно это, когда сражаешься за революцию. Нам нужно иметь сердце из нержавеющей стали!

Тонька посмотрела на Георгину искоса, но ничего не сказала, только сочувственно дрогнула бровями.

С улицы заглянул Шнобцев, поводил глазами.

- Мне бы Чернецкого, - сказал он просительно.

- Ушёл он, - откликнулся Хмуров. - Скоро будет. Передать что?

- Не, я так…

- Опять финтишь? Ну-ка, иди сюда.

Шнобцев боком просочился в калитку.

- Я заявлению хочу сделать, - сообщил он, понизив голос.

- Какую ещё заявлению?

- Мне хмырь один хлебные карточки предлагал. Есть у меня одна штука… сменять хотел.

Гарька присвистнул.

- Что за хмырь? - Тонька взяла Шнобцева за плечо. - Ты согласился?

- Дурак я, что ли, на такое подписываться? - Шнобцев пренебрежительно дёрнул носом. - Такими делами заниматься - надо все ходы-выходы в городе знать, иначе только до «стенки» доиграешься.

- Серафим тебе зачем - подсказать ходы-выходы? - иронически спросил Гарька.

Шнобцев посмотрел на него с сожалением.

- Говорю же - заявлению сделать! Как того хмыря возьмут, чтоб знали: я к этому делу никогда не причастен. - Он оглянулся через плечо и прошептал: - Мало что спекуляция, так я карточки в руки взял - ну, взял! за погляд не сажают! - а там в уголке - кровь. Отдал я эти карточки, и дёру.

- Сможешь узнать этого человека? - спросила Георгина. - Покажешь место, где его встретил?

- Я-то покажу, а толку? - Шнобцев пристроился на уцелевшем куске лавочки. - Он уже давно эти карточки продал, и ищи ветра в поле. Да и не узнаю я его. Мы в подворотне говорили, там темно, картуз у него, опять же, был на нос надвинут. Оно и понятно: у кого на руках кровь, тот рожей светить не станет.

- Пойдём к комиссару, - сказал Хмуров.

- Чего сразу к комиссару? - ощетинился Шнобцев. - Не пойду!

- Да ведь ты ничего плохого не сделал.

- Сделал или нет, а всегда Шнобцев виноват!

Доспросить не успели - вернулся Серафим.

- Опять проштрафился? - спросил он весело. - Признавайся, что натворил?

- Видали? - ткнул в него пальцем Шнобцев. - А вы говорите, ничего плохого не сделал.

Хмуров кратко пересказал его историю. Чернецкий сдвинул брови.

- Вот, значит, как. Что ж, братец, к комиссару идти надо, а потом в Чека.

- Ни в чём не признаюсь, - сказал Шнобцев твёрдо. - От всего отопрусь. Какие ещё карточки? Не было никаких карточек, и хмыря не было, и ничего я вам не говорил.

- Ты боишься? - уточнила Георгина.

- А то нет! Большая радость, когда «перо» под рёбра сунут.

- Что я вам говорила? - Георгина рассерженно дёрнула себя за прядку. - Ни малейшей сознательности, один эгоизм и шкурничество!

- Вы, конечно, ни Бога ни чёрта не боитесь, - фыркнул Шнобцев. - Между прочим, это в вас говорит внутреннее дворянство.

Георгина приоткрыла рот.

- Внутреннее дворянство? - заинтересовался Серафим. - Это как?

- Я, между прочим, не дурак, тоже книжки читал! Откуда произошли дворянский класс? От рыцарей. А кто такой рыцарь? Немецкий «риттер», сиречь - «конник». - Шнобцев обвёл ошалевших слушателей победоносным взором. - Сядет, значит, такой на коня, нос задерёт, и все ему с высоты кажутся нестоящей мелочью. Один такой конник завёлся, потом сына родил - и тот тоже конник, и пошло-поехало. А когда ты всю жизнь пехтурой, тут-то ты самый народ и есть. В строю по многу дней, сапоги в пыль. Ешь на ходу и спишь на ходу. Видал, как с открытыми глазами спят? Я раз вышел из такой дремоты, гляжу - один. И ночь хоть глаз выколи. Отстал от своих, заснумши. Иду я в темноте, вижу - звёзды. Пошёл на них, и невдомёк спросонья, что больно низко. Подошёл - а это волки. Хорошо, сытые были, трупов нажрались, а то бы конец. - Шнобцев шмыгнул носом. - Вы, товарищи, меня не прогоняйте, не то за старое примусь. А если оставите, я вам пригожусь, уж будьте уверены.

- Да ведь ты прохиндей, - сказал Серафим, глядя на Шнобцева с необъяснимой симпатией.

- Лишь тяжёлая судьба толкнула меня на преступный путь, - скорбно сказал Шнобцев, потупив проворные глазки.

- Карточки, - напомнила Тонька. - Слушай, друг… как тебя по имени?

- Мариан, - признался Шнобцев. - Лучше Моня.

- Моня, ведь из-за этих карточек кого-то зарезали. Никак нельзя этого человека оставлять на воле, он будет убивать снова. Иди к комиссару.

- А то с семнадцатого года мало народу поубивали, - проворчал Шнобцев, покоряясь.

* * *

Дрожащее марево стояло над городом; море билось о набережную. На улице было душно, а в партшколе и того хуже. Гарька клевал носом, время от времени вскидывал голову, чтобы проверить, не договорил ли ещё Златоверхов. Нет, всё читает, щурясь от удовольствия, будто каждое его слово сахарное на вкус. Наконец иссяк; вышла Георгина с лекцией по научному атеизму. До того зал был полупуст, а тут вдруг потянулся народ, притом какой-то неожиданный: непролетарского вида, большей частью очень юный, томимый духовной жаждой и телесным голодом одновременно. Часть расселась по свободным местам, часть расположилась вдоль стен, подпирая головами, подобно атлантам, толстые пласты табачного дыма.

- Солидный кворум образовался, - с одобрением сказал Ромка.

Георгина сначала испугалась нашествия, запнулась, но взяла себя в руки и дочитала лекцию, закончив вдохновенно:

- Ученье - свет, товарищи! Наука - это вам не коптящая лампада религии, наука есть электрификация разума!

Слушатели захлопали. Георгина скатилась с трибуны в зал.

- А что тут такое? - спросила она шёпотом. - Кого-то ждут?

Оказалось, Мейерхольда.

- У вас есть некоторый талант к общественной деятельности, - проговорил Златоверхов, кривовато улыбаясь (сам он аплодисментов не дождался). - Конечно, одних природных способностей недостаточно, однако под умелым руководством из вас мог бы выйти толк.

- Некогда нам речи толкать, - сердито сказал Гарька, взяв подругу под руку. - Сначала надо Врангеля добить.

- Ему понравилось? - Георгина мечтательно улыбнулась. - Напрасно ты был так резок. Пока мы в городе, я могла бы позаниматься….

- С этим субчиком? - Ромка скептически оглянулся на Златоверхова. - Нет, Георгина, склизкий он какой-то. Давай ты с кем-нибудь другим позанимайся, хоть с комиссаром.

- Как тебе не стыдно! - Георгина вырвала у Горшечникова руку, почти отбежала к афишной тумбе, рядом с которой стояли Лютиков и Серафим.

- Что я сказал-то? - изумился Ромка. - Чего она кидается на всех?

Мимо, сильно спеша, прошёл Златоверхов. Гарька насупился, решив, что надежда советской поэзии пытается догнать Георгину, однако ошибся: на ходу к Златоверхову пристал длинный, сизый, как дождевой червь, человек, на вид - не компания щеголеватому лектору, но, судя по немедленно завязавшейся беседе, хорошо с ним знакомый.

На перекрёстке встретились две кумушки:

- Добрыдинь, Халочка! Куда бегала?

- Пайку получала.

- Шо дают?

- Кашу ячменную в плитках и - (страшным шёпотом) - бычьи семенники…

Ромка захохотал:

- Смутили баб. Лучше б вымя дали.

Из парадной дома (в нижнем этаже бывшая бакалейная лавка с выщелканными стёклами, верхние окна через одно заколочены фанерой) вылетел на самогонном облаке какой-то краснорожий, врезался в кумушек, те разлетелись с визгом.

- Выйду я на улицу, красный флаг я выкину - эх, везёт Будённому, не везёт Деникину!

Сдвинув фуражку на затылок, краснорожий яростно огляделся. Толпа зевак ужалась, как резиновая. Дебошир повёл бычьим глазом: ему хотелось драться. Лютиков в старенькой тужурке, которую никак не мог переменить на более щегольскую одежду - то ли из принципа, то ли из равнодушия ко всему внешнему - показался ему подходящей жертвой.

- А ну, ты, тилихентик, подь сюды!

- Вы мне? - удивился Лютиков.

- Тебе, мать твою яти! - краснорожий схватил его за грудки, дыхнул в лицо сивухой. - Отвечай, гнида: пошто Рассею продал?

Лютиков ответил так: стремительно и сильно ударил его под ложечку, а потом в челюсть.

- Ыть! - выразился краснорожий, впечатавшись в афишную тумбу.

- Удивляюсь я тебе, Ромуальд. Разводишь церемонии со всяким барахлом, - сказал Чернецкий лениво. - Шлёпни его, сделай город чище.

Лютиков состроил печальные глаза и потянул из кобуры маузер с деревянным прикладом.

- Убивают, люди добрые! - взвизгнул дебошир. - Помогите!

Прыгнув на карачках за тумбу, он поднялся на ноги и пустился бежать.

- Добрейшей души человек наш помполит! - сказал Храпов с чувством. - Ведь мог и шашкой полоснуть!

Седой старик в светлом костюме, сильно поношенном, но тщательно вычищенном, стоял у парапета, обмахиваясь канотье. Он не просил денег и ничего не продавал; это было приятное разнообразие, и Гарька остановился: его душа просила разговора.

- Вот какие безобразия случаются в силу несознательности населения! - сказал он, кивая вслед упылившему дебоширу.

- До переворота такого не случалось, - сдержанно заметил старик.

- Случалось, только в гуще рабочих окраин, - не согласился Гарька. - Сидело, как зараза, внутри, а теперь вскрылось. Но мы после победы не станем прятать постыдную болезнь, а выжжем её решительно калёным железом.

- Кажется, с криминальной темы мы свернули на медицинскую, - сказал старик с лёгкой иронией. - Как вас величать, юноша бледный со взором горящим?

- Горшечников, - Гарька поправил шлем. - Красноармеец.

- Ваше общественное положение очевидно… Оловянко, фотограф. Если вы или ваши товарищи желаете сделать карточку на память, милости просим. Фотографическое заведение Оливье, за три дома отсюда, любой вам подскажет.

- Оливье?..

- В прежние времена на иностранных художников был больший спрос. Могу сделать портрет одиночный или групповой, также в антураже.

- Под пальмой?

- Или на броневике, - Оловянко затуманился; видно, броневики оскорбляли его эстетические вкусы. - Имеются художественные задники на любой вкус.

Ромка замахал руками, подзывая Горшечникова.

- Я приду с друзьями, - пообещал Гарька.

Оловянко корректно наклонил седую голову.

По дороге домой Гарька обсудил предложение с Ромкой и Георгиной. Сошлись на том, что карточки надо сделать непременно, пока молодые, а то в следующем году им уже исполняется двадцать один год, после чего начнутся неминуемые старость и распад.

Храпов, сегодня счастливо уклонившийся от встречи с наукой, дрессировал Зуба подносить пулемётную ленту.

- Комиссар велел тебе к нему зайти, - передал он Гарьке. - А тебе, Георгина, наоборот, велел не заходить.

- Прямо так и велел? - удивился Ромка.

- Спросил: Грамматикова где? Я говорю: ушла в партшколу к товарищу Златоверхову. Он говорит: так пусть и не появляется, глаза б мои её не видели, - добросовестно изложил Храпов.

Гарька скосил глаз на Георгину, ожидая увидеть слёзы, но Георгина неожиданно заулыбалась. Уходя, он услышал, как она мурлыкает что-то жизнерадостное, и подумал, что женщин мужским умом не понять.

- А, Горшечников. Как лекция? - приветствовал его комиссар, свирепым взглядом отгоняя Шнобцева от буфета Делакуров.

- Георгине хлопали, а Златоверхову - нет, - сообщил Гарька с тихим злорадством.

- Стало быть, открыла в себе народного трибуна? Интересно, куда она от нас в другой раз соберётся; может прямо в Кремль, на место Троцкого? - Север заложил ногу на ногу. Чернецкий смотрел на него с ехидным выражением, причин которого Гарька не понимал; должно быть, поспорили без него. - Тебя искал некий Квирин. Помнишь такого?

- Начальник доков, - сказал Гарька. - Мы с ним нашли негра на лодке. Зачем я ему?

- Спрашивал какую-то книгу. Я ему посоветовал обратиться в городскую библиотеку; она, кажется, снова работает. Что за книга, Горшечников?

- Наверное, та, которая у вас, - подумав, догадался Гарька. - Которую я достал из чемодана. Может, Чека просит…

- Чека ничего не просит, Чека сразу берёт. Очень товарищ Квирин удивился такому порядку, при котором красноармейцы гуляют по городу, как гимназисты на вакациях.

- Мы по возрасту скорее уж студенты, - ухмыльнулся Гарька. - Студентам, говорят, гулять положено.

- Ты посмотри, - сказал Север Чернецкому, - ты ему слово, он тебе десять.

- А ты привык, чтоб всегда наоборот, - парировал Серафим. - Отвыкай, у нас теперь страна Советов.

- В смысле, каждый мне будет советовать? Чёрт побери меня и мою лошадь!

- Можно идти? - спросил Гарька.

- Куда?

- Домой… то есть, на квартиру. Есть хочется.

- Иди. А, Фильченко, наконец дождались. Неужели тоже слушал лекцию по научному атеизму?

- Вашей милостью, - пробурчал завхоз. - Принужден слушать заместо полезного труда и попечения о хозяйстве отряда.

- Ничего, хозяйства у нас поменее, чем у Сумароковых-Эльстонов, неусыпный надзор не нужен. Съезди сейчас к Шабленко, обменяй грузовик на тачанку и лошадей. Лошадей бери хороших… хотя не мне тебя учить. Серафим, проводи его, а то любой Квирин норовит с нас спросить, зачем бойцы не заняты муштрой.

Чернецкий согласился охотно - автомобили он не любил, хотя на мотоциклы поглядывал с интересом, - зато Фильченко встал на дыбки.

- Это же «Торникрофт»! - закричал он с надрывом. - Да нам с такой машиной никакого обоза не надо! На что нам ещё тачанка?

- Лошади хоть траву щипать могут, если овса не достанем, а где ты бензин брать собираешься - в колодце начерпать?

- Тридцать две лошадиных силы, шины пневматические! - убивался Фильченко. - Сменять на тачанку… лучше вы меня на тачанку сменяйте, а грузовик оставьте.

Желтовато-бледное лицо Снейпа побагровело.

- Отправляйся сию минуту, и чтоб без тачанки не возвращался! Прав Квирин - распустил я вас.

- Давайте я съезжу, - предложил Шнобцев. - Я меняться люблю.

- Да уж ты любишь, по роже видать, - буркнул комиссар, остывая. - Добро, меняйся. Серафим, присмотри за ним. А ты, Фильченко, ступай в губпродком, чтоб глаза мои тебя не видели. Кстати, Шнобцев, почему на занятиях не был? Ведь не был?

Гарька подтвердил.

- А я и на следующее, между прочим, не приду. Ваша пулемётная барышня мне такого наговорила, что даже в нерасположение привела, - проговорил Шнобцев со слезой. - И мародёр, мол, и шкурник, и штаб генерала Духонина по мне плачет. * 14

- Экий трепетный, - проворчал комиссар. - Ты мне, братец, не шали, живо башку откручу. Понял?

- Чего ж не понять, - Шнобцев вздохнул. - Трепетать рылом не вышел.

* * *

Вечером Гарька по поручению Улизина зашёл к Делакурам: обменять один том похождений сыщика Путилина на другой. Сам Ромка остался кашеварить: Георгина решила, что довольно эксплуатировать женский труд и установила график дежурств по кухне, к великому неудовольствию Олёны.

В доме было темно, только в гостиной горел свет, да на крыльце светляком тлела папироса Серафима.

- Я к Флоре, - сказал Гарька.

- Её внимание занято, - пыхнул дымком Чернецкий.

- Я на минутку.

Гарька поднялся на пролёт, хотел постучаться, но, вспомнив серафимовы слова, прежде решил заглянуть - не помешает ли.

Комната была уютно залита светом керосиновой лампы, подвешенной под потолком. Флора как поставила перед комиссаром чашку и изящно опустилась на диван. Воцарилась тишина: Снейп прихлебывал чай, Флора с лёгкой улыбкой рассматривала его из-под опущенных ресниц. На щеках Севера всё заметнее проступал румянец - видно, чай был очень горячий.

- Ксаверий Северьянович, верно ли говорят, что вы князь?

Снейп дёрнул кадыком, делая усилия чтобы не подавиться, шепнул себе под нос (Гарька прочёл по губам) «Серафим, сволочь!». Флора Гавриловна ничего не заметила. Поднявшись, подошла к комоду и принялась переставлять фарфоровых слоников.

Гарька отшатнулся, сузив щёлочку в двери до ширины сабельного лезвия.

- Расскажите мне про прежнюю жизнь, про то, как было раньше. Я, кажется, почти ничего не помню, что было до всего этого кошмара. - В её мелодичном голосе отчётливо проступали тоскливые нотки. - Расскажите мне про рестораны. Вы ведь, верно, ходили в столичные рестораны.

- Между нами: почему вы не отбыли в Париж? - поинтересовался комиссар необыкновенно заботливым голосом. - Уверен, вас приглашали. Прекрасный город, и всё там по-прежнему: и рестораны, и князья. Вы бы в нём скоро освоились.

- Я не могла оставить папу.

- Такая дочерняя привязанность необычна в дни… «этого кошмара».

«Э, милый, так ты Флоры Гавриловны не получишь», - подумал Гарька и точно: Делакур с нешуточным раздражением объявила, что у неё разболелась голова.

Комиссар беспрекословно отставил чашку и оставил красавицу одну.

«Жаль, что такая… такая милая девушка страдает от старорежимных пережитков», - посочувствовал Гарька, на цыпочках спускаясь по лестнице. Потревожить Делакур сразу он не решился; спрыгнул в сад, дошёл до скамейки, уселся - пусть Флора Гавриловна посердится, он заглянет позже.

- Я тебе покажу: князь! - шипел Север на крыльце, толкая Чернецкого. - Сам-то ты кто, обломок старого мира?

Серафим ржал, будто сделал что-то умное.

Свет в окнах гостиной погас - сердитая Делакур ушла спать.

«Обойдётся Ромка без Путилина. Вот ещё затеял: про царскую полицию читать. Я ему лучше брошюрку Троцкого дам, пусть просвещается».

Цикады трещали, как уголья в печке. Упала и покатилась звезда. Гарька задумался над желанием: что лучше - скорейшая победа мировой революции или чтобы девушка в голубом платочке захотела с ним познакомиться; пока размышлял, звезда потерялась за крышами.

«Вот всегда ты так, Горшечников, - укорил себя Гарька. - Надо искоренять в себе склонность к ротозейству».

Подле калитки остановилась гуляющая парочка, принялась целоваться так громко, что в кустах заквохтала разбуженная курица. Запах подгорелой каши смешивался с ароматом неизвестных Горшечникову цветов.

- Гарька, иди ужинать! - звонко крикнула Георгина через улицу.

Парочка испуганно притихла; потопала прочь.

- Горшечников, ты разве тут? - спросил Серафим с крыльца.

«Уже нет», - подумал Гарька, отправляясь навстречу ромкиной стряпне.

* * *

- У, как в брюхе бурчит… - Ромка потёр пряжку ремня.

- Сам готовил, сам и страдай, - ответила безжалостная Георгина.

- Всегда ты выдумаешь невесть что, а другие мучаются! - огрызнулся Ромка. - Ну подумай, разве я отправлю бабу пахать или дрова рубить? Всяк должен заниматься своим делом.

- А то не пашут и не рубят.

- Так это по военному времени, когда мужчин дома нет.

- Хватит, - сказал Гарька. - Что съедено, то съедено. Мы уже пришли. Ромка, расправь лицо.

- Прошу! - Фотограф улыбался им такой улыбкой, какую дядя Гарьки приберегал для самых денежных своих клиентов.

Они оказались в комнате, заставленной декоративными ширмами, какими-то зонтиками, разнокалиберными стульями, в центре красовался трехногий аппарат. Георгину пустили сниматься вперед: она торопилась на заседание женкома.

- Ваша невеста? - спросил Оловянко у Гарьки. Георгина нахмурилась.

- Наш пулемётчик, - кратко ответил Гарька.

Оловянко посмотрел на Георгину с уважением, некоторым испугом и почему-то жалостью.

- Шлем лучше снять, - посоветовал он.

- Так привычней, - отказалась Георгина.

Фотограф хотел дать ей в руки букет бумажных цветов; она возмущённо фыркнула, нежно обняла винтовку. Оловянко развёл руками.

- Ей бы за пулемёт, - сказал Ромка, посмеиваясь, - чтоб все вздрогнули.

- Пулемёт был бы лишним, - Оловянко с головой накрылся чёрным сукном, - я буду делать портрет. Лик современной амазонки, так сказать. Не надо улыбаться. Вот если бы вы взяли букет, тогда… Добавьте вдохновенности в глазах.

Георгина добавила вдохновенности. Оловянко надавил на резиновую грушу, полетели искры магния.

- Снято. Ваша очередь, молодые люди. Сначала вы? Прошу. - Фотограф начал делать круговые движения рукой. - Сто двадцать один… сто двадцать два… сто двадцать три… Спасибо! В каком количестве отпечатать карточки?

Георгина с Ромкой принялись считать, то и дело сбиваясь, путаясь в друзьях и родственниках. Гарька заказал без раздумий: для друзей и себе на память. Не посылать же снимки дяде с тёткой в Армавир.

- Да, - вздохнул Оловянко, едва за Георгиной закрылась дверь, - прежде девушки были совсем другие. Веянья нового времени не идут на пользу женщинам.

- Вы, товарищ фотограф, нашей Георгины не знаете, - бросился Ромка на защиту подруги, - она у нас совершенно героическая! Под Григорьевкой ей ногу осколком распороло, а она знай строчит по коннице да орёт: «Ленты давай!»

- И вы считаете, что молодой особе пристали подобные подвиги? - грустно спросил Оловянко.

- Время такое!

Фотограф задумался.

- Вероятно, вам жизнь и вправду представляется простой и героической. Юные умы, горячие сердца, жажда нового… Даже несколько жаль, что со временем ваши иллюзии развеются. Ведь это вы только думаете, что так жить легко, а это трудно.

- Да мы не думаем, - сказал Гарька. - Сейчас всем трудно. А ежели вы про продовольствие, это дело временное. Мы же ради вашей свободы от засилья мировых эксплуататоров стараемся!

- Да мы не думаем, - сказал Гарька. - Сейчас всем трудно. А ежели вы про продовольствие, это дело временное. Мы же ради вашей свободы от засилья мировых эксплуататоров стараемся!

Фотограф пожевал губами.

- Не знаю, ради чего стараетесь вы, молодые люди, возможно, действительно из благих побуждений. Вы мне представляетесь юношами пылкого склада ума и альтруистической направленности. Однако большинство ваших… сторонников заняты исключительно своими интересами.

- Неправда! - Гарька даже кулаком себя в грудь ударил от волнения. - У нас любого в отряде возьми: за революцию жизнь свою положит, отдаст всю кровь свою до последней капли!

- А чужую? - фотограф снял канотье, вытер лоб платком. - Я не знаком с джентльменами из вашего отряда… - (От незнакомого слова Ромка подозрительно подобрался), - возьмём, однако, товарища чекиста Нагинина.

Гарька сдвинул будёновку на затылок. Поправил ремень. Ему очень не хотелось говорить о Нагинине. Хотя чекист, несомненно, был суров к врагам революции, Горшечникову он не нравился так, что даже «товарищем» его называть не хотелось.

- Большая у него свобода наступила, решительно без всяких стеснений, - продолжал фотографии. - Вот мой сосед, Багшутис, бывший коммерсант, до революции торговал селёдкой. Очень уважаемый был человек, но еврей. Он же не виноват, правда? При его превосходительстве… я про Антона Иваныча… он немножко обнищал и даже разорился. Когда его превосходительство уплыли, Багшутис приободрился. Поднял, можно сказать, голову. И вот приходит к нему товарищ Нагинин и именем революции требует сдать золото и валюту. «Вы поразитесь, товарищ Нагинин, но у меня совсем ничего не осталось, - отвечает ему Багшутис. - Господа уплывшие изъяли решительно всё». «А ты кто?» - спрашивает товарищ Нагинин. «Коммерсант», - отвечает Багшутис. Ему, конечно, не надо было так говорить, в наше время коммерсант - это не слишком хорошо. «Жид?» «Именно». «Контра и сионист!» - заключает товарищ Нагинин, достаёт свой револьвер и стреляет Багшутису в голову. Очень, очень свободный человек, - закончил фотограф шёпотом и посмотрел прямо перед собой грустными собачьими глазами.

- Может, до войны он на каторге был или в ссылке, - промолвил Ромка неуверенно. - Отсюда в нём такая революционная злость ко всему нетрудовому элементу.

- Черносотенец он, - отрезал Гарька. - По нему и видно. Куда только председатель Чека смотрит?

- Нельзя стоящими бойцами бросаться, - сказал Ромка. - Может, он в следопытном деле большой дока! Интернациональное понимание в нём можно воспитать, а хороший сыщик - не подмётка, на дороге не валяется.

- Давай тогда жандармов в Чека наберём, - предложил Гарька. - У них опыт большой.

- Вот ведь как повернул! - Ромка почесал в затылке, но возражений не нашёл.

- Вы никому не передадите мои слова? - фотограф, кажется, испугался своей откровенности. Прежде чем ему ответили, перед витриной показались двое знакомых уже Гарьке чекистов и Нагинин. Оловянко тяжело задышал. Чекисты поглядели на вывеску, посовещались. Двое пошли к дверям, Нагинин двинулся дальше. Фотограф выдохнул, вытер большой морщинистый лоб.

- Мне показалось, что этот человек услышал мои слова, - признался он.

Чекисты вошли, принялись рассматривать себя в огромном зеркале.

- Клятая жара! - сказал один. - Рожа как после бани.

- Могу предложить вам умыться, уважаемые. - В голосе старого фотографа появились заискивающие, подобострастные нотки. - Прошу сюда, за ширму. Позвольте-с полить…

Гарьке стало грустно.

- Пойдём, что ли? - спросил он Улизина, дёргавшего за парик чучело Петра Великого.

- За снимками приходите завтра, молодые люди, - сказал Оловянко из-за ширмы

* * *

На город медленно наползала туча, сизая, с чернильными подтёками; запахло влагой, с моря налетел солёный, хлещущий ветер. Ребята схватились за шлемы. Мимо пролетела корзина, за неё гнался грузный дядько с запорожскими усами.

Молодая девушка в красной косынке вела снятое с шеста чучело, просмолённое, наряженное в соломенный капелюх и богато украшенную заплатами хламиду. При ближайшем рассмотрении девушка оказалась Ганной, а чучело в хламиде - негритянским матросом Доббсом.

- Досвиданьа! - сказал он, радостно улыбаясь.

- Путается, - застенчиво объяснила Ганна. - «Здравствуй» надо говорить, - сказала она Доббсу.

- Драстуй, - послушно повторил тот и улыбнулся ещё шире.

- Он уже много слов выучил, - похвасталась Ганна. - «Коммунизм», «свобода», «труд»…

- Водка, - сказал Доббс и причмокнул.

Ганна покраснела до самых глаз.

- Есть у нас отдельные безответственные товарищи… и я даже знаю, кто!

Ромка затрясся от беззвучного смеха.

Доббс повернул голову. Улыбка сползла с его губ. Гарька проследил за его взглядом - в конце проулка стоял Нагинин и разговаривал с Квириным. Доббс ткнул пальцем в сторону начальника доков.

- Плёха! I’d seen him with my captain on the «Katharina». * 17

Гарька проследил за его взглядом - в конце проулка стоял Нагинин и разговаривал с начальником доков.

- Что он говорит? - обеспокоился Ромка. - И Георгины нет! Как надо пособить, так её и след простыл.

- А что тут переводить? - уронил Гарька. - Капитан «Катарины»… Доббс был на «Катарине» кочегаром.

Доббс испуганно тянул Гарьку за угол.

- Нагинин - капитан «Катарины»? - протянул Ромка.

- Нет, Доббс, видать, Квирина узнал. Ещё тогда узнал, когда мы его вытащили.

Тут Гарька вспомнил о Ганне, которая переводила непонимающий взгляд с одного на другого, бодро ей улыбнулся:

- Разбёремся потом, мало ли что могло Доббсу показаться. Вы домой? Погодите. - Он достал из кармана карточки, оторвал одну. - Это ему, на табак. Замаялся, верно, без курева.

Ганна поблагодарила и повела чёрного матроса вниз по улице.

- Квирин не мог быть капитаном парохода, с которого ссадили Доббса, - сказал Ромка. - Потому что когда мы Доббса нашли, Квирин уже был начальником доков здесь, в Новороссийске. Начальником доков кого попало не делают, с подсобных должностей начать надобно. Нелогично выходит.

- По-моему, ты книжек про Путилина перечитал, Улизин.

- А по-моему, ты английского не знаешь, Горшечников.

Слово за слово, и поругались так, что даже не захотели возвращаться одним путём; пылающий гневом Ромка свернул на набережную, Гарька повернул домой, заблудился и долго плутал кривыми улицами, воняющими рыбой. Мимо проходили пролетарии и непролетарии, все угрюмые, с волчьими злыми глазами. Горшечников то и дело хватался за кобуру. До стрельбы не дошло; Гарька вздохнул с облегчением: он ужасно не любил палить по мирному люду. Когда он добрался до своей улочки, стемнело, а может, просто туча сгустилась до черноты. Небо раскатисто вздохнуло, хлынул проливной дождь. Гарька галопом поскакал по мостовой; потоки воды бурлили, огибая булыжники, словно на горном перекате.

- Горшечников!

Гарька вскинул голову. Окно над головой распахнулось, из него выглядывала Делакур.

- Ступай сюда.

Горшечников поднялся по скрипучему крыльцу, потом по такой же скрипучей лестнице, постучался.

- Входи.

Флора Гавриловна, улыбаясь, держала «керосинку» в высоко поднятой руке.

- Промок? - спросила она сочувственно.

Гарька кивнул, стащил с головы «будёновку»,

- Здравствуйте, - сказал он, откашливаясь. Потом, не зная, куда девать шлем и сразу отяжелевшие, ставшие неловкими руки, добавил: - Вы на статую похожи.

- Правда? - Делакур подняла ниточки бровей. - На какую?

- Американская статуя… Я в журнале видел. Статуя Свободы.

- Ну вот, - Флора Гавриловна наморщила нос. - Я надеялась, скажешь - на Венеру Милосскую.

- Да ведь она без рук! - удивился Гарька.

Делакур засмеялась.

- Проходи, снимай шинель. Папа заночевал в конторе. Я ему велела не возвращаться, если задержится, постель ему отвезла…. Боюсь за него. Ужасно, что в городе делается. Чаю выпьешь?

- Выпью, - сказал Гарька.

Чай был настоящий, не морковный, и даже с сахарином. Флора Гавриловна подвинула вазочку с печеньем из молотых каштанов. Без помады, в скромном домашнем платье она оказалась ещё лучше. Горшечников тяжело вздохнул и уставился в чашку.

- Что ж ты молчишь? Как ни встретимся - ты всё молчишь.

- Мне давно не приходилось разговаривать с такими… с такими, как вы. Боюсь что-нибудь ляпнуть… вдруг вы обидитесь.

- Ты не похож на человека, который может сказать девушке что-то обидное.

- Я могу, - признался Гарька, - нечаянно.

- Не надо бояться, я не обижусь. - Делакур грустно улыбнулась. - Можешь звать меня по имени. Ты тех же лет, что и моя сестричка, а у нас с ней всего четыре года разницы.

- Она куда-то уехала?

- Они с мамой умерли в прошлом году. Сначала Галочка - от «испанки», потом мама - не выдержало сердце.

- А моих родителей убили, - сказал Гарька. - Я их не помню.

- Иногда мне кажется, что лучше не помнить.

Оба помолчали.

- Ну вот, - произнесла Флора с нарочитой весёлостью, - а я думала, что ты меня не одобряешь, как эта ваша девочка.

- Какая девочка? - не понял Гарька.

- Кудрявая такая, с веснушками. Хорошенькая. Роза, кажется.

- Георгина! Это не девочка, - обиделся Горшечников. - Это наш пулемётчик. Очень подкованный товарищ, между прочим.

- Кони у вас подкованные… Если бы её причесать и приодеть, ты бы удивился. Должно быть, она сердится на меня из-за вашего комиссара, и совершенно напрасно.

- Вот ещё, из-за комиссара! Он ей даром не нужен. Она так и сказала: тонуть будет, руки не подам! А вам он, стало быть, не интересен? Серафим, конечно, авантажней.

Совсем рядом грохнул выстрел. Флора вздрогнула, расплескала чай.

- Стреляли, - Гарька вскочил. - Я посмотрю.

- Не ходи. Вдруг бандиты?

- Ничего, если и так, - покровительственно сказал Горшечников. - Я бандитов не боюсь. Пусть они меня боятся. Можно через окно?

Флора кивнула.

«И чего я трепетал? - удивился Гарька. - Девушка как девушка. Ну, красивая. Мужа ей надо хорошего, а то не знает, к кому прислониться, бедная».

Он выскочил в окно и врезался в стоявшего под окном Серафима.

- Ты откуда? - Чернецкий поднял глаза на силуэт Делакур, прижавшей руки к груди. - Проворен ты, братец. Всех нас обошёл. - Изумление Серафима до того польстило Гарьке, что он хотел не признаваться, как всё было на самом деле, но тут же устыдился.

- Вымок я. Она меня чаю выпить позвала. Ты что, Серафим?! Разве я ей пара? И вообще, я другую люблю.

Из темноты показался Храпов. Лохматый серый Зуб, сердито ворча, мотал в пасти какую-то тряпку.

- Убёг, - сказал Храпов, вытирая красное лицо. - Вот Зуб клок ему из штанов выдрал, да проворен оказался, подлюга - скакнул через забор, и поминай как звали.

- Что там? - дрожащим голосом спросила Флора.

Соседнее окно с треском распахнулось, показался Север в расстёгнутой рубахе, с браунингом в руке.

- Серафим, зараза, ты стрелял?

- С ума съехал?

Комиссар начал что-то говорить, вдруг, не закончив, повалился назад.

- Ах, чёрт! - сказал Чернецкий. - Это ведь в него стреляли. Не иначе, языком кого оцарапал. Пойдём, Хмуров, поглядим. Гарька, ты куда?

Горшечников устремился на улицу, на ходу вытаскивая наган: между сплетений виноградных лож и досками забора ему почудилось белое пятно. Он полез через забор; мешал наган, лозы цеплялись за штаны. Выругавшись, Гарька сунул наган обратно в кобуру; в этот миг застучали копыта, и кто-то, закутанный в чёрное, проскакал мимо на белой лошади.

Горшечникова схватили за ногу и потащили назад.

- От шальной! - приговаривал Храпов. - Ежели б он выстрелил в тебя, дурня?

- Я его видел!

- Что ты видел?

- В чёрном… на белой лошади…

Храпов только рукой махнул.

* * *

Ещё не было девяти, но от вчерашнего ливня не осталось и следа; только под акациями ещё не высохла лужа. Грязный белый козёл напился дождевой воды, покосился на Горшечникова змеиным глазом.

- Не шали! - предупредил его Гарька.

Козёл тряхнул репьястой бородой. На летней кухне шумели: Олёна прогоняла очередного дежурного, Долгодумова.

- Уж я знаю, какой из тебя повар, - ехидно выговаривала она. - Только и попросила чаю заварить, так у тебя котёл взорвался.

- Я не виноват. Кто-то в дрова динамитную шашку положил, - сопротивлялся Новил.

- И кто же этот «кто-то»? Барон Врангель подкрался?

- Ты Севера не видел?

Гарька уставился на Георгину, потом сообразил, что в ночном происшествии она участия не принимала.

- Он в госпитале.

Георгина схватила воздух ртом и вцепилась в калитку обеими руками.

- Что с ним?

- Кто-то в него стрелял ночью.

- И… что? Как?.. Он жив?

- Вроде жив. Он ещё в окошко выглядывал, был в сознании, а потом - брык!

- Куда - брык?! Что значит - брык?! - закричала Георгина. - Что ты мямлишь, Горшечников? Я тебя русским языком спрашиваю - что с Ксаверием?

- Живой он, - сказал Лютиков с улицы. - Немного голову оцарапало. Была бы Померанцева тут, перевязала бы на месте, но она в госпитале, помогает докторам.

- Гарька, - зашептала Георгина, наклонившись к Горшечникову, - сходи к Померанцевой, ради Бога. Посмотри, как он там.

Гарька понял, что дело серьёзное: на его памяти Георгина ни разу не поминала бога.

- Сейчас сходим, Ромка только кашу доест.

- Как можно думать о каше, когда человек погибает?

- Ты что? - Гарька с изумлением глядел на слёзы, текущие по щекам подруги. - Да что ему сделается, Северу твоему? Хочешь, пойдём вместе.

- Вот ещё, не хватало! - Георгина вскинула голову. - Не дождётся он, чтобы я за ним бегала!

- Чудишь, подруга, - вздохнул Горшечников.

Ромка с охотой согласился пойти с другом. Хмуров, не раз навещавший Померанцеву, подсказал им, как добраться до госпиталя, но, оказавшись на месте, друзья растерялись. Гарька пошарил глазами по вывескам, состоявшим из непонятных словесных огрызков, точно их составлял заика - нар… пром… раб… быр… дыр… - и, отчаявшись найти нужное, обратился к худенькой ясноглазой девочке.

- Вам туда, - девочка показала за мохнатые кусты. - Пойдёмте, провожу.

За кустами обнаружилось длинное кирпичное строение - госпиталь.

Раненых и больных было много; в палатах люди не помещались, лежали в коридорах и даже в саду. Между кроватями и топчанами сновали сестрички с измученными лицами. Девочка провела Гарьку в комнатушку размером со шляпную картонку. Помещались в ней ровно одна Померанцева и стул с комиссаром Снейпом. Серафим Чернецкий устроился на подоконнике, свесив ноги в сад.

На паркете возле окна красовалось жирное чёрное пятно.

- У нас зимой тут железная печка стояла, - объяснила девочка. - У, гадина проклятая! Грела на копейку, а чадила на рупь. Мы её теперь на двор выкинули.

Померанцева перевязывала комиссару голову. Тот сидел со смущённым видом.

- Стоило возиться из-за такой ерунды. Лютиков бы перевязал, и ладно. Какого ты лешего меня сюда приволок? - фыркнул он на Серафима.

- Вот тебе вместо «гран мерси, мсье Чернецкий, за своевременную доставку до лазарету», - пожаловался Серафим. - Сволочь ты неблагодарная.

- Чуть левее, и с тобой бы возился похоронных дел мастер, - сказала Померанцева с укоризной, словно это Север был виноват, что в него стреляли.

- Видно, тот ещё стрелок, - зевнул Чернецкий. - Палил по неподвижной мишени - да ты ведь ещё и под лампой сидел? - и промазал.

- Я карандаш уронил, наклонился - вот мимоходом и чиркнуло.

- Всё равно. Интересно, кто этот снайпер?

- Снейпер, - поправил комиссар. - Поскольку охотился не на бекаса, а на Снейпа * Я было подумал, это ты, из-за Делакур, - добавил он вроде в шутку.

Чернецкий постучал себя пальцем по лбу.

- Не родилась ещё та красотка, из-за которой я б убил кого-нибудь. Особенно тебя, убогого.

- Почему - особенно меня?

- Дорог ты мне как воспоминание о днях моей боевой славы. Так сказать, сувенир, вроде кружечки «Привет из Кисловодска».

- Здравствуй, Горшечников, - поприветствовала Гарьку Померанцева.

Чернецкий посмотрел на него с весёлым удивлением.

- Добрый день, - откликнулся тот, соображая, как объяснить Северу своё появление. - Я тут мимо шёл и… эээ… подумал, дай загляну…

- Ну, заглянул, - неприветливо сказал комиссар. - Легче стало?

- Эээ… я тогда пойду?

- Ты здоров? - с сомнением спросила Померанцева.

- Да. Я… здоров.

- Он всегда такой, забыла, что ли? - усмехнулся Север. - Ты здесь один?

- С Улизиным.

- Подождите на улице, вернёмся вместе.

Улизин любезничал с хорошенькой сестричкой; на известие о том, что комиссар почти что невредим, только кивнул - дескать, кто бы сомневался.

В саду под платаном отдыхала Марина Эджкомбова, помощница Померанцевой, рослая деваха с некрасивым прыщавым лицом. В отряде Севера она была уже с год, но друзей не завела из-за нелюдимого, неуживчивого характера.

Рядом с ней - Гарька не поверил своим глазам! - стояла та самая девушка, и платочек на ней был тот самый - небесного цвета. Лицо Эджкомбовой казалось угрюмым, словно разговор был ей неприятен, но Горшечников знал, что Марина всегда так выглядит.

- Отлучусь на минуту, - сказал он Ромке.

- Зачем?

- Знакомую встретил. Подойду, поздороваюсь.

- С Маринкой, что ли?

Гарька, не слушая, бросился в сад. Дорогу ему перегородили два красноармейца с носилками. Горшечников дождался, пока они пройдут, завертел головой - Эджкомбова осталась одна. Платочек мелькнул на крыльце - Гарька рванул за ним.

Расталкивая здоровых и огибая больных, он пробежал здание госпиталя насквозь и у чёрного хода наконец настиг беглянку.

«Не уйдёт на сей раз!» - воскликнул про себя Гарька, вбежал за своей зазнобой в тёмный коридор и успел схватить её за руку. Девушка глухо охнула и неожиданно сильно рванулась, отпихнув Горшечникова, да ещё ловко ударила его острым локтем под рёбра. Пока Гарька хватал ртом воздух, хлопнула дверь - беглянка вырвалась на улицу.

- Ты чего это? - спросил Ромка, с любопытством разглядывая Гарьку, который возвращался с улыбкой от уха до уха.

- Девушку сейчас видал? Это Она!

- Это такая худючая, как штакетина?

- Не туда смотришь, Ромка. Знаешь она какая! Не шалава какая-нибудь станичная.

- Тю! - протянул Ромка, обиженный за станичных. - Нашёл барышню себе, губки бантиком.

- Это ты зря, руки у нее хорошие, натруженные.

- А как?.. - Ромка изобразил руками, будто прижимает к груди пару гарбузов.

- Ну тебя, - обиделся Гарька, - революция определила, что женский пол перво-наперво друг и товарищ.

Скоро появились комиссар и Чернецкий; вместе закоулками выбрались на улицу. Рядом притормозил леденцовый, припорошённый жаркой пылью «бугатти». Седок - чекист, которого Гарька видел с Нагининым - перегнулся через борт.

- Уполномоченный Кристалевский. Это в вас сегодня ночью стреляли?

- Да, - ответил Снейп.

- Проедемте со мной. Есть подозрение, что на вас покушалась банда, совершающая убийства коммунистов.

- Мне место найдётся? - спросил Серафим.

- Вы что-то видели?

- Я, я видел! - высунулся Гарька. - Я его чуть не поймал!

- Садитесь все трое.

- А я? - возмутился Ромка.

- Сколько ж вас! - с досадой сказал Кристалевский.

- А ты дома спал. - Чернецкий со вкусом вытянулся на кожаных подушках, заложил ногу на ногу. - Не видел же ничего, так?

- Кому на «бугатти» кататься, а кто топай пешком через весь город. - Ромка сдвинул фуражку на затылок.

- Храпова пришли! - крикнул Серафим сквозь рокот мотора. - Его собака из бандитских штанов клок вырвала!

- И собаку приводите! - развеселился Кристалевский. - Мы её тоже допросим.

Шофёр захохотал, пугнул клаксоном старушку в старорежимной шляпке и лихо взял с места.

Гарька вернулся как раз к ужину; Ромка подвинулся, давая место, Олёна налила полную миску кулеша. Когда они вышли из летней кухни, к ним кинулась Георгина

- Ну что?

- Одна на миллион, - поделился Гарька. - Нет больше таких девушек!

- Ну что? - кинулась к Гарьке Георгина.

- Одна на миллион, - поделился Горшечников. - Нет больше таких девушек!

- Девушек?..

- А, ты про комиссара… Он у Шмелёва. А до этого мы в Чека ездили, показания давать.

- Значит, говорить он может, - Георгина вздохнула с облегчением. - А ходить ему не тяжело?

- Вроде нет. За ним машину присылали. - Гарька вновь вспомнил свою красавицу и засиял. - До чего легконогая…

- Машина?

- Зазноба его, - хихикнул Улизин. - Саданула ему в живот и дала стрекача. Вот такая любовь.

- Как суслик, - подсказал Улизин.

- Как ласточка! - оскорбился Гарька. - Опять упорхнула. Хоть бы имя узнать!

- А что она делала, когда ты её встретил? - задумчиво спросила Георгина.

- Разговаривала с Эджкомбовой.

- Так спроси у Марины, что за девушка.

Гарька хлопнул себя по лбу ладонью.

- Совсем ум потерял! Спасибо тебе, - он чмокнул Георгину в щёку.

- Пожалуйста, - улыбнулась Георгина. - Зачем ещё нужны друзья?

- Горшечников!

Гарька повернулся кругом, разом вспотев.

- Доставишь Шмелёву лично в руки. - Комиссар сунул ему в руки пакет. - Шевелись! Выспишься, как из штаба вернёшься.

Север зашагал к калитке, даже спина его выражала злость.

- Орать-то зачем? - пробормотал ошеломлённый Гарька. - Я ж не глухой.

- Бесится, как свекровь на невесткиных именинах, - поддержал Ромка. - Купи подсолнушков на обратном пути, или кавуна, а то скучно.

- Ладно.

Гарька оседлал Звёздочку, сунул пакет за портупею. Плотная бумага разошлась в уголке. Секунду Гарька помучился любопытством. Осмотрелся - никого. Заглянул в пакет.

Внутри была книга, выловленная им из моря.

* * *

Когда Гарька вернулся, то застал картину совершенно идиллическую. Уже совсем стемнело и Храпов с Серафимом затеплили костерок под чахлыми яблоньками во дворе Попорыкиных. Вся честная компания собралась вокруг костра, кто-то принёс молодой картошки, кто-то на прутиках поджаривал клёклый отрубной хлеб. Горшечников как раз поспел к пересказу очевидцами ночного приключения с покушением на Снейпа - сам комиссар отсутствовал. Гарька уселся в траву, прислонившись к яблоневому стволу, и уже в который раз за сегодняшний день принялся рассказывать про всадника на белой лошади.

- А по лошади ты бы его узнал? - спросил Ромка.

- Куда там, - вздохнул Гарька, - пролетели мимо, как привидение.

- Может быть, это был единорог? - весело спросил Серафим. - Впрочем, нет, зачем единорогу Снейп, единороги всё больше по девственницам, и рог у них…

- Серафим! - сердито воскликнула Георгина. - Что ж патрули-то его не остановили? В комендантский час верхом…

- Кстати, Горшечников, - спохватился помполит, - ты ещё не слышал: завтра наш отряд в ночной патруль по городу.

- Георгина, ты с нами?

- А Грамматикова дежурит в штабе у Шмелёва, - кисло протянула Георгина, передразнивая Снейпа.

Костёр прогорел, зловеще вспыхивали красные угли. Обстановка была самая подходящая для страшных историй.

- Бают у нас, что может человек с мертвяком связаться, - начал Ромка загадочно. - Коли свяжется, даст ему мертвяк и удачу, и деньгу. Но должен тот человек при полном месяце мертвяка поить кровью белой кобылки.

- Брехня! - воскликнул Гарька.

- Предрассудки! - повела плечом Георгина. Но потом все-таки спросила: - А мертвец только лошадиную кровь пьёт и ничего больше не требует?

- Ну, - почесал Ромка в затылке, - хозяин мертвяка худеет и сам мало-помалу как труп будет ходить - ничего его не обрадует, ни деньги, ни удача.

- Плохая сделка, - Лютиков улыбнулся уголком рта.

- А то! - подтвердил Ромка. - Дьявольская. Разве дьявол когда человеку добро сделает?

- И не стыдно тебе? - укорила Георгина. - Днём лекции по научному атеизму посещаешь, а ночью всякие небылицы рассказываешь.

- Я, Георгина, в бога не верю, - ответил Ромка серьёзно. - А дьявол есть и всегда будет. Бродит между людьми и на зло их соблазняет. Вон сколько зла на свете, да ещё какое оно бывает: иной раз смотришь и не верится, что человек не то что сделал - выдумал такое. Нет, без дьявола точно не обошлось.

Гарька не знал, почему ни сам он, и никто из товарищей, и даже помополит не возразили на ромкины слова.

* * *

Улицу перебежала кошка. Ветер гнал по мостовой мусор, швырял песок в закрытые ставнями окна одноэтажных домиков.

Кристалевский поднёс спичку к папиросе. Ветер хлестнул по щеке, затушил огонёк.

- Пся крев! - Чекист снова полез в карман за коробком.

Гнилые спички ломались в пальцах. Закурив наконец, Кристалевский с жадностью затянулся, взглянул на циферблат золотых часов.

Над головой хлопала ставня. Грохот не тревожил ни жильцов - дом пустовал, ни прохожих - улица была безлюдна.

- Где же он? - Кристалевский нащупал записку.

Послышались шаги.

- Наконец-то!

- Прости, что поднял тебя в такой час.

- Брось, что за глупые церемонии.

- Хорошо. Дело безотлагательное. Сейчас он появится.

Кристалевский кивнул.

- Слышишь?

- Нет.

- Тихо идёт. Может, теннисные туфли… Да вот же он!

Кристалевский вытянул шею.

Вспышка разорвала темноту; алая пятиконечная звезда расцвела перед глазами чекиста.

«Молния?..» Додумать он не успел.

Убийца взял его под мышки и отволок в палисадник. Порылся в карманах Кристалевского, вытащил записку и тут же, на месте, сжёг. Забрал револьвер и документы, часы оставил. Подумал, окунул пальцы в кровь и написал на стене: «Смерть коммунякам!» Буквы едва виднелись на потемневшем от непогоды дереве.

Ещё не рассвело. В прежние времена рабочие уже спешили бы на завод и в порт, но сейчас город спал. Чёрная кошка перебежала дорогу. Убийца вынул револьвер Кристалевского. Кошка шмыгнула в подворотню, заорала из тьмы.

- Стерва!

Далеко за городом началась артиллерийская канонада.

* * *

Померанцева склонилась к раненому - благообразному волжанину с негигиеничными льняными кудрями до плеч - и вложила персты в его рану. Пациент взвыл.

Гарька сглотнул и отвернулся.

- Марина? Она понесла бинты в прачечную. - Померанцева бросила в кювету окровавленную пулю. - Походи по двору, может, встретишь.

Беленькая собачка выползла из-под табуретки и умильно заглянула фельдшерице в глаза.

- Нет, Пилюлька, это не тебе, - благодушно сказала та. - Обедать будем позже.

Гарька сглотнул ещё раз и поспешил уйти.

Георгина не скучала: собрав вокруг себя толпу раненых, она рассказывала о Веймарской республике. Гарька с трудом дождался, пока подруга закончит рассказ.

- Повидался?

- Она в прачечной.

- А где это?

- Я не спросил.

Георгина не успела возмутиться гарькиной нерасторопностью - Эджкомбова шла им навстречу: серое платье, серая косынка, прижатый к животу оцинкованный таз. На широкой нечистой щеке пламенел вулканический прыщ, готовый, кажется, в любую секунду исторгнуть потоки лавы. Гарька с трудом отвёл от него взгляд.

- Марина, давно не виделись! - обрадовалась Георгина так ненатурально, что Гарька даже поморщился.

Эджкомбова, однако, осталась спокойна.

- А, Грамматикова. Слышала, ты ушла из отряда.

- С чего ты взяла?!

- Мне так сказали.

- Марина, - Гарька сделал умильное лицо, - помнишь, я к вам приходил недавно?

- Ну.

- С тобой была девушка.

Марина глядела на него не мигая. Глаза у неё были бледные и круглые, как у селёдки.

- Я её не знаю. Она спрашивала, как найти какого-то больного… забыла фамилию. Я ответила, что лучше ей спросить у докторов, и она ушла. Больше я её не видела.

- Спасибо, - изнемогший Гарька дёрнул Георгину за рукав. - Если вдруг она придёт ещё раз, спроси, как её зовут.

- Зачем?

- Надо очень! - заорал Гарька. - Очень надо! Пожалуйста!

- Ладно. - Эджкомбова поддёрнула юбку и затопала дальше.

- Не человек, а рыбина!

- Уж ты скажешь, - проговорила Георгина вяло.

- Пиранья, - уточнил Гарька. - Видела в Брокгаузе пиранью? Эджкомбова, как с натуры. Опять мне не повезло…

- Где ты увидел свою девушку впервые?

- Во Дворце труда.

- Не может же никто её не знать. Если бы у тебя была фотография, ты бы быстро её нашёл.

Гарька застонал. Если бы у него была фотография!

- А вдруг она некрасивая? - поддразнила его Георгина.

- Не может этого быть!

- Ты даже лица её толком не видел. Возьмёт да и окажется косой или рябой.

- Знаешь, Георгина, некоторые любят до того некрасивых, что лучше бы они были косые или рябые.

Георгина замолчала, соображая, был это ответный выпад или просто философское замечание. Листок «Красный день», гонимый ветром, прыгнул с земли и залепил Горшечникову физиономию.

- Тьфу! - Гарька скомкал его в горсти, успев прочесть: «… даёш обобществление женщин!» - в газете заседали радикальнейшие орфографисты, призывавшие к отмене вслед за «ером» всяких знаков после шипящих. - Тебе когда к Шмелёву?

- К девяти.

- Наверное, будешь секретную карту чертить.

- Смейся, Горшечников, смейся. Карту… Чай я буду пить. С лимоном. Всю ночь. Просто удивительно, до чего сильно недоверие к боевым качествам женщины! А ещё Шмелёв будет спрашивать, давно ли я писала родителям. Он меня как увидит, так и спрашивает… как будто домой отправить хочет, - прибавила Георгина с горечью. - Я иногда подозреваю, что они с комиссаром сговорились выжить меня из Красной армии.

- Выдумываешь ты всё. Спросил про письма, что с того? Были б у меня родители, я бы каждый день им писал.

- Так я и пишу! Пусть не каждый день. Кстати, надо забрать карточки. Зайдём в ателье?

- Пойдём прямо сейчас, потом не успеем.

* * *

В патруль отряжали всего семерых, охранять отряд комсомольцев.

- Как, Антонина Фёдоровна, и вы здесь? - произнёс Лютиков с недоумением. - Неужели среди комсомольцев не хватает парней?

- Вот это здорово! - возмутилась товарищ Тонька. - В дни, когда всё прогрессивное человечество борется за освобождение женщин от вековечного гнёта и заржавелых цепей патриархальной семьи, вы, товарищ помполит, высказываетесь таким отсталым образом!

- Сдаётся мне, что женщин освобождают от цепей не затем, чтобы они на себя надевали винтовку и подсумок, - заметил Долгодумов.

- Неправильно тебе сдаётся, Новил. Когда надо, мы и с винтовкой, и со станком управимся не хуже любого мужчины.

Управляться товарищу Тоньке было не с чем: винтовок на всех комсомольцев не хватало. Лютиков больше с ней не спорил, но старался держаться так, чтобы Нимфадорова всегда оказывалась за его спиной. Опасаться, впрочем, было нечего, и занятья нашлось немного. Услышав приближающихся конников, серые люди бесшумно исчезали в подворотнях и подъездах домов, ныряли в подвалы и укромные калитки.

Разняли пьяную драку на Брехливом мосту, отбили девицу, промышлявшую собой, от стаи одичавших собак, едва отбились от девицы, непременно желавшей отблагодарить всех спасителей по очереди (тут товарищ Тонька оказала отряду неоценимую помощь, грудью заслонив товарищей от аморальных посягательств) - больше ничего за всю ночь не приключилось.

Туман ходил по улицам волнами; к утру от Раевской балки накатился девятый вал; дома стояли в белой мгле, подступавшей к самым крышам. В садиках вскрикивали птицы, не уверенные, стоит ли им просыпаться. Запахло солью, улица перешла в скопление одноэтажных домиков.

- Спасибо за помощь, товарищи бойцы. Всем ревпривет! - Тонька оглядела своё зевающее воинство. - А ну не спать, комсомолия! В ногу - марш! Левой, левой!

- Зря человек пропадает, - сказал Долгодумов. - Надо её на Врангеля сбросить. С аероплана.

- Не шути так, Новил. - В голосе Лютикова прозвучала непонятная печаль.

Движение в тумане привлекло внимание Горшечникова. Несколько человек переговаривались, расхаживая перед одним из домов; блеснул примкнутый штык. Лютиков сделал знак; бойцы взяли винтовки наизготовку.

Люди переговаривались громко, уверенно, по-военному.

- Эй, кто там! - крикнул Лютиков. - Именем революции - всем выйти из сумрака!

После мгновения непродолжительной тишины перед отрядом появились два человека; один из них был Болотов, второй - Нагинин.

- Доброе утро, - сказал председатель Чека, усмехаясь. - Неожиданная встреча.

Смущённые красноармейцы опустили винтовки. Лютиков спешился, за ним и остальные.

- Что вы здесь делаете? - Нагинин щурился, как в прицел.

- Патрулирование улиц, - ответил Лютиков. - По распоряжению ревкома.

- Вот как? - буркнул Нагинин. - Любопытно.

- Мне тоже, - Лютиков снял пенсне, запотевшее от тумана, протёр его платком. - Любопытно, что именно в таком обыкновенном деле как патрулирование улиц вызвало ваш интерес… и почему вы здесь находитесь в такой час.

- Вопросы здесь задаём мы! - горделиво сказал Нагинин. - А интерес мой объясняется просто: ваш боец - Горшечников, если не ошибаюсь - уже который раз оказывается рядом с местом преступления. В первый раз убийство не состоялось, но теперь…

- Кто погиб?

- Наш товарищ, - ответил Болотов. - Кристалевский.

- А я тут причём? Вы меня за контрика считаете?! - Гарька стиснул зубы, чтобы не обложить Нагинина, мать его и всех её полюбовников.

- Что за нелепая подозрительность! - возмутился Лютиков. - Товарищ Горшечников награждён орденом Красного знамени, я за него ручаюсь.

- Головой? - усмехнулся Болотов. - Вы голову берегите, а то как бы вам её не лишиться через ваши поручительства.

- Кого попало я защищать не стану.

- Люди - существа удивительные. Иного с малолетства знаешь, пуд соли с ним съел, в одном окопе сидел, а он вдруг возьмёт и такой сюрприз тебе сделает, что только в затылке почешешь да спросишь, где твои глаза раньше были.

Лютиков хотел возразить, но вдруг замялся.

- Вот видите, - заметил Болотов.

- Разве было с вами такое? - спросил Гарька шёпотом.

- Как-нибудь расскажу, - неохотно ответил Лютиков.

Кристалевский лежал на дорожке, висок его был раздроблен выстрелом в упор. Эксперт, брыластенький мужчина из «бывших» в шинели с нарядными дамскими пуговицами, пришитыми взамен споротых форменных, с «орлами», осматривал пыльную траву вокруг головы убитого. «Обнюхивает», - подумал Гарька. Эксперт и вправду походил на бульдога - низенький, плотный, кривоногий с выкаченными, налитыми кровью глазами.

- Второй день ему пошёл, - сказал он. - Этот человек был убит не здесь. Труп переносили.

- Откуда?

- Если бы вы, господа хорошие, не затоптали всё, что можно, я бы с превеликой радостью ответил на ваш вопрос. Впрочем, судя по следам волочения… поищите кровавое пятно возле калитки.

- В него стреляли с улицы? - спросил Болотов, склонился над телом. - Э, нет… пороховая гарь на коже.

- Выстрел произведён в упор, - флегматично подтвердил эксперт.

- Кристалевский - товарищ бывалый, - сказал один из чекистов с недоумением. - Как же он подпустил убийцу вплотную?

- Кобура застёгнута, - заметил Гарька. - Видно, доверял он убийце.

- Ты на что намекаешь, пащенок? - зашипел Нагинин.

- Попрошу не выражаться! - Гарька сдвинул брови. - Нет у вас прав бранными словами обзывать бойцов революции!

- Парень дело говорит, - сказал Болотов. - Кобура застёгнута, лицо спокойное - Кристалевский не опасался убийцы.

- Я вас, товарищи чекисты, не подозреваю, - сказал Гарька на всякий случай.

- Вот спасибо! - рассмеялся Болотов. - Спасибо, милый, за доверие. Утешил.

- В книжках сыщики как обнаружат труп, ползают по земле с лупой, - подсказал горевший желанием помочь Ромка.

Чекист похлопал себя по карманам.

- Досада какая, - огорчился он, - лупу-то я и забыл! Может, у тебя есть?

- Нет, - признался Ромка.

- Так ступай, поищи, - предложил Болотов.

Улизин собрал лоб складками, соображая. Гарька потянул его за рукав.

- Идём, мы только мешаем.

- Давай ещё посмотрим, - умоляюще прошептал Улизин. - Когда ещё доведётся побывать in loco delicti?

- Чего?!

- На месте преступления! - гордо перевёл Ромка. - Мы гимназиев не кончали, однако тоже кое-чего разумеем! Я вот ещё и немецкий выучу, буду товарища Маркса в натуральном виде читать.

- Ты сначала хоть в ненатуральном прочитай, - сказал Гарька.

Подошёл рябой Яценко, заглянул под мешковину, сочувственно вздохнул, выпрямился. Подал Болотову документ:

- Резольните тут, товарищ председатель.

- Что сделать? - Болотов уставился на протянутую бумагу.

- Резолюцию поставьте, - смутился Яценко. - «Расстрелять».

- Кого? - с интересом спросил председатель.

- Нетрудовой элемент, - отчеканил Яценко. - Социально отрицательных содержанцев домзака.

- И содержанок?

- И такие есть, - согласился Яценко.

- Располным-полны домзаки,

В них преступники сидят,

Все-то дни, с утра до ночи,

Сквозь решёточку глядят, - замурлыкал чоновец, охранявший калитку.

- Расстрелять мы всегда успеем, - Болотов свернул документ и сунул в нагрудный карман. - Прочитаю, а там уж и резольну, если надо. Есть что-то по Кристалевскому?

- Нет, товарищ председатель. Он никому не говорил, что куда-то собирается ночью. Чепуха это всё, насчёт знакомцев. Тут действовала вражеская рука.

- Вражеская рука действовала в лайковых перчатках размера двенадцать с половиной, фирмы «Дерби», - сообщил эксперт.

- Именно «Дерби»? - уточнил Болотов.

- Да, - строго сказал эксперт. - Видите полоску? Это от большой кнопки на манжете. Помимо «Дерби» никто перчаток такого фасона не выпускает.

Ромка слушал с упоением.

- Ой, полным-полна коробочка,

Заключённых сотни три.

Наблюдательна комиссия,

Ихне дело рассмотри! - с чувством пропел чоновец.

- Заманчиво выводит. - Храпов икнул, прикрыл рот ладонью. Ладонь была широкая, с железными мозолями, но удержать густой запах перегара не смогла даже она.

- Ты выпил, что ли? - спросил Гарька шёпотом.