Красноармеец Горшечников

- Я это… вчера, самую чуть. Угостили меня. - Храпов отвернулся, застенчиво дыша в сторону перегаром. - Одна добрая женщина.

- Узнаёт Олёна, из обоих пыль выбьет - и из тебя, и из доброй женщины.

- Часто ваши бойцы самогоночкой наливаются, товарищ помполит? - поинтересовался Нагинин.

- Не чаще, чем ваши нюхают кокаин, - так же ласково ответил Лютиков, глядя в булавочные зрачки чекиста.

У Нагинина дёрнулся мускул на щеке.

- Проедете с нами в Чека, дадите подписку. Покинете город - будете считаться врагами революции.

- Не надо подписки, - вмешался Болотов. - Обещайте, что любой из ваших бойцов в случае необходимости явится для допроса.

- Разумеется, - сказал Лютиков. - Мы окажем вам любую помощь, какую сумеем. Можно ехать?

- Можно.

- Что ж ты нас позоришь, Родион?.. - вполголоса выговаривал Лютиков.

Храпов тяжело вздыхал.

- Есть средь них ребята дружные,

Есть шпана и фраера,

Есть спецы, для воли нужные,

Им домой идти пора… - доносилось из тумана.

* * *

Не выспавшийся Гарька зевал весь день; Ромке бессонная ночь была как с гуся вода.

- Мы, деревенские, к таким делам привычные: день работаешь, ночь пляшешь. Если комиссар отпустит, сходим до почты, отправим письма? Карточки-то вышли - загляденье!

- Одна куда-то пропала, - озабоченно сказала Георгина по дороге. - Ребята, я вам лишнюю фотографию не давала? Я ведь посчитала в точности, сколько мне нужно.

- Должно, завалилась куда-нибудь, - сказал Ромка. - Книжек у тебя пропасть. Охота такой груз за собой возить?

- Своя ноша не тянет. Наверное, ты прав. Потом поищу. Гарька, ты куда?

- Вы пока отправляйте письма, а я схожу, груш куплю.

Путь обратно Гарька решил срезать. Прижимая к себе решето с грушами, он свернул в переулок. Впереди, шагах в тридцати, семенила барышня в пыльно-голубой, под цвет платка на голове, жакетке. Должно быть, барышня была более привычна к удобным башмачкам, поскольку то и дело спотыкалась в туфлях на высоких каблуках.

Гарька пригляделся, и сердце его подпрыгнуло, а потом пустилось отплясывать «Яблочко». Это была Она.

- Постой.. те! Подождите!

Девушка перешла на рысь, подвернула каблук, остановилась, надевая слетевшую туфлю и шепча что-то сердитое сквозь зубы. Гарька самым галантным манером подхватил её под локоток.

- Разрешите рекомендоваться - Горшечников. В прошлых прискорбных обстоятельствах не было времени представиться по форме, - ненавязчиво напомнил Гарька зазнобе о том, как помог ей выйти из печального положения.

Красавица поправила платочек. Ресницы девушки были густо накрашены, но её это не портило. Наверное. Проклятый платок закрывал почти всё лицо, только и видны были ресницы да остренький носик. Освободить локоть из цепких гарькиных пальцев она не пыталась.

От счастья у Горшечникова в голове стало пусто, давно заготовленные любезные слова как метлой вымело.

- Не желаете ли грушу? - промямлил он. Обычная ловкость, с которой он обращался с Лушками и Таньками, исчезла; каждое слово давалось с таким трудом, будто не было до сего момента таких слов и надобно выдумывать их заново.

Девушка тихо фыркнула, плечи её вздрогнули, как от сдерживаемого смеха.

Сердце Горшечникова сделало сальто-мортале. Если смеётся, значит, не сердится.

- А вас как величать? - расхрабрился он.

- А… Аделаида, - представилась девушка. Голос у неё был очень высокий и звучал как-то странно, в нос, словно она недавно перенесла сильную простуду.

- Прекрасное имя, - Гарька прикинул, можно ли теперь счесть знакомство достаточно близким, чтобы обнять её за талию. - А главное, редкое. Я жутко… то есть, ужасно… очень рад.

Из-под платочка донеслось отчётливое хихиканье. Как ни влюблён был Гарька, всё же не мог не подумать, что простуда повлияла не только на голос, но и на умственное состояние красавицы.

«Ум в девушке - это несущественно, - подумал он великодушно. - Зато волосы как лён…»

- Вам на Ильинскую? И мне туда же.

«Хоть бы мы никогда не вышли на эту Ильинскую, - подумал Гарька, бережно прижимая к себе худую мускулистую ручку Аделаиды. - Наверное, тяжело такой тонкой барышне работать по хозяйству».

Впервые подобные сожаления закрались в его сердце, до сих пор Горшечников был решительным сторонником перевоспитания буржуазного элемента.

Девушка снова споткнулась.

«Возьму её не руки и понесу. Прямо сейчас. Нет, дойдём вот до того дерева…»

Пока Гарька собирался с духом, показалась Ильинская; девушка прибавила шагу.

Завидев Гарьку чуть не в обнимку с неуловимой красоткой, Георгина сделала большие глаза, а Ромка громко сказал: «Ага!»

Обрадовавшись, что появилась тема для беседы, Гарька произнёс:

- Это мои товарищи. Сейчас я вас познакомлю…

- Здрасте, - Ромка оглядел незнакомку оценивающе, потом высморкался с помощью двух пальцев, изящно отставив мизинец.

Девушка вздрогнула, будто в неё попала пуля, выплюнула: «Хам!» и скрылась в подворотне.

- Эх, Ромка! - вздохнула Георгина. - Что ж ты наделал? Мы её по всему городу искали. А ты чего стоишь столбом, Горшечников? Беги за ней, пока не ушла далеко.

- Я с тобой, - вызвался Улизин, - может, подсобить надо будет.

- Подсобил уже, хватит! - Гарька сунул ему решето с грушами и бросился в погоню.

Фигурка в голубом мелькнула в боковой уличке, потом - за низким забором. Перескочив для скорости через плетень и отмахнувшись от небольшого ленивого тузика, Гарька пробежал под шелковицей. Спелые ягоды лопались под ногами. Посреди большого двора в пыли копалась одинокая курица, на лавке дрых облезлый кот, больше никого не было. Гарька завертел головой, прикидывая, куда могла деться девушка. Справа на двор выходила дверь солидного двухэтажного дома, слева - два турлучных * 19 домика. Из распахнутого окна дома посолиднее слышался сердитый мужской разговор. На крыльцо вышла худая баба с медным тазом, принялась развешивать на веревку бельё.

- Эээ... гражданка, - нескладно обратился к ней Гарька, - а где тут у вас девушка живет... такая... такая, - он пытался изобразить руками, какая высокая и стройная.

Баба глянула на него равнодушно, пожала плечами и зашла в дом.

Растерянный Гарька опустился на скамейку. Кот глянул на него круглым глазом, привстал, потянулся, стёк со скамьи и с небрежной заинтересованностью приблизился к кустам, на которые только что опустилась стайка воробьёв. Гарька проследил за ним взглядом и тут за пыльными кустами сирени заметил вторую калитку. Двор был проходной! Его красавица могла оказаться сейчас на любой улице города.

Гарька встал, одёрнул гимнастерку, подошёл к калитке, оглядел напоследок двор - и вдруг увидел у открытого окна большого дома Нагинина. Тот стряхнул пепел с длинной сигареты во двор и раздражённо сказал кому-то в глубине комнаты:

- Я ещё раз говорю, нельзя воевать без денег. Деньги нужны мне не только там, но и здесь. Так и передайте. - Он отошёл в комнату, где разговор уже не был слышен, но потом снова появился у окна. - Да, я прекрасно знаю, чем я вам обязан и чем вы мне обязаны, только не нужно делать из меня мальчика на побегушках, я себе цену знаю и на мелочи размениваться не стану. А вы сами виноваты: упустили связного.

Его собеседник что-то ответил.

- Да говорите вы по-русски! - рыкнул Нагинин и с треском захлопнул раму.

Гарька заполз в самые кусты и сидел там не дыша. Мимо него, не заметив, прошла давешняя баба с кошёлкой. Бежать в ЧК было бесполезно - ничего особого он не услышал, мало ли о каких делах мог разговаривать Нагинин, но шестое чувство безошибочно сигналило об опасности, и Гарька решил во что бы то ни стало узнать, кто же был гостем уполномоченного.

Время шло. Гарька задумался о том, что хорошо бы стать учёным и создать такой приборчик, чтобы проверять человека: возле хорошего человека приборчик тихо себе лежит - и сразу видно, что перед тобой настоящий большевик, а как только окажется около контры, или бандита, или шпиона какого - так сразу гудит и светится. Гарька даже название такому приборчику придумал: вредноскоп.

Взвизгнула дверная пружина, Гарька подобрался. Дверь распахнулась, и во двор вышел начальник доков товарищ Квирин.

* * *

Мысли мельтешили, будто стайка комаров-толкунцов. Горшечников вернулся к друзьям, едва понимая, что происходит вокруг него.

- Догнал? - спросил Ромка.

- Нет. Ушла дворами.

- Брось ты за ней бегать. Сколько разного бабья перевидал, а эдакой ядовитой ещё ни разу не попадалось! - заметил Улизин.

Гарька сжал кулак, однако, помня, что друг печётся о его благе, сдержался.

- Пользуйся носовым платком, - сказала Георгина, - нечего барышень пугать своими свинскими ухватками.

- Носовыми платками пусть недобитая контра утирается. Раскрепощённый народ их отвергает, - огрызнулся Ромка.

- При советской власти рабочие будут интеллигентными. И крестьяне. И вообще все люди.

- И вон тот? - Ромка ткнул пальцем в расхристанного парня в матросской тельняшке и штатских штанах. Полуматрос шёл от столба к столбу, выписывая ногами «мыслете»; прохожие благоразумно расступались, пропуская его. Внезапно парень метнулся на дорогу, едва не угодив под лошадь.

- Шоб тоби повылазило! - Возница огрел его кнутом.

Пьяный поглядел в небо с мутным удивлением, попятился и ухватился за пожилого попа.

- Проходите, проходите, скотоподобный человек! - прогудел батюшка.

- Ты чиво… - пьяный икнул. - Ты каво оскорбляешь, длиннополый? Перед тобой протела… протера… тетер…

- Тетеря и есть, - сказал Георгина с глубокой неприязнью. - Пролетарий сыскался.

- В бой роковой мы вступили с врагами! - выкрикнул полуматрос, погрозил кулаком - почему-то опять небу. - Нас ещё судьбы безвестные ждут!

С этими словами он сел на мостовую, обнял фонарь и мгновенно заснул.

- Разинули на нас пасть свою все враги наши * 20, - печально прогудел поп и пошёл прочь, разметая уличную дрянь полами обтрёпанной рясы.

- Не тот враг, что лает, а тот, что кусает, - тихо сказала чёрная, точно обугленная, старуха, бросила на друзей-красноармейцев ненавидящий взгляд и скрылась в толпе.

- А что касаемо антилегенции, вчера, покуда вы с Гарькой ходили к Эджкомбовой, Златоверхов таскал нас на экс… экспозицию. В целях повышения общей образованности. И там всякие картины. К примеру, нарисована такая штука, навроде коряги, - оживлённо делился Ромка. - Похоже прям не знаю на что. А художник говорит: «Это, мол, ундина». Русалка, стало быть. Тут другой - в чёрной блузе такой, - берёт журнал, в который художникам пишут всякое, и немедля сочиняет ему стишок: «Подпиши свою картину, чтобы каждый видеть мог, что рисуешь ты ундину, а не валяный сапог» * 21. А художник журнал из руки у него вырывает, и по морде им черноблузному - хрясь! Тот его кулаком в рыло - бац! И понеслась душа в рай. Вот тебе и антилегенция твоя, - обернулся он к Георгине.

- Это боевая интеллигенция, - сказал Гарька, ухмыляясь. - Небоевая вымерла как класс за неприспособленностью к новой жизни. Ромка, - шепнул он на ухо другу, - надо будет поговорить. Дело есть. Только без Георгины.

Поговорить удалось только дома: Георгина, будто что-то заподозрив, не отходила ни на шаг.

- Враг он, сердцем чувствую, - закончил Гарька. - И Квирин этот тоже контра.

- Что будем делать?

- Обыщем комнату Нагинина.

Ромка тяжело вздохнул.

- Поэтому я и не хотел при Георгине, - сказал Гарька. - Ведь непременно с нами сунется, а ей никак нельзя.

- Когда пойдём?

- Завтра. Днём его не должно быть дома.

- Горшечников, посиди у нас в гостиной, - сказал комиссар. - В моей комнате остались кое-какие документы, а сейфа нет. Проследи, чтоб никто не входил. Я вернусь через час.

- Есть проследить! Ромка, посидишь со мной?

Улизин замялся.

- Я Пассионарии Поликарповне обещал крышу починить… жалко баб, одни живут.

Гарька махнул рукой.

- Ступай, один покараулю.

Время тянулось медленно. Горшечников поискал книжку про Путилина, но нашёл только «Капитал».

«Надо дочитать, - подумал он с раскаянием. - Коммунисту нельзя не одолеть «Капитал»».

Однако мудрые речения основоположника коммунистического учения не желали умещаться в голове, переполненной раздумьями о предательстве Нагинина - а ещё о том, как, наконец, встретиться и поговорить с прекрасной Аделаидой. Спустились сумерки, Гарька подогрел себе чаю на спиртовке. Комиссар появился лишь на исходе второго часа. Перешагнув порог, он остановился.

- Накурил-то как!

Гарька поднял глаза, отставил стакан.

- Сохнешь? - осведомился Север.

- Легко вам смеяться, когда у вас сердца нет, - уныло ответил Гарька.

- Кажется, нам пора сниматься с места, - сказал Лютиков. - Совсем бойцы расклеились, одна любовь на уме.

- Вот у кого сердца нет, так это у тебя, Ромуальд, - заметил Чернецкий. - Грудь твоя набита газетами и брошюрами, а голова - правильными словами на все случаи жизни.

Лютиков обиженно покосился на него, однако отвечать не стал, сдержался. Принёс из своей комнаты керосиновую лампу под четырёхугольным колпаком, поставил на стол.

Со вздохом Гарька посмотрел на «Капитал», временно утративший для него всякую прелесть.

«Не попросить ли у Георгины каких-нибудь стихов?» - подумал он и вздохнул ещё тяжелее.

Потянулся к чайнику, чтобы налить себе ещё чашку, но тот оказался пустым. Гарька поднялся и пошёл на двор за водой, вид у него был лунатичный до чрезвычайности. Перед глазами стоял образ тонкой девушки в платочке, и Гарька уже не сомневался, что, убегая, она улыбнулась ему уголком рта.

Около самого колодца он споткнулся о веревку, натянутую меж скамейкой и колодезным воротом.

«Если девушка с норовом, то должно быть, пылкая. Стихи ей должны нравиться», - размышлял Гарька, рассеянно дёргая узел на веревке. Тот неожиданно развязался. В колодце ухнуло, звякнуло, булькнуло, потом один за другим там грохнули два выстрела, эхом отразившиеся от стенок колодца.

- Спасите, убивают! - заголосила из соседнего двора Попорыкина-мать.

Из дверей выбежали Серафим с Лютиковым, в калитку с винтовкой в руках просунулась Георгина:

- Где стреляли?

Гарька только хлопал растерянно глазами.

Быстрее всего сориентировался Лютиков, он подбежал к колодцу, заглянул вниз.

- Всё, Серафим, плакало твое голицинское шампанское. Гарька, он же только час назад всем сказал, что опускает в колодец корзинку с бутылками - охлаждаться.

- Ого, сегодня будем пить чай с шампанским, - развеселилась Георгина.

- Да лучше бы ты в Снейпа втрескался! - закричал в сердцах Чернецкий, размахивая «бульдогом».

- Что? Почему?

- Ты бы тогда рядом с ним сидел, а не шатался где ни попадя!

- Ты, Серафим, такую ерунду сейчас сказал, - холодно промолвил Гарька. - Хоть ты мне и старший товарищ, а иногда хуже шкета глупого.

С этими словами он оставил Чернецкого и ушёл переживать в свою комнату.

Ночью ему приснилось страшное: комиссар, наряженный в длинное платье с рюшами, томно обмахивался веером у окна. Повернувшись к Гарьке, он подмигнул густо накрашенным глазом и проговорил:

- Иди сюда, Горшечников. Знаю, ты давно в меня влюблён, и решил ответить тебе взаимностью... - Север вытянул руку в перчатке и ударил Гарьку веером по носу...

- Чего орёшь? - недовольно спросил разбуженный Ромка.

- Сон приснился.

Горшечников вылез из окна, пошёл к колодцу и вылил себе на голову ведро воды. Так страшно ему не было даже в бою под Геленджиком, когда казацкая лава окружила отряд со всех сторон.

- Ещё раз говорю тебе, Серафим: ты мне таких намёков не намекай! - рявкнул он поутру на Чернецкого, мирно обсуждающего с Георгиной новую тачанку.

- Каких намёков? - Чернецкий уже забыл про вчерашнее.

- А насчёт комиссара!

- Совсем головой подвинулся, - доверительно сказал Серафим Георгине. - Вот до чего людей доводит несчастливая любовь.

- Уж лучше быть несчастливо влюблённым, чем в твои годы прыгать козликом вокруг смазливой буржуазки! - выпалила Георгина.

- Буржуазное производство выпускало прекрасных особ женского пола, - нарочно поддразнил её Серафим.

Георгина запустила в него чайной ложечкой.

- Опять не слава богу, - Серафим ухмыльнулся. - Кажется, сегодня не день Чернецкого. Эй, Шнобцев, поди сюда.

Шнобцев встал как лист перед травой.

- Скажи-ка мне, приятель, что ты думаешь про несчастливую любовь?

- Не пойму, зачем она такая, - ответил Шнобцев после краткого размышления. - Ну, не глянулся ты какой-нибудь - найди другую, только и делов. Мало ли этого добра. А то как начнут... - он выудил откуда-то тусклый медальон и, глядя на него, соорудил тошнотворно-умильную физиономию, потом закатил глаза.

- Не романтик ты, стало быть, - подытожил Серафим.

- А если нету другой такой? - горячо сказал Гарька. - Всякие есть, а такой нету!

- Да какой такой? - Шнобцев кхекнул. - Хоть барышня, хоть крестьянка, хоть комсомолка, а все одного внутреннего устройства: надо ей троих детей, и чтоб муж не пил, и всегда булки белые к чаю, а по воскресеньям модное платье надеть, и на бульвар - хвастаться.

Тонька с Георгиной бросились на него, плюясь кипятком.

- Слыхал я, что при коммунизме всё общее будет, и бабы тоже! - отбивался Шнобцев. - Вот станете вы общие, я тогда…

Серафим расхохотался.

- Нехорошо будет, если тебя девушки убьют, - сказал он. - И тебе печаль, и нам неприятность - придётся нового пулемётчика искать. Нынче за убыль всякого Шнобцева спрашивают, прямо царский режим развели.

Взял мародёра за ворот и вывел на двор, как козу на верёвочке. Тонька пошла за ними - не могла оставить Шнобцева во тьме предрассудков и бескультурья.

Ромка без церемоний уселся на место Серафима и наполнил свою кружку кипятком из попорыкинского чайника.

- Странный тип этот Нагинин, - сказал он, - заподозрил Гарьку в убийстве. И вроде ведь не дурак.

- Да что Гарьку - он и на комиссара смотрит, как гадюка на мышь, - заметила Георгина. - Сахарин передай, пожалуйста.

- Леденец хочешь?

- Хочу. Попорыкина угостила?

- Фильченко.

- Ты ему руку сломал?

- Нет, Шнобцеву за грузовик лишнего коня дали. Добрый конь, чуть не орловский рысак, раньше атаманскую коляску возил. Фильченко от радости себя не помнит. Так что Нагинин?

- Я видела, как он почти новые перчатки выбросил, будто франт какой дореволюционный. Это в то время когда люди каждую тряпку берегут. Не по-советски это!

- Что за перчатки?

- Потом покажу, я подобрала. Отдам кому-нибудь, хоть Фильченко.

- Или комиссару, - пробормотал Гарька.

- Он не возьмёт, - возразил Ромка.

Георгина качнула головой, точно отгоняя надоедную муху.

* * *

После завтрака она поднялась в свою комнату, вынесла перчатки из лайки: с кнопками на манжете, английской фирмы «Дерби». Гарька и Ромка переглянулись.

Было ясно, что обыск у Нагинина неизбежен.

- Когда пойдём? - спросил Ромка.

- Сейчас, только надо зайти к комиссару.

Обыск, однако, пришлось отложить.

- Вы кстати, - сказал Север. - Златоверхова помните?

- Его забудешь, - буркнул Ромка.

- Лохов он, товарищ комиссар, - проговорил Гарька злорадно. - Златоверхов… купола Христа-Спасителя были златоверхие, а ныне мы золото с них пообскребём.

Снейп улыбнулся.

- Неважно, как его звать, хоть Романов. Проводите его в «Колизей», а то он будто бы такую злободневную поэму написал, что опасается бандитской пули.

- Да кому он нужен, товарищ комиссар?

- Верно, никому. Кроме, может быть, Грамматиковой.

- Неверные у вас сведения. Она ему даже карточку свою не подарила! - сказал Гарька уверенно.

- Подарила, не подарила… мне что? За Златоверхова Ситник просил. Проводите его до «Колизея», а там пусть как хочет возвращается.

- А послушать можно? - спросил Ромка. - Люблю всякое злободневное.

- Ты же в прошлый раз уснул, - вспомнил Гарька.

- А вдруг в этот раз позабористей?

- Хотите слушать - слушайте. Златоверхов будет ждать у Дворца труда. Коней не берите.

- Пешком, что ли идти? - Углы ромкиного рта опустились вниз, как у пустого кошеля.

- И пешком бы сходил, невелик барин.

- Далеко…

- От Уборевича * 22 нарочный приезжал на «форде». Если ещё не уехал, подбросит вас до набережной.

«Форд» тихонько стоял у забора, рыча мотором. Шофёра не было.

- До ветру, что ли, пошёл? - Ромка обогнул автомобиль. - Хороша машина! Усядешься за руль и прокатишь по городу, как пан - все девки твои!

- Мне и одной хватит. - Гарька погладил автомобиль по выпуклому боку. - Давай прокатимся до конца улицы и обратно. Я водить умею.

Ромка потёр ухо.

- Достанется нам… - Поглядел на «форд». Искушение оказалось сильнее благоразумия. - Давай! А ты точно умеешь?

- Да умею, невелика наука.

Гарька сел на место водителя. Горячее кожаное сиденье подрагивало, будто подбадривало самозваного шофёра.

- Поехали! - Гарька махнул рукой.

Автомобиль тронулся с места. Пробуя силы, Гарька положил руль в сторону; «форд» послушно вильнул влево.

- Поосторожней. - Ромка вцепился в винтовку.

- Ничего, - Гарька засмеялся, кровь прилила к щекам. Он прибавил скорость, выкатил на широкую улицу, лихо развернулся. В проулке маячил взволнованный шофёр.

- Езжай обратно, - сказал Ромка.

«Форд», плавно снижая скорость, повернул обратно. Шофёр погрозил Гарьке кулаком. Гарька ответил ему счастливой улыбкой. Внезапно из калитки выскочил Зуб, зарычал и бросился на автомобиль, будто хотел остановить его грудью. Горшечников выжал педаль, одновременно рванул рычаг ручного тормоза; машина резко встала, содрогнувшись всем корпусом; Гарька ударился о руль, только рёбра сбрякали. Улизин, зачем-то начавший открывать дверь на ходу, схватил рукой воздух - дверь резко распахнулась, толчок вышвырнул Ромку на мостовую. Зуб присел на задние лапы и зарычал, попытался укусить «форд» за колесо.

- Отойди, убоище! - Шофёр замахнулся на пса, выволок Гарьку из автомобиля. - Что ж ты, поганец, делаешь?

- Мы прокатиться хотели…

- Под трибунал тебя отдам! Вот там тебя прокатят!

- Нечего было автомобиль бросать где попало. - Ромка, кряхтя, поднялся. Осмотрел ствол винтовки. - Мать-перемать!

- Помял?

- А то нет. Прямо на неё брякнулся. Эх, голуба моя, отвоевалась! Ну, Горшечников! Водитель из тебя, как из лягушки красный командир!

- Прости…

- Бог простит.

- Ваше счастье, что машина цела, - буркнул шофёр, - а то бы сделал из вас чучелы соломенные, конникам для тренировки.

Он дал по газам и умчался, оставив после себя облако сизого вонючего дыма.

Друзья переглянулись.

- Зуб виноват, - великодушно сказал Ромка. - Тоже, сторож выискался. У, зверь бобруйский! - Он замахнулся кулаком.

Пёс заскулил, не понимая, в чём он виноват.

- Придётся брать коней, - проговорил Гарька подавленно.

- Что ж я Фильченко скажу? Пока от него новой винтовки допросишься, все потроха вынет.

- Возьмёшь мою, к Фильченко я сам пойду.

Друзья побрели на конюшню.

Златоверхов поджидал их, картинно облокотившись о перила. Увидев друзей, он сделал утомлённое лицо (дескать, сколько можно дожидаться), вынул портсигар, намереваясь закурить. Сзади набежала радостная баба - «Усиленный дали!», - толкнула поэта в корму. Златоверхов сделал журавлиный пируэт; портсигар ляпнулся в месиво бывшей клумбы. На рассыпавшиеся сигареты кинулись уличные мальчишки, расхватали их вмиг и давай бог ноги.

Ромка спешился, поднял портсигар.

- Нате. Хорошо, что из соломки, а не золотой, а то бы и его упёрли, стервецы. Вы верхом?

- Мне обещали автомобиль. - Златоверхов осмотрел Ромку с макушки до подмёток, будто надеялся найти автомобиль у него в кармане.

- Мы вам возьмём извозчика, - быстро сказал Гарька, - а сами обок поедем. Неужто и вправду на вас кто-то покушается?

- Вы недооцениваете силу поэтического слова. - Златоверхов отбросил кудри со лба.

- Что вы, я очень даже… дооцениваю. Я даже сам сегодня ночью сочинил одно стихотворение. Прочитать? - Гарька с надеждой покосился на поэта.

Тот снисходительно кивнул.

Гарька прочистил ставшее наждачным горло, заложил руки за спину, выпрямился и начал:

- Как подойти и как сказать,

Что сердцу плохо без тебя,

Вот иссякают силы ждать:

И лицезреть мне так обидно

Тебя в толпе чужих людей.

Как скрыть мне боль - её же видно,

А с болью жить ещё больней.

И почему я вдруг влюбился

В тебя, и больше ни в кого?

Чтоб сердце, так любя, томилось,

Душе же было тяжело.

Такая жизнь. Страдать мне вечно

И каждый день тебя всё ждать,

Когда полюбишь - неизвестно,

Придётся мне стихи писать. * 23

- Здорово! - искренне проговорил Ромка.

- Полагаю, вы сочинили эти стихи для девушки? - Златоверхов усмехнулся. - Лучше почитайте ей Пушкина, иначе ваша девушка испугается и убежит. Может быть, кухарка и может управлять государством, но поэтический талант даётся не каждому.

Гарька стоял как оплёванный.

- В стихе злободневнее не фигурность, а богатство начинки, - высказал своё мнение Ромка.

- Стихи - не пирог, молодой человек, - сказал Златоверхов. - Принесите мне папиросы, будьте добры. На столе в моём кабинете пачка «Иры». Буду ждать вас здесь.

Он отвернулся. Гарьке мучительно захотелось двинуть ему по смазливой физиономии. Он молча повернулся и пошёл по грязной лестнице, глядя в ступеньки.

- Он тебе просто завидует, - утешил его Ромка. - Сам-то замысловато пишет, с загогулинами, то фонарь у него на аптекаршу похож, то груши на грачей. А про чувства ничего. А народу, между прочим, про чувства тоже интересно! Может, народ тоже хочет выразить свою любовь без этих там всяких. Ты мне свой стих запиши.

- Тебе нравится? - Гарька приободрился.

- А то! Был бы я бабой, тут же бы и размяк.

В лито дева с чудными оленьими глазами двумя указательными пальцами тыкала в клавиши пишмашинки.

- Где кабинет Златоверхова?

- За шкаф пройдите. Как пишется «технический» - через «чи» или «ща»?

- «Тихнитщицкий», - добросовестно продиктовал по буквам Ромка.

- Спасибочки.

Дева вырвала лист из машинки и удалилась, покачивая бёдрами.

Гарька с Ромкой протиснулись за шкаф с оторванной дверцей, в закут, от края до края заполненный столом красного дерева и заваленный бумагами.

Гарька снял верхний слой бумаг (поэма, театральные афишки, какие-то замусоленные листки). - Вот… Что такое? Ромка, погляди!

Улизин прислонил винтовку к шкафу, подошёл и длинно свистнул.

- Хлебные карточки!

* * *

- Может, это его?

- Что, все? Да тут на целый полк хватит. Спекулянт он, Гарька. Надо идти в Чека.

- Не советую, молодые люди.

Гарька схватился за кобуру. Лохов-Златоверхов повёл дулом ромкиной винтовки.

- Как глупо с моей стороны было послать вас сюда. Совсем забыл про карточки. Не двигайтесь. Впрочем… - Голубые глаза заволоклись грустью. - Можете двигаться. Для вас это ничего не изменит.

- Бросьте, - сказал Гарька. - Сдадитесь сами - будет вам снисхождение.

- Я на ваше снисхождение не рассчитываю… хамьё неумытое! - Лохов злобно улыбнулся. - Разве только на снисхождение в Аид? - Он засмеялся, довольный каламбуром. - Однако это снисхождение я устрою вам раньше.

- В человека стрелять - не рифмы складывать. - Гарька незаметно повернулся боком. - Вам хоть раз доводилось убивать?

- Ах, мой наивный мальчик! - Лохов засиял белыми зубами. - Кто, по-твоему, объявил большую охоту на комсомольско-коммунистскую шваль нашего благословенного города?

- Вы? Зачем?

- А то не понимаешь, - буркнул Ромка. - Им что коммунист, что офицер деникинский - карточки они воровали.

- Экспроприировали, - поправил Лохов. - Грабь награбленное. Превосходный лозунг! Вы правы, политические убеждения добычи меня мало интересуют.

- Гарька, доставай наган, и скрутим гада, - проговорил Улизин. - Винтовка-то испорчена, не выстрелит.

Лохов снова рассмеялся, театрально выпятив грудь; его палец нарочито медленно надавил на спусковой крючок… раздался грохот, острый, вязкий запах пороха заволок комнату. Когда дым рассеялся, друзья увидели, что Лохов неподвижно лежит на полу. Его лицо, руки и грудь были иссечены; остатки куртки пропитались кровью.

- Говорил же, разорвёт возле вмятины, - равнодушно сказал Ромка. - Вишь, у самого патронника?

Гарька присел на корточки, нащупал бьющуюся жилку на шее Лохова.

- Подох?

- Жив ещё.

- Вот незадача! - огорчился Ромка. - Зачем его лечить? Всё равно шлёпнут. Добей ты его.

- Нельзя, - Горшечников вздохнул. - Не следует нарушать принципы революционной законности. К тому же, сам подумай: мог он на коленке карточки нарисовать? Нет. Стало быть, есть сообщники.

Лохов застонал.

- Сбегай на улицу, приведи первый же патруль. Загнётся раньше времени, а его ещё допросить надо.

Ромка ушёл. Гарька стащил с Лохова обрывки куртки и перевязал ими раны бандитского поэта, чтоб не истёк кровью. Через четверть часа Улизин привёл нескольких чоновцев. Одного из них, по фамилии Фокусов, а по имени Финист, Гарька знал: как-то разговорился с ним в приёмной Шмелёва.

- Вот гад! - выразился Финистов, разглядывая карточки. - Ребятишки в детдомах от голода пухнут, а эдакие твари наживаются на ихнем страдании. Всё, валетик, спета твоя контрреволюционная песенка.

* * *

Фильченко сказали, что винтовка погибла при задержании Лохова.

- Беда ходит за бедой, а удача - за удачей! - радовался Ромка. - И винтовку Фильченко выдал, и портупею новую, и даже ругаться не стал! Думаешь, Златоверхова расстреляют?

- Обязательно, - утешил товарища Гарька. - Вот какие случаи бывают, Георгина - обличье у Лохова соколье, а сердце воронье. Враг не дремлет; нельзя и нам ни на миг терять классовой зоркости.

Георгина молча ворочала добытые Фильченко ящики, выискивая патроны к любезному своему «максиму».

- Женскому полу простительна некоторая политическая недальновидность, - проговорила Пассинария Поликарповна, поглядывая на букет лилий, уже привядший в крепком ромкином кулаке.

- К слову о зоркости, - Чернецкий ехидно улыбнулся, - я который раз уже примечаю, как вы, Роман Аркадьич, предпочитаете ночами проникать в свою спальню через окно. Или это не ваша спальня?

- Это, Серафим, тебе мерещится от общей неудовлетворённости организьму. Поведение моё самое платоническое! - Ромка ткнул букетом Чернецкому в физиономию. - Вот цветочков принёс, а чтобы непристойность какую задумать - не в моих это обычаях! Я к барышням со всем пролетарским уважением, даже если они из бывших. И они сами не против были, скажите, Пассионария Поликарповна?

Барышня Попорыкина, краснея, подтвердила.

- Ну чего ты? - прошептал Горшечников окончательно сникшей Георгине. - Пусть себе хороводится с этой курносой, если охота. Ты же сама говорила, что окромя товарищества между вами ничего теперь быть не может.

- Не в том дело, Гарька. Хотя, конечно, барышня эта так себе и Улизина недостойна. Просто… почему-то одним в жизни везёт, а другим - никак.

- Не родись красивой, а родись счастливой, - вспомнил Горшечников.

- Как ты думаешь, я красивая?

Гарька посмотрел на Георгину: волосы дыбом, на щеке - пятно копоти.

- Нет, - честно сказал он. - Делакур красивая, а ты так - ничего себе.

- Ты, Горшечников, дурак, - проговорила Георгина кисло. - И живёшь, как дурак, и женишься, как дурак, и таких же дураков нарожаешь.

- Это почему? - опешил Гарька.

- Потому, - Георгина бросила ящик едва не на ноги Горшечникову, и пошла прочь.

Гарька захлопал глазами:

- От чудная! Может, за Златоверхова обиделась? Так ведь он бандит. Товарищ комиссар!

- Горшечников, как ты умудряешься везде успевать? - спросил Ксаверий почти ласково. - То подслушает, то подглядит, то карточку за печкой найдёт…

- А у него, товарищ комиссар, есть бурка-невидимка, - захохотал Ромка.

- Лучше б у него была скатерть-самобранка, - сказал Храпов мечтательно.

- И пулемёт-самозаряжалка, - подхватила Олёна.

- Разыгрались, - проворчал Снейп. - Уши-самоттрывалки ему б не помешали.

- Вот самокрутка у меня уже есть, - сказал Гарька. - И напрасно вы, товарищи, шутите. Наши советские учёные непременно придумают бурку-невидимку, чтобы использовать её для борьбы с мировой буржуазией и помощи зарубежным революционерам.

- Хмуров, одолжи чемоданчик, - попросил Улизин тихонько.

- Зачем?

- Тонька просила литературу отнести до одного товарища.

- Берите, - разрешил Хмуров, не распознав вранья.

- Для чего нам чемодан? - спросил Гарька.

- Улики складывать.

- Сколько у него тех улик - воз?

- Бери-бери, пригодится.

* * *

С утра внезапно задул норд-ост; июльская жара вмиг спала, затрещали под напором ветра деревья. Все разбрелись по своим комнатам. Гарька с Ромкой тихонько выбрались на улицу, взяли извозчика.

- А если он дома?

- Среди дня?

- Что мы хозяевам скажем? А вдруг он женат?

- Что ты заладил - «вдруг» да «если»! - произнёс Гарька с досадой. - Определимся на месте.

Мокрый ветер бил в лицо, отломленные ветки несло по мостовой. Калитка предательски скрипнула, но во дворе дома, в котором снимал комнату Нагинин, не было ни души.

- А где хозяйка вот этого дома? - спросил Гарька у проходившего мимо мальчика. Тот вздрогнул, прижал к себе свёрток, который держал у самой груди.

«Пайку получил», - подумал Горшечников.

- На рынок ушла.

- Она комнаты не сдаёт?

- У неё есть жилец, в Чеке служит, - мальчик нырнул в соседнюю калитку.

Гарька, небрежно посвистывая, вошёл во двор, Ромка за ним.

- Гляди в окно, которая комната его.

- Вроде здесь.

- Отойди, - Ромка раскрыл перочинный нож, поковырялся, распахнул створки.

Норд-ост ворвался вместе с ними; от его ударов пошатывалась керосиновая лампа на сундуке, стучали по карнизу торопливые капли. Ромка встал у окна, наблюдая за дорожкой.

Гарька принялся обшаривать комнату. Приподнял подушку, заглянул под узкий топчан, аккуратно застеленный серым солдатским одеялом. Над кроватью на гвозде висела деревянная вешалка с подплечиками, сейчас пустая. Самое интересное, несомненно, скрывал сундук, однако ключа к висячему замку нигде не было. Гарька задумчиво положил руку на железную печку и удивился: металл оказался тёплым. Он наклонился, открыл дверцу.

- Смотри, зола!

- На то и печка, - рассудительно сказал Ромка.

- Кто же летом топит? - Рукоятью шашки Гарька поворошил потухшие угольки и точно: выудил из-под пепла обгорелый листок.

«… принимаем ваши условия. Однако должны предупредить: в дальнейшем повышение денежного содержания вам придётся отрабатывать более рьяно. Товарища своего вы убили не из стремления помочь Нашему Делу, а только лишь из опасения перед человеком, по вашей же собственной неосторожности ставшим свидетелем вашей встречи с Квирреллом; вменять себе в заслугу то, что вы от него избавились, по меньшей мере…»

Гарька был ошеломлён тем, как внезапно и решительно подтвердились их подозрения.

- Осторожно, рассыплется. - Ромка вынул из нагрудного кармана карточку мордастой Теды Бара (на вкус Гарьки барышня Попорыкина - и та была лучше), плюнул на оборот и, размазав, прилепил поверх хрупкий листок. - Ещё бы сверху прикрыть, - сказал он, полюбовавшись делом своих рук, - но ничего, сойдёт. Попался товарищ Нагинин.

- Может отбрехаться - ни подписи, ни фамилии, и кому адресовано, тоже непонятно - верх письма сгорел.

- Всё равно, неосторожно он… Надо открыть сундук.

- Как? Ключа нет.

- Перебей дужку выстрелом.

- Срикошетит тебе в голову.

- Тогда давай спустим сундук в сад, там вскроем, а потом втащим обратно.

Пока Гарька размышлял над предложением, Улизин раскрыл чемоданчик, вытащил моток изолированного провода и продел в ручки-скобы сундука.

- Берись и потащили, - сказал он деловито.

Они доволокли сундук до окна и только собрались перевалить его через подоконник, как внизу пронзительно вскрикнули.

Гарька выглянул в окно. На него испуганно смотрела женщина в низко повязанном платке.

- Ой, лышенько! Воры! - Она подобрала подол, готовясь бежать.

- Стоять! - рявкнул Гарька.

Женщина присела.

Что делать? Гарька вспотел, представив, как Север сызнова чихвостит его за угнетение мирного населения. Потом вообразил реакцию Нагинина на вторжение - тут ему поплохело по-настоящему.

- Мы, дамочка, електрики, - нашёлся Улизин. - Провод тянем. Будет у вас електрический свет. - В доказательство своих слов он вывесил из окна конец провода с привязанной к нему «лимонкой».

- А чего ж лампа не горит? - Женщина потрогала провод.

- Ничего тут удивительного нет: отсырело електричество! - бойко сказал Ромка. - Дождь-то какой! Вот сухо станет, тогда можно будет включить. - Он подхватил чемоданчик, толкнул окаменевшего Гарьку, и оба вымелись на улицу.

- Пронесло! - выдохнул Горшечников. - Ловко ты нашёлся.

- Известное дело, - отвечал Улизин. - Когда вращаешься среди таких микроорганизмов, как политическая экономия и научный атеизм, насобачишься. Куда теперь, в Чеку?

- Давай. Тянуть нельзя. Хозяйка опомнится и вмиг сообразит, что мы за электрики, а там - сундук стоит под окном, золу разворошили… Неприятностей не оберёмся.

Болотова на месте не оказалось. Дежурный чекист предложил изложить суть дела в письменном виде, но Гарька отказался, сказав, что непременно должен поговорить с председателем Чека с глазу на глаз. Дежурный пожал плечами и предложил поискать во Дворце труда.

- Вот что, Ромка, ступай на квартиру… чемодан тоже забери. Если комиссар будет меня спрашивать, соври что-нибудь - что до ветру пошёл или в саду сплю. А то влетит нам за самовольную отлучку. Найду Болотова, отдам ему письмо и вмиг вернусь.

Улизин кивнул, подозвал извозчика. Пролётка загрохотала по мостовой; Гарьку высадили у Дворца, Ромка покатил дальше.

На бывшей клумбе соорудили трибуну из старых ящиков, с трибуны товарищ Тонька читала из свежих, июльских «Окон РОСТА»:

- Если жить вразброд,

как махновцы хотят,

буржуазия передушит нас, как котят.

Что единица?

Ерунда единица!

Надо

в партию коммунистическую объединиться.

И буржуи, какими б ни были ярыми,

побегут

от мощи

миллионных армий. * 24

- Добрый день, - поздоровался Гарька с секретарём окружкома Персиковым, серьёзным молодым человеком в очках.

Товарищ Тонька познакомила их мимоходом, и Горшечников сомневался, что секретарь его вспомнит, но память у Персикова оказалась хорошая. Гарька хотел уже спросить о председателе Чека, как тот показался на лестнице. Гарька шагнул вперёд и остановился: рядом с Болотовым шёл Нагинин.

Возле импровизированной трибуны они остановились послушать, вытащили папиросы. Тонька увидела Горшечникова и, не прерывая декламации, помахала ему рукой. Нагинин оглянулся. Гарька стал с преувеличенным интересом разглядывать плакат на заборе. На плакате красноармеец в будёновке тыкал штыком в несимпатичного господина с зелёной рожей и красными глазами, чем-то неуловимо напоминавшего атамана Безносого. Надпись внизу гласила «Сокрушим гидру мирового империализма!»

Дочитав, Тонька сбежала с трибуны. Она немного запыхалась, щёки горели румянцем. Несколько пожилых евреев в шляпах и глухих сюртуках, с завитыми пейсами, взирали на неё скорбными библейскими очами.

- Читаешь не хуже Маяковского, - с одобрением сказал Тоньке Персиков.

- Ты скажешь! Вот бы он приехал, выступил…

- Пока что сами обойдёмся. Это кто такие? - секретарь покосился на ветхозаветную группу.

- Члены еврейской духовной коллегии. Просят перенести субботник для евреев на другой какой-нибудь день.

- Вот ещё новости! - рассердился секретарь. - Гони их отсюда.

- А что сказать?

- Пускай присылают евреев небогомольных. Молодые пусть приходит. Мы их в комсомол примем.

Яценко, заложив руки за пояс, вдохновенно, как на митинге, говорил:

- Бандитская рука вырвала из наших рядов верных наших товарищей…

Сухопарая блондинка записывала, химический карандаш летал по бумаге.

- Рита Комарова, - шепнула Тонька, - корреспондент «Красного рупора».

- Какая у неё помада… революционная, - заметил Гарька.

Действительно, на бледном, осунувшемся от недоедания лице Комаровой пылали алые губы - под стать сверкающим неуёмным любопытством глазам.

- Она сотрудничает с одесским «Моряком», - объяснила Тонька. - Средств у них нет, гонорар выписывают чем придётся. Комаровой выдали французской помадой.

- Махно в юбке! - выговорил секретарь, раздувая ноздри.

Тонька фыркнула: причины его неприязни к Комаровой были известны всему Новороссийску. В окружком пришла статья «Детская болезнь левизны в коммунизме»; секретарь дал распоряжение отпечатать её брошюрой, почему-то очень маленьким тиражом - только для своих. Такая несправедливость возмутила Комарову до чрезвычайности. Ночью Комаров-муж, редактор газеты «Красный рупор» и сторож окружкомовской типографии - дядя редактора - тайно вынесли подготовленный к печати набор. За ночь статья Ленина была напечатана отдельной вкладкой к «Рупору». Тираж смели в два часа. * 25

Персиков, воя, как германский разрывной снаряд, влетел к председателю Чека, однако дело ничем не кончилось, Комарову не наказали. По слухам, за рабкора заступился редактор «Красного Черноморья» Гладков * 26, молвив веское: «Народ имеет право знать!»

- Яценко! Поди сюда. Не мешало бы узнать, кто её поставил в известность о случившемся, - сказал Болотов, рассматривая вдохновенную Комарову.

- Узнаю, - пообещал Нагинин с угрозой в голосе.

Болотов посмотрел на него с сомнением.

- Я сам с ней поговорю, а ты займись свидетелями.

- Есть! - Нагинин чётко - будто белый офицер - опустил и тут же вздёрнул подбородок, развернулся на месте.

Гарька нечаянно поглядел на него и вздрогнул: у чекиста судорожно поднялась губа, обнажив полоску зубов.

- Извините, - сказал Горшечников Тоньке и секретарю, - я на минуту.

Он догнал чекистов.

- Товарищ Болотов, мне необходимо срочно с вами поговорить. Наедине, - прибавил он, взглянув на Яценко.

- Приходите на приём завтра с утра.

- Дело безотлагательной важности!

Болотов вздохнул.

- Уж так и безотлагательной. Добро. Ступай, Яценко. Подождите меня в авто. Ну, в чём дело?

Гарька протянул Болотову письмо.

- Читайте.

Тот смешливо дрогнул усами, развернул листок. По мере того, как он читал, лицо его мрачнело.

- Где вы это взяли?

- На квартире Нагинина, в печке.

- Вы обыскивали квартиру сотрудника Чека? - тихо спросил Болотов.

Гарька побледнел.

- Это был единственный способ… он бы ушёл, успел всё спрятать… Я слышал, как он говорил с Квириным, начальником доков…

- Я знаю, кто это. О чём они говорили?

Гарька пересказал услышанную беседу.

- Любопытно, - пробормотал Болотов. - Связного, стало быть, упустил? Горшечников, когда вы выловили лодку с мёртвецом и чемодан, Квирин был поблизости?

- Да.

- Вам не показалось, что он кого-то ждёт?

- Нет, - неуверенно сказал Гарька. - Я на него почти и не смотрел…

- Это вы придумали наклеить письмо на карточку?

- Мой товарищ.

- Значит, вы были с товарищем.

Гарька плотно сжал губы, да что толку закрывать рот, когда слова уже вырвались?

- Ваш товарищ раньше розыском преступников не занимался?

- Нет.

- Стало быть, у него к этому делу талант. Вы уверены, что письмо адресовано Нагинину?

- Вам решать, товарищ Болотов.

- Верно рассуждаете. Могу я попросить вас и вашего товарища никому не рассказывать о письме?

- Есть никому не рассказывать!

- И к Нагинину ни на шаг не приближайтесь.

- Опасаетесь, что спугнём, товарищ председатель?

- Опасаюсь, что он вас на колбасу порубит.

- Есть не приближаться. - Гарька понял, что боится Нагинина. Это было неприятно. - Что мне делать?

- Идите до места расположения своего отряда и оставайтесь там.

- Есть оставаться!

Однако Гарька не мог не задуматься, что легко командовать, когда все сведения уже добыли и преподнесли, как хлеб-соль на блюде. Если б не навёл матрос Доббс на подозрения и не погнался Гарька за девушкой, так бы Нагинин и продавал советскую власть, попутно чиня обиды мирному населению.

«Хоть ЧК и полезная организация, а надо держать её в строгости, большой воли не давать, - решил он. - А после окончательного сведения родимых пятен капитализма к нулю вовсе её упразднить за излишнестью».

* * *

Потомившись в раздумьях, Георгина решила перчатки Снейпу не отдавать.

Во-первых, подарка он не заслужил; во-вторых, непременно спросит, откуда дровишки, а как узнает, ещё и обидится. И почему ребята так странно смотрели? Георгина пригляделась и обнаружила, что указательный палец правой перчатки испачкан засохшей кровью. Дело, конечно, поправимое. Подумаешь, кровь - не навоз же. Может, самой носить? На её руке перчатка болталась, как боксёрская.

В гостиной было пусто и темновато: Делакур выступала, Серафим прочно занял позиции сопровождающего лица; Лютикова товарищ Тонька увела на комсомольское собрание. Из комнаты комиссара пробивался свет. Заскрипели половицы, дверь распахнулась, выглянул Снейп с книгой в руках.

- Кто здесь? А, это ты… Не твой размер. - Север кивнул на перчатки, усмехнулся. - О чём запечалилась - о тяжёлой судьбе Златоверхова?

- Нет. - Георгина отвернулась.

- Не думала, что он враг?

- Нет.

- Ладно, не грусти, - сказал комиссар неожиданно. - Бывает. В чужую душу не заглянешь. В город сходить не хочешь?

- Поздно, да и дождь…

- Верно. Хочешь, дам тебе Блока почитать? Сам не люблю - Шмелёв презентовал, он большой ценитель.

- Спасибо, не хочется.

- Как угодно.

Из книги выпала открытка; комиссар вернулся к себе, не заметив пропажи. Георгина подобрала, перевернула. Её рот приоткрылся сам собой.

Она подошла к окну и, улыбаясь своим мыслям, стала глядеть на влажно блестящие деревья, на мокрую улицу. Потом постучалась к Снейпу.

- Входи.

Комиссар рылся в столе, перетряхивал бумаги.

- Что-то потерял? - сочувственно спросила Георгина.

- Да, бумажку одну. - Север с огорчением уставился на распотрошённую папку.

- Не эту? - Георгина протянула ему карточку.

Две пары глаз уставились на комиссара с насмешкой: Георгины настоящей и Георгины фотографической.

Север потянулся за карточкой, опомнился, отдёрнул руку.

- Из твоей книги выпал, - Георгина разгладила снимок. - А я гадаю - куда пропал?

- Я случайно нашёл, - пробормотал Север. - Хотел тебе вернуть, да всё как-то забывалось.

- Что ж, вот и вернул. - Георгина улыбнулась.

Снейп затравленно молчал.

- Могу и оставить… на добрую память.

- Мы разве расстаёмся? Ах да, забыл: ты же в другой полк переводишься.

- А ты меня решил цепкой к пулемёту приковать, - кивнула Георгина.

- Что ж мне остаётся?

- Мог бы попросить.

Север набрал воздуха в грудь. Выпустил шумным выдохом. Просить он не привык.

- Если я тебе чего лишнего наговорил, ты уж извини, - выдавил он, наконец, багровея от натуги.

- Я решила не прощать тебя до самой моей смерти, - Георгина положила карточку на стол, подравняла бумаги, - но переменила своё решение.

- Что тебе надо от меня? Ни черта не понимаю, хоть убей… Да ты погляди на меня. - Георгина придвинулась и стала глядеть. Север мотнул головой, отвернулся. - Старый, страшный, как ворона на заборе. А ты молодая, красивая.

- Правда красивая? - жадно переспросила Георгина и тут же сдвинула брови: - С Делакур не перепутал?

- Далась тебе эта Делакур, - буркнул Ксаверий. - И она хороша, что говорить.

- Стало быть, если бы Серафим тебе дорогу не перебежал… - Георгина горько засмеялась. - И ты, и Лютиков… устроили собачью свадьбу.

- Ну ты это, полегче! - рассердился Север. - Много ты понимаешь, гимназистка! Начитаются стишков, и одни кружевные вуали в глазах. Между прочим, сама не без греха.

- Милое дело, - сказала Георгина сквозь зубы. - Значит, вам, товарищи кобели, полная половая свобода, а женская доля - быть рабой. По какой это азбуке коммунизма такое следует?

- Отвяжись от меня, Грамматикова, - взмолился измученный разговором Север.

- Отвяжусь, раз просишь. - Георгина выскочила вон.

- Вот и помирились. Ой, бабы… - простонал комиссар точно от зубной боли. - Теперь точно из отряда уйдёт.

- И уйду! - Георгина ворвалась в комнату, схватила снимок и опять убежала.

- Что же мне, Делакур эту в море бросить? - крикнул Север ей вслед. - Чего ты к ней привязалась, глупая ты женщина?

- Через три дня «засуличи» выступают в Крым, - ответили из гостиной замогильным голосом. - Завтра схожу к Шмелёву, и никто уже не будет мешать вашему счастью.

Тучи над городом сошлись, как две враждебные конницы; «Большою Бертой» грянул гром.

- Ах, вот ты как! - сказали комиссар и Георгина одновременно, не слыша друг друга. - Ну, погоди. Не бывать по-твоему!

* * *

Улизин расстелил чистую тряпочку на столе в гостиной Попорыкиных и, насвистывая «Варшавянку», протирал детали разобранного нагана.

- Здесь был Яценко. - Гарька остановился напротив стола. Волосы его стояли дыбом, в глазах горел огонь праведного гнева.

- Насчёт Нагинина? - Ромка почесал нос, оставив на нём полосу машинного масла.

- Про него ничего не говорил.

- Что ж ты не спросил?

- Болотов велел молчать. Яценко может и не входить в круг посвящённых.

- Зачем он тогда приходил?

- Лохов очнулся.

- Раскрыл своих подельников?

- В этом и закавыка. - Гарька сжал зубы так, что заныла челюсть. - Доктора говорят, он потерял память от выстрела. Вот ведь падаль хитрозадая! Думает, если представится умалишённым, его не расстреляют!

- Чека правды добьётся. - Ромка начал собирать револьвер.

- Я сам его разъясню! Сию минуту отправлюсь в госпиталь и мозги ему прочищу!

- Комиссар ушёл, а Лютиков тебя не отпустит.

- Какой комиссар, когда речь об истине?!

- Нет, Гарька, ты как хочешь, а я не намерен нарываться на взыскание ради пустого дела. - Ромка откинул «окошко» и принялся вставлять патроны в барабан. - Своё дело мы сделали. Теперь и Лохова распотрошат, и его сообщников.

- Тогда я пойду один.

- Ежели что, я тебя прикрою, - Ромка вздохнул. - Не ходил бы ты, а? Без тебя обойдутся.

Гарька упрямо покачал головой.

- Ну, как знаешь. Что ещё сказал Яценко?

- Вечером нас вызывают в Чеку, показания будем давать.

в госпитале Гарька по проторённой дорожке добрался до Померанцевой, та подсказала, где искать Лохова. Койка поэта стояла у стенки, на ней лежала мумия, плотно замотанная в бинты. Рядом на стуле дремал чоновец.

- Не дозволено, - сказал он лениво, просыпаясь. - Геть отсюда, хлопец.

- Я только поговорю с этим паразитом.

Чоновец встал - медведище в шинели, огромней Храпова.

- Ты глупый чи глухий? Не дозволено! Иди соби поздорову.

- Кто это? - Мумия со стоном повернулась. Голос с трудом можно было расслышать, слова звучали невнятно.

- Лохов, вы меня помните?

- Лохов? - Снова стон. - Ах, это я - Лохов… не помню, простите… голова…

Вошла сестричка, позванивая склянками на подносе.

- Что вы тут делаете? Уходите.

- Неужели ничего не помнит?

- Нет, нет… ступайте же.

- Я гоню, а он нейдёт, - пожаловался чоновец.

- Нейдёт! - передразнила сестричка. - Плохо гонишь, Грошко. Ты тут главный, а тебя кто попало цукает.

На просторном лицо чоновца изобразилось раздумье. Не дожидаясь результатов, Гарька повернул к выходу.

- Врёт или нет? - бормотал он на ходу. - Если башку сильно покорёжило, вполне может быть, видал я такие случаи. Или прикидывается?

Прохожие шарахались или поглядывали на него с улыбкой; какой-то малец засвистел, скосил глаза и вывалил язык, изображая полоумного. Гарька спохватился и загнал рассуждения внутрь. Чтобы отвлечься, стал смотреть по сторонам, благо сторона пошла знакомая - здесь поблизости он встретил Аделаиду. Где она, как она?..

И тут товарищ Случай вновь явил ему своё расположение: просвет лазури в серой пасмурной толпе. Платочек то исчезал, то вновь появлялся далеко впереди. Сердце подсказало - это не ошибка, это Она! И не обмануло.

- Аделаида! - крикнул Гарька, расчищая себе путь локтями. - Куда же вы?

К счастью, из людной улицы свернули в другую, тихую. Горшечников взял в карьер. Платочек спасался от любви, как от смертельной опасности, уводил Гарьку в лабиринт кривых замызганных проулков, пока оба не очутились в тупике, перекрытом небольшим домиком.

Отступать было некуда. Развернувшись, Аделаида сжала кулаки, наклонила голову. Вид у неё был угрожающий. Смутившись, Гарька сбавил шаг и обратился к ней ласково, чуть не заискивающе:

- Что ж ты от меня бегаешь? Вроде не Квазимодо какой. Ты не подумай, намерения у меня самые честные.

Девушка молчала, только сильнее напружила плечи. Гарька подпустил сахару в голос и приблизился к строптивице вплотную.

- Дай хоть поглядеть на тебя как следует! Открой личико!

- Твою мать, Горшечников, как ты мне надоел! - сказала вдруг девушка не своим, но удивительно знакомым голосом, размахнулась, и кулак её с треском впечатался в гарькин лоб.

* * *

Красные закатные лучи осветили белёную стену. Гарька разлепил глаза. Левый открылся сразу, а правый - с трудом. Горшечников пощупал веко. Ресницы слиплись от крови, натекшей в глазницу из ссадины на лбу.

Чем она его приложила? Вроде кастетом. До чего похожа! может, сестра? Да нет, никакая не сестра. Это был сам Дрон Злоклятов.

Горшечников застонал от боли и стыда. Встал на четвереньки, потом, держась за стену - на ноги. Он очутился в палисаднике какого-то дома, судя по тишине и запустелому виду - нежилого. Наган исчез, документы были на месте.

Спотыкаясь, едва разбирая дорогу, он добрёл до своей улочки. Уже темнело. Лютиков стоял у калитки.

- Где ты был? - спросил он резко.

- Я… - Гарька взялся за голову.

- Улизин и Грамматикова отправились на поиски. Комиссара ещё не поставили в известность, но, как только он вернётся, поставлю. В каком ты виде? Ты что, пьян? - В голосе помполита звенел непривычный металл.

- Я не пил. Меня ударили.

- Так.

Лютиков взял Горшечникова под руку и потащил за собой. Гарька покорно плёлся рядом. Голова кружилась, и всё тошнило, как у царя Бориса Годунова.

Помополит привёл его в гостиную дома Делакуров, велел сидеть смирно и вышел. Через минуту вернулся с тазиком, промыл Гарьке ссадину на лбу.

- Видок у тебя, брат… и как это тебя не задержали? Кто тебя ударил? Бандиты бы в живых не оставили. Напали хулиганы?

- Я за девушкой пошёл…

Лютиков выпрямился, с досадой хлопнул себя по коленям.

- Ну, Горшечников! Что тебе Север говорил?

- Да ведь я её не в первый раз видел! Я в неё давно влюблён… Только это не девушка. Это Дрон Злоклятов.

Лютиков посмотрел так, будто у Гарьки отросли рога.

- Но я же думал, это девушка! Он был в платье, в платке, глаза накрашены… талия, как у осы, - добавил Горшечников с сожалением. - Знал бы, кто это - своими руками убил бы гада!

- Пока что он тебе своей рукой плюху вкатил, - заметил Лютиков.

Гарька опустил глаза. Будут теперь ему всеобщие срам и посмеяние. Вот тебе и революционная зоркость - Злоклятова за девку принял.

Застучали сапоги по ступенькам, скрипнула, отворяясь, дверь. Гарька втянул голову в плечи.

- Что стряслось? Горшечников, что у тебя с лицом?

Конец моему тутошнему служению, - подумал Гарька. Придётся переводиться. А куда? Разве в Туркестан, бороться с басмачами; уж там его точно никто не знает.

- Горшечников только что разоблачил шпиона, - сказал помполит. - К сожалению, тот сумел уйти.

- Кто это был? - спросил Чернецкий.

- Злоклятов-младший, - еле вымолвил Гарька.

Север дрогнул бровью.

- Каков наглец! Как же он осмелился?

- Замаскировался, - сказал Гарька обречённо. - Нарядился в женское платье.

На Лютикова он смотреть не решался. Вот сейчас скажет!

- Экая, наверное, мазочка получилась! - ухмыльнулся Серафим.

- Давно встретил? - спросил комиссар. - Успеем задержать?

- Наверное, нет. Когда он меня ударил, было светло, а сейчас уже солнце садится.

- Везёт подлецу, - заключил Чернецкий. - Жаль. Вредный парень, хотя до папаши ему далеко. Что же это: Злоклятов бежал, а сына бросил?

- Вряд ли, - нахмурился комиссар. - Сына он не оставит. Или погиб, или у корнета тут задание. Что думаешь, Лютиков?

- Диверсия? - предположил помполит.

- Вряд ли, - сказал Чернецкий. - Он неглуп, но трусоват. Я бы диверсию такому не доверил: в последний момент запаникует и провалит операцию.

- На поджог он пошёл, - Север почесал переносицу. - Где ты его застукал, Горшечников?

- Возле госпиталя. Я и раньше его видел. Она… то есть, он гулял с Эджкомбовой.

Старшие товарищи переглянулись.

- Конечно, в штаб Эджкомбова не вхожа, - раздумчиво протянул Лютиков, - однако в отряде уже давно. Неужели шпионка?

- Померанцева, понятно, ничего не заметила, - сказал комиссар. - Врач она хороший, но очень доверчива. Горшечников, давай за чекистами. Если Злоклятов не успел предупредить свою подружку, мы её возьмём. Нагинина только не зови, не то я его, гниду, порешу.

- Север… - В голосе Лютикова прозвучало предупреждение.

- Чего опасаться? - Комиссар пожал плечами. - Ты не донесёшь, Серафим тоже… если только Горшечников. А, Горшечников? Это ж твоё любимое занятие - разоблачать Ксаверия Снейпа.

- Товарищ комиссар!!!

- Ладно, ступай. Хотя нет, кликни кого-нибудь, я другого нарочного отправлю.

- Не доверяете? - Гарька опустил голову.

- У тебя на лбу гуля с кулак величиной. Не добежишь до Чека, в обморок опрокинешься.

- В самом деле, - поддержал Севера помполит, - отлежись до утра.

- Неужели я слабак? - обиделся Гарька. - Серафим, скажи!

- Если только в умственном смысле, - внезапно предал его Чернецкий. - Ложись, не геройствуй. Глянь, лоб рассечён. Похоже, шрам останется. А всё-таки интересно, почему он тебя не добил?..

- Мне всё равно надо к Болотову, - сказал Гарька, - показания давать… по делу Лохова.

- Попросим, чтобы за тобой автомобиль прислали. Да не сегодня! Довольно по городу метаться, несчастье!

Через улицу Горшечников побрёл к дому Попорыкиных, ощущая себя самой жалкой персоной своего времени. Ромка с Георгиной стояли у калитки, переговариваясь.

- Вот он! - закричала Георгина.

Ромка обхватил Гарьку за плечи и повёл в дом.

- Лохов пытался бежать?

- Какой Лохов? - Гарька сел на кровать. - Нет, он ещё долго не встанет. Это Злоклятов.

- А этот откуда взялся?

«Ни за что не расскажу», - решил Гарька. И всё рассказал.

Дослушав, Ромка сочувственно потянул носом.

- Да, брат, история. - Подумал и захохотал: - А батька его знает, что сын в бабском платье щеголял?

- Знает, наверное, - сказала Георгина. - Если подумать, это неглупо - даже если встретят знакомые, не узнают. Гарька вот не узнал.

- Ни за что бы не надел! - заявил Ромка. - Лучше умереть в штанах, чем жить в бабской юбке.

- Тебе бы и не предложили. Не годишься ты в травести - тебя даже слепой за девушку не примет.

Гарька отвернулся к окну, на душе у него было пасмурно. В темном стекле отражалась мучнистая физиономия, на лбу - глубокая ссадина зигзагом. Он застонал.

- Довольно разговоры разговаривать, - спохватилась Георгина, - ложись, Гарька.

Ветер унёс облака, звёзды заглядывали в окно. Одна сорвалась и медленно, по дуге, полетела в море. Гарька закрыл глаза. Желание загадывать он не стал.

* * *

- Хватит спать, герой!

Гарька разлепил глаза. Комнату прорезали закатные лучи. У кровати с дымящейся кружкой в руке стоял Ромка.

- Держи, Олёна тут травок каких-то назаваривала, а Лютиков велел тебе сегодня отлёживаться, так мы уж не тревожили.

Цедя по глоточку целебный настой, Гарька определил, что голова у него больше не болит, а окружающий мир не пытается пуститься в пляс. Все было хорошо, если бы…

- Гарька, ты как? - В комнату протиснулась Георгина.

Друзья, усевшись подле Гарьки, начали наперебой рассказывать, как вчера взяли Эджкомбову, которая, как оказалось, толком ничего не знала и из полезного смогла указать только адрес, где жил Злоклятов. На квартире Злоклятова, понятное дело, уже не оказалось, только вещи кругом раскиданы - видно, собирался в спешке и удрал налегке.

- Представляешь, платьица с оборками, - хихикал Ромка. - И целая коробка с помадками там всякими.

Гарька помрачнел. Заметив это, Георгина воскликнула:

- А всё-таки, ребята, нечестно вы со мной поступаете. Почему не рассказали про Нагинина, про письмо?

- Нам велели всё держать в секрете. - Гарька уколол Ромку укоряющим взглядом, тот развёл руками.

- Но не от меня же! Перчатки, которые я нашла, наверное, те самые, в которых Нагинин убивал Кристалевского.

В дверь постучали.

- Там за вами приехали, - сказала барышня Попорыкина. - На автомобиле. Из Чека. Если хотите, я скажу, что не смогла достучаться. Можно в окно, и дворами до моря, а там шаланду нанять…

- Верный вы друг, Пассионария Поликарповна, однако Чека нам не враги, мы туда по важному делу. - Ромка нежно пожал барышне руку. У той даже глаза увлажнились от избытка чувств.

- Я возьму перчатки и поеду с вами, - сказала Георгина. - Лишний свидетель не помешает.

Шофёр был тот же, что отвозил Гарьку с Серафимом, но сегодня он не смеялся, сидел мрачный, надвинув фуражку на нос.

- Все собрались?

«Бугатти» плавно тронулся, набрал скорость. На улицу выскочил Зуб и заливисто залаял, напрочь позабыв о прошлой выволочке.

Улицу пересёк комиссар, остановился, поглядел автомобилю вслед. Зашёл во двор. Олёна, устроившись на лавке, выбирала из пшённой крупы синенькие камешки и мусор.

- Что Улизин с Горшечниковым должны быть в Чека, мне известно, а вот куда отправилась Грамматикова? - спросил Север недовольно.

- Она весь день в штаб к Шмелёву собиралась. Верно, попросила подвезти - от Чеки до штаба три шага.

- Понятно. - Комиссар постоял секунду, глядя себе под ноги, круто повернулся и направился к конюшне.

* * *

Пролетев мимо посетителей, ожидавших в приемной, Снейп взялся за ручку двери.

- Куда же вы? Командарм занят!

Север стряхнул наседавшего дежурного.

- Можно к вам, Альберт Петрович? - Комиссар обшарил глазами кабинет.

- Прошу. - Шмелёв кивнул дежурному, тот прикрыл за собой дверь. - Садись, Ксаверий.

Север с недоверием посмотрел на мягкое, с провалившимся сиденьем кресло и выбрал жёсткий стул. Ещё раз осмотрелся, кусая губы.

- Грамматикова уже ушла?

- Сегодня её ещё не было, - Шмелёв наблюдал за комиссаром с лёгкой улыбкой.

- Ещё не было? Стало быть, ждёте? - Север вскочил.

Поднялся и Шмелёв.

- Не сидится мне, Альберт Петрович, - сказал Снейп. - А вы, пожалуйста, сядьте.

- Я не могу сидеть, когда гость стоит, - возразил командарм.

- Я не гость вам, Альберт Петрович, я ваш подчинённый.

- Ты пришёл ко мне не по делу, стало быть, гость.

- Хорошо, - процедил Снейп. - Не по делу, значит. Хорошо, могу и сидя… - он опустился на стул. - Между прочим, вопрос у меня деловой, не личный. Не понимаю, по какой причине вы решили, будто я явился с пустыми разговорами.

- Подумал, ты явился просить, чтобы я не давал разрешения Грамматиковой на перевод в другое подразделение.

- Разумеется, я не хочу терять опытного пулемётчика перед скорым наступлением. Должна же быть в армии какая-то дисциплина! Одному не нравится командир, второй соскучился по жене, третий боится пули… почему бы не устроить вольницу, как в Гуляй-поле?

- Не передёргивай. - Шмелёв откинулся в кресле, маленькими глотками прихлёбывая чай из надтреснутой фарфоровой чашки с розанами. - Хочешь чаю? Я распоряжусь.

Его благодушие приблизило комиссара к точке кипения.

- Я не пью чай, только водку! - рявкнул он.

- Учись себя сдерживать, Ксаверий. Хотя я тебя понимаю - любовь, любовь… У меня в юности тоже была большая страсть. - Шмелёв поставил чашку на стол.

- И чем она закончилась?

- Я выбрал борьбу за народное дело.

- Если Грамматикова останется в отряде, от народного счастья не убудет, - фыркнул комиссар. - Причём тут любовь? С чего вы взяли, что я в неё влюблён? Если хотите знать, второй такой занозы во всей Красной армии не сыщешь!

- Тогда тебе будет лучше от неё избавиться, - любезно сказал Шмелёв.

Север засопел.

- Это моё дело, личное.

- Нет сейчас личных дел, все дела у нас народные.

- Странно услышать подобный упрёк от вас, Альберт Петрович, - сказал Север холодным, дореволюционным голосом. - Разве что вы уже успели сделать все свои тайны достоянием республики.

- К слову, о тайнах. Не догадываешься, почему Нагинин на тебя ополчился?

- Наверное, лицо моё не понравилось. - Север усмехнулся.

- Мне стало известно, что некогда он служил охранником на Нерчинских рудниках, на прииске Торицком. Тебе это ни о чём не говорит?

Снейп задумчиво потёр подбородок.

- Название прииска - разумеется, что касается фамилии… среди политических его не было. Сидел по уголовному делу? Ему подходит.

- Он был офицером конвоя.

- Ах, так, - комиссар пожал плечами. - Имён этих я не спрашивал.

- Его уволили со службы в тот же год, что ты бежал, - подсказал Шмелев.

- Нет, Альберт Петрович, ничего не припоминаю.

- Зато он тебя запомнил. Тебя, Ксаверий, трудно забыть, особенно тем, с кем ты имел удовольствие побеседовать. Обрати внимание: я говорю об удовольствии твоём, а не собеседника.

- Он злится, что его когда-то обидел каторжанин? - уточнил Снейп.

- Ты же умный человек, - сказал Шмелёв с укором. - Разумеется, дело не только в этом. Ты бежал в его смену, и карьера его рухнула из-за тебя.

- Что старый режим, что новый, а служба одна - тащить и не пущать, - процедил Снейп. - Его товарищи знают, кем он был раньше?

- Мы тоже не без прошлого, - мягко ответил Шмелёв.

- Бросьте, Альберт Петрович. Одно - Родину защищать, другое - заключённых караулить. В семнадцатом на моих глазах городового толпа разорвала, а он только на углу стоял, следил за порядком. А этот - сатрап, тюремщик…

- Нет, они не знали. Он подправил свою биографию.

- Брали бы пример с «охранки», с теми подобных казусов не случалось, - Север скривил губы. - Расстреливать пленных офицеров легче, чем проверять собственных работников.

- Надеюсь, ты сумеешь удержаться и не повторить это кому-нибудь из чекистов. К тому же, согласись, они делают нужное дело. Республика в опасности, враги её деятельны и разнообразны. Взять только что разоблачённую группу: хорошо законспирированные шпионы собирали информацию для Врангеля - ты знаешь, что барон планирует отбить Новороссийск. Вероятно, нападение произойдёт в ближайшее время. * 28 Связным группы выступал Злоклятов. Его отец нашёл себе тёплое местечко в штабе Врангеля. Помимо них, в городе действуют разведчики Антанты: ведут пропаганду среди рабочих, на железной дороге, выходят на связь с затаившимися в городе «добровольцами», вербуют краскомов - жаль, но встречаются случаи предательства… и в нашем случае без такового не обошлось

- Квирин?

- Нет, Квирин, скорее всего, англичанин. Доббс показал, что капитан парохода называл его Квирреллом. Обе разведгруппы - английская и доморощенная - действовали сообща. Чека взяло почти всех, но Квирину удалось бежать. И Нагинину тоже.

Снейп издал невнятный возглас.

- Да, он предатель. При обыске его комнаты обнаружили письмо с той стороны, изобличающее его как убийцу Кристалевского. Квартирная хозяйка показала также, что видела у постояльца золотые монеты и ювелирные украшения; впрочем, все ценности Нагинин успел забрать. Благодаря твоему Горшечникову удалось вывести его на чистую воду.

- Этот мне Горшечников! - произнёс Север с досадой. - Хуже козы. На верёвку его привязать, что ли?

- Характер у юноши живой, - согласился Шмелёв. - Почти как у тебя. Мертвец, обнаруженный в лодке, должен был передать Квирину книгу с новыми шифровальными ключами - ту самую, которую ты с таким интересом читал… и даже, кажется, делал пометки? Я их стёр. Надеюсь, ты не обидишься. Не думаю, что чекистам следует их видеть.

- Зачем им понадобилось убивать коммунистов? - спросил комиссар после сердитой паузы. - Хотели создать панику в городе?

- Это совсем другая история, - Шмелёв вздохнул. - Здесь действовала обыкновенная уголовная банда, отличавшаяся, впрочем, размахом и превосходной организацией. У них был свой человек в губкомовской типографии, печатавший дополнительные хлебные карточки; ещё часть карточек они похищали, не брезгуя прямым разбоем. Лохов-Златоверхов поставлял информацию о людях, получающих усиленный паёк, доставая её по знакомству или через знакомых пишбарышень. Бандиты убивали несчастного, а контрреволюционную надпись делали для отвода глаз.

- Это они в меня стреляли?

- Вряд ли.

- Нагинин?

- У него теперь не спросишь. Возможно, это был Квирин - он ведь знал, что книга с кодами у тебя. Увидев, как ты читаешь её, он выстрелил в тебя из опасения, что ты разгадаешь шифры.

- Он не мог увидеть из окна, что именно я читаю, - сказал Север, подумав.

- Хорошо. У тебя есть какие-нибудь соображения на сей счёт?

Снейп неопределённо покачал головой.

- Прошлое нас не оставляет, - Шмелёв испытующе поглядел на Севера.

Тот промолчал.

- Как тебе угодно, Ксаверий. Видимо, я ценю твою жизнь больше, чем ты сам. Мог бы поберечься хотя бы ради своей девушки.

- Она не моя, - сумрачно сказал Север.

- Кажется, друг мой, дело уже решённое. Разве что ты всё-таки позволишь себя убить. - Шмелёв посмотрел на часы. - Час поздний. Пропуск у тебя в порядке? Всё равно, не стоит рисковать. Отряжу тебе свой автомобиль, прокатишься с ветерком.

- Автомобиль - хорошее дело, - отозвался Снейп. - Заодно и… Горшечникова с товарищами можно будет прихватить.

- Они уже полчаса как ушли, - улыбнулся Шмелёв. - Я из окна видел.

- Все вместе ушли? - тревожно спросил комиссар.

- Вместе, вместе, - кивнул Шмелев, подавляя зевок. - И Доббс с ними. Не тревожься за своих бойцов. Они могут за себя постоять.

- Вот этого я и опасаюсь! - с чувством сказал Север.

* * *

На углу улицы, у трёхэтажного здания бывшего Абрау-Дюрсо горел вполнакала электрический уличный фонарь. Друзья постояли у подъезда Чека, глядя через улицу на это забытое чудо цивилизации, спустились на тёмную набережную. Доббс, призванный подтвердить, что видел Квирина на английском судне, старался не отставать.

- Давайте поскорее, - поторапливала их Георгина, - комиссар с нас снимет три шкуры.

- Подумаешь, - протянул бесстрашный Ромка. - Пропуска у нас в порядке, от патруля отбрехаемся. Ну подумаешь, задержались на два часа. У нас этот, как его, уважительный повод. И Доббса до хаты проводить надо.

- Не торопись, нам не так далеко осталось. Ночь сегодня какая замечательная, - вздохнул Гарька. - Вон, огоньки в порту горят.

- Это не порт, это в рыбацкой слободе, - отозвался Ромка.

- Странно, там ведь никто не живёт. Как-то он странно мигает.

Друзья застыли, напряжённо вглядываясь в одинокий мерцающий огонек в темноте.

- Сигналят.

- Азбука Морзе?

- Может быть.

В это время в море в отдалении тоже дважды сверкнуло.

- Пошли туда.

- Гарька, ты опять впереди всех! Нельзя! Мы не знаем, что там и сколько их! Не пущу я вас, мне ваши головы дороги! - Георгина явно серьёзно настроилась не допустить героической авантюры.

Гарька почувствовал, как Ромка в темноте сжимает ему ладонь.

- Ты вот что, - спокойно сказал он Георгине, - беги за патрулём или, если не встретишь, поднимай наших. А мы только чуть ближе подойдём и проследим.

- Почему мне бежать? Опять угнетаешь меня как женский класс?

- Гарька после всех своих похождениев бежать толком не сможет.

- Тебе лучше поверят, чем Ромке, - тут же поддержал друга Горшечников, - а нам скажут, мол, везде вам шпионы мерещатся.

Едва Георгина свернула в улицу, Гарька с Ромкой со всех ног бросились в сторону рыбацкой слободы. Доббс, о котором они в волнении успели забыть, припустил следом.

За городом оказалось ещё темнее: сегодня было новолуние; даже слабый огонёк был виден издалека. Друзья шли вдоль разрушенных артиллерией домов и пустырей, заваленных обломками. Под ногами похрустывала галька.

Короткая световая вспышка резанула глаза. Гарька взял Ромку за плечо, заставляя пригнуться. Они полегли и ползли по гальке, волоча за собой винтовки. Улизин зашипел от боли - галька болезненно врезалась в коленки, живот и другие чувствительные места. Огонёк погас. Гарька ткнул друга в бок, давая знак остановиться. С другой стороны подполз Доббс.

Совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, стоял человек. Он всматривался в море. Вспышки - то короче, то длиннее - замигали непрерывно.

- Пора. - Гарька поднялся, вскинул винтовку, сделал шаг вперёд.

- Перемигиваетесь с «Катариной», Карл Вольдемарович? Ваш друг капитан по вас соскучился?

Железнодорожный фонарь выпал из руки Квирина, свеча, коптившая в середине, погасла. Улизин переложил винтовку в левую руку, осветил лицо шпиона фонариком; Квирин прищурился, глаза его приобрели свинцовый оттенок.

- Видишь, какая оказия, - сказал Ромка. - Придётся нам тебя, голубь, арестовать.

- Обыщи его. Доббс, не загораживай.

Матрос, вылезший было перед Гарькой, отскочил в сторону, но Квирину хватило мгновения, чтобы упасть на землю. Он с размаха ударил Улизина тяжёлым сапогом в голень, и взметнулся на ноги. Ромка покатился по гальке, а Квирин уже выхватил у него винтовку и нацелил её Гарьке в грудь. Налитые кровью глаза шпиона метались на перекошенном лице.

- Fucking bastard! - выкрикнул он.

Гарька нажал на спусковой крючок, одновременно пытаясь отступить, но успеть было нельзя: ствол винтовки Квирина дрогнул от выстрела. Худая тёмная фигура метнулась, заслоняя собой Горшечникова. Это был Доббс. Пуля отбросила его назад. Гарька пошатнулся, обхватил тщедушное тело негра, не давая ему упасть. В ту же секунду прозвучало сразу несколько выстрелов, издырявленный Квирин осел на колени, ткнулся головой в землю.

- Бывают моменты, когда мне хочется, чтобы вас вправду подстрелили, - промолвила Георгина, выходя на свет: Ромка успел встать и поднять фонарик. - То я такой боевой товарищ, что и в другой полк уйти нельзя, то сами за шпионами гоняются, а меня побоку.

Их темноты выходили остальные: Север, Чернецкий, Лютиков, Хмуров…

- Собрала, кого успела, - Георгина мрачно взглянула на Горшечникова. - Я тебе говорила, что ты дурак? Что с Доббсом?

Чернецкий носком сапога перевернул тело Квирина.

- Чёрт, надо было живьём брать, - обронил Север.

Гарька положил Доббса на траву. Матрос ещё дышал, его грудь поднималась, но рана была смертельна: кожа на щеках и лбу посерела, изо рта текла кровь. Из последних сил он сжал своей рукой гарькину:

- Товарьиш…

Холодные пальцы дрогнули и замерли навсегда. Гарька всматривался в лицо матроса, силясь найти признаки жизни. Напрасно.

Горшечников закрыл Доббсу глаза и поднялся с колен.

- Жаль его, - сказал комиссар. - Сам-то не ранен?

- Нет, - ответил Горшечников, сглатывая солёный, противно застревающий в горле комок.

- Добро, - Север протянул Гарьке сбитую фуражку и вдруг погладил его по взъерошенной голове, как маленького. - Глаза у тебя прямо как у матери.

Гарька чуть не разревелся.

- Вот ещё, придумал… - пробормотал он, отворачиваясь.

Тьма поредела. Осторожно запели птицы.

Сначала озарились верхушки гор; солнце зажгло их, будто маяки, указывающие дорогу дню; белые паруса облаков летели на их сияние. Солнце, всё ещё невидимое, поднялось выше, и свет лавиной покатился по горным склонам, чтобы обрушиться в море. Гарька смотрел, всею кожей впитывая яростную красоту пробуждающегося мира.

Весь земной шар стал полем боя за новое, светлое человеческое будущее. Много ещё трудностей предстояло перенести, смерть подстерегала на каждом шагу, но там, внизу, ожидала страна, до краёв полная кипучей, молодой, очнувшейся от сна жизнью. Скоро война, горе и смерть потонут в безграничном свете, и впереди останется только счастье.

Свежий ветер пах юностью и надеждой. Гарька повернул голову. Ромка и Георгина тоже смотрела на сияющее им навстречу море, обещавшее им счастливую любовь, и радостный труд, и свободу от всякого угнетения - бесценные дары жизни.

Конец.

* * *

Это, наверно, драбл к произведению)) Честно, не знаю, как сие называется))) Написан был Снарк по просьбе одного из читателей))

Храбрый комиссар Снейп сражается в интернациональной бригаде в Испании.

Конвойный толкнул его к столу, где под яркой лампой над бумагами склонился офицер.

Снейп испытал облегчение, когда ему позволили опуститься на стул. Его волосы свисали грязными сосульками, нос был сломан, предыдущие восемь часов он провел на ногах в камере, где пол на вершок был залит холодной водой.

Офицер поднял голову и злобно взглянул на комиссара:

- De donde te has cogido? Carraco! [Откуда ты взялся? Черт побери! (исп.)]

Снейп только наклонил голову ниже. Он не имел права выдать, что он советский офицер.

- Habla! [Говори! (исп.)]

За окриком последовала тяжелая оплеуха.

Георгина, расталкивая локтями возмущенно гомонивших комсомольцев, пробралась к президиуму.

- Товарищи! - громко выкрикнула она, поднявшись на ступеньку. - Товарищи, пока вы осуждаете здесь Ксаверия Снейпа как врага народа, Север Снейп сражается в Испании. Вот письмо!

И она взмахнула листочком, где в самом верху можно было разобрать: «И носило меня, любезная моя Георгина Ивановна…»

Все вскочили, загомонили.

Георгина обернувшись к столу президиума воскликнула, обращаясь к Засувке:

- Эх вы, дядя Кондрат! А мы вам так верили!