Красное и белое

Там моя память живёт

На улице Воспоминаний

Но в гости давно не зовёт

И не назначает свиданий…

В город, которого нет

Мне самому не прорваться

Сквозь стены из прожитых лет

Хоть я бы и мог попытаться

Последние силы напрячь

На час стать последним героем…

Ты только мне время назначь

И в прошлое двери открой мне

Себе ты меня возврати

И мне ты отдайся с любовью,

Тогда мы сумеем найти

Дорогу домой из безмолвия…

Три месяца без новой красной власти

Наш город жил. Почти, что повезло.

И всем уже казалось, то несчастье,

Что было в октябре, нас обошло,

Что доживём спокойно мы до лета,

Что не оставит город Божья мать

И что не будет никаких Советов,

И хлеб ни кто не будет отнимать…

И будет всё, как было, всё как прежде.

Как жили мы при батюшке царе…

Ходили в храм за верой и надеждой…

Но март уже был на календаре…

Потом пришёл к нам в город бронепоезд

Привёз солдат и «Правду» нам привёз.

Потом закрыли храм, отняли волю

Забрали хлеб, оставив море слёз…

А чтобы просвещёнными мы были

Отправили нас всех гурьбой в ликбез,

Чтоб вместо Бога партию любили

И чтобы прославляли до небес…

И стало в нашем городе так тихо

Осталось только спать и водку пить

И песни петь про горюшко и лихо,

Про то, как нам Совдепию любить…

Ну а когда я сам на свет родился

Мне всё о прошлой жизни рассказал

Мой старый дед и я в неё влюбился

И тем себя на годы наказал.

Мне стала вдруг чужой страна родная

И для неё чужим я стал навек…

Жаль, что другой такой страны не знаю,

Где был настолько «счастлив» человек…

На улице Красноармейской

Была тюрьма. Как и сейчас…

И там, у входа на скамейке

Я в детстве просидел не час…

И под дождём ждал терпеливо

Когда ворот откроют створ

И к маме мчался весь счастливый.

А иногда в тюремный двор

С ней проходил, хоть страшно было,

Хоть было мрачно и темно,

Меня ведь мама пригласила

В тюремный клуб смотреть кино…

Свет погасил киномеханик

И стихли зеков голоса

И я на простыне-экране

Смотрел на мир во все глаза…

А рядом с добрыми глазами

Сидели зеки-мужики:

– Тогда за что вас наказали?

– Видать за прошлые грехи!

И я вдруг перестал бояться

И их и этих стен тюрьмы…

Когда пришёл час расставаться

Уже друзьями были мы.

И каждому из них хотелось

Меня погладить, приласкать,

Тогда сказал я маме смело:

– Домой их надо отпускать!

– Я попрошу, скажу, что просит

За них за всех мой сын… Не врёшь?

– Не вру. Закончим эту ночь допросов…

Вот вырастешь, всё сам поймёшь…

Тёмной ночью пришёл «воронок»

Чёрный чёрный, как вечная тьма…

Но понять я спросонья не мог,

Где такая страна – Колыма.

Почему вдруг уехал отец,

Променяв нас на эту страну?

Боль разбитых той ночью сердец

Я ему бы поставил в вину.

Я ему бы сказал обо всём,

Что я думал о нём в своём детстве,

Как мы мучились с мамой вдвоём

В нашем доме с тюрьмой по соседству…

Но когда я однажды подрос

Из птенца превратился в подростка

У меня появился вопрос

Самый главный из главных вопросов

Но уже не к отцу, а к тому,

Кто решал всё за нас и без нас:

Почему самых честных в тюрьму?

Самых верных в расход? И не раз…

Только было всё это давно

Так давно! Пролетело полвека.

Но однажды увидел в кино

Те усы и того человека…

И вновь память мою обожгло

Подзабытым из детства вопросом:

Как же так? Почему вновь смогло

Всё вернуться обратно так просто?

Словно не было ни Колымы,

Ни загубленных душ невиновных,

Ни заплаканных жён у тюрьмы,

Ни поруганных зданий церковных…

Почему Он живее живых?

Почему мы всё злее и злее?

И кому не сносить головы?

И кому стало жить веселее?..

Нет ответов. Я их и не жду.

Значит, это так надо кому-то.

Может, вскоре и сам я пройду

По отцовской дороге под утро…

Мы с Вами, поручик, дворянского рода,

И прадеды наши нам совесть и честь.

И пусть мы в анкетах здесь все из народа,

Но мы то, ведь знаем, кто мы с Вами есть.

И в годы лихие и в годы застоя,

Без нас обходиться могла ли страна?

А бросила? Что ж! Было и не такое —

Не в первый уж раз нас бросала она.

Бросала в Афган и в Чеченские горы,

Когда же закончив две эти войны,

Вдруг стали мы ей молчаливым укором,

Как совесть и честь, мы теперь не нужны.

Но мы всё равно офицеры, поручик.

Так будем России верны до конца!

Наполните водкой стаканы, а лучше,

Смахните остатки печали с лица.

Мы как-то с другом встретились

На Невском, в тихом баре

«Бордо» бутылку выпили,

Ну и в хмельном угаре,

Про жизнь свою парижскую

На «вышку» наплели…

Узнай про это Берия,

Нас сразу б увели.

И пулю нам от Сталина

Вручил бы вмиг палач.

Но оказался бармен тот

Свой парень. Не стукач.

Смолчал за десять евро он

И сдачу нам не сдал —

Такая мелочь, в общем-то!

Не тянет на скандал…

А может это мне отец

Приснился?

Но с чего?

Уж я-то точно знаю —

Здесь не было его:

Мы просто не родились бы

В далёком том году,

И не мололи с пьянки бы

Сегодня ерунду!

Но пишет жизнь историю

Такой, какая есть —

И в день судьбой назначенный

Мы оказались здесь:

Ни Сталина, ни Берии.

Они давно в гробу…

И нам выходит надо их,

А вовсе не судьбу,

Благодарить сейчас за то,

Что с другом пьём вино

И про Париж болтаем вновь,

Как кто-то здесь давно?

…Как знать. А вдруг история

Чуть-чуть не так пошла —

Возможно, вместо нас она

Других «врагов» нашла…

Ура, пустили за границу!..

Везёт на Одер нас вагон.

Без передышки поезд мчится,

Пугая на полях ворон.

И избы, ну почти как наши,

От старости едва стоят.

Мужик на лошадёнке пашет,

И дети с завистью глядят

На нас весёлых, полупьяных.

А нам сегодня невдомёк,

Что нас здесь никогда не станут

Любить и звать на огонёк.

По Польше третьи сутки едем

В Берлин, но вовсе не на фронт.

Мы привели весь мир к Победе,

Но почему со всех сторон

К нам свои руки тянут дети,

И умоляюще глядят

На то, как в чуждой им Совдепии,

Так много пьют?

А как едят!

…Спустя два года.

Снова Польша.

И поезд нас домой везёт.

И мы, набрав пайков, побольше

С надеждой ждём, вдруг повезёт.

А вдруг увидим те же руки,

Хотя самих себя стыдим,

За пару ящиков «Гомулки»

Мы всё, что есть, им отдадим!

Мы отдадим им всю закуску,

Ведь ехать-то всего три дня.

…Такой обмен у нас по-русски,

Что ж, налетайте, ребятня!

С меня сняли погоны.

Говорят, возраст вышел.

Говорят, чтобы дал

Послужить молодым.

Ну а я до сих пор

Звуки гаубиц слышу,

По ночам ощущаю

Запах тот и тот дым.

Полигон под Бернау.

И берлинские вишни —

Недозрелый их вкус

Он со мной навсегда.

Но не все из той юности

Лейтенантами вышли

И остались такими же,

Как и были тогда…

Поседели виски

И теперь на погонах

Уж не две – три звезды.

И финальный итог.

А мне снятся опять

Те теплушки-вагоны

Среди польских

Забитых снегами дорог.

А в кошмарные ночи

Вдруг горящая Прага

Мне приснится не к месту,

И проснусь я в поту —

Там друзья мои гибли,

Проявляя отвагу,

Перейдя между жизнью

И смертью черту.

Я прошёл и сквозь это.

Ни царапины даже,

Ни медали, ни ордена,

Словно и не служил.

Только жаль – нет друзей.

Остальное неважно…

Но одно хорошо —

Я за них тоже жил…

Мы были последними.

Рушился мир,

Который для нас

Создавали не боги.

И после учёбы

Ходили в «Трактиръ» —

Отмыть ото лжи

Наши души немного.

А утром с похмелья

В Таврический шли

Сквозь толпы

Людей, полутрезвых, у лавок

С желаньем махнуть

И талон и рубли

На пачку «Столичных».

Гулять, так на славу!

Чтоб сдачу забрав,

Не без матерных слов,

Найти побыстрее

Знакомую тётку

С огромною сумкою

У «Трёх углов» —

И с ней, как обычно —

Фальшивую водку.

…А мы в это время

С марксизмом на ты

Дремали от скуки

В тиши кабинетов,

Уйдя от народа

И от суеты,

Уйдя от вопросов

И от ответов…

Наш главный вопрос

Был тогда: почему

Мы стали такими,

Какими мы стали?

Ещё будет воля народа

В Крыму,

Но это пока

Скрыто дальнею далью…

Ещё будет лозунг:

«Своих не сдаём!»

И будет Чечня,

И раскол Украины…

Ответ на вопрос тот

Мы вряд ли найдём,

Зато обретём

Седину и морщины…

…Давно уж не прячу

И я седину

И лет не скрываю.

Кому это надо,

Ведь я всё равно

Сам себе не верну

Частицу того —

Моего Ленинграда.

В Таврический больше

Уже не зайду

И память напрасно

Не буду тревожить.

Там прошлое вряд ли

Уже я найду,

Ведь там мы

Последними были, Серёжа

Он был в плену

И у душманов в яме

Сидел ночами

Словно в клетке волк.

В минуты эти

Так хотелось к маме

Сказать: прости

И заглянуть в глаза…

Но бросил полк,

Мол, выбирайтесь сами.

В списки пропавших

Тут же записав…

А мальчику тому

Лишь девятнадцать.

И хочется пожить

И полюбить…

Кому-то это

Может показаться

Нытьем обычным.

Скажет, хватит ныть…

За жизнь и за лепёшку

Предлагали

Ему не раз

Предать страну

И мать.

А мальчик тот

Отказывался сердцем

Такое в своей жизни

Понимать…

Но мальчик тот

В конце-концов

Сломался…

И веру он сменил

И отчий дом.

Но мальчиком

Как был он

И остался

С предательством

Не понятым умом…

Потом

Через швейцарскую

Границу

Из лагеря

Перемещённых лиц

Домой писал

Страницу за страницей,

Но он

Не оправдания искал…

Искал дорогу

К дому

И однажды

Он смог её найти

В конце-концов…

И что же стало

С мальчиком тем

Дальше?

Возможно трибунал

И лагеря?

Хотя тогда в стране,

Где всё на фальши

Построено

Сажали в лагеря

Не мальчиков-

Предателей серьёзных.

А он уехал к маме

Как мечтал…

Но чёрный след

Далёкого Афгана

Покоя ему

Долго не давал…

С тем мальчиком

Встречался я однажды

И даже говорил с ним

По душам…

Он искренне

Во всём

Мне признавался,

А я же против принципов греша

Гэбистам тут же

Все его тревоги

И честь свою

И совесть продавал…

…Сегодня тридцать лет

От тех событий

Не все мы отмечаем

В феврале…

Но я, увы,

Не сделаю открытия,

Спросив: где лучше

С мамой иль в земле?

Свой выбор

Мальчик сделал

В пользу мамы,

Но я его

Не буду упрекать.

Давайте

Мы попробуем и сами

За мальчика

В его душманской яме

Хотя бы час

Душою побывать…

Когда свой Ад придумал Данте

Не думал он, что ад – вокруг,

Что жизнь – сплошной порочный круг,

Что люди в нем лишь адъютанты,

Служители развратных дум,

Развратных тел и дел развратных.

Бог, отвернувшись безвозвратно

От нас, свечу свою задул…

И свет исчез в пропащих душах,

Погрязших в блуде и вине…

Мы все достались Сатане,

Раз Богу падший мир не нужен.

Субботник вроде объявили…

И выезд вроде бы с утра…

Мы бригадиру заявили:

Фомич, давно уже пора!

Мы поработаем на славу!

На славу выпьем. Но потом.

Не напоить нам всю ораву

Сказал Иваныч – управдом.

А мы поить их и не будем.

У нас пока не коммунизм!

Себе мы водочки добудем.

Вот, завтра братцы будет жизнь!

И покосим или покосим?

Сказать то как? Не всё ль равно!

Какие есть ещё вопросы?

А мне, пожалуйста, вино!

Да, ладно, там и разберёмся…

Как только солнышко взошло

Мы с рюкзаками дружно прёмся

Ну, дело, видимо, пошло…

А так как не было вопросов

И не сегодня, ни вчера

Нам выдали в колхозе косы

И мы помчались на ура!

Косили час и два косили

И водку пили в тихаря

Не зря ж её мы приносили

Фомич сказал: зачем же зря!

И так сдружились мы с косою

Что стало даже не понять

Кто был из нас двоих косее,

Но мы не стали выяснять.

Коса косая, мы косые.

Как будто дружбаны давно.

Она работала – мы пили

За дружбу крымское вино…

Ещё потом мы долго пели

Про Волгу матушку реку,

Но на автобус не успели…

А утром нам ку-ку-ре-ку

Пропел колхозный,

Знать, начальник

А он такой ещё урод,

По нашему обычный чайник!

Его, мол, личный огород

Мы выкосили подчистую…

Так надо нас благодарить

И каждому, хоть по чекушке,

С колхозных денег подарить!

Я никогда в Париже не бывал

И не гулял по улицам Парижа

Париж я знаю только лишь из книжек,

Но по нему всю жизнь я тосковал.

А по ночам мне снился лес Булонский

И друг мой шевалье д Артаньян…

Я утром просыпался в стельку пьян

От возлияний дружеских гасконских.

И целый день придти в себя не мог.

И снова ждал ночную встречу с Сеной,

С громадой Нотр-Дама непременно…

А может я Парижем занемог?