Край воды

Часть III

Набережная была совсем полной: шустрые школьники, любопытные туристы да бесчисленное количество экскурсионных автобусов. Толпы горожан неспешно текли по набережному проспекту, наслаждаясь необычайно жаркой для начала лета погодой. Дорогу им то и дело преграждали автомобили, столпившиеся на парковке стоматологии «Жемчужина», чья вывеска эффектно поблескивала на солнышке.

Один автомобиль и вовсе подкатил вплотную к пешеходной зоне, и мило прогуливающаяся старушка затаила дыхание, но тут же раздраженно поморщилась: водитель нажала на тормоза как раз в сантиметре от бортика!

— Доброе утро! — приветствовал хозяйку охранник, торжественно распахивая дверцу.

— Доброе утро, Семен, — улыбнулась Нина, вручая ему ключи. — Не затруднишься переставить мою машину? У меня сегодня куча дел, а я не хочу спускаться за ней к набережной.

— Конечно, Нинель Алексеевна!

— Передайте Наталье привет, — добавила она имея в виду жену охранника.

Нина была в дружеских отношениях со многими старыми служащими стоматологии, они стали для нее чем-то вроде семьи. И эта клиника, основная на растущем конкурентном рынке, состоявшая на этот момент из пяти отделений с современным оснащением, стала почти таким же домом, как и коттедж, в котором она выросла, или собственная комната.

Остановившись в холле, она несколько минут наблюдала за пациентами, собравшимся в очередь. Улыбка коснулась ее губ, а сердце, казалось готово было лопнуть от радости. Такое чувство она испытывала каждый раз, когда смотрела на обновленный фасад клиники, — чувство гордости, энтузиазма и стремление вывести в первые ряды свое детище. Сегодня, однако, счастье Нины было небезграничным, потому что прошлым вечером Кеша позвонил ей и со сдержанной напористостью сказал:

— Я слишком устал, Нинель. Ты примешь еще одного врача в штат?

И когда она, ненадолго задумавшись, ответила «да», обещал принести ей в кабинет корзину первых ягод.

Торопясь побыстрее покончить с собеседованием и заняться другими делами, Нина взяла со стойки регистратуры анкету и несколько новых договоров и направилась к своему кабинету. Одна из администраторов немедленно заметила ее и встала с кресла:

— Могу я чем-то помочь, Нинель Алексеевна? Нина качнула головой и прошла мимо, ей ужасно хотелось спокойно пройтись по первому этажу и насладиться видом пациентов, ожидавших в очереди. Похоже, цифра продаж сегодня будет огромной!

— Спасибо, девочки, сама справлюсь, — бросила на ходу она, сунув анкету и договора к себе в сумку.

Когда администратор отошла на место, Нина рассеяно покопалась в синей просторной сумке, свисавшей с плеча, и прошла мимо детского отделения.

Посетители толкали ее, спеша разобраться в нумерации кабинетов, но Нина была рада такой суматохе.

Наклонив голову, она глядела на белые чистейшие стены высотой два с лишним метра, с дверями, увенчанными, серебряными металлическими табличками и модными ручками из качественного пластика. Потолочные светильники, украшенные крохотными каплями и звездочками, бросали свет на квадратные громадные зеркала, разбросанные по коридору, а из колонок тихо неслись звуки расслабляющих мелодий. Главврач, стоявший у лифта, заметил подошедшую Нину и подтолкнул локтем своего протеже.

— Это, кажется, наша принцесса! — воскликнул он.

— Определенно она, — объявила Нина и, бросив шарить в сумке, просительно добавила: — не в службу, а в дружбу дай сигарету, Кеша, я свои в машине забыла.

Костлявый, но обаятельный шестидесятилетний мужчина с седыми волосами и карими глазами, Иннокентий был специалистом во всем том, что касалось вырванных зубов и относился к работе в «Жемчужине» так же серьезно, как к анестезии пациента перед операцией. Нина не только доверяла Кеше, но уважала и любила его, и это было взаимно судя по ответной улыбке, с которой Кеша объявил:

— Угощайся.

Он сунул руку в халат и протянул ей пачку. И затем, с видом беспомощного омерзения махнул рукой.

— Сойдет, — Нина вытянула из пачки пару тонких длинных сигарет, всей душой желая, чтобы он не стал читать ей лекцию о вреде курения при новом человеке и, грубовато напомнила: — только я люблю ментоловые, они с правильным холодком.

Повернувшись, она направилась к кабинету с табличкой «директор». Раздумывая над идеей Кеши переманить из другой клиники уже известного, а значит дорогого дантиста, со сложившейся клиентской базой.

Вскоре она скрылась за дверью, но Иннокентий Петрович и соискатель на должность врача-стоматолога Евгений Лужин предпочли задержаться у лифта.

Первым заговорил Евгений. Высокий, светловолосый, эффектный, в свои двадцать восемь лет он был самым востребованным на нынешнем месте работы.

— Какая досада! — с недоуменным вздохом проговорил он. — Местный стоматологический мир гудит, как улей, потому что «Жемчужина» отбила доктора Лужина у сети стоматологий «Дента» и других серьезных соперников. Вы пребываете в состоянии эйфории, средний персонал вот-вот разорвется от гордости, санитары, вероятно, танцуют гопак, — продолжал он, — а женщине, которая руководила процессом, похоже, на все наплевать!

— Ты ошибаешься, — возразил Иннокентий Петрович. — Вот проработаешь здесь месяц и поймешь: несколько минут назад ты лицезрел Нинель Петровскую в состоянии тихой радости. Признаться, такой счастливой я ее давно не видел и сам до конца не понимаю, чем этот день такой особенный.

Евгений недоверчиво оглядел главврача:

— В другое время она ведет себя как стерва? Иннокентий Петрович покачал головой:

— Лучше нам не развивать эту тему.

— Она выглядит вполне милой, — не сдавался Евгений.

— Внешность обманчива, — насмешливо откликнулся главврач и указал на новую безукоризненно чистую плитку под ногами. — Полгода назад, когда я только начал работать с Нинель, здесь была откровенная разруха. — Слышавшие его администраторы рассмеялись, а мужчина добавил:

— Ум, упрямство и непомерное трудолюбие имеют свою обратную сторону.

— Какую? — поинтересовался Евгений.

— Например, телефонные разговоры в полночь — только потому, что у Нинель возник вопрос и она желает, чтобы ее служащие держали перед ней ответ, — обтекаемо объяснил Кеша.

— Вам не мешает научиться запоминать сколько вы затратили материала на пациента, помнить каждую цифру — да, еще на обед ходить строго по расписанию, — добавила администратор. — У наших сотрудников не может быть плохой памяти и язвы желудка.

— Считать, сколько ушло ваты? — в притворном ужасе воскликнул Евгений. — Мне придется работать с ассистентом начиная с понедельника!

— Хорошо, что ты напомнил, — перебил Кеша с кривой усмешкой, полез в карман и вытащил небольшой белый предмет. — Вот тебе именной бейдж — бонус к получению должности и свидетельство того, что ты врач, а не ассистент и планируешь занять здесь весьма почтенную нишу.

Евгений машинально подставил грудь, и Кеша прицепил к ней бейдж.

— Добро пожаловать в клинику «Жемчужина», — сухо произнес он. — Если ты не лишен сообразительности, то сядешь пред ней на стул так, чтобы Нинель его увидела.

Все рассмеялись, но Евгений понял: придя в новый коллектив, ему придется смириться с многочисленными требованиями начальства. И этот вызов придавал новой работе немалую привлекательность.

До того как Евгений захотел уволиться из другой клиники и поступить в «Жемчужину», он слышал сплетни о молодой загадочной предпринимательнице, о которой заговорили благодаря ее фамилии, бывшей на слуху в городе. К тому же носительнице этой известной фамилии едва исполнилось двадцать.

За короткий срок Евгений уже убедился, что Петровская — скрупулезная и требовательная хозяйка, удачливость и профессионализм которой начисто исключают фамильярность даже со стороны пожилых сотрудников.

Казалось, она не боится конкуренции с другими, особо не заботиться о том, что о ней думают и вместе с тем ревностно отстаивает интересы своего бизнеса.

Система работы с пациентами была объектом ее личного и самого пристального внимания. Благодаря систематическим акциям и непомерно высоким требованиям к стандарту лечения, «Жемчужина» могла справедливо гордиться наличием этих самых пациентов в каждом отделении. Каким бы таинственным образом Петровской не досталась в подарок это помещение, в любом случае погрязшая в долгах умирающая стоматология вновь набрала обороты и довела услуги по оказанию медицинской помощи до высочайших стандартов.

— Нинель, — неразрешимая загадка для всего местного бомонда, в том числе и для своих служащих, — произнес Евгений, размышляя вслух. — Никто и ничего не знает о ней наверняка. Я стал интересоваться ей с тех пор, как вы предложили мне работу. Мне говорили, что она замужем за строительным олигархом, не хочет сидеть дома и потому он купил ей классную игрушку — фирму.

— Ну, со строительным олигархом все обстоит довольно просто. Он купил банкрота «Жемчужину», отмыл и очистил ото всех долгов и подарил Нинель Алексеевне. На этом его помощь закончилась, дальше она сама. Между прочим у нее красный диплом, — с усмешкой заявил Кеша.

Евгений выжидательно уставился на него:

— Неужели муж не помогает?

— Они давно не живут вместе. Из общего у них только фамилия, которой Нинель умело козырнула в нужный момент, чтобы перед ней открылись все двери. Враги говорят, что она умело использовала его, считая стервой.

— Ну, с ее врагами я ничего не могу поделать, — вставил Евгений, — но намерен принести нам двоим много денег.

— Во это правильно, Нинель не интересуют враги. Ее интересуют только «Жемчужина» и ее победы. Нинель Петровская заплатит щедрую цену, лишь бы завладеть тобой, Женя. Деньги для нее также важны как дар быть врачом, а может и еще важнее.

— В таком случае, никакая она не стерва.

— Ты оказался бы прав, не имей Нинель Петровская редкостного таланта вдобавок к красоте, — нехотя пробормотал Кеша, подходя к стойке регистратуры и окидывая взглядом запись.

— Что за талант?

— Умение нравиться, — пояснил Кеша. — Она наделена поразительным обаянием и способностью обращать на себя внимание и извлекать из этого интереса выгоду гораздо быстрее, чем до несчастного дойдет.

— Кажется, это вас не восхищает, — с удивлением отметил Евгений.

— Мы в восторге от этого таланта, но не от его последствий, — весело подтвердила администратор. — Что бы она ни делала в отношении мужчин, у нее в голове всегда есть некий конкретный и прагматичный план. Пытаясь затащить ее в постель, особенно богатые клиенты не скупятся на свое здоровье, а потом приходят в недоумение, когда их лечение завершено. Она поужинает с вами в ресторане, сходит в кафе, но тут же сделает ручкой как только вы подпишите договор на оказание медицинских услуг.

— Похоже, это и в самом деле загадочная женщина, — произнес Евгений, сопровождая свои слова неуверенным пожатием плеч.

— С чего ты взял, что Нинель Алексеевна — женщина? — нарочито серьезно переспросил Кеша. — Я нисколько не сомневаюсь, что она двухметровый робот с интеллектом вычислительной машины, облаченная в спортивный костюм стоимостью двести тысяч рублей. — Оба его собеседника расхохотались, и он слегка улыбнулся. — Мой вывод подтверждает факты. Она работает с задернутым шторами, обходится без лифта, никогда не жалуется, вычитает в уме шестизначные цифры. Никто не знает, есть ли у нее любовник. Одна санитарка рассказывала, что по ночам она приходит в стоматологию и блуждает одна по коридорам, мучаясь от бессонницы. Да, пациенты, — подчеркнул Кеша, многозначительно взглянув на вазу с букетом. — Кажется, некоторые из них безответно в нее влюбляются. А потом ревут.

— Это полностью опровергает вашу теорию о бесчувственной машине, Иннокентий Петрович, — пошутила администратор.

— Не факт, — возразил он. — Точно не уверен, но по-моему у нее даже духи мужские…

— Мне жаль прерывать эту познавательную дискуссию, — перебил Евгений, переминаясь с ноги на на ногу, — но меня ждет собеседование. Пусть мадам Петровская свободна от гендерных предрассудков, но я не хочу дрожать перед ней, и мне следует поторопиться, чтобы самому составить мнение о ней.

— Вашу анкету, — предупредила администратор, снова вставая, — я уже передала.

— Тогда давайте побеседуем с ней вдвоем и посмотрим, сможем ли мы вместе воззвать к ее разуму и взять меня сразу, без испытательного срока.

— Нинель уже предупредила меня. Хочет поговорить с тобой с глазу на глаз. Да, не бойся ты! — развеселился Кеша. — Она не кусается!

Добиться аудиенции у Нинель Алексеевны оказалось гораздо проще, чем заинтересовать ее внимание, — Евгений понял это сразу же, как только был допущен в место Х, потрясающее обилием серого цвета и стекла, плотных непрозрачных штор и стопками пластиковых папок.

Вот уже десять минут он сидел перед Нинель Петровской, ожидая обсудить размер оклада, в то время как она подписывала бумаги, отдавала распоряжения регистратуре, считала на калькуляторе, а главным образом — игнорировала соискателя.

Внезапно она окинула его внимательным взглядом.

— Вам есть что добавить к анкете? — произнесла она резким голосом человека, привыкшего приказывать, — Мне… — Евгений осекся под этим сдержанным изучающим взглядом, но тут же ринулся в бой. — Мне не стоит напоминать, что наше сотрудничество должно быть не просто интересным, а взаимовыгодным. Смену клиники бывшее начальство представило как кровопролитие. Проигравшие вопили, что я сделал их финансовыми трупами, прежде чем они опомнились…

— Я заплачу так, чтобы переманить. Они проиграют. Остальное не важно.

Евгений взглянул ей в глаза, а затем решил проверить, надежно ли его новое место работы.

— Согласно заявлениям ваших конкурентов и большинства соискателей на должность, вы леди, играете чересчур жестко и никого не жалеете. Нынешний начальник сравнил вас с безжалостной кошкой, которой больше нравиться играть с мышкой, нежели проглотить ее.

— Чрезвычайно красочный образ, Евгений Валерьевич, — издевательски заметила Нина.

— Это правда, — возразил Евгений, вздрогнув от ее язвительного тона.

— Нет, — не сдалась она, — вот вам правда: клиника «Жемчужина» была основана моим родственником четверть века назад, но находясь у руля с каждым годом он становился все наглее и глупее. Эта политика — ориентированность на сверхдорогие материалы и как следствие только на ограниченный круг клиентов не оправдала себя. И несмотря на то, что она оказалась убыточной, он по-прежнему был убежден в своем превосходстве и не видел, что происходит. Он до последней минуты верил, что в дело вмешается мой бывший муж, предоставив ему инъекцию капитала, которую он сможет промотать либо на себя, либо на борьбу за следующие попытки обретения клиникой элитарного статуса. Но вместо этого он сыграл в гроб по причине собственной жадности и клиника перешла ко мне — новичку в бизнесе, никому не известной выскочке. Я снизила цены и сделала лечение общедоступным, простившись с приставкой VIP, — и это кажется им неожиданным, а значит нечестным и оскорбляет их чувства. Вот почему они вопят о нечестной игре. Мы с ними находимся не на званом ужине, где царят ритуалы этикета, — мы ведем войну за клиента. А из битвы выходят либо победителем, либо проигравшим.

Нина ждала, что и Евгений примет вызов и поспорит, но он сидел храня вежливое выражение на лице.

— Ну так что же? — не выдержала она спустя несколько секунд.

— Существуют способы вести войну так, чтобы не выглядеть в глазах других хищницей, — для этого и существуют врачи со своей клиентской базой.

Нина понимала, что у него имелась своя точка зрения, но не горела желанием ни выслушивать ее, ни соглашаться. Пока Нина превращала свой бизнес в большую сладкую конфету с целью выгодной продажи и последующим побегом из города, ей то и дело приходилось вести юридические и экономические битвы с самодовольными пнями — не сведущими об ее жизни и каждый раз выходила из подобных схваток победительницей, испытывая при этом ощущение, что ее не понимают как человека.

После этой и бесчисленных других кратких символических дуэлей, подобные мудрецы прикладывали руку к затылку, чтобы незадачливо почесать, а затем удалялись, предоставляя сильной женщине место у штурвала.

В отличие от этих коридорных воинов Нина была спорщицей, хитрой Багирой, которую волновало только самосохранение. В результате она нажила множество недоброжелателей и несколько друзей наряду с незавидной славой закрытой и странной грубиянки, которую считала отчасти заслуженной, и беспринципной сердцеедки, какой она вовсе не была.

Но это ничуть не задевало Нину. Конкурентные битвы, неприятные обсуждения за спиной, обида и зависть были неизбежной ценой успеха. Нина платила ее, не жалуясь, как и другие решительные и красивые женщины, которые, подобно ей, умудрились к двадцати пяти годам выловить крупную рыбу в мутном водоеме современной экономики, считающейся кризисной.

— Верно. И отчасти это заслуга легкой руки фотографа, которая сделала вам отличную рекламу, а также более открытый доверительный стиль общения.

Нина взглянула на дверь и приветливо кивнула главврачу и хирургу Иннокентию Петровичу, который не выдержал и с любопытством заглянул в кабинет. Евгений начал приподниматься, поздравив себя с победой.

Она взяла лист бумаги, нарисовала на нем нули и цифры и придвинула к Евгению.

— Когда вы готовы начать работу? Евгений чуть не подпрыгнул от радости.

— Можно начать как можно скорее? Может быть, завтра? Мне не нужна подготовка.

Нина подписала еще несколько бумаг, лежавших на столе, но не отвела глаз и покачала головой:

— Сегодня у меня намечается праздник. Приходите завтра после обеда.

— Почему не с утра?

— Говорю же, сегодня у меня большой праздник.

— Тогда к полудню? — с надеждой подхватил Евгений.

— Лучше к часу.

Евгений кивнул, поднялся и направился к двери. Но, сделав несколько шагов, обернулся и обнаружил, что начальство смотрит ему вслед.

— Помещение для меня должно быть оснащено кондиционером, — сказал он, обращаясь к Нине. — Ненавижу запах хлорки, также проверьте используемые моющие растворы на отсутствие запаха и экологичность.

— Непременно прислушаюсь к вашим рекомендациям, — с раздражением отозвалась Нинель.

Евгений поспешил к двери.

Когда он вышел, Нина откинулась на спинку кресла и взглянула на главврача, который с одобрительным блеском в глазах проследил как удалился Евгений.

— Требовательный парень, — заметил Кеша.

— Чересчур требовательный.

— И роста хорошего.

Вдалеке стукнула закрывшаяся дверь, и Кеша перешел к неотложным делам.

— Вот накладные которые ты должна подписать для поставщиков, — произнес он, передвинув бумаги по чистой пластиковой поверхности стола, покоящегося на легких тонких ножках. — Нинель, мне неприятно каждый раз повторять одно и то же, досаждая тебе, но для клиники давно пора урезать бюджет, выделяемый на рекламу. Я знаю, что ты хочешь чтобы «Жемчужина» была у всех на слуху, но по ночам я часто просыпаюсь в холодном поту, представляя себе, сколько денег сразу свалиться на нас, когда билборды опустеют или ты вдруг откажешься продлевать контракт с радио.

Нина сдержанно усмехнулась, взглянув на поверенного, и смахнула бланки накладных в ящик.

— Неспроста ты мучаешься бессонницей, — заметила она, повернулась в кресле и начала рыться в папках, стоящих за тарелкой с клубникой на столе.

— Что так, — не сдавался Кеша, обращаясь к Нине, — мне далеко за пятьдесят, а старики способны к дару предвидения. Например, вчера на даче я подчистую обобрал грядку с клубникой, как знал, что ты ее обожаешь. А теперь я отчетливо чувствую, что у тебя в голове созрел некий план, что заставляет тебя так поступить!

Нина облизала палец в ягодном кровавом соке, развернулась к столу и с нескрываемой насмешкой оглядела поверенного.

Иннокентий Петрович приходился давнишним другом ее семьи, и Нина не только знала его ближе, чем родного дядю, но и была уверенна: доверию здесь есть место.

— Насколько вам известно, никто, в том числе и я, не в состоянии лишать человека права на личное мнение или заставить сотрудника сделать то, чего он не хочет, или запретить ему думать по-своему.

Когда на лице поверенного отразилось волнение, Нина решила раскрыть карты:

— Полгода назад я заняла место директора компании, но это временно. Эти несколько месяцев я потратила, возвращая клинике имя, однако считаю, что прежняя слава только начала к ней возвращаться и реклама это не пустая трата денег. К тому времени, как клиника будет у всех на слуху, я воспользуюсь моментом и выгодно ее продам, чтобы перебраться в другое место, где понравится. — Нина закрыла папку и встала. — Знаешь, почему я не смогу остаться в городе?

Кеша уловил нервную нотку в голосе Нины и безошибочно догадался:

— Из-за страха перед бывшим мужем?

— Вот именно.

— Думаешь, он начнет чинить тебе препятствия, когда выйдет на свободу?

— Ну, не так уж чинить. Олег вынужден проводить время либо препираясь с сокамерниками, либо строя планы — последнее всегда было его излюбленным занятием. Именно поэтому он просто убьет меня.

Эти сведения плохо вязались с представлениями Кеши об отношениях мужчины и женщины, когда-то связавших себя браком, — Почему ты в этом так уверенна?

— Ну, я его подставила. — Нина помедлила, делая запись в настольном календаре, и добавила:

— Какое-то время назад у него пробудился острый интерес к загородной недвижимости, и потом он присмотрел местечко, являющееся природоохранной территорией, а мне, в силу некоторых чрезвычайно весомых причин пришлось проявить свою гражданскую ответственность.

— Вот как? — переспросил Кеша, старательно скрывая свое беспокойство, вызванное прошлыми ссорами упрямой молодой миллионерши, которая могла при желании создать процветание для сложной структуры отделений, многочисленных поставщиков и рекламщиков. — И ты планируешь в свой срок сбежать из города с кругленькой суммой в кармане?

— Разумеется. — Нина взглянула на часы и встала. — Если верить уголовному кодексу, мой вынужденный отъезд случиться не скоро. К тому же на мне лежит ответственность найти правильного покупателя, чтобы такие слова как честность и порядочность были для него известными. Короче, работая, я пришла к убеждению, что бухучет — это призвание, так же, как умение управлять коллективом, и по этим самым причинам, которые привели к спасению «Жемчужины», я выживу в любой точке мира, потому что всегда смогу найти работу. Кстати, этот разговор держи в тайне, не подкидывай мне проблем.

Пока главврач обдумывал сказанное, Нина потянулась к ящику и нащупала флакон туалетной воды на привычном месте — санитарам строго настрого запрещалось что либо передвигать у нее в столе. Привычно прыснула на грудь и запястья. В кабине запахло табаком и мускусом с привкусом чего-то свежего, терпкого. Нина втянула ноздрями запах; хорошо, что в ее кабинете, в отличие от других помещений не пахнет дезинфицирующими средствами. Сохранилось обоняние и возможность вдыхать «Диор». Если бы оно притупилось, с ним притупилась бы и память. И страх, который создает тонус для действия человеку, постепенно сошел бы на нет.

Кеша поднялся и хмуро направился к двери вместе с Ниной, но, взявшись за дверную ручку, Нина приостановилась и произнесла:

— Ты прав: Евгений гармонично распределит нагрузку между врачами. Эту пустую дыру мне следовало прикрыть еще несколько недель назад, но я все время медлила. Я займусь этим Евгением на неделе.

— Займешься? — разочарованно повторил Кеша. — Чтобы потом нас перепродать кому-то как рабов?

— Да, — скрыла горечь Нина. У нее не было ни малейшего желания втолковывать подчиненному, какую роль сыграл в ее судьбе Олег или какого ужаса она натерпелась связавшись с ним… и как боится его. И даже если бы Нина попыталась это сделать, ей ни за что не удалось бы объяснить или передать Кеше собственную трусость, мешавшую ей засыпать без света, мучавшую всю зиму.

В те месяцы спокойный ровный сон был еще лишь смутной, отдаленной мечтой Нины, но она поэтапно научилась справляться с паническими атаками. Безоговорочно веря в способность травмированной психики к самоисцелению, она приобрела абонемент в бассейн в качестве первого шага — хобби, которое позволяло расслабить все тело от монотонных повторяющихся движений, а также обеспечивало блаженную усталость, способствующую сну. Затем Нина обратилась к сеансам терапии в погоне за утраченной уверенностью в себе и собственных силах, выложив психологу сюжет для книжного романа. Вооруженная упаковкой антидепрессантов, советами и позитивными аффирмациями, Нина повела свою первую игру в мире бизнеса и финансов. Прежде всего она поставила на один из самых рискованных, но наиболее выигрышных козырей — свою привлекательность.

Не слушая комплиментов и уговоров, ни к кому не привязываясь, она продала несколько дорогих имплантов и вложила деньги в громкую рекламную компанию. Добившись первого успеха, Нина сама назначила себя менеджером по работе с VIP-клиентами, и стала безжалостно продвигать услуги, что вызвало у взволнованных жен тех самых клиентов, потоки неблагодарных слез, а саму Нину повергло в очередную нервную дрожь.

— Спасибо, — страдальчески вымолвил Кеша, — что не пытаешься убедить ни меня, ни себя, будто привязалась к этому месту. Так нам — тебе и коллективу — будет гораздо легче расстаться…

Голос Кеши дрогнул; после оглушительного триумфа под началом Петровской, вскружившим голову, он не желал представлять, что их ждет впереди, но мог думать только о том, что клиника всегда была семейным бизнесом… и что они потеряют с уходом Нины.

— Хоть бы блинов к клубнике нажарила, по старой памяти, — горестно напомнил он.

Нина испустила прерывистый вздох и оглянулась.

— Мне некогда заниматься всякой ерундой, — ответила она хриплым от раздражения голосом. — Заказать суши или пирожков?

Кеша рассеяно кивнул, потому что вознегодовал от возмущения. И потому, что почти поверил увиденной в ее глазах черствости… черствости, превосходившей черствость хирурга.

— Пацанка! Скучаю по тебе прежней, — удалось ему в конце концов вымолвить.

На шее Нины запульсировала жилка, словно она пыталась что-то сказать. Но, коротко кивнув, она пропустила Кешу вперед и закрыла дверь.

— У тебя даже духи мужские! — бросил Кеша с нескрываемой колкостью.

Как только она исчезла за стойкой регистратуры, Кеша на секунду припал к дверям, и из глаз его чуть не хлынули слезы. Плечи тряслись от внутреннего судорожного несогласия с ее видом, с планами на будущее, которые Нина только что озвучила. С этим нельзя было больше бороться — слезы сами рвались из груди; дверной косяк радовал прохладой, но ноги уже несли навстречу пациенту.

Не верилось, что она сама едет по набережному проспекту вдоль извилистой линии реки, где крупная сирень чахла от жары, пришедшей с юга. По улицам вихрилась пыль, сверчки тикали под камнями у моста. Цветы на яблонях повисли вареными креветками, казалось, от веса машины тротуар треснет. Вот оно что, теперь, оказывается, дают напрокат катамараны. Это совсем недалеко от городского парка, они ехали не через центр, где пробки такие длинные, выбрали окружной путь — тоже плюс.

В ее представлении парк так и не стал городом, а остался первым (или последним — смотря в какую сторону едешь) куском леса, скоплением берез и елок, с главной дорогой между ними. На ней стояли аттракционы и два кафе — «У Елены» и «Шашлычный рай» — с двумя одинаковыми верандами, где подавали одинаковые куриные крылышки, политые густым, как замазка, соусом и к ним гарнир из недоспелых розовых помидоров, с семечками водянистыми и бледными, точно рыбий глаз, да горкой маринованный лук, блестящий от бальзамического уксуса. Всегда лучше взять мороженое, думала Нина, стиснув руль, если оно несвежее, то это сразу видно по сухости вафельного стаканчика.

Она сидела за рулем дядиной машины; этот, который бывший, Сергей, сидел сзади, держал Свету за руку и жевал жевательную резинку — и то и другое, чтобы отвлечься от ожидания, которое его слегка нервировало. В профиль он напоминал грифа на американском постере, такой же вихрастый и крупноносый, и кадык также выпирал — своенравное и величавое существо, санитар природы, крупный падальщик. Сам себе он именно таким и представлялся: несостоявшимся хищником. Бухгалтером без опыта работы в поисках свободной вакансии. Втайне он хотел бы, чтобы его охраняли как вид, занесенный в Красную книгу, холили и гордились. Симпатяга Серый. Он почувствовал что она его разглядывает и выпустил руку Светы. Потом вынул жвачку изо рта, вышвырнул в окошко и глядя на нее, сложил руки на груди. Это означало, что она не имеет право за ним подглядывать; Нина отвела взгляд от зеркала заднего вида и стала смотреть перед собой.

Проехали поворот к дамбе. Отсюда казалось: река как река, густо поросла ельником, только тянущиеся через мост провода высоковольтной линии выдавали присутствие цивилизации. Дамба регулировала уровень воды в реке: десять лет назад ее, вместе с мостом сильно подняли для того, чтобы дополнительно обезопасить прилегавшие районы. Ускорившись, Нина смотрела сквозь забор на несущуюся по стоку воду. Шлюз был открыт, пенился водопад, низвергался с каменных плит, раздавался звучный грохот. Этот водный грохот — вызывал разные воспоминания, он-то сейчас и напомнил, что пора включать радио.

— Наверняка упомянули в новостях, — сказала Нина. Вернее, упомянут, но она не поправилась.

Сережа произнес:

— Чертовы российские продажные чиновники.

Без эмоций, будто речь шла о погоде.

Света промолчала. Голова ее была откинута на спинку заднего сиденья, светлые волосы трепал ветерок из бокового окна, оно так и осталось приоткрытым.

Нина обернулась назад и сказала ей:

— К прокату катамаранов — следующий поворот налево.

Света кивнула и отвернулась.

Про прокат лодок и катамаранов Нина рассказала им заранее, это их как раз должно было заинтересовать. Они теперь влюбленные, инициатор — Сережа, он, правда, никогда раньше не обращал на Свету внимания, но, как сказала сама Света, жизнь течет, все меняется.

— Ну как вы могли подумать, что меня это может не обрадовать? — спросила она, когда Сережа в первый раз ей все объяснил.

Он одарил ее снисходительным взглядом отомщенного.

— Нельзя делить одного парня на двоих. Может еще ревновать будешь. И кусать локти.

Тогда Нина ответила:

— Ты прав, прости.

Но на самом деле у него за спиной она посмеялась, назвав его пару со Светой «План Б».

Лодочная станция была построена из блеклого ракушечника на цементном растворе, швами наружу, серые и желтые ракушки шли зигзагами, что делало здание похожим на сказочный домик русалок, которые по ночам плавают в реке; и стена вокруг станции была тоже из ракушечника, по ней коричневой краской было выведено «Прокат».

— Вот здорово, — сказал Сережа, и стал сосредоточенно слушать радио.

— Классно, — сказала Света. — Просто здорово.

Одной рукой она обняла за колено Сережу и на минутку одобрительно сжала, будто лодочная станция — его личная заслуга. Нина снова уставилась на дорогу.

Они катили по последнему спуску, трава шуршала под днищем машины, и вдруг перед ними оказался тот, кого не должно было быть посреди дороги: парень с удочкой. Ей пришлось резко ударить по тормозам, но это была мелочь, игравшая на руку. У нее итак было такое чувство, будто ее обокрали, будто на самом деле она могла свободно и без неприятностей сюда приехать, только пройдя через еще какие-нибудь испытания, и в первый раз за лето увидеть пляж, уже прогретый на солнышке, такой успокаивающе теплый и желтый, должна не иначе сквозь пелену тошноты и страха.

— Кстати, мне приснился сон! — вскрикнула Света. — Розовый. Красный. Очень страшный, со звуками.

Но сны очень часто бывают очень страшными и со звуками. Иногда сознание выкидывает такие шутки, что хоть на стенку лезь, ну, или вообще больше не спи.

— Надеюсь, он кончился хорошо? — спросила Нина.

Она сегодня явно много надеялась и отвлекалась от руля.

— Не очень, — ответила Света. — Как будто с тобой что-то случилось в машине. Я из-за этого проснулась. Води медленнее.

Вот и парковка, где указатель, прикрытый ветками, велел свернуть налево. Сережа радостно застонал:

— М-м-м, а вот и криминальная хроника, слушайте!

Директор коммерческой организации «Квадрастрой» и многократный лауреат конкурсов на проектирование общественных пространств в прошлом году передавший взятку чиновнику из Минприроды, не избежал заключения.

Как сообщили РИА «Завтрашний День» в следственном управлении СКР, сегодня суд признал бизнесмена Олега Петровского виновным в даче взятки в крупном размере.

Установлено, что в декабре прошлого года директор строительной компании передал без посредников должностному лицу взятку в сумме шесть миллионов рублей за содействие в исключении части земель из реестра особо охраняемой территории заповедника. Однако сотрудники антикоррупционного ведомства предотвратили получение взятки и отправили бизнесмена и чиновника под арест.

По итогам громкого расследования, осуществлявшегося при участии сотрудников регионального управления ФСБ России бизнесмен приговорен к трем годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии общего режима, а должностное лицо, подозревавшееся в превышении полномочий…

Нина выключила радио за ненадобностью.

Света шумно выдохнула и сказала:

— Ух ты, какой пляж классный.

— Покрывало лежит в багажнике, — объяснила Нина.

Сережа сразу же произнес:

— Прогнившие капиталистические ублюдки, — и принялся весело насвистывать.

Все второпях вывалились из машины, словно дивный пейзаж ускользнет если промедлить хоть долю секунды. Пока друзья раскладывали вещи, Нина дошла до входа в парк, купила там три порции ванильного мороженного. Подумать только у нее есть целых три года! Она почти без страха поглядела в темное пространство за киоском — да никого там не было и быть не может!

Сережа доел свою порцию, выбросил хрустящий, как бумага, вафельный стаканчик в траву и поплелся узнавать насчет катамарана.

Они со Светой пошли следом. Нина подошла к Сереже и сказала:

— Куда пойдем отмечать?

Потому что неудобно позвать друзей и никуда не пригласить, тем более, эта парочка явно прибывала в уставшем трансе, наверно, всю неделю покидали кровать, только затем чтобы в туалет сбегать.

Сережа на ходу обернулся:

— Пойдем в Центральный. Выпьем там по Мартини.

— Ой, взгляните-ка, чайки! — сказала Света и глядя на него прижала ладонь к губам. — Вон еще одна, на лодке.

Там и вправду сидела чайка в оборчатом пуху и с ярким клювом. Но ее быстро спугнули. За прозрачной дверью лодочной станции хозяин в грязной майке приветливо посмотрел на них сквозь пыльное стекло.

Когда они стали усаживаться на катамаран, Нина сказала, оправдываясь:

— В этом районе сильные пробки. Я не поеду в Центральный.

Должно быть, голос ее звучал странно, потому что Света обернулась и сказала:

— Даже не вздумай жалеть этого придурка. Он сам виноват. И Сережа кивком с ней согласился.

Дни превращались в недели, недели складывались в месяцы, земля все дальше откатывалась от солнца. Первый понедельник октября. Дожди стали длиннее, деревья угрюмее, воздух суше, но сырость была повсюду. Сезонная сырость пропитывала город.

Следуя указаниям, полученным из интернета, Нина сразу нашла музей, где планировала провести встречу. Величественный сталинский особняк, который, со слов того же интернета, был «основной районной достопримечательностью» возвышался на холме в окружении небольшого живописного сквера. В нем последние сорок лет работала Петровская Вера.

Доехав до вычурных железных ворот, которые обозначали тупик, Нина бросила машину и по широкой, обсаженной цветами дороге стала подниматься на вершину холма. Когда она уже подходила ко входу, ветер усилился и небо стало черным как ночь. А еще через несколько секунд небо прохудилось и оттуда хлынули потоки дождя, ослепившие Нину и превратившие замшевую куртку в холодную, прилипшую к телу массу.

Настраивая себя на позитивный лад, чтобы отстоять очередь у киоска, служившего кассой, Нина откидывала мокрые слипшиеся пряди волос с лица и дрожала от смущения и холода. Она никогда не бывала в краеведческом музее, но Иннокентий Петрович рассказал ей, в какой части сквера расположена касса, а заодно и то, как сэкономить на билете. Нина снова пожелала себе терпения и затем увидела что-то похожее на арку, которую он описывал. Дорога через арку вела к главному входу и Нина побежала по ней, не зная, успеет намокнуть билет или нет. В этот момент ей было все равно, лишь бы добраться до теплого сухого места, где она могла бы обсушиться и отогреться. Дорога постепенно расширялась и, последний раз обогнув памятник и комплекс клумб, уперлась в величественное каменное здание, в сухости и простоте орнамента которого было что-то угнетающее, как и в окружавших музей увядших клумбах.

Отряхнув куртку на выложенной мрамором площадке у лестницы, ведущей к парадному входу, Нина вдруг почувствовала себя очень глупой и уязвимой. Она не предупредила заранее о своем визите. Во-первых, потому что не хотела объяснять причину своего визита по телефону, а во-вторых, потому что не хотела получить категорический отказ. Нина уже имела довольно богатый опыт в обсуждении некоторых деликатных дел и знала, что при этом особенно важен зрительный контакт. Войдя в музей, она немного помедлила, оглядываясь по сторонам и оттягивая тот неизбежный момент, когда ей придется представиться маме Олега.

Мысль о нем, как всегда, отняла у нее силы. Нина поднялась по толстенным, просевшим от времени ступеням, решительно отогнав какое-то необъяснимое, давящее предчувствие очень тяжелого разговора и протянула билет кассиру.

Билет проверила невероятно древняя, сгорбленная старуха в крупных коралловых бусах.

— Меня зовут Нинель Петровская, — собравшись с духом, сообщила Нина. — Могу ли я видеть Веру Андреевну Петровскую.

Она заметила, как изменилось выражение блеклых глаз под седыми кустистыми бровями, когда старуха услышала ее фамилию, но музейная смотрительница была слишком хорошо дисциплинированна и больше ничем не выдала того, что впала в недоумение. Отступив немного назад, в глубь необъятного светлого зала с подсвеченными многочисленными лампами экспонатами, она сказала:

— Я узнаю у Веры Андреевны, закончила ли она экскурсию с группой. Вы можете подождать здесь, — добавила она, указав на низкую жесткую скамейку без спинки, выглядевшую удивительно неуютно. Безуспешно попытавшись поудобнее устроиться на жесткой старой скамейке, Нина нервно стиснула рюкзак, на несколько мгновений почувствовав себя никчемной и никому не нужной липучкой. Величественная атмосфера музея была явно рассчитана именно на такую реакцию со стороны непрошенных гостей. Нина тряхнула головой, отгоняя охватившую ее апатию, и постаралась сосредоточится на том, для чего собралась повстречаться с мамой Олега. Погруженная в собственные мысли, она вздрогнула от неожиданности, когда за ее спиной снова послышались шаркающие шаги.

— Вера Андреевна просила передать что недоумевает, но готова уделить вам несколько минут, — сообщила смотрительница.

Такое унылое начало никак нельзя было назвать многообещающим, но Нина, следуя за горбатой спиной старухи по служебному коридору, старалась не думать об этом. Наконец смотрительница распахнула одну из высоких дверей, за которой открылась небольшая комната с массивным шкафом и роскошным восточным панно на темной стенке. За шкафом стоял столик и пара кресел с высокими спинками, обитых выцветшей от времени гобеленовой тканью.

Нина огляделась и, не заметив никого, подошла к столу, уставленному фигурками и фотографиями в разноцветных рамках. Осторожно рассматривая незнакомые лица родственников и предков Олега, она подумывала о том, что ни разу не просила рассказать его о своей семье, когда стала невестой. Из задумчивости ее вывел резкий неприветливый голос:

— Не сочтите за труд объяснить, что привело вас сюда в такую ужасную погоду?

— Желание по-мыться, — вся дрожа, попыталась отшутиться промокшая гостья, выбивая зубами дробь, пока стягивала с себя куртку и вешала ее сушиться на кресло подальше от окна.

— Уважаемая, как вас там! Можете раздеться, можете стоять одетой, но я бы хотела как можно скорее узнать причину вашего столь неожиданного визита.

Нина резко обернулась в поисках источника этого недоброжелательного голоса и невольно вздрогнула от неожиданности. С одного из кресел, опираясь о подлокотник из состаренного дерева, поднялась интеллигентная дама, до сих пор скрытая от нее высокой спинкой. Это была отнюдь не скрюченная пенсионерка, которую Нина ожидала увидеть, особенно после встречи со смотрительницей. Вера Андреевна оказалась почти того же роста как Нина, и учитывая ее необыкновенно прямую и аристократическую осанку, производила довольно таки представительное впечатление. Настороженное, закрытое выражение невероятно гладкого, почти не тронутого старческими изменениями лица не предвещало ничего хорошего.

— Я извиняюсь, — растерянно пробормотала Нина, поспешно усаживаясь во второе кресло с высокой спинкой напротив матери Олега. Она решила сесть без приглашения потому, что не хотела вынуждать хозяйку кабинета стоять, хотя в глубине души понимала, что это выглядит как вызов. Тем не менее на работе Нина привыкла вести себя согласно своим желаниям, не особенно заботясь о мнении окружающих.

— Вера Андреевна, я — знакомая вашего…

— Я прекрасно знаю, кто вы. Он рассказал мне про вас перед судом, — строгим голосом перебила ее интеллигентная дама, усаживаясь в свое кресло. — Сначала мой сын вытянул вас из долговой ямы, а потом, вы променяли его на соседа.

— Это не совсем так, — мягко, но решительно возразила Нина, заметив, что эта женщина избегает даже взглянуть на нее, так ей стало больно. Конечно, никто и не предполагал, что этот разговор окажется гладким, но действительность превзошла самые худшие ожидания.

— Девушка, я еще раз спрашиваю — зачем вы сюда приехали?

Упрямо игнорируя попытки Веры Петровской ускорить и подогнать ее, Нина улыбнулась и спокойно сказала:

— Я приехала сюда, потому что Олег успел мне вручить кольцо, оно очень дорогое и…

— Он дарил, ему и возвращайте.

— Вера Андреевна, — невозмутимо продолжала Нина, — несмотря на неприязнь, вы все же решили уделить мне внимание, а потом я очень прошу не обрывать меня, в попытке сильнее смутить и унизить. В противном случае мне так и не удастся донести до вас то, ради чего я, собственно, и приехала. А мне бы очень хотелось, чтобы вы все-таки забрали себе это украшение.

Губы хозяйки кабинета сжались в почти невидимую тоненькую ниточку, а в глазах зажегся недобрый огонек, но Нина тем не менее мужественно продолжила:

— Я в курсе того, что должна была стать Олегу третьей женой. Мне также известно и о том, что обе его предыдущие жены расстались с жизнью при похожих обстоятельствах несколько лет назад. Насколько я понимаю, адвокат, которого специально пригласили из Москвы, чтобы выстроить грамотную защиту, лишь углубил для Олега существующую пропасть между манией и безнаказанностью.

Лицо Веры Андреевны искривилось в недоброй усмешке.

— Вы правда считаете, что он маньяк?

Нина кивнула, не на шутку встревоженная неожиданным сарказмом, который прозвучал в этом вопросе.

— Я видела результат анализов и снимки, а также протоколы допроса свидетелей. — Нина сделала небольшую паузу, ожидая хоть какого-то признака вполне естественного для таких заявлений любопытства, но, очевидно, последнее не относилось к числу слабостей Веры Петровской. Поэтому ей оставалось только докончить свой монолог:

— Мой дядя воспользовался своими связями в органах и выкупил досье на Олега. Именно оно послужило главной причиной, а заодно и оправданием того гнусного предательского поступка, а не любовь к соседу. Заберите кольцо…

— Пейте чай.

Нина автоматически кивнула, повинуясь этому беспардонному приказу, но все же предприняла еще одну отчаянную попытку подавить бушующее в ней раздражение.

— Только вам придется привести себя в порядок, не то мне испортит аппетит ваш вид мокрой кикиморы.

Нина обхватила себя руками и свирепо кивнула, посмотрев на свою несостоявшуюся свекровь.

— А я пока вскипячу чайник, — любезно продолжила старая дама, любезно вручая гостье карманное зеркало. — Это лучшее, что я могу предложить. — Нина не успела ничего возразить, как она сразу непреклонно заявила:

— Не собираюсь выслушивать никаких глупостей, что, мол, в двадцать первом веке прилично женщине натянуть спортивные штаны и ходить лохматой. Воспользуйтесь зеркальцем, причешитесь, а потом завернитесь для пущего тепла вон в ту шаль. Как только будите готовы, берите чашку и пейте.

Подбородок девушки взвился вверх.

— Меня совершенно не волнует, что вы обо мне думаете, — заявила она, не в состоянии сдержать гневливую интонацию. — У меня нет ни малейшего желания производить на вас благостное впечатление. Я хочу вернуть кольцо, на вырученные деньги от продажи которого вы сможете жить, пока сын сидит в тюрьме.

Резкий, горький смех Веры Андреевны полоснул ее как бритвой.

— Наивная дурочка! Как вам вообще могло прийти в голову, что я бедствую.

— Пришло.

— Пришло?! Ответьте мне, пожалуйста, на один вопрос, Нина Петровская. Неужели мой сын действительно не рассказывал из какой он семьи? Да у него же с детства было все самое лучшее!

Не желая сыграть на руку высокомерной старухе своим молчанием или невнятным кивком, Нина решительно отбросила в сторону остатки гордости и предприняла последнюю, отчаянную попытку перевести тему в то время как пальцы осторожно сложили перстень на стол.

— По-видимому, от избытка дорогих игрушек он и жен решил менять раз в три года.

— Вас сильно задело, что Олег уже был дважды женат?

— Конечно, задело. Во всяком случае, мне так кажется. Что меня особенно задело, так это то, что никто из вашей достопочтенной семьи не предупредил меня об этом. Также мне некому было вовремя сказать, что Олег — Синяя Борода.

Пожилая дама встала так резко, что Нина подпрыгнула.

— Нинель?

В ее вежливом тоне прозвучало нечто, от чего Нина почувствовала, что ей не стоит продолжать разговор в том же духе. С другой стороны, у нее не было выхода.

— Да, Вера Андреевна? — устало спросила она.

— Его первая жена была сущим проклятьем. Вы даже представить себе не можете, сколько горя он хлебнул с ней.

— Ах вот оно что… — Нина с ужасом представила, как будет сейчас обсуждать Олега с несостоявшейся свекровью, и почувствовала себя в ловушке.

Судя по всему, Вера Андреевна уловила ее мысли, так как пояснила:

— Их с Мариной знакомство случилось у меня на глазах. Я была там и все видела, а также частенько заходила к ним в гости, когда они поженились. Олег тогда только что вернулся из армии.

Нина воспользовалась этим отступлением, чтобы разлить вскипевший чай по чашкам.

— А я и не знала, что Олег имеет какое-то отношение к службе, — с удивлением заметила она.

— Странно.

— Что именно?

— Может, я старая и несколько отставшая от жизни, но мне кажется довольно странным, когда жена не знает, что ее муж из семьи военного и сам провел часть своей жизни в армии.

Нина тихо ахнула. Ей было известно о Олеге лишь то, что он российский архитектор — самоуверенный, богатый, повидавший мир, испорченный до мозга костей психопат. Единственное, что отличало его от других ему подобных «деток», которым посчастливилось родиться во влиятельной семье, так это то, что он много времени проводил в рабочем кабинете, тогда как другие состоятельные мажоры, в основном занимали досуг лишь развлечениями и наслаждениями.

— Видимо, вы просто не интересовались его делами, — холодно заметила Вера Андреевна. С минуту она пыхтела над чашкой, а затем прямо сказала:

— Из всех вас его только Марина и любила.

Несмотря на гнев, у Нины широко раскрылись глаза. Она почувствовала себя жестоким чудовищем. Это чувство она стала испытывать в последнее время все чаще, и это ужасно задевало ее гордость. Она подняла голову и с почти нескрываемой болью вгляделась в свою мучительницу. С максимальным достоинством она прямолинейно ответила:

— Я тоже его любила.

— Еще бы, когда есть деньги, влияние и положение в обществе легко любить. Особенно когда у самой нечего этого нет, — подытожила Вера Андреевна с ядовитым презрением.

Этого Нина не смогла стерпеть. Под ее глазами, засверкавшими яростью выступили белые пятна; прижимая к себе шаль, она воскликнула:

— Вера Андреевна, я не настолько промокла и не настолько хочу пить, чтобы сидеть здесь и выслушивать ваши обвинения в том, что я бессердечная эгоистка и… что выгодно продала себя и…

— Почему бы и нет? — холодно ответила она. — Несомненно, все это как раз к вам и относится.

— Мне плевать, что вы думаете обо мне. Я… — голос подвел ее, и она оглянулась в сторону двери, намереваясь поскорее переодеться в свою куртку. Но Вера Андреевна пересела и загородила ей дорогу, сердито сверля ее глазами, как будто стремилась заглянуть в самую душу.

— Зачем вам понадобилось ломать ему судьбу? — резко спросила она, но голос ее вдруг смягчился, когда она вгляделась в прекрасное, с отметиной глубокого нервного потрясения и связанных с ним страданий лицо.

Даже завернутая в простую шерстяную шаль, Нина Петровская являла собой невероятное величавое зрелище: ее медно-рыжеватые волосы переливались огнем, а глаза гневливо сверкали от обиды. Она явно была достаточно травмирована, и судя по слезам, блестевшим на ресницах, ее дух был сильно подорван. Она выглядела так, что казалось, ее вот-вот разобьет удар.

— Сколько времени Олег готов был на вас тратить?

— Нисколько.

— Он снова наступил на те же грабли. Ему всегда было плевать на всех кроме Марины, теперь это ясно как день, — вздохнула Вера Андреевна.

Смахнув непрошенную слезу, Нина оглядела пожилую даму со вспышкой неприкрытого любопытства.

— И снова, — ненавязчиво продолжила она разговор, — все вы льете по Олегу слезы. Когда мой сын был молод, неопытен и свободен, многие в него влюблялись и этим он причинял им страдания. Но Марина безнадежно его в себя влюбила. Это безнадежно. Вы копии. Смиритесь.

Тщетно борясь с унижением, Нина взглянула в гладкое от качественного ухода лицо своей мучительницы, сдерживая эмоции и пытаясь не впасть в любопытство.

— Будьте добры, возьмите кольцо, — хрипло повторила она.

Вместо того чтобы протянуть руку, Вера Андреевна подлила себе чай.

— У вас же самой ничего нет — стоматологический бизнес ненадежный. Или вы уже нашли новую жертву, способную осыпать вас бриллиантами?

— Все у меня есть! — взорвалась она, чуть не рыдая. — А теперь пропустите меня!

— Не пропущу, пока не пойму, чем вы ему так приглянулись. Сейчас, когда вы разговариваете со мной, мне кажется что вы сама как мальчик, что вы одели на себя боевые доспехи. Я вижу, как слезятся ваши глаза, когда мы вспоминаем об Олеге, вижу, что вы не жадная и готовы к добрым поступкам. Я думала, что вы продажная беспринципная маленькая трусиха, а на деле вы — сердечная и сильно испуганная.

Теперь, когда ее так несправедливо ругал совершенно посторонний человек и к тому же близкий родственник Олега, Нина уже никак не могла удержать горючих слез.

— Пропустите меня, черт вас дери! — горестно воскликнула она и попыталась подвинуть стул.

К ее изумлению, Вера Андреевна остановила ее и поправила тяжелую шаль.

— Поплачьте, Нинель! — мрачно велела она. — Ради всего святого, поплачьте.

Ее плечи тряслись, когда она шептала:

— Выплачьте свое горе, дорогая. — Она ласково похлопала ее по плечу своей изящной тонкой ладонью. — Если вы будите носить эту грязь в себе, то заболеете.

Нина научилась хоть как-то переносить несправедливые обвинения, холод и циничность; но перенести теплоты и сочувствия она не смогла. Слезы градом покатились по ее щекам, и все тело сотрясли рыдания. Она была как в тумане, когда мама Олега уговорила ее съесть конфету с чаем и когда начала рассказывать об той возлюбленной Марине и событиях, приведших к одиночеству Олега.

— Раз уж начали, может, расскажите мне о своем сыне? — попросила Нина, когда Вера Андреевна обернулась к стене, и нашла взглядом часы, поглядывая на нее.

— Ладно.

Нина посмотрела на корвалолл, который она поставила перед ней, и собралась сдвинуть лекарство в сторону.

— Если хотите послушать об Олеге, советую сначала выпить, — угрюмо заметила Вера Андреевна. — Это сейчас необходимо.

Нина отпила нужное количество корваллола, а хмурая пожилая дама подняла свою чашку и разом ливанула лошадиную дозу, как если бы также крайне нуждалась в этом.

— Я собираюсь рассказать вам об Олеге то, что знаю я одна. Это такая история, которую он скрывает ото всех, в противном случае он бы и сам все рассказал. В этой истории повествуется о реке счастья, которая превратилась в реку горя. Ее героиня — уже призрачная женщина, привыкшая жить на широкую ногу, темпераментная и прекрасная, но не способная зачать и не способная творить из собственного тела. Она щедра, ослепительно красива, богата талантами и пороками. Знакомьтесь, Марина. Надеюсь, что ночью, плача и стеная по Олегу, она не бродит между лежаками.

— Д-да, — прошептала Нина.

— Довольно страшилок, — сухо улыбнулась Вера Андреевна. — Я надеюсь, Марина воспарила на небеса, потому что много страдала. Глубоко вздохнув и о чем-то подумав, она начала рассказ:

— В первый раз мы встретились на перекрестке, посреди дороги. Это было летом, много лет назад. У Олега тогда еще не было водителя, он сидел за рулем сам, и порой возил меня по личным нуждам, если в том возникала необходимость. В тот день мы возвращались с выставки иконописи, проходившей у моих коллег из зала Союза Художников. В молодости Олег любил ездить быстро, что называется, чтобы резина под ним горела. А при слове

страх

он ухмылялся. Таким он был тогда. Так вот, мы неслись по улице на синеньком БМВ — одном из последних его приобретений. Помню выжженные газоны, остановочные пункты с одинаковыми козырьками; редкие светофоры, жуков, размазанных по лобовому стеклу — чистая поверхность, а на ней слизь вперемешку с крылышками — кладбище, которое работает только в летний период. Изредка мы встревали в пробки — от них пахло кислым потом и сухой пылью. Когда мы приблизились, Марина не отошла. Стояла и ждала, пока Олег выкрутит руль, снесет забор и придорожную березу, затормозит в разрушенном газоне и выберется из машины. Олег за рулем никогда не нервничал. Он не выносил когда что-то или кто-то вынуждали его паниковать, — говорил, что тогда сложнее сосредоточиться, но каким-то чудом не размазал Марину по асфальту. Отходя от шока, она стояла посреди перекрестка между знаком, запрещающим стоянку и сломанным светофором, который коммунальные службы не удосужились подчинить. Несмотря на рост, она выглядела совсем девочкой — хрупкой и беззащитной. Будто нездешней, неземной. В красном летнем платье с тонким тугим поясом — модном, первой свежести, и притом на каблуках. Это что, праздничный наряд по случаю или просто эксцентричность? А может, она просто любит каблуки, что даже в жару их носит? Она была настолько привлекательна, что хотелось обо всем ее расспросить. Что еще… рыжая коса переброшена через плечо, как у феи на пруду.

Нину затрясло от жалости к неизвестной женщине, но она не могла понять, почему Вера Андреевна так подробно описывает ее внешность, перед тем как рассказать об Олеге.

Лицо пожилой дамы потемнело.

— Кто знает, сколько времени Марина еще там простояла, но Олег обошел машину и быстро уволок ее на газон. Полный ярости и потрясения, он сорвался на гневную обличающую тираду, но это ничего не дало, Марина каким-то образом это съела и проглотила. Потом он тряхнул ее, да так что у нее клацнули зубы. Она испугалась. Но сделала это больше для вида. Умирая отчасти от сознания собственного везения, отчасти от смертельного любопытства, она медленно сощурила глаза и впервые по-настоящему взглянула ему в лицо. Вчерашний солдат, он чуть не заставил ее взвизгнуть от восторга. Олег был красив. Восхитителен. Волосы у него были черные, его можно было снимать в кино. Адреналиновый блеск плясал в светлых глазах, отчего они сияли на мужественном лице как две серебряные монеты. Высокий атлет с мускулистыми руками — Марине хватило одного взгляда, чтобы понять, что он и вправду способен свернуть ей шею за разбитый бампер и конечно, влюбиться.

И тут Марина внезапно ожила. Перестала разыгрывать из себя статую, схватила его за другую руку, вытянулась во весь рост не обращая на меня внимания, и вцепилась в Олега, словно утопающий в соломинку. Никаких слов, только это судорожное объятие. Осколок бампера, который он демонстративно сжимал, выпал, и Марина на него наступила. Раздался треск; Олег шумно втянул воздух. И ничего не сказал. В тот момент ему было не до машины.

Можно сказать, обнимая друг друга за плечи, они с Мариной стояли на обочине. В дальнем конце газона, рядом с подломившейся березой маячила я, но я предпочла их не трогать. Думала, изучают друг друга — может, старые знакомые или еще что. Мне, наверное, следовало вмешаться и развести их по углам — они же фактически занялись любовью.

Вера Андреевна шумно вздохнула.

— Помню, я, наконец, не выдержала и сказала Марине, чтобы та перестала стоять как посмешище, привлекая всеобщее внимание, и решила проблему с обувью. Затем Марина, блеснув глазами, отстранилась, а дальше, она презрительно швырнула на тротуар обломок каблука, а с ним и золотой ободок — обручальное кольцо. У меня до сих пор перед глазами стоит картина: вот, с ее руки падает обручальное кольцо. Демонстративно. Цинично. Ну и пусть, что она это сделала в порыве восхищения другим мужчиной. Чтобы купить такое колечко, многим в нашей стране три месяца не покладая рук придется пахать на станке или вкалывать на конвейере. В довершении всего, обручальное кольцо прокатилось по тротуару, звеня и подпрыгивая, и провалилось в канализационную решетку. И почему она тому, другому не досталась? Может быть, нас кто-то сглазил?

Когда она продолжила рассказ, у нее исказилось лицо.

— Затем она прошествовала мимо, сняв испорченные вызывающие босоножки на высоких каблуках и уехала с Олегом в его синем БМВ с откидным верхом. Через пару недель Олег специально купил ей такую же машину, вид которой напоминал ей об их первой встрече, — тогда он уже мог позволить себе подобные щедрые жесты. Едва знакомая девушка стала жить в его квартире, и разъезжать на подаренном ей кабриолете. По слухам, тут же разорвала помолвку с каким-то банкиром. По слухам гоняла по улицам на такой скорости, что мотор дымился и бардачок наполнился бланками штрафов. А я под впечатлением от всего этого, постоянно вспоминала ее стеклянный взгляд, которым Марина глядела на надвигающуюся на нее неминуемую смерть в виде автомобиля, а ее насмешливый хохот отдавался в моих ушах.

Чашечка Нины со стуком грохнула о стол. Она сглотнула ком в горле перед тем как уточнить то, о чем прямо не было сказано.

— Марина — наркоманка? — в напряжении произнесла она. — Нет, признайтесь… Словно не замечая ее вопроса, Вера Андреевна продолжала, глядя прямо перед собой, с головой погрузившись воспоминания:

— Прошел от силы месяц, а они уже расписались. Отыграли тихую свадьбу, Олегу пришлось дать взятку, чтобы не стоять в очереди на подачу заявления. Марину терзали легкие угрызения совести из-за того банкира, но в целом, она редко о нем вспоминала. Она была слишком влюблена и слишком занята: скупала дорогие наряды и щеголяла в бриллиантах и сапфирах, которыми ее щедро осыпал мой одуревший сынуля. Он считал, что путь к сердцу женщины прокладывается с помощью финансовых вливаний, и в случае Марины это было совершенно верно. Разумеется, экономия не была коньком этой эффектной женщины с длинными-предлинными ногами. Но Марина готовила, ходила в магазин за вещами и продуктами, сама делала уборку и платила по счетам за воду и свет — ей это нравилось. Женщинам нашего рода всегда нравятся подобные занятия, а мужчин это вполне устраивает. Когда-то вся планета так жила. Олег и сам не возражал, что Марина занимается полезными делами, не забывает про дом и определяет, что ему нужно было полезного съесть. У них был уговор, что выпивку, в том числе, наркотики можно не чаще чем раз в месяц, но положа руку на сердце, должна сказать, что опьянение происходило регулярно. Во всяком случае, когда он не видел.

Немного спустя, она призналась ему что бесплодна. Олег впал в раздумья, махнул рукой на наследие предков и однажды произнес: не дано испытать что такое отцовство, значит я об этом забуду. Марина вынудила его повторить это при мне, еще и еще, погромче, а когда была удовлетворена, кокетливо чмокнула в щеку.

Она как-то умудрялась втихаря от него нюхать и выглядеть при этом адекватно. Всегда веселая, энергичная, на горящем глазу, гвоздь любой компании. Марина — это сумасшедшая атомная энергия. Она вечно считала минуты и поджидала моего сына с работы, чтобы затащить его в спальню, без свидетелей на него накинуться и выплеснуть там всю себя. Нет, она была совершенно неуправляемой. Неуправляемой, принадлежавшей только Олегу, подчинявшейся только ему.

Если сказать, что Марина была ревнивой, значит ничего не сказать, потому что это будет безликим речевым оборотом сотрясшим воздух. Она жила Олегом, она в нем растворилась, мой сын был для нее чем-то вроде излюбленного сорта кокаина. А он, в свою очередь, просто обожал ее и закрывал глаза на дурное пристрастие, разрушающее ее мозг и здоровье. Лишь однажды она перегнула палку и я волей судьбы ненароком вновь стала свидетелем этому кошмару. Надрыгавшись в ночном клубе, она вернулась утром домой и с порога велела Олегу не ругать ее. Затем она упала в коридоре и стала истекать пеной. А я смотрела, как Олег пантерой метнулся к телефону, сошел к бригаде медиков, можно сказать, ползал перед ними на коленях и разве что не целовал подолы их белой формы, прося у них выправить ситуацию.

— Нет, — застонала Нина, закрыв руками глаза и пытаясь стереть из памяти возникший облик мужчины с темными бровями и знакомыми серыми глазами, пытавшегося привести в чувства свихнувшуюся от страха подчиненную на глазах у всего отдела.

— Я почувствовала, что не выдержу этого зрелища, — продолжала Вера Андреевна. — Оба — взрослые люди, к тому же фанатики своей любви и я не интересуюсь их образом жизни. И впредь не прихожу без приглашения к ним по субботам на завтрак. Но осознавать, что мой ребенок связался с больной наркоманкой, которая даже не в состоянии зачать ребенка, я просто не могла. Однако было тут и еще кое-что. Эта передозировка веществами не могла оставить меня равнодушной — Олег был грязный, в ее слюнях, злющий, но в его глазах пробуждавшегося зверя светилась преданность и забота — и это разбило мне сердце. Я выждала когда уедут врачи, а после с открытым ртом наблюдала как он принес одеяло из спальни. Затем укутал в него Марину, и она улыбнулась. Взял ее на руки и как лялечку понес на балкон. Сидел с ней там не спуская с коленок, пока ей не надоело нежиться на солнышке. Она тогда попросила меня сварить ей кашу и сказала, что теперь она «чистая» и улыбнулась нам двоим вновь той своей фанатичной улыбкой.

Отведя глаза от какой-то дальней невидимой точки, Вера Андреевна сумрачно посмотрела на Нину.

— Ее выдержки хватило ровно на два месяца, а потом Марина вновь сорвалась. Здоровый страх перед смертью сильно смазался или исказился, после того как врачи буквально вернули Марину с того света, а карманные деньги ей стали нужны не меньше, чем жидкость. Но еще прежде, чем я запретила ей появляться у меня дома, она начала тайком воровать наличные у Олега и оправдываться, что они по закону родственники. Она свихнулась. Окончательно свихнулась.

Олегу пришлось пойти на крайнюю меру: отвезти ее во французские Альпы и запереть там в клинику. Целое состояние опять потратили. Была одна надежда, что Олег покажет оплаченный чек, а врачи совершат чудо. Он подпишет, они вылечат; под чужим имеем, в чужой стране, очень просто.

Но это еще не история. Истории не выйдет, если выпятить только приличное и скрыть всю остальную постыдную правду.

Олег устал от одиночества, в отсутствии этой женщины. Долго ходил по комнате, прежде чем озвучить, что полетит вместе со мной на биенале в Австрию. После фестиваля искусств мы, конечно, поехали к ней. Мы не могли не повидаться с Мариной. Хотели прицениться к работе врачей. Сделать выводы. Олегу не разрешили с ней увидеться, сказали, у них ничего не получается, но они могут прислать отчет. Марине сообщили, что он приехал, чтобы эти дела с зависимостью шли получше. Также напомнили, что расставшись с зависимостью, она могла бы беспрепятственно его видеть, но нет. Пока нет. Не заслужила.

Приняв к сведению ограничение, эта молодая женщина поступила так, как поступали до нее все безумцы, потерявшие рассудок: развинтила задвижку на окне, рванула раму. Вскарабкалась на подоконник; раздирая себе руки и лицо, разрывая на себе одежду, она спустилась к Олегу вниз по елке и бросилась к нему в объятья. Понимаете, по елке. Олег в ауте, а наша Мариночка в крови и иголках приземляется к нему прямо под ноги и улыбается. Снова улыбается и смеется.

Примерно через месяц после ее выписки из клиники — не помню точно — Олег сказал, что свозит Марину к морю. Со мной он не посоветовался. Даже рта раскрыть не разрешил. Он теперь настаивал, чтобы мы с Мариной дружили и периодически ужинали вместе, а не игнорировали друг друга, как раньше. Он редко с нами говорил — обычно утыкался в чертежи, а мы слишком трепетали перед ним, чтобы отвлекать от дела. Конечно, мы его боготворили. Его либо боготворишь, либо страшишься. Средних эмоций он не вызывал.

Голос Нины превратился в осторожный шепот:

— Вы думаете, он утопил ее, потому что ему надоело с ней нянчиться?

— Марина сама утонула, — жестко ответила Вера Андреевна. — Напилась шампанского и пошла плавать.

Нину охватило чувство необъяснимого скепсиса, и она сжала челюсти, опасаясь показаться грубой.

— Неужели вас так расстроило известие, что ваша семья раз и навсегда избавились от скверной наркоманки? — поинтересовалась она, наблюдая ее реакцию.

— Как вы можете так говорить! — возмутилась Вера Андреевна.

Она усмехнулась:

— Ладно. Я не думаю, что вы долго рыдали на похоронах. Но хотя бы сожалеете, что Олег вошел во вкус после ее гибели?

— Вы ужасны, — мягко сказала Вера Андреевна.

— Расскажите, пожалуйста, все остальное, что вам известно об Олеге, — попросила Нина; ее сердце обливалась кровью от сочувствия к несчастным женщинам.

— Остальное также сложно. Труп Марины обнаружили и вытянули на сушу водолазы. Застуженный Олег все это видел, спрятавшись за лежак, и с тех пор не мог без содроганья думать о море. По прилету он заперся в их доме, и мало оттуда выходил. Так прошел год — как десять людских веков. Это работа, — сказала пожилая дама, — помогла Олегу продолжать жить дальше, вытянуть себя за уши из депрессивного болота, посещать нужные встречи, коктейли, ужины, потому что он холостяк; как я однажды выразилась и потом повторяла это год за годом. А потом появилась Ира. До нее у него была парочка романов — отвлечение внимания. Именно такими мне его спутницы тогда казались — отвлечением внимания, вроде журнала или телевизора, или гамбургера, или дерьма на земле, случайно прилипшего к его дорогой туфле.

Ирочка — тип хорошей жены. Лишена страстей, превосходно воспитана, каждое утро ходит в душ и не очень сообразительная: потому не ревнива. А зря. Принимая во внимание ее титул и доброкачественную узость талии, совсем не странно, что уже в девятнадцать она выскочила замуж. Скучные времена. Жизнь против шерсти.

— Как они познакомились?

— Не то, чтобы мой сын согласился посидеть в жюри ради прикола. Олег ко всему относится с уважением. Ему поступило предложение спроектировать дом для одного очень богатого человека из Сибири. Прислали билет на самолет. В итоге, Олег работал и отдыхал в компании этого человека. Однажды его попросили присоединиться к жюри местного конкурса красоты, и он сделал это словно по команде. Так во все времена мужчины выражают друг другу дружбу — и это всегда как-то связанно с допуском к красивым женщинам, а в данном случае имел место еще и конкурс купальников.

Ира была одной из участниц конкурса. Потом она рассказывала мне, что Олег зашел в тот вечер в гримерку. Представился. Глянул на часы. И заговорил. От неожиданности и его наглости она почти ничего не услышала. Он улыбнулся. Вынул свой телефон, нажал. На экране высветился заказ на два билета.

Нина слушала смиренно, негодуя. Она знала, что лишена утонченности. И ее одежда тоже. В последнее время, она была слишком скрытна и сдержанна. Ее некому было вывести, а у Веры Андреевны получилось.

— Подождите, — сказала она, помотав чашкой, — теперь надо нам уточнить. Я не поняла, он лишил Иру права на участие и она выбыла из конкурса?

Вера Андреевна опять вздохнула.

— Ну, — сказала она, — эти оба решили, что свой конкурс она уже выиграла.

Нина вздернула бровь. Подразумевалось, что женские амбиции не проблема. Амбиции, естественно, всегда можно заткнуть куда подальше, если на кону стоит видный мужик.

Вера Андреевна смотрела, как она пила чай, и загадочно хмурилась. В ее голове Нина уже превратилась в список определений, в забавные прозвища, что она будет перебирать отходя ко сну. Одета как со стадиона. Болтает чашкой, будто ее не воспитывали. А какой цинизм!

— Должно быть, Ира посчитала, что ее титула «Мисс Тюмень», который она завоевала год назад, в свои восемнадцать, уже будет достаточно, — наконец вымолвила пожилая дама. — Должно быть она считала, что Олег просто перевезет ее из города в город как драгоценную вазу и будет сдувать с нее пылинки; нет, еще будет много отдыха — в праздники, а что наивнее, в будни. Прогулки, чаепития, приемы у друзей, фотографии для семейного альбома. И где романтическая сказка? Где склонившийся перед ней возлюбленный?

Его не хватило даже на полгода. И об этом те самые, отвлекающие внимание, позаботились. К сожалению, на Олега перестала действовать ее магия, хотя женщин он любил, а женщины продолжали за ним охотиться. Женщины преследовали Олега стайками, он как говориться, в любой момент мог оказаться в опасности и совершить нечто аморальное. Ира кивала и улыбалась, не в состоянии уяснить, кто же для него она. Тоже липучка? Возможно. На поступках же она всех нас заставляла понять, что Олег — человек необыкновенный и ей нужно много ухаживать за собой, если она собирается с ним жить. Но именно ее посредственность заставляла сомневаться, что она справится. Именно безграничная слепая любовь не к книгам и людям, а к СПА остудила его пыл. Но сферу своего влияния на Олега Ира сокращать не собиралась.

Теперь даже как-то странно вспоминать, как родители выдавали ее замуж не из сибирской стороны, а из роскошного особняка ресторана Центральный у нас в городе. Так было удобнее, потому что со дня их знакомства прошло две недели. Так было удобнее, потому что Олегу хотелось тихой свадьбы, а большинство гостей не поедут из Сибири. И не так неловко для меня: ведите ли, я не могла отделаться от предчувствия, что все это ненадолго и я снова останусь без внуков.

— Снова пришлось давать взятку в Загс? — спросила Нина весело, намекая, что в ее случае без взятки тоже не обошлось.

— Почему вы смеетесь?

Нина пожала плечами и без разрешения закурила. Стала смотреть, как Вера Андреевна восседает на нежно-сиреневом стуле, слегка касаясь подлокотника пальчиками и тщательно следя за осанкой. Сам воздух звенел над ней музыкой Чайковского и Баха; туловище стянуто словно корсетом, ничего не обвисает и не горбится. Нина чувствовала как у нее согнуты лопатки — в районе застежки от бюстгальтера, поверх нее. Она примерила на себя такую грацию — расслабленную, неземную, неуязвимую и снова закурила.

— Может, кому-то все-таки пришло в голову навести на нас порчу? — гадала она. — Наше семейство всегда уважали и в какой-то степени любили. Даже когда Иру обнаружили мертвой в ванной загородного отеля. Нам удалось сделать так, что в курсе этой трагедии были единицы. Но это случилось до вас. До этого. Репутация будет восстановлена, если удастся придумать, что делать с Олегом. Если удастся это придумать раньше, чем он выйдет на свободу. Чтобы он не чувствовал себя в родном городе как черная кошка среди белых.

Вера Андреевна зажмурилась, так резко, что в районе переносицы залегла морщинка.

— Два раза в неделю Олегу преподавали бокс, имея отменное здоровье, он не пропускал занятия. Из военного городка на служебной машине папы, дремучими дорогами, бесконечными перекрестками он удалялся на полтора часа в нужное место к нужному тренеру. К слову, вон там, на стене фотография — где Олег с огромными перчатками на тоненьких неокрепших кистях, ждет тренировку, развалившись на табурете. Как обычно, задумчив, словно вслушивается в легкое жужжание тишины и ловит вдохновение, но боится моргнуть, стараясь выглядеть фотогенично. Здесь ему четырнадцать.

Свет хрустальной люстры, по-вечернему плотный и желтый озарял стену с ковром, полку вдоль стены, разноцветные рамки тесно расставленных снимков в стекле и одну удачную фотографию молодого человека с хорошо узнаваемыми чертами. Это было как взглянуть на собственную виселицу. Нина резко отвернулась обратно, бросившись оглядывать комнату в поисках пепельницы. За высокими окнами, с однообразной стремительной плавностью валил сырой и липкий снег.

— Он тоже не слишком-то баловал вас вниманием, правда?

— Правда, — сказала Нина, выдохнув дым. — Также будет правдой если я скажу, что он решил жениться на мне, сразу как увидел.

— Простите нас, у него отец был точно такой же. Хочу и все, — добавила Вера Андреевна, вспомнив о чем-то своем.

Ошеломленная таким неожиданным поворотом разговора, Нина заколебалась. Она не уходила и продолжала сидеть.

— Никогда не знаешь, в кого пойдет ребенок, — продолжала тем временем Вера Андреевна. — Олег всегда был послушным и исполнительным, особенно в том, что касалось просьб папы. Ему нравилось рисовать. Он мог заниматься этим часами, предпочитал одиночество, и мы решили, что он большой выдумщик или с проблемами в общении. Справедливо решили, снабдить его бумагой и карандашами, оставить в покое и посмотреть, что в итоге из этого выйдет. Слишком уж странно. Прадед воевал за царя, дед и отец тоже военные. Нам казалось, маленькому мальчику такое не пристало и вообще не интересно — Олег должен был пойти по стопам отца, а не растрачивать себя на творческие метания.

Для начала он удивил силой своего намерения, потом показал нам свои умения. Оказалось, весьма талантливо, хотя кое-что надо было подкорректировать. Однажды Олег вернулся из школы и объявил нам, что материальная вселенная — это геометрия. Следом учительница по рисованию рассказала отцу, что наш сын — это концентрат фантазии, что в нем одновременно находятся все измерения, но ни одно из них не овладело им, вот что важно. Наша участь достойна зависти, и чудо еще, что поблизости открылась художественная школа. У отца развился умственный конфликт — нам некуда стало деваться, пришлось признать, что Олег одарен творчески. К счастью, время еще было. И помимо художественной школы, отец записал Олега в секцию бокса.

Олег погрузился в учебу. Его самоуверенность испепеляла — по крайней мере, меня. Отец же воспринимал его нежелание продолжить военную династию остро, что расстраивало его еще больше. Но это были прекрасные года, прекрасная часть жизни. Помню, я таскала Олега по выставкам и музеям расширяя его виденье, обучая быть скромным и держать спинку ровно. На тренировках его учили эти самые плечики сводить и делать стойку, держать защиту, учили бить. В итоге, — нерешительно вымолвила она, — что выросло, то выросло. Потом случился архитектурно- строительный факультет. Мы учились. Олег оставался невозмутимым, даже когда Константин Юрьевич на него орал. Орал неуверенно, но очень громко, а Олег разглядывал обои с розочками и ленточками или смотрел в окно, все же он вызывал восхищение у всего преподавательского состава. К тому же, сразу после первого курса его взяли в архитектурное бюро и у Олега появились свои деньги.

Мужчины… Константин Юрьевич не мог понять, почему его сыну нравилось то, что нравилось. Ему хотелось, чтобы Олег как-то напоминал ему его самого. А чего тут ждать? У него же были все связи, чтобы Олег сделал блестящую военную карьеру. Олег чувствовал силу и характер отца и всегда подчинялся ему. Тем более его психика и тело давали возможность для бесконечного преодоления трудностей. Константин Юрьевич тоже учился проявлять терпимость, даже какую-то неуклюжую доброту. Но потом случился взрыв — он рвал и метал, когда Олег защитил диплом и сказал, что у него нет ни времени, ни желания отслужить в армии.

Хуже всего, что он заставил его служить под угрозой разорвать отношения. Мои слезы и уговоры его не трогали; думаю муж не воспринимал их всерьез. Советовал мне не совать нос не в свое дело, считая, что я-то Олега и испортила. Испортила чрезмерным эстетством и тем, что таскала его по музеям, а ему теперь приходиться думать как продолжить родовую династию, исправлять то, что мы натворили.

Спустя год мой муж стремительно и тихо скончался от онкологии. Но перед смертью почувствовал облегчение: увидел сына в форме.

В голове проносились всевозможные воспоминая прошлого, и, выбрав наиболее болезненные из них, Вера Андреевна попыталась поделиться своими соображениями с этой железной девушкой, которая сидела напротив, собранная и черствая, как скала. Но из-за сильного волнения слова выходили путанными и сбивчивыми:

— Потом началась какая-то черная полоса. Константин Юрьевич… за ним Марина, Ирочка и Саша пропал куда-то.

— Стоп, — решительно перебила ее гостья. На этот раз в голосе железной девушки звучал скорее страх, чем гнев. — Оказывается, еще Саша была. Тоже жена?

— Саша — мужского пола. Он работал у сына водителем, до Рината. Вы ведь знаете Рината? — ни секунды не колеблясь, ответила Вера Андреевна. — Как в воду канул парень, даже в полиции уже бросили искать его. Наверное, где-то голову проломили по пьяни или как в нашей стране обычно бывает?

— Вернемся к Олегу, — бесцветным голосом сообщила Нина. — У меня много работы, не стоит напоминать, что время — деньги, на месте не стоит.

— Олег не маньяк!

— Вы в этом так уверенны?

— Да!

— Хорошо. Но даже вы не можете отрицать, что он преследует рыжих. — На этот раз Нина решила прибегнуть к наиболее весомому и неоспоримому аргументу. — Пусть даже если он ищет в них образ своей любимой Марины, он все равно не адекватен. Может быть, именно поэтому ему так легко удается манипулировать женщинами. Может быть, и его благородное намерение жениться объясняется лишь тем, что он действительно отождествляет женщин с Мариной. А ему не раз приходилось наблюдать как она испытывает массу тяжелых пограничных состояний и выходит сухой из воды, в полной уверенности, что ей с такой же легкостью удастся вернуться к обычной жизни. Может быть, он утопил свою жену в полной уверенности, что и ему с такой же легкостью удастся избежать последствий. А может быть, — закончила она, подчеркивая каждое произносимое слово, — он просто не способен отличать свои фантазии от реальности.

Чувствуя, что еще немного, и она просто не выдержит нервного напряжения, Вера Андреевна с такой силой сжала чашку, что сломала ручку.

— Вы что, пытаетесь убедить меня в том, что Олег — сумасшедший, как многие поэты и художники?

Голос Нины понизился почти до шепота. Казалось, каждое слово дается ей с огромным трудом.

— Вы меня совершенно правильно поняли, Вера Андреевна. И мне страшно подумать о том, что будет со мной, когда он выйдет на свободу.

— Да видели бы его! Спросишь, тебя здесь нормально кормят? Ответит, конечно. Еды здесь хватает, я даже не могу все доесть, мама. В общем врет.

— Тем не менее он жив, в отличие от своих жен, — холодно ответила Нина, терпение которой наконец иссякло. — Когда я ехала сюда, то даже не могла себе представить, что почтенная женщина, прожившая жизнь, способна по-прежнему расточать такую наивность по отношению к собственному ребенку. Да, суд оправдал его, но не вы и тем более, я, не знаем что же случилось той ночью в море и почему Ира покинула город и в тот же вечер утонула в гостиничном номере.

— Олег Константинович… был им когда-то. Бушлат свой поправит как пиджак. По привычке на часы глянет, а там запястье, голое, бледное. Аж, сердце разрывается!

— И по делом ему.

— Я знаю своего ребенка и я не верю, что он способен на такое зло. И буду защищать его, — упрямо сказала Вера Андреевна. — Наша семья относилась к элите, как советской, так и российской. Нужда нас не коснулась, и как мне кажется, такому таланту как он, не полезно испытывать на себе ее действие. Согласитесь, быть в компании воров и насильников оскорбительно и мерзко.

— Олега признали виновным в даче взятки, что для него, похоже, привычное дело, — ухмыльнулась Нина. — Зато я теперь познала, что значит каждый раз прощаться с жизнью, заходя в подъезд.

Громкий, грудной плач Веры Андреевны пошатнул ее спокойствие.

— Безжалостная дурочка! Между прочим, у него в декабре юбилей. Тридцать пять, черт возьми!

— День рождения в декабре, а я и не знала.

— Да, что вы вообще, о нем знали?! Ответьте мне, пожалуйста, еще на один вопрос, Нинель. Неужели вы думаете, что мне действительно необходимо изливать перед вами душу? Да я сама трясусь только от одной мысли, каких дров вы двое можете наломать, когда Олег выйдет из тюрьмы!

Эти слова были произнесены с такой жгучей, ничем не прикрытой ненавистью, что Нина невольно отшатнулась.

— Послушайте, я планирую продать бизнес и переехать в другой город.

— Нет, это вы меня послушайте, Нинель! Он отбывает наказание, в полном убеждении, что вы сейчас с неким Сережей. Что вы счастливы с другим мужчиной и наказали его за то, что он посмел вклиниться в вашу жизнь, что в добавок спровоцировало инфаркт вашего дяди. Олег не знает, что вы в курсе о его прошлом. Ему об этом, естественно, никто не говорил.

Одним резким движением Нина смяла сигарету в импровизированной пепельнице.

— Что он сказал про меня?

— Сказал, блестящая месть.

Прежде чем, пожилая дама окончательно разрыдается, Нина вышла из-за стола и накинула куртку. Но она не успела покинуть кабинет, как Вера Андреевна выкрикнула кое-что в голос, слишком громко, отчего Нина даже оступилась.

— Официально вы — жена. У вас есть право на свидание. Просто поговорите друг с другом, чтобы поставить точку. Вы будете спать спокойно, а Олег перестанет себя накручивать. Неужели не интересно узнать, когда именно вас собирались прикончить! — прокричала она.

Может быть, она хотела сказать еще что-нибудь, но с Нины итак было достаточно. Резко развернувшись и не говоря больше ни слова, она почти побежала к машине, желая поскорее оказаться с каким-нибудь пациентом, который сулил крупную прибыль. Но куда убежать от предложения, вызвавшего бурю в душе?

— Кстати, он курить бросил. Тоже мне, нашел время и место, — в спину ей сказала Вера Андреевна, посмотрела в окно и схватилась за голову.

Но Нина уже брела по коридору и после свидания с Верой Петровской, она поехала к себе на работу, бросила машину у набережной и первым делом, пошла узнать как идут дела у Евгения.

Осень пришла и ушла. Она старалась ее не замечать. Но приближение новогодних каникул трудно не заметить. Сережа и Света принесли ей в подарок мягкую пихту, купили ее без разрешения рядом с каким-то супермаркетом, а вдобавок набор стеклянных красных шаров — точно яблоки на черенках у дерева, плодоносящего шишками. Сбой природы. Еще они подарили ей глубокую керамическую форму для запекания. Эти формы пользовались в супермаркете, что напротив, бешенным спросом. Нина сказала им, что ей эта форма тоже кажется удобной и прочной, и поблагодарила их за знак внимания. Правда, когда ребята ушли, она почему-то решила сунуть форму в верхний шкафчик, решив, что она не будет мешаться лежа у стены над плитой.

На следующий день, ровно в половине шестого, Нина вышла из дома направилась к своей машине. Всю ночь, как бы она не ворочалась на матрасе, ужасные рожи из ночного кошмара оживали и глядели ей в лицо, и у Нины не возникло сомнений, в чем причина такого напряжения. Она раздраженно повернула ключ зажигания, не переставая думать о лежавшем в кармане листке с печатью, разрешавшим ей краткосрочное свидание с лицом, которое отбывает срок.

Итак, она едет к Олегу, совсем чужому человеку. После встречи с Верой Андреевной в музее, она прямиком отправилась к компьютеру и открыла статью «Любить заключенного — твоя судьба», которая отобразилась в строке поиска. После нескольких абзацев путанного повествования о том, как действует система исполнения наказаний в России, Нина перемотала к концу — совершенно бесполезное чтиво. Затем Нина просмотрела имевшие еще меньшее отношение к делу статьи с красноречивыми снимками избитых тел и страшилками по проблеме издевательств над заключенными. В конце концов набить пакет всякой разрешенной снедью она перепоручила Иннокентию Петровичу, сказав, что у нее есть дела поважнее и организация поездки на зону совершенно выбивает ее из колеи.

Холодный циклон накрыл область в выходные — ударил мороз и наутро повалил снег. Скоро все выбелит: еще только декабрь, но уже смирение. Почему так гнетуще? Она знала что будет наперед: салат, посиделки, темнота, грязный лед, яркий салют, ветер, вечные следы от соли на ботинках, которой она посыпает крыльцо.

Тюрьму, в которой сидел Олег, построили в восьмидесятых прямо рядом с умирающей лесопилкой после очередной серии развала фермерских хозяйств. За окном мело и мело — сугроб за сугробом, словно небо прохудилось и Бог сверху вывалил невесомую белую начинку. Для полной ясности она включила метеоновости: дороги занесены, земля погребена под снегом, направление расчищается тракторами, снижена видимость, рабочие заправочных станций в мешковатых комбинезонах неуклюже слоняются на морозе, точно винни- пухи, сбежавшие из мультфильма. Молодая ведущая, назвала происходящее текущим моментом, не теряя спокойной интонации, как стюардесса при отказе двигателя. И все же никак не было отделаться от ощущения — ведешь машину, словно участвуешь в поединке. Из города выедешь — лицом к лицу с зимой повстречаешься, а потом можно струсить, вернувшись домой. Выкинуть разрешение на свидание. Все же нужно до краев залить бензобак.

Четыре часа она ехала в северном направлении, двигаясь сначала то вверх, то вниз по холмам, потом по снежной равнине. Придорожный щит приглашал посетить музей-выставку лесопилки, магазин сувенирной продукции, и она ощутила всплеск волнения внутри: следует принять успокоительный препарат хотя бы ради того, чтобы от волнения не посшибать идиотские вывески на дороге. Наконец Нина свернула с трассы и по сложному переплетению проселочных дорог среди монотонного одноцветия зимнего сельского пейзажа начала подниматься к нужному населенному пункту, то и дело переключая радиоканалы с погружавших в ностальгию мелодий ретро на электронную кислоту, ритмичный транс, и обратно. Едва взошедшее и очень холодное солнце еле осветило машину и придало жуткий голубой оттенок ее лицу. Этот холод и этот цвет снова напомнили ей об утопленниках. Рядом на пассажирском сиденье лежала упаковка успокоительного, которое Нина для храбрости хотела проглотить по приезду на место. Она сама определила нужную дозу, но всю дорогу ей стоило немалых усилий сдерживаться и не затолкать таблетки в рот прямо в пути.

Словно по волшебству, едва она подумала, что приближается к месту назначения, как вдали у плоской линии горизонта показалась малюсенькая точка дорожного указателя. Она уже догадалась, что на нем написан номер исправительного учреждения — судя по виду, эту надпись тоже сделали в восьмидесятых годах. Почти сразу после этого щита показался приветственный щит поселка, когда-то обслуживающего лесопилку, а ныне колонию. Нина подчинилась указателю и поехала левее через земли, на которых когда-то валили лес.

Так вам и надо, лесорубы, подумала она мстительно, так и не разобравшись, почему озлобилась на этих людей.

По этой новой незнакомой дороге, припорошенной свежим снегом, Нина ехала медленно, почти ползком. Либо этот поселок никогда не был процветающим местом, либо тюремный бизнес не помог в борьбе с бедностью. Все вокруг смотрелось совсем худо. По обеим сторонам единственной улицы тянулись киоски и хрупкие строения лет десяти от роду, но уже покосившиеся и кривобокие. В неопрятных дворах слонялись неулыбчивые подростки. Повсюду валялся мусор: окурки, пластиковые бутылки, упаковки от сигарет. У кромки обочины какого-то горе-автомобилиста густо вырвало. В грязной яме неподалеку веером валялись упаковки от еды, которые сначала успели обмакнуть в кетчуп. Да что там закусочная, даже фонари имели жалкий вид: допотопные и забрызганные, они как будто не желали давать свет. На будке остановочного пункта мокла под снегом цветная ксерокопия снимка неулыбчивой молодой девушки, исчезнувшей еще в прошлом году. Нина почему-то тут же про себя решила, что на случай собственного исчезновения нужно непременно запастись снимком в выигрышном для себя ракурсе.

Через несколько минут на избавленной от растительности площадке возникло здание колонии.

Она представляла себе куда более впечатляющее строение. Это же — серия вытянутых и скучных зданий — могло сойти за крупный склад или какой-нибудь молочный завод или хладокомбинат, если бы не колючая проволока вокруг забора — своими завитушками она почему-то вызвала ассоциацию со сладкой ватой, которую в теплый сезон готовят в парке отдыха, где Олег следил за ней. Она специально чихнула, чтобы услышать хоть какой-то живой звук.

После выматывающей тряски по ухабам и кочкам расчищенная парковка показалась удивительно гладкой. Нина припарковалась и замерла, уставившись на КПП. Машина погудела, остывая после поездки, из здания доносились немногословные мужские голоса: у заключенных было время работы. Без усилия, как пирожное, Нина впихнула в себя приготовленный препарат, пожевала мятную жвачку и выплюнула в фольгу от таблеток. Перед глазами слегка поплыло. Под бешенный лай какой-то собаки по ту сторону забора, она залезла под кофту и стянула бюстгальтер, а затем расстегнула и сняла ремень, чувствуя, как грудь тяжело ухнула вниз и повисла двумя бидонами. Это, заикаясь и тщательно подбирая слова, посоветовал сделать Иннокентий Петрович: «Там не вокзал. Главное, не привлекая лишнего внимания с первого раза пройти через металлоискатель, поэтому все металлическое заранее снимай… мм, в том числе, как это по правильному называется… короче, лифчик — там могут быть металлические элементы. Из-за него придерутся… могут придраться, что создаст сложности».

Что ж, спасибо — она сунула эту деталь гардероба в подстаканник.

Охрана внутри здания держалась сдержанно и интеллигентно, словно они досконально изучили пособие по этикету и хорошим манерам: да, Петровская… пожалуйста, по коридору, Петровская. Понятно дело, этих людей так здесь выдрессировали. Видимо поэтому, она то и дело наталкивалась на глаза биороботов. Тщательный личный досмотр, вопросы, да, Петровская, и ожидание, ожидание, ожидание. Пропускали и провожали через коридоры, снова пропускали и проваживали, затем следующие, — меняясь в длине, прямо как в большой гостинице, только с решетками. От пола несло чистящим средством, откуда-то проникал горький тошнотворный запах лука, — наверное, где-то рядом располагалась столовая. На секунду у нее возникло ностальгическое воспоминание: они, вдвоем, в изумительно красивом ресторане «Медуза» смотрят на город с высоты птичьего полета, на столике цветы и мидии в соусе, и вино специальной температуры, статная официантка слегка склоняется: «Это честь для нас!».

Она мало что понимала в поведении заключенных, но ей всегда казалось, что они постоянно ищут лазейки в приговоре, названивают адвокату, что это их страсть, даже если у них нет шансов. Зона в ее представлении — это люди в бушлатах с нашивкой в виде номера. Олег собственной отрешенностью и бездеятельностью доказал, что виновен. Причем тут ее догадки!

Перед дверью, похожей на створку сейфа в комнату свиданий, она замешкалась. «Вам надо поговорить и поставить точку, — крутилась в голове фраза Веры Андреевны, — вам надо поговорить и поставить точку». Нет, ни к чему сейчас вспоминать несчастную матерь. Вежливый, но строгий охранник жестом дал понять: «Только после вас!». Нина схватилась за дверь и заставила себя преступить порог. Внутри в ряд выстроились четыре одинаковые перегородки, одну сразу заняла грузная женщина азиатка, поджидавшая сына — заключенного. Седые неокрашенные волосы женщины имели депрессивный вид. Она что-то монотонно причитала, когда вывели заключенных и молодой парнишка время от времени кивал, опустив глаза.

Она села на стульчик сразу за азиаткой и не успела перевести дыхание, как в дверь стремительно вошли остальные заключенные — их было двое. Один из них сразу сел и приложил ладонь к стеклу, пригласив свою знакомую сделать тоже самое. Нина не смогла заставить себя посмотреть на пустое место напротив — только робко улыбнулась и взяла трубку.

В голове возникло очередное воспоминание и негнущимися губами она сказала «Алло!».

С трубкой в руке она откашлялась, потом, глядя вниз, сжала ее и вернула обратно. Вздернула подбородок и где-то с минуту не могла оторвать взгляд от обшарпанной спинки свободного стула. Когда она обернулась на охранника, ее глаза уже были полны от слез, две слезинки одновременно выкатились и побежали по щекам. Она смахнула их тыльной стороной ладони, вежливо улыбнулась дрожащими губами.

— Где вы Олега Константиновича потеряли? — выдохнула она и закашлялась, снова вытирая слезы.

— Сейчас свяжусь и уточню, — сказал он, тоже покашляв.

«Рация действительно передовое устройство», — думала она, — «но есть у нее существенный минус, то, о чем говорят слышно на всю округу».

Ей было так больно это слышать: что ему нормально по-человечески сообщили, чтобы собирался, жена приехала на свидание. Что он как херанет кулаком об стену, вокруг все чуть не обосрались. Вместо комнаты для свидания его отвели в больничку на перевязку, потому что там кулак-то в мясо. Никому не надо чтобы он все вокруг кровью залил. Что ведет он себя нормально, адекватно, только врача попросил радио прибавить, сказал, что у него сегодня день рождения.

— Слышала. Все слышала, — сказала Нина, продолжая улыбаться и рассматривать свою руку.

— Ну и хорошо. Встаем, — согласился охранник и спрятал рацию в карман.

— Чтобы от передачи сразу не отказывался, — кивнула она и встала, — пусть сначала посмотрит. Выдохнула она глупую просьбу, глядя перед собой стеклянными глазами, и вдруг начала плакать. Хотелось сказать только одно: «Полечитекачествено». Но вместо этого она уставилась на пузырьки герпеса в уголке губ охранника.

Кто-то из людей приставил палец к нижней части разделяющего стекла и сказал в трубку:

— Все нормально.

Нина хохотнула, не разжимая губ, точно так же как делала в последнее время на людях, от этого смеха становилось не по себе.

Сегодня капель — слабенькая, редковатая апрельская капель. Уже кое-где виден асфальт, проклюнулась молодая трава, рвется к свету сквозь весеннюю жижу, бесконечно путешествующую по канавам. Ну вот снова — флора начинает делить между собой пространство. Ей не надоедает: у флоры нет памяти — такие дела.

Лед на Набережном проспекте почти сошел — дикая вода находила на земле каналы и рукава и начинала наполняться и иссякать, твердеть и оттаивать в зависимости от времени суток. Натолкнувшись на преграды, она отступала, набирала силу и искала бреши, пока не находила их.

Примерившись к чужой духовке, Света сунула в нее противень с яблочным пирогом и удивленно посмотрела на гудящий домофон.

— Вы, кажется, Света?

Сознательно проигнорировав вопрос неизвестного визитера, Света спросила:

— Кто говорит?

— Евгений Михайлович, доктор, — нетерпеливо ответили на том конце. — Нинель Алексеевна дома?

— Евгений Михайлович, — сердито сказала Света, — взгляните на часы. Сейчас суббота, половина восьмого утра! Мы с Ниной вчера допоздна сидели в… ахаха. Мы с Нинель Алексеевной еще спим и абсолютно не готовы к приему гостей. Почему бы вам не зайти в более подходящее для визитов время, часов так скажем, в двенадцать? Судя по всему в «Жемчужине» не уделяют особого внимания воспитанию делового этикета у сотрудников. — Она озадаченно уставилась на домофон, потому что готова была поклясться, что услышала чей-то смешок.

— Несмотря на ранний час, я тем не менее вынужден настаивать на встрече с Ниноч… с Нинель Алексеевной.

— А если я откажусь открыть дверь? — заупрямилась Света.

— В таком случае, — весело ответил Евгений, — боюсь, что мне придется обратиться к опыту предков и вооружиться ивовым прутиком вместо наконечника для снятия зубных отложений, который взял и сломался в субботу.

— Если вы это сделаете, — отпарировала Света, неохотно нажимая кнопку домофона, — то вам лучше отложить дела и ждать Нинель Алексеевну, потому что для расправы над вами она наверняка наденет свой лучший спортивный костюм, а это зрелище дорого стоит.

С этими словами она выключила домофон и направилась в комнату. Нина, свернувшись калачиком на кровати, с выражением бесконечной участливости и неравнодушия смотрела на экран телевизора. Подойдя поближе, Света увидела на экране эмблему до боли знакомого канала, и у нее защемило сердце.

— С лесами Амазонии все в порядке?

— Эти идиоты понятия не имеют, что рубят сук на котором сидят, — с нескрываемым возмущением сообщила Нина и, криво улыбнувшись, добавила:

— Правда, они также не имеют понятия о том, что автомобили с электродвигателями скоро выместят бензиновые и в первую очередь на их континенте.

— Да-да, с удовольствием поболтала бы с тобой про легкие планеты, — весело ответила Света, — правда, к нам на завтрак неожиданно пожаловал незваный гость.

Перехватив удивленный взгляд Нины, направленный на ее же розовый домашний халат, она добавила:

— Если бы он не был врачом, я бы переоделась и даже причесалась, а этот и не такое на своем веку видел.

— И кто же это?

— Евгений Михайлович. Кстати, ты для него уже «Ниночка». Он только что чуть не проговорился в домофон.

Вчерашняя ночь в клубе и ограниченное количество хорошего, крепкого сна почти полностью забрали силы Нины и значительно усилили ее цинизм.

— Слабо верится, что я «Ниночка». Уверенна, за спиной коллеги называют меня иначе. Разве что иголки в муляж куклы не втыкают, — мрачно пошутила она, и в это время ожил звонок на входной двери. Повыше натянув первые попавшиеся штаны, Нина пошла открывать.

Рывком распахнув дверь, она тут же удивленно отступила назад.

— Это просто пицца к завтраку, — умоляюще сказал Евгений, протягивая руку.

— Света печет пирог, — ответила Нина, не зная брать коробку или нет. — Как вы угадали, что я люблю острую?

Евгений широко ухмыльнулся, ненавязчиво ощупывая взглядом стройную фигуру Нинель Алексеевны, рассыпанные по плечам медные волосы, сонные глаза и настороженную улыбку.

— Утро вам к лицу, — заметил он, но тотчас спохватился и сдержанно добавил:

— Между прочим, скоро год как мы работаем вместе. Вы ведь уже догадались, что я приехал за ключами от вашего кабинета, где хранятся наконечники!

После утреннего сериала о дикой природе тропиков, Нина пребывала в не самом плохом настроении. Сознание того, что Евгений дружелюбный, придавало бодрости и позволяло относиться ко всему со спокойствием и чувством юмора. К тому же, она ему верила, не временами. Перманентно. Его разборчивость в средствах резала глаз, ослепляла изумрудными цветами чистой совести, пока вокруг них бушевала конкурентная буря.

— Так вы пришли позавтракать со мной или только за ключами? — весело поинтересовалась она.

— А что, вы сами не умеете готовить? — в тон ей спросил Евгений, входя следом за ней на кухню.

— Выпьете кофе с нами? — спросила Нина, игнорируя его последний вопрос и направилась к Свете, которая уже сыпала зерна в кофемашину. Обе девушки, одетые по-домашнему и совершенно без макияжа… были милыми.

— А вы меня приглашаете? — вопросом на вопрос ответил он, широко улыбаясь.

Нина подняла на него свои бездонные глаза, и Евгению Лужину показалось, что они заглянули ему в самую душу. Почему-то ему очень захотелось, чтобы она смогла там разглядеть побольше теплоты и участия.

— А вы надеялись, что вас пригласят?

— Да.

Нина взметнула бровь с таким непередаваемым шармом, что Евгений почувствовал, как у него что-то екнуло под нижними ребрами.

— В таком случае, — весело сказала она, — проходите и подождите, пока я сварю вам кофе по своему фирменному рецепту. Правда, я не занималась этим уже полтора года, так что не ожидайте чего-то фантастического.

Сняв пиджак, Евгений расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и поудобнее устроился за столом. Нина поставила перед ним блюдо с пиццей и вернулась к своим хлопотам. Молча наблюдая за подругами, прислушиваясь к их шутливой болтовне, Евгений Лужин был совершенно покорен. Ему показалось, что он вдруг оказался на райском острове, которым правят две прекрасные нимфы с растрепанными волосами и в бесформенной одежде спокойных тонов. Подруга Света была очаровательно изящной и хорошенькой, в то время как Нинель Алексеевна обладала совершенно сногсшибательной, броской красотой и именно она раз за разом притягивала его внимание как магнитом. Он не мог оторвать глаз от ее мягкой поступи и элегантных движений, пока она терла нечто и готовила кофе, длинных ног и потрясающе пышных ресниц, правда ему не очень нравились штаны, бесформенным черным мешком свисающие с бедер.

— Евгений Михайлович, — окликнула его Нина, не поднимая глаз и продолжая что-то сосредоточенно натирать.

— Можно просто Евгений, — попросил он.

— Не пойдет, нужна субординация, — одернула она, и Лужин подумал о том, что ему определенно понравилось бы, как звучит его имя, если бы его не отказалась произнести Нинель Алексеевна.

— Почему вы на меня так смотрите? Застигнутый врасплох, Евгений сказал первое, что ему пришло в голову:

— Мне очень интересно, что это такое вы там трете. Кивком подбородка он указал на лежащий рядом с металлической теркой предмет, по виду сильно напоминавший редьку.

— Вы это имеете в виду? — уточнила Нина таким снисходительным тоном, что у Евгения не осталось никаких сомнений по поводу того, что его трюк не удался.

— Да, — ответил он, к своему великому смущению чувствуя, что заливается краской как девятиклассник.

— Это имбирь.

— Отлично. А то я испугался, что ваш фирменный кофе будет с редькой. Ее тихое прысканье, больше похожее на кашель с закрытым ртом подчеркнуло тишину утра, стоявшую вокруг.

— У вас очень красивая улыбка. Жаль, что вы не позволяете себе смеяться, — сказал Евгений, когда, откашлявшись, она снова вернулась к терке.

Метнув на него быстрый взгляд из-под полуопущенных ресниц, Нина не удержалась и осторожно поинтересовалась:

— Как вы думаете, она еще способна привлекать клиентов или мне следует нанять профессиональную модель?

Улыбка Евгения растаяла вместе с его приподнятым настроением.

— Выкроили минутку и начитались отзывов в интернете? Поэтому вчера уехали так внезапно, не попрощавшись ни со мной, ни с Иннокентием Петровичем? Поэтому вы сегодня утром явно с похмелья?

Нина закатила глаза и весело рассмеялась:

— Плевать на отзывы, я не живу для одобрения, поэтому никогда их не читаю. У вас слишком богатое воображение, Евгений Михайлович.

— Черт побери! — возмущенно воскликнул Евгений, резко вскакивая со своего места и подходя к ней. — На днях я узнал, что вы собрались продать клинику, Нинель. Вы всегда холодная, всегда в брюках, курите и даже пьете, но для меня вы самая прекрасная! — Обернувшись к Свете, он резко сказал:

— Не могли бы вы оставить нас наедине, Светлана?

— Честно говоря, пока не вижу в этом смысла, — так же резко ответила Света и возмущенно добавила:

— Неужели вы действительно пришли уговорить ее не продавать клинику? Неужели вы думаете, что у вас получится это сделать, просто признавшись ей в симпатии?

— Нет, не думаю. По крайней мере пока. Однако у меня есть такое подозрение, что она не станет особенно искать покупателей, если у нее появиться малейшая возможность не продавать.

— Вы лезете не в свое дело!

— Я не собираюсь совать нос в чужие дела! Хотя мне пришлось немало помучиться и поразмыслить, чтобы быть окончательно уверенным в том, чтобы прийти сюда и сказать о своих чувствах.

— Мы несовместимы.

— Почему? — воскликнул он.

— Потому что, я больше зарабатываю.

Евгений с силой сжал столешницу. Света покачала головой и сама захотела выйти.

— Шучу, — сказала Нина, очищая терку. — Я не такая сука, как кажусь с первого взгляда.

Евгений заколебался, чувствуя, как под взглядом ее бездонных голубых глаз бесследно улетучиваются обида и непонимание.

— Необыкновенная.

Нина посмотрела на него с такой таинственной и грустной улыбкой, что он окончательно потерял голову, потом повернулась к Свете и весело сказала:

— Может все же не будем добавлять ему редьку в кофе? — И они с облегчением рассмеялись.

Лениво пережевывая горячий пирог, Евгений думал о том, что завтрак прошел просто чудесно. Нина совершенно околдовала его. Теперь, после их разговора перед завтраком, ее отношение к нему неуловимо изменилось. Она обращалась с ним с непритворным интересом и добротой, улыбаясь шуткам, но одергивая себя, когда вдруг снова вспоминала, что он наемный служащий ее клиники. От размышлений Евгения отвлек голос Нины.

— Я разговаривала с Иннокентием Петровичем, нашим главврачом, и он предложил взять руководство клиникой на себя, но только при условии, что я не буду журить за ошибки, которые неизбежны, ожидая совершенства с первого дня. Света говорит, что это прекрасный поворот событий — сохранить семейный бизнес, держать всех вместе, а самой… уехать и руководить дистанционно, может быть, периодически вас навещая. Например, раз в полгода или раз в год. А что вы думаете по этому поводу?

— Я думаю, что ваша подруга совершенно права. Честно говоря, я сам собирался посоветовать вам и Иннокентию Петровичу это сделать.

Мысль о том, что ей придется как крысе бежать из родного города, ужасно расстроила Нину.

— Вы даже представить себе не можете, как мне приятно, что группа людей с которыми нас связывают только деловые отношения и заботы требует меня в роли начальницы и требует объяснений в том, что их совершенно не касается, — немного огорченно закончила Нина.

— Я понимаю вас, но к сожалению выбор заранее ясен — либо работать как сейчас, на волне успеха и подъема, либо позволить вам отдать клинику непонятно кому, терять энергию, подстраиваясь под новое руководство и еще не ясно, что из этого получится и получится ли.

Нина еще немного поколебалась и наконец, тяжело вздохнув, согласилась:

— Ладно. Я так и сделаю. Но Иннокентию Петровичу потребуется мужество.

— Хотите, я буду помогать ему? Может быть, и вам понадобиться поддержка?

— Я действительно могу на вас рассчитывать?

«Можно ли рассчитывать?» — кисло улыбнулся Евгений. Да ради нее он готов был на все что угодно — проскакать на коне, отрыть клад, победить чудовище… Черт побери, он бы даже согласился помыть посуду!

— Учитывая то, что интерес к медицине не последняя из причин, по которой я сегодня пришел сюда, — сказал он, подходя к мойке и поднимая губку для мытья посуды, отжатую Светой, которая отошла к телефону, — это самое малое, что я могу для вас сделать.

— Я… я даже не знаю, как отблагодарить вас, — просто сказала Нина и полезла за сигаретой, не зная куда деть свои руки.

— Как насчет того, чтобы сходить в театр на следующей неделе?

— В театр? — ужаснулась Нина. — Туда же надо наряжаться и краситься.

Чудовище, которое Евгений хотел победить ради нее, вдруг ощетинилось и пыхнуло жаром, конь проскакал мимо, а клад оказался на самом дне пропасти — огромной и непреодолимой.

— Я знал, что эта перспектива вас обрадует, — попытался отшутиться он.

— Вы меня не правильно поняли, — извиняющимся голосом сказала Нина, положив руку ему на запястье. Чувствовалось, что она искренне корит себя за несдержанность. — Честно. Просто дело в том, что я… я с некоторых пор ненавижу когда на меня обращают внимание. И когда меня разглядывают, даже если это культурное пространство театра.

— А вам никогда не приходило в голову, что нужно ходить в такие места вместе с другом и ваше чувствование себя тогда окажется вне опасности? — спросил Евгений, невольно смягчаясь. — Вдруг вы решите, что он в состоянии защитить вас от общества? Даст вам то чувство безопасности, которое вы испытаете сменив спортивные штаны на платье? А если вы поверите, что вместе с другом хорошо и вам за вашу красоту естественно ничего не будет?

— А если эта ложка, которую вы так усилено оттираете губкой, вдруг решит стать зеркалом и попросится ко мне в косметичку? — насмешливо отпарировала Нина, ясно давая понять, что не готова с ним откровенничать.

И в этот момент Евгению отчаянно захотелось провожать ее после работы домой и целовать на прощание. День за днем. Правда, в его мечте прощальные поцелуи с каждым разом должны были становиться все более пылкими.

— Так как насчет театра на следующей неделе? — продолжая мыть посуду, поинтересовался он.

— Я не могу. По вторникам и пятницам у меня бассейн.

— Может прогуляете?

— Считайте, что мы договорились, — о чем-то ненадолго задумавшись, ответила Нина, параллельно подавив небольшой всплеск отчаяния по поводу того, что Лужин собирается испробовать на ней свои чары.

— Может быть, вы пригласите и Свету с мужем Сережей? Кстати, они молодожены.

— Чего ради?

— Мне начинает казаться, — насмешливо сказала Света, появляясь на пороге кухни, — что вы позабыли о ключе от кабинета, за которым приезжали.

Услышав ее голос, Евгений покраснел и закрыл глаза, судорожно подбирая хоть какое-нибудь объяснение собственной невоспитанности.

— Не подумайте, что я всегда такой… непоследовательный. Просто я точно знаю, что если они пойдут с нами, то Иннокентий Петрович тоже захочет присоединиться. А мне бы очень хотелось хотя бы вечером отдохнуть от его общества, поэтому я и предложил… то, что предложил. Произнеся всю эту чушь, Лужин наконец решился открыть глаза и обнаружил, что обе девушки явно забавляются его смущением.

— Думаю, мы зря лишили его редьки, — заявила Света.

— Согласна, — кивнула Нина. Евгений даже не успел порадоваться что так глупо и легко выкрутился, когда Света добавила:

— Потому что, он врун.

— Врун, — еще раз согласилась Нина, понимающе улыбнувшись.

— Кстати, насчет ключей от кабинета, — внезапно сказала Света, резко переводя разговор в серьезное русло и обращаясь к Нине за разрешением, — они лежат в спальне, в тумбочке, пожалуй, пойду принесу их.

— От гаража не возьми ненароком, — вступила в разговор Нина.

— Спектакль начнется в шесть, — добавил Евгений, краснея и надевая пиджак, — буду ждать вас без четверти в буфете, надеюсь вечер вам понравится. А потом, Нинель Алексеевна, — поворачиваясь к Нине сказал он, — я мог бы отвезти вас домой или мы могли пошататься вечером по набережной, пропустить там по бокальчику.

— Зачем вы на нее наседаете? — упрекнула его с лестницы Света. — Она и так напугана.

— Я вовсе не напугана, — неожиданно для всех, и в том числе для самой себя, сказала Нина. — Мне ценны ваши чувства, здорово, что вы нашли в себе силы открыть их и предложили помощь. Но мы идем в театр как друзья и коллеги по работе. Ничего большего я пока обещать не могу. И еще, я никому не позволю запугать меня.

Евгений одобрительно улыбнулся, но от комментариев воздержался, сказав только:

— Пойду прогрею машину, пока несут ключи. — Светлана, — крикнул он с ленивой усмешкой, — благодарю вас за прекрасно проведенное утро и замечательный пирог. Когда-нибудь мы все вместе сходим в театр. И в музей и в кино.

Когда машина Лужина скрылась из вида, Света повернулась к Нине и без обиняков заявила:

— На тот случай, если ты не заметила — этот стоматолог — весьма интересный молодой мужчина. И он без ума от тебя. Это бросается в глаза. Ко всем своим прочим достоинствам, он также подтянутый, высокий, симпатичный и очень, очень милый…

— Перестань, — перебила ее Нина, — я не желаю об этом слушать.

— Почему?

— Потому что он блондин, а мне всегда нравились темноволосые, — просто ответила Нина, снимая фартук и направляясь в холл.

— Но у него есть некоторые весьма существенные преимущества, — продолжала гнуть свою линию Света, поднимаясь следом за ней по лестнице, — Евгений Лужин не псих, никого не убивал и вместо того, чтобы отнимать у тебя жизнь, делает все от себя зависящее чтобы защитить тебя и помочь.

— Я знаю, — вздохнула Нина. — Ты совершенно права во всем, кроме одного — Лужин не милый. Он взрослый, чувственен, сексуален. Просто фонтан желания. И прежде чем окончательно выкинуть того психа из головы и из сердца, я собираюсь кое-что предпринять при помощи кафе и театра. Может быть, удастся хоть что-нибудь почувствовать к нему в романтической обстановке. Я ничего не чувствую. Света, я ничего не чувствую.

— Потому что, дура!

Нина почти не слушала то, что ей говорила подруга. Она была полностью поглощена обдумыванием своего свидания. В конце концов девушка решила, что будет вести себя ровно и естественно, а может быть когда-нибудь расскажет Евгению, что с ней произошло, почему она не любит быть на виду — это поможет расположить мужчину в ее пользу, а потом, если к ней прейдет подарок в виде влюбленности, резко изменит поведение.

Она будет доверчивой, улыбающейся, раскрепощенной.

Нина еще не знала, как ей это удастся, — ведь в отличие от Евгения она не была даже очарованна им, но чувствовала, что если внутренне отпустит себя, то сможет классно провести вечер.

Стоя перед зеркалом в ванной, Нина, завернутая в розовый махровый халат, любезно отданный подругой Светой, старательно уложила влажные волосы мягкими волнами, после чего выключила фен и подошла к шкафу, чтобы обозреть свой гардероб. Для большинства городских ресторанов не требовалось вечерней одежды, но театр был весьма старым и знаменитым, тем более Нина понятия не имела на какой спектакль приглашена и будут ли на ее спутнике брюки с рубашкой или свитер с джинсами.

Поскольку на работе Лужин носил белый халат, туфли и брюки, вполне вероятно, что к вечеру оденется также сдержанно, а может и еще строже. Поэтому сцепив зубы Нина выбрала атласное платье с узором, воспроизводившим лебедя с распахнутыми крыльями, такого же цвета туфли, удлинявшие ноги за счет каблука и темные чулки, но вместо того чтобы одеться, помедлила, продолжая вертеть в руках вешалку.

Решив, что нет смысла в коротком платье, она убрала его и туфли обратно в шкаф и пошла к стулу в спальне. Взяла из стопки вещей, висевших на спинке, бежевую шелковую блузку и черную юбку-колокольчик, которую иногда позволяла себе надевать на встречи. Затем она натянула чулки и застегнула красивые и удобные туфли на плоской подошве, нанесла на шею и вырез блузки несколько капель любимых духов, набросила на плечи плащик и прошествовала прочь из комнаты, в шутку двигая бедрами так, что у Евгения Михайловича отвисла бы челюсть, если бы он это увидел. Но он конечно этого не увидит. Никто больше. Нельзя рисковать.

— Пора, — немного взволнованно вздохнула она, выложив напоследок напоследок ключи от машины, прежде чем выйти. — Вот что я думаю, вымолвила она на ходу, стараясь выглядеть как можно более ободряюще, — если я вернусь невредимой и довольной, утром схожу в магазин и сделаю вкусную творожную запеканку специально для себя, договорились? Ну, как это звучит? Как бред.

Через десять минут, успев за это время заскочить в нужный трамвай, Нина скрючилась над сумкой, чтобы перевести телефон в беззвучный режим, достать наушники, и уставилась в окно с отсутствующим видом. Настало время обнаружить не совершила ли она самую распространенную и, возможно глупую ошибку в жизни, согласившись встретиться с подчиненным вне работы.

Обогнув светофор, Нина остановилась рядом с афишей, и страх быстро сменился веселой улыбкой. Двое грузных орущих артистов, отображались на афише, размахивая руками, ну разумеется, как тут было не смеяться!

— Я раз ходил послушать оперу. Предупреждаю: им не нравятся когда подпевают.

Нина, оглянувшись, рассеяно улыбнулась:

— Лучше уж петь в опере, чем ее слушать.

— На гастроли приехал московский театр, пришлось стоять в очереди, чтобы купить билет, — признался Евгений и шутливо добавил: — Если уж вам так интересно, мне хотелось произвести на вас впечатление, а оперные певцы всегда поют так, словно проглотили скрипку.

— Чем громче — тем лучше.

— И чем непонятнее, — кисло заключил Евгений.

Он ухмыльнулся, и вдруг все сомнения Нины относительно внеслужебных отношений показались совершенно бессмысленными. Ну, какой он сплетник?

Выждав еще немного, дабы убедится, что не попадет в самую давку, она повернулась и вместе с Евгением пошла к театру.

— Вы сегодня решили затмить меня, — улыбнулась она, обозревая светло-голубую накрахмаленную сорочку, проглядывающую сквозь ворот его куртки и классические брюки, сидевшие без единой складки на сильных длинных ногах.

— Нет, это вы выглядите как роза и не смейте начинать еще одно соревнование в льстивых комплиментах, — возразил Евгений, открывая для нее дверь театра. — Кроме того, споров хватает и на работе. На прошлой неделе вы поспорили с молоденькой медсестрой, и та ударилась в слезы.

— Я такая грубая, — грустно пробормотала Нина, не преставая думать о том, что Лужин — отличный спутник, в каждом его жесте так и сквозило обладание. Уже зайдя в театр, она вдруг вспомнила: — На каком языке поют оперу? Большинство певцов говорят по-итальянски, но это совсем чужой язык.

— Английский, и я вероятнее всего не пойму и половины… — начал он, но звук первого звонка заставил их обоих оглянуться почти одновременно, чтобы увидеть предлинную очередь у гардероба, в которую имели наглость забираться только пенсионеры.

Женщина в красивых бусах благополучно остановилась у входа, как и прибывшие за ней, но очередь в гардероб никак не набирала скорость, и Нина в растерянности глянула за колонну. Евгений отреагировал на движение ее тела и посмотрел туда же. Оба поняли, что опоздают.

Нина сняла плащ и метнулась в конец очереди еще до того, как другие посетители успели войти и предъявить билеты. Евгений догнал ее и схватил за руку.

— Давайте мне ваш плащ, — настаивал он.

— Да я сама сдать могу! — не помня себя, крикнула Нина, пытаясь вырваться. — Да пустите же!

Пораженный явным стремлением начальницы держаться на расстоянии и не устраивать публичную сцену, Евгений отпустил ее и встал рядом. Встроившись, наконец, в людскую массу, Нина поняла, что худшие ее опасения оправдались. Лужин неподвижно стоял к ней вплотную. Места не много, никак не отодвинешься. Нина, встав на цыпочки, лихорадочно пыталась углядеть лазейку в очереди. Немного погодя она сдавленно выдохнула.

— Валяйте, вы сами вызвались помочь, — быстро проговорила она и, подняв голову, еще раз оглядела мужчин и женщин, собравшихся около нее самой и Евгения. — Сдайте нашу одежду, — велела она спутнику.

Тот непонимающе уставился на ее трясущиеся руки.

— Что смотрите? Я в туалет.

— Туалет? — повторил он, когда Нина принялась осторожно предлагать обратно свой плащ.

— Мэ и жо, — нетерпеливо пояснила Нина сначала тихо, потом громче.

Очевидно, людей возмутило частое беспорядочное движение, но они упорно не желали расступиться.

— Осторожнее, девушка, не толкайтесь. Мы сами тут кое-как стоим. Выбирайтесь, и желаем вам хорошо провести вечер! — пробормотала все та же женщина в бусах и сказала что-то по-английски своим спутницам.

Они дружно продвинулись вперед. Когда их тень упала на Нину, она вскинула голову, неожиданно сообразив, в какой именно изнеженной компании интеллигентов она оказалась и что они думают о высокой женщине-воительнице, размахивающей верхней одеждой посреди театра и, по их мнению, являвшейся угрозой для всеобщего спокойствия.

Конечно, им всем было абсолютно наплевать на несчастья закомплексованого человека! И поэтому она умоляюще взглянула на мужчину, который купил ей билет:

— Может быть, просто уберем плащ и вашу куртку в мою сумку? — осведомилась она.

— Смотаем в рулон, чтобы одежда могла пролезть, а потом застегнем?

— Да, — решительно закивала головой Нина. — Это пустая трата времени. Лучше съедим по бутерброду в буфете. А в туалет мне не надо, что-то перехотелось.

Сжав кулаки, Лужин Евгений на миг закрыл глаза. После шести кариесов, двух пульпитов и одного воспаления десен у него не осталось ни чувства юмора, ни терпения. А теперь еще это. Теперь он даже не может уловить что гложет нервную ни с того не сего разрумянившуюся начальницу. Он вдруг понял, до чего устал, до чего хочет просто присесть и послушать выступление, и повернул уставшее лицо с недоуменными глазами к своей любимой.

— Вино, кофе, бутерброды с ветчиной. Ветчина — какая прелесть, только подумайте…

Евгений смотрел в ее смущенное прекрасное лицо и понимал, что она ждет от него согласия испортить куртки к чертовой матери и сбежать. И он почему-то согласился, хотя именно эти голубые глаза, а не локти и суета вокруг послужили тому причиной. В тайне пораженный тем воздействием, которые оказывают на него эти залитые смущением глаза, Евгений победно выдал:

— Посмотрим, что там есть в буфете.

Буфетчица вежливо улыбнулась при виде Евгения:

— Добрый вечер! Кофе, чай?

Евгений предположил, что буфетчица видела всю очередь, и поэтому, игнорируя приветствия и воздерживаясь от эмоций, сразу перешел к делу:

— Кофе черный. У вас есть бутылка вина?

— На витрине только белое полусладкое. — И в доказательство, что выбор невелик, буфетчица многозначительно показала на радугу безалкогольных соков.

Предвидя, какой будет сумма счета, Евгений прошел мимо нее к стойке кассы, где уже ожидали своей очереди две пары, и какой-то мужчина спрашивал дорогу к бельэтажу. Но тут из-за боковой витрины вышла все та же буфетчица и ринулась вперед, словно чтобы отблагодарить его.

— Евгений Михайлович! — восторженно воскликнула она.

Евгений приветливо кивнул.

— Вижу вы меня уже не вспомните, — продолжала буфетчица, протягивая вино. — Вы протезировали мне нижнюю челюсть в прошлом году. Я всего лишь хочу выразить свою признательность и благодарность. Питаюсь теперь нормально, а не выборочно. И даже могу улыбаться.

Евгений взял бутылку, пожал протянутую руку и сунул в ладонь банковскую карту.

— Я рад, что вы здоровы и что работаете здесь, потому что в вестибюле на входе случилась человеческая пробка, требующая пристального внимания вашего начальства.

— О, нет! Неужели кто-то пострадал?

— Именно.

— Одна из гардеробщиц?

— Нет, ваш любимый доктор, — бросил на ходу Евгений, направляясь к столику, Нине пришлось почти бежать, чтобы не отстать от него. — Мне немедленно нужен штопор и бокал.

— Вы… вы так недовольны этим местом и персоналом, потому что я ощутила себя плохо в давке?

Вместо ответа Евгений поднял руку и отобрал штопор у взъерошенной буфетчицы.

— Я хочу, чтобы мы забыли об смятом плаще. Заметьте, я испытываю живой интерес именно к этому плащу, поскольку на себя мне наплевать.

Нина взяла бокал, сделала глоток и поколебалась.

— Коллектив откажется принимать нашу связь.

— Будем аппелировать к их человечности, — сухо проронил Евгений, пряча в карман банковскую карточку и принимаясь рассматривать театральную программку, чтобы возместить причиненное беспокойство работнице буфета и спутнице.

Буфетчица, понаблюдав за этой чувственной молчаливой сценой, быстро собрала мусор и штопор, после чего ушла за стойку буфета с желанием отгородить столик занавеской.

Лишившись свидетелей, Лужин сразу глянул на Нинель Петровскую. Третий звонок, означающий начало спектакля, уже отзвенел, парочки и шумные компании исчезли и только она, закинув ногу на ногу, сидела одна на пуфе под кофеавтоматом. В свете светильника ее шелковые волосы казались красной кровавой мантией, волнами лежавшей на плечах. Тонкая рука осторожно крутила бокал. Евгению она показалась каким-то неземным видением.

Почувствовав на себе взгляд, она подняла голову и пристально всмотрелась в него, словно пытаясь угадать на что он ради нее способен.

— Ты все равно скоро переедешь, — напомнил он, отпивая из бокала синхронно с ней. — Куда кстати?

— В Африку, похоже, к зулусам, — ответила она, продолжая крутить хрустальную ножку. — По-моему, вы становитесь популярным. И пациенты радуются как дети при встрече. Несколько лет назад мой дядя стал привыкать к подобному обращению и зазведился, конец истории вы помните, по крайней мере, мне так кажется. — Она замолчала, и Евгений больше ничего не сказал, потому что стал к чему-то прислушиваться.

И очень скоро он услышал то, что ожидал: бас артиста, становившийся все громче. Нина не обратила внимания на звук, потому что ощутила приятный жар и легкость от вина.

— Ну вот, кажется, началось! А вино закончилось! — весело объявила она. — Плесните еще!

Для пущей наглядности она поболтала опустевшим бокалом, когда тот сиротливо качнулся, стукнувшись о скатерть.

— Помощь уже идет, — успокоила себя она и, не глядя на Евгения, спросила: — или я должна сама налить?

Ее слова почти заглушил шквал оваций, донесшийся из зала.

— Оставьте бутылку. В антракт закажем еще, — пояснил Евгений, вставая.

Нина подалась вперед, слушая аплодисменты, и уставилась на него с нескрываемым восхищением и веселым недоверием.

— Так мы всерьез идем слушать оперу?

Она хотела сказать что-то еще, но Евгений уже направился к лестнице, а буфетчица, постепенно покрывавшаяся румянцем, отвернулась, безуспешно пытаясь скрыть улыбку.

Передвигаясь под руку с Лужиным в глубине заполненного людьми зала, Нина посмотрела, как певица в костюме испанки медленно плывет вдоль сцены, и повернулась к артистке с веером, чья очередь была следующей.

— Неужели места в центре ряда? — криво улыбнулась она, обозревая желтые и белые стразы, приделанные к блестящему вееру певицы, и падающее свободными складками платье из алого бархата, в который были наряжены все артистки на сцене. — Вы прилично потратились и теперь ведете себя словно кот весной!

— Напомню, я хотел произвести хорошее впечатление. Кроме того, без котов на свете было бы совсем одиноко, верно, Нинель Алексеевна? — шепнул Евгений оборачиваясь к спутнице, которая с трудом пробиралась по ряду следом за ним.

— Вы правы, — рассеяно отозвалась Нина.

Сегодня утром она призналась Сереже и Свете, что между ней и сослуживцем завязалась дружба (что, конечно, было чистой правдой) и она сходит с Евгением Михайловичем в театр в надежде узнать его получше. Реакция друзей оказалась крайне обескураживающей. Они заявили, что не считают нужным вмешиваться, но, вероятно, имеют право дать совет перестать смотреть на белые водовороты тел, увенчанные колпаками у себя на работе, и начать хоть с кем-нибудь встречаться.

И теперь друзья тоже посвящены в ее секрет! Да и на работе в списке на заместителя для Иннокентия Петровича с самого начала было имя Евгения Лужина, по настоятельному требованию впавшей в панику Нины, Кеша его вычеркнул. Три дня назад по клинике поползли слухи, что между начальницей и врачом- стоматологом какая-то интрига, но парочка скрывается (что тоже было правдой). Нина с восторгом бы согласилась, что предоставить Лужину быть заместителем — это лучший способ выразить доверие и признательность. Одновременно она была уверенна, что как только решиться на этот шаг, за ней сразу потянется вонючий шлейф из грязных сплетен. Тема того, как стремительно взлететь по карьерной лестнице впав в милость к начальнице всегда была и будет жаркой.

Но сегодня Нина благодарила себя за рискованный поступок.

— Пожалуйста, садитесь сюда, — шепнул ей Евгений и, наклонившись опустил сложенные сидушки. Соседи по ряду неохотно съежились от перспективы ждать пока она просочиться по узкому проходу и усядется, но Нина ничуть не смущалась. Вино уже вовсю действовало, снимая напряжение, и она испытывала особенную радость при мысли о том, что для нее выбрали центральные места.

Нина с сияющей улыбкой извинилась за то, что запнулась о чье-то колено, сняла сумку с плеча и облегченно плюхнулась в кресло.

— Евгений Михайлович, — с нежностью прошептала она, — когда мы с вами станем разговаривать в следующий раз, вы уже будете оглушенным.

— В лучшем случае, — шепнул он, вытянув длинные ноги и устраиваясь с ней рядом. — Уверен, что также не обойдется без слегка подергивающегося правого глаза.

Взгляд Олега Петровского был неотрывно прикован к Нине с того мгновения, как она второй вошла в зал, и при виде нее Олегу показалось что в грудь с размаху ударил тяжелый камень. Никогда еще не выглядела она такой ослепительно сильной и безмятежной. Она была похожа на яркий лучик солнечного света, медленно скользивший к креслу.

Нинель прошла всего в нескольких метрах от Олега, и в эту секунду он понял, что чувствует приставленный к стенке обвиняемый, готовящийся к расстрелу. Каждый мускул в теле напрягся, пытаясь вынести жуткую пытку. И это было ни что иное, как пытка собственной памятью. Но Олег принял эти терзания и не желал укрытия. Его сжирала слепая жгучая ярость, не сравнимая ни с чем испытанным когда-либо прежде, обратившая разум в кипящий диким гневом костер. Перед глазами его проплывали видения — колдовская невинная девушка Нина, лежащая в его объятьях… смеющаяся рядом с ним Нина… обнимавшая его Нина…

Простодушно доверившись ей, он столкнулся с обвинением во взяточничестве. Но в данный момент был чересчур взбешен, чтобы беспокоится по этому поводу.

Нина удобно откинулась в предназначенном для нее кресле и во время всего выступления певицы сидела неподвижно. Только когда певица начала повторять за главным солистом слова с громким писком, сердце девушки смешливо подпрыгнуло и веселый блеск вспыхнул в глазах. Почти не поворачивая головы, она искоса оглядела собравшихся и заметила, что большинство женщин смотрят с замиранием. Евгений улыбнулся в молчаливом понимании. Нина едва кивнула в знак того, что заметила, и ощущение покоя и мира снизошло на нее при виде подбадривающего лица доктора.

Когда приступ смеха прошел и на лице отразилось спокойствие, Нина осторожно скользнула глазами по рядам кресел, где сидели гости… празднично одетые пары… семьи со школьниками старшего возраста… Вера Андреевна в невероятно красивом манто… высокий темноволосый мужчина.

Нина неожиданно почувствовала, что не в силах дышать, а в висках гулко забилась кровь: пронизывающие серые глаза в упор смотрели на нее. Парализованная ужасом, Нина заметила холодную брезгливость, словно высеченную на лице, и пугающую враждебность во взгляде. Она с усилием заставила себя отвернуться.

Глотнув воздуха одеревеневшими легкими, Нина слепо уставилась на сцену. Он здесь! Он снова на свободе и смотрит на нее! Он не мог явиться в театр, потому что как животное заперт в тесную камеру! Но Олег здесь! Точно здесь, и смотрит на нее так, как никогда раньше… словно она была неким мерзким созданием, ползущим по креслу.

Нине вдруг захотелось завопить, рухнуть на пол и зарыдать, испугать его так же сильно, как Олег испугал ее. Гнев, страх и безумная неуверенность одолели ее одновременно. Это ее возможность отплатить ему, тревожно думала девушка, единственным равнодушным взглядом показать, что она тоже презирает его. Другого шанса может не представиться. До этого дня Олег не показывался, а после спектакля сразу уйдет: он не станет выяснять отношения в присутствии матери. Нина убеждала себя, что он не осмелится приблизиться к ней на глазах у людей и без какой-либо провокации с ее стороны, и возможно сейчас ожидает от нее действий.

О Боже! Он молча изучает ее и Евгения и, дождавшись антракта, может просто выкинуть все что угодно и навсегда испортить им жизни.

Нина прикрыла глаза, думая о том, что Олег увидит это и поймет, какую внутреннюю борьбу ей приходиться выдерживать. Он помотал ей нервы и ранил душу, и прекрасно осознает это. Рассудок решительно подсказывал ей ответить Олегу нейтральным примирительным взглядом. Но сердце умоляло, просило, требовало встать и бежать куда глаза глядят. В ушах снова зазвучали сбивчивые откровения осеннего вечера: «Из всех вас его только Марина и любила. Вы копии, смиритесь».

— Вытяни за уши, — шепнула она неизвестно кому. — Прошу, вытяни меня из этого дерьма за уши.

И тут она внезапно осознала, что обращается к Олегу. И что она его совсем не знает.

Нина слегка шелохнулась, и Олег понял, что как только она обернется, он узреет торжество отмщения в ее взгляде. Побелевшими от напряжения пальцами он стиснул спинку переднего кресла, готовясь к пытке. Она посмотрела на него, и неожиданный металл в мерцающих глубинах ее светлых глаз едва не заставил его сидеть с отвисшей челюстью. Это была не его Нинель. В эту минуту Олег мечтал лишь о том, чтобы притянуть одно из воспоминаний к себе, и видеть ее в воздушном ореоле нежной женственности, которую являла Нина тогда, готовя для него ужин в деревне.

Нина не могла отвести взгляд из-за подступившей волны истерического ужаса. Не закричу. Не закричу, повторяла она себе и еще сильнее распахивала глаза, словно лишь это могло уберечь ее от надвигавшейся катастрофы.

— Что вы сидите, как Фреди Крюгера увидели, — пошутил Евгений, привлекая ее внимание. Даже в полумраке Нина заметила виноватую улыбку, которая искривила его лицо.

— Театр был не лучшим выбором. Пора пересмотреть моду, которая была заведена у наших дедушек и бабушек, — сказал он с виною.

— Дело не в этом, — отчаянно произнесла Нина. И отодвинулась от разделявшего их подлокотника слегка согнув спину. Неожиданность и шок от произошедшего не позволяли ей говорить и объясняться.

Наступил антракт, и собравшиеся весело хлынули из зала, шутливо припираясь из-за места в тесном проходе перед сценой. Олег вышел последним. Он медленно шествовал под высоким сводчатым потолком, шаги гулким эхом отдавались в ушах. Выйдя из массивных дверей, Олег остановился, наблюдая за одевающейся, сбегающей Ниной, любуясь ее сверкающими под крупной люстрой волосами.

Он поколебался, зная, что если подойдет к ней сейчас, она сможет закричать или позвать на помощь, однако не мог заставить себя подождать до улицы. Стараясь по возможности стать прозрачным для остальных посетителей, он смешался с толпой и начал пробираться к Нине, пока не оказался за ее спиной.

Девушка мгновенно ощутила его присутствие, словно осязаемую силу, нечто магнетическое и величественное. Она даже распознала почти неуловимый запах его одеколона, после чего Нина выбежала из театра и заняла первую попавшуюся лавочку, объясняясь с приятелем. С этим рослым парнем, на которого будучи в бешенстве, Олег сейчас старался даже не глядеть. Легкий ветерок растрепал ее прическу и играл со складками мятого плаща, когда Нина в панике отвернулась от него и обернулась в темноту, на своего спутника.

— Нинель Алексеевна, прошло только первое действие, — произнес Евгений хрипло. — Вы не хотите мне ничего сказать?

— Зачем вы меня догнали?

Вместо ответа он заключил ее в объятья. В его движении были одновременно и неистовый голод, и мольба. Однако он достаточно хорошо помнил о субординации с Нинель, чтобы не уклониться от ответа. Да, он ее догнал.

— Не будьте такой! — прошептал Евгений, обдавая ее щеку жарким дыханием. — Весь этот вечер я ни о чем не мог думать, только о вас. Смысла нет остаться здесь одному.

— Хорошо, — произнесла Нина, чувствуя что в ее голосе не хватает решимости.

— Нинель Алексеевна, мне приятно с вами. К черту оперу! Давайте пройдемся по набережной.

В его дыхании Нина почувствовала запах вина и вспомнила что сама не трезвая и окончательно впала в панику. Тем не менее она ответила:

— В зале находился мой бывший муж.

— Но раньше, пока вы не узнали что он там, вы не видели ничего дурного в свидании со мной.

Он обнимал ее все заботливее.

— Пожалуйста, пожалуйста, не трогайте меня, Женя! Я не смогу спокойно жить, зная что мое прошлое может причинить вам вред. Именно поэтому я пыталась сбежать из театра.

— Прошлое было пережито уже давно, до встречи со мной, Нинель Алексеевна. И согласившись пойти на спектакль вы не совершили ничего предосудительного. Я пытаюсь вам это объяснить.

— Вызовите такси, дождитесь пока я в него сяду, а сами бегите, — отчаянно произнесла Нина.

Ухмылка исчезла с лица Евгения и он выпрямился на скамейке.

— Не собираюсь я бежать. Сейчас вызову такси и вместе уедем, — сказал он с серьезностью.

Двери театра открывались и закрывались, люди входили и выходили, и Евгений не повышал голоса. Его рука скользнула вверх по ее плечу, легла на спину.

— Ну и муж. Так себе, значит, муж. Давно не живете с ним, а продолжаете при встрече убегать сломя голову.

— Такси! — вырывалась она. — Или вызываете такси, или пойдем на трамвай, или и то и другое вместе.

Рука Евгения крепко сжала ее, когда она попыталась встать и побежать к остановке.

— Мой муж желает мне зла, — почти кричала Нина. — Пустите меня!

— Отстань от нее! — прозвучал из темноты низкий голос.

Евгений повернулся:

— Какого черта тебе здесь надо? Это и есть ваш муж?

Ее голос охрип от унижения и гнева:

— Да, это он. Да отпустите же вы меня! Я хочу уехать.

— Мы уедем, — прорычал Евгений. Повернув голову к мужчине, он приказал: — А ты убирайся… пока я не показал тебе куда.

— Если хочешь, можешь попробовать. Только сначала убери от нее свои руки. — Голос незнакомца стал пугающе учтивым.

Евгений извинился, оттолкнул Нину и замахнулся огромным кулаком, целясь прямо в челюсть противника. После секундной тишины последовал удар и шум падения тяжелого тела. Нина открыла блестящие от слез глаза и увидела Евгения, лежавшего без сознания у ее ног.

— Теперь вставай и немедленно! — приказал Олег не терпящим возражений тоном.

Нина машинально «взлетела» со скамейки. Олег бесцеремонно затолкал Евгения на скамейку, положил его голову на деревянную спинку — как будто тот заснул после выпивки.

— Иди в машину.

Нина беспомощно уставилась на Олега.

— Как ты мог… он же врач. Нельзя его бросить так.

— Иди в машину, — нетерпеливо повторил он. — У меня нет желания оставаться здесь, неприятности с полицией мне сейчас ни к чему.

— Не надо, — запротестовала Нина, глядя через плечо на знакомый черный автомобиль, пока тот торопливо прижимался к бортику. — У него кровь. Отпусти нас в больницу.

— Можно подумать, я его убил. Через несколько минут он очнется — с разбитым лицом и кровотечением из носа, вот и все. Я защищался, — добавил Олег, с силой выталкивая Нину на тротуар рядом с автомобилем. — Врач — значит, уважаемый человек, никто не спорит.

И стиснув словно клещами пальцы Нины, повернулся и направился к дверце автомобиля, таща ее за собой. Девушка почти бежала, пытаясь не отставать. Обойдя всю заставленную транспортом парковку, Олег спустился с бортика к ожидавшему под уличным фонарем мерседесу.

— Остановись, он очнется и пойдет искать меня! — молила она, путаясь в подоле юбки и едва не падая на колени.

Но Олег поднял ее на ноги одним беспощадным рывком с такой силой, что боль пронзила девушку от ключицы до самого локтя, и что-то крикнув водителю, схватил Нину за талию и бросил на заднее сиденье.

— Ты за это ответишь! — прошипела Нина, разъяренная и униженная столь беспардонным обращением. Какое он имел право средь бела дня затолкать ее в машину! — Кем ты себя возомнил!

Однако автомобиль рванул с места, и первым делом Нина с надеждой воззрилась на водителя. За рулем сидел не Ринат, а другой, тот молоденький парень, которого она вскользь видела однажды. Сейчас он выглядел сильно напуганным.

— Кем? — горько усмехнулся Олег. — Разве ты забыла? Твоим владельцем. Судя по твоим же словам, дядя продал тебя, а я купил!

— Ты мерзкий манипулятор!

— Возможно, — кивнул он. — Тогда ты воровка, потому что украла у меня деньги и продолжаешь на этом фундаменте делать свой бизнес.

Нина в смятении уставилась на него, не в силах осознать масштабы беды, в которую угодила. Она гнала от себя понимание, почему Олег так рассердился из-за дружеских объятий Евгения Михайловича и почему ее сопротивление, проделываемое вполне серьезно, вызвало у него горькую ухмылку. Она так верила, что предоставленный самому себе в тюрьме, Олег бросит любить ее и в лучшем случае смирится и забудет, поэтому никак не могла принять, что не перестала быть мишенью для его извращенных больных чувств.

И все-таки, несмотря ни на что, она до смешного радовалась тому, что он быстро утратил интерес к Евгению и не могла винить Олега за излишнюю агрессивность при виде того, как другой мужчина наносит удар в его челюсть.

— Тебя уже выпустили?

— За что посадили, за то и выпустили. У меня хороший адвокат, — многозначительно напомнил Олег.

— Твоя мать осталась внутри, — очень мягко напомнила она, — и ей наверняка будет неприятно осознать, что ты пожертвовал ее обществом ради кого-то другого.

— Послушай, замолчи! — перебил Олег. Его голова была повернута к ней, и впервые за сегодняшний вечер Нина при мерцающем свете городских огней заметила бешенное неистовство, которое излучал сидевший рядом мужчина. На красивых скулах играли желваки, а глаза были полны презрения. Он резанул по ней брезгливым взглядом и тут же отвернулся и шумно выдохнул, чтобы хоть как-то успокоиться.

Никогда в жизни Нина не сталкивалась со столь испепеляющей яростью, и никто не смотрел на нее с таким уничтожающим отвращением, даже на работе. Она так надеялась избежать встречи и навсегда забыть про этот благоволивший, глядевший в самую душу взгляд и даже в самом страшном кошмаре не могла представить, что еще столкнется с Олегом, с его ледяной убийственной ненавистью. Ее потрясение сменилось страхом, а затем и смертельным страхом.

— Я… давай вернемся за Верой Андреевной, с ней спокойнее, — выдохнула она.

— Закрой рот и дай мне подумать, — сказал он, но она не послушалась предупреждения.

Испуганная до полусмерти девушка вновь вскинула подбородок, заставила его оглянуться на нее и заговорила.

— Справа кафе! — провизжала она. — Пойдем туда и поговорим как цивилизованные люди!

— Заткнись, сука! — крикнул он, с этим он повернулся к ужаснувшейся девушке и без колебаний резко дернулся. Следом последовал тошнотворный звук от удара плоти о кость.

Невыразимая боль привела в себя Нину. Она нашла молнию сумочки, расстегнула, чувствуя что в левой ноздре что-то лопнуло и, тихо хныча, попыталась сплюнуть осколки, которые когда-то были зубами в центре верхней челюсти. Кровь, густая и липкая, лилась по рукам и ногам, капала в рот. Плащ оказался чересчур тонким, чтобы впитать жидкость, и она как раз достала платок, когда рука нанесшая удар, неожиданно подалась вперед. Нина услышала собственный вопль, когда взволнованный водитель не вписался в поворот, и автомобиль сильно тряхнуло, так что они подпрыгнули на сиденьях.

Неужели еще раз ударит? Сильные пальцы на миг сложились в кулак и замерли в воздухе — визг ужаса огласил салон автомобиля, но истерзанное сердце Олега еще помнило Нину. Рукой он откинул ей волосы — медленно, с тоской, а затем сам не удержавшись утер лицо платком.

— Не больно, — сказала она, кривясь от боли и ужаса.

— Все впереди, — убежденно ответил он, не глядя сунув в сумку платок.

— Куда едем? — нерешительно спросил водитель.

Холодное молчание было ему ответом.

— Олег Константинович? — почти умоляюще прошептал парень. — Куда мне отвезти вас?

Олег по-прежнему молча вгляделся в прекрасное испуганное личико. Как ему хотелось свернуть тонкую белую шею и наказать эту дрянь за то, что предала его и его доверие, за то что променяла его на любовников, и за то что взывает к цивилизованности, заставав его испытать на собственной шкуре что такое камера и тюремный быт. Жаль что он поздно понял ее истинную сущность — лживая меркантильная самка, способная на любую подлость, которая не пришла бы в голову.

Олег решил хотя бы на секунду забыть о предательстве Нины и намеренно не отвечая, отвернулся к окну. Но он уже был сам не свой, вокруг него летало какое-то немыслимое разочарование, он продолжал задумчиво глядеть в окно и все время сжимал руку, кулак, так что взгляд Нины был прикован к этому зрелищу, и в мгновение Нинин рыжий пробор оказался у противоположного окна, и тогда она стремительно вжалась в дверь, подальше от него. Из-за этой беспорядочной суеты у него мало что получилось.

— Вези на речку, — процедил он, глядя в окно.

Нина попыталась справиться с нарастающей тревожной истерикой и сосредоточиться на том, в каком направлении они едут. Усилием воли девушка также как Олег молча смотрела в окно, пока уличные фонари не стали встречаться все реже, а впереди не замаячило бесконечное пространство речного берега. Теперь она была вне себя от ужаса. Набрав в грудь побольше воздуха, Нина, презрев гордость, пролепетала:

— Евгений Михайлович… он коллега по работе. Можно сказать, случайный прохожий.

— Да, в незавидном положении ты оказалась, — перебил Олег с коротким горьким смехом. — Сразу и Сережа и случайный прохожий, который почему-то так и норовит с тобой обниматься.

Несмотря на головокружение, Нина немедленно выругала себя. В конце концов она уже давно не наивная, глупенькая девочка! Пора бы уже поумнеть!

И пытаясь сказать что-то успокаивающее и правдивое, выпалила:

— Правильно, он за мной ухаживает, а Сережа уже женился. На Свете.

— Молодец. Понял, что из неверной подружки верная жена не получится.

Автомобиль неожиданно свернул под мост и покатился по грунтовой, но куда более широкой дороге, и только сейчас значение слов Олега полностью дошло до Нины. Если его условно-досрочно освободили, если он не первый день на свободе и наводил справки о ней, значит, уже вращался в обществе, где услышал завистливые сплетни насчет ее клиники и клиентах.

Она как смогла быстро стянула с себя грязный намокший плащ, кинула его в ноги, лишь бы не видеть кровь и умоляюще положила ладонь на руку Олега.

— Я могу объяснить насчет соседа Сережи, а потом насчет клиники. Видишь ли… его пальцы безжалостно сомкнулись на худеньком запястье, вырвав у Нины невольный крик боли.

— Я смотрю ты поднаторела в искусстве заговаривать зубы, — саркастически протянул он, — с твоими умом и внешностью ты получила неограниченную возможность заниматься этим. — И против воли окинув взглядом ее блузку, он снял ее руку со своей, отбросив на колени Нины. — Однако поскольку ты всюду и везде представляешься моей фамилией, я вправе сказать, что мне такое не по душе. Я мягко говоря, в бешенстве.

— Неограниченную возможность заниматься этим. Я работала… — охнула Нина. — Да ты никак под хмельком?

Губы Олега скривились в циничной улыбке:

— Я не пьян, водитель тоже, поэтому можешь не переводить стрелки, давно понятно от кого пахнет алкоголем. А я и не знал, что сейчас с коллегами по работе принято глушить винишко как стемнеет.

Он подчеркнул последнее слово, придав ему тяжелый пошлейший смысл, неприятный Нине и тут же почти учтиво добавил:

— Вечно ты врешь, но у всего есть предел.

Напуганная его издевкой, Нина молча дала Олегу пощечину. Она не имела ни малейшего представления, чем аукнется этот выпад и находилась на грани истерического ужаса. Почему он, серийный убийца, испортивший ей жизнь и надломивший психику, намекает на то, что она распутная, рассуждает о каком-то «пределе»?

В машине стало совсем темно и наконец вместе с кипучей бесконтрольной ревностью Олега, затмившей его разум, Нина в ответ получила еще парочку костоломных ударов. Умудрилась ударить его ногой в живот, после чего глаза девушки широко раскрылись от ужаса. Боже, теперь они дрались, по-настоящему дрались!

Параллельно девушка вглядывалась на залитый лунным светом ландшафт в поисках какого-нибудь киоска, стоянки, где она могла бы получить помощь. Впереди светились огоньки — киоск или шиномонтажка… Она не знала, как именно навредит себе, выпрыгнув из автомобиля на полном ходу, но ей было без разницы — лишь бы суметь подняться и бежать… бежать к огням, сулившим убежище.

Закусив разбитую нижнюю губу, Нина стремительно под прикрытием сумки протянула руку к ручке двери, украдкой поглядела на перекошенного от боли сидевшего рядом, но сложившегося пополам человека и ощутила отчаянное омерзение за свою меткость, словно в ней что-то умерло в эту секунду.

Зажмурясь изо всех сил, чтобы избавиться от непрошенных слез, которые угрожали ослепить ее, Нина потянулась к двери, пока пальцы не сомкнулись на теплом материале ручки. Она выждала еще несколько секунд, пока автомобиль не поравняется с открытыми дверьми шиномонтажки и водитель сбросит скорость, преодолевая крутой подъем. Нина приготовилась… и громко взвыла: рука Петровского опустилась на ее плечо, отдирая руку от двери.

— Не слишком торопишься, дорогая.

Взбешенная, что он, видно, счел ее отважный план не более чем глупой шалостью, Нина отстранилась и посмотрела на него:

— А! Не дотрагивайся до этого места! Сволочь ты! У меня же будет перелом!

Олег открыл было рот, чтобы сказать что он-то как раз не сволочь, но уткнулся взглядом в груди, бесстыдно выпирающие под тканью надетой на ней блузки. Странно, что он до сих пор не обращал внимания как пышна ее грудь, как стройны ноги, как тонка талия. Слегка поразмыслив, Олег напомнил себе, что до самого последнего момента Нина носила бесформенный пуританский плащ, а он был чересчур зол и вообще не замечал во что она одета. Теперь же он немедленно пожалел об этом, потому что вдобавок ко всему вспомнил какая красивая и плавная у нее походка, и в нем пробудился инстинкт. Олег отпустил ее, приказал водителю заблокировать двери и неуютно заерзал на сидении.

Спустя минуту он ворчливо буркнул:

— Ты тоже не лучше. У меня даже кровь пошла.

Глаза Нины сузились и она подозрительно на него посмотрела. Затем она оглядела упорно отворачивавшегося к окну бывшего мужа повнимательнее. Даже в темноте стало видно, как ее лицо мгновенно озарилось светом свежей идеи по спасению. И Нина осторожно сделала первый шаг.

— Когда речь идет о хороших деньгах, тут включаюсь я и лично продаю наши стоматологические услуги, чтобы попытаться заработать…

— Я уже знаю это, — перебил он.

— Но не знаешь, что я ограничиваю общение с клиентами деловыми рамками.

— Уверен, что ты ни с кем не спишь, потому что официально еще замужем, — заметил он с плохо скрываемым сарказмом. — Кристально честная женщина вроде тебя никогда не опуститься до этого.

— Да, я тебя предала, — бросила Нина, расстегивая верхние пуговицы на блузке, не собираясь отступать. — Дело в том, что ты сам сделал все, чтобы я держалась от тебя подальше. Следил за мной в трамвае и в парке. Надавил на Леню, заставил отдать клинику, чтобы сделать нас финансово зависимыми. Я… ты же понимаешь, о чем я говорю.

— Вероятно, тут нельзя яснее выразиться…

— Прекрати объясняться со мной таким гробовым тоном! — выдохнула Нина, вне себя от паники. — Я пытаюсь заставить тебя встать на мое место!

— Прости, но никак не возьму в толк, зачем меня было сажать.

— Олег… здесь третьи уши. Ты действительно хочешь, чтобы я назвала главную причину вслух! Вслух, — повторила она, пытаясь определить по его лицу, как он воспримет это.

Он только сильнее отвернулся, с единственным желанием окончательно замкнуться в себе.

— Перестань пялиться в окно и посмотри на меня!

— Причина… Да-да, конечно, — бросил он, вынужденный послушаться. Его ладонь скользнула вверх по ее руке, сжала и погладила шею.

— Кто я? Я недостоин тебя… — хрипло прошептал он. — Ужас, разрушение, вечно плохой, всегда плохой и только плохой…

Нина, застыв от неожиданности и изумления, молча уставилась на Олега, не понимая, о чем он думает, не в состоянии поверить, что он так легко и спокойно принял, что она в курсе о Марине и Ире.

И прежде чем Нина успела подумать о неосознанности его слов, сказал перепуганному парню, который сам находился на грани истерики, остановится и подождать снаружи. Затем приник к ее шее в безжалостно — чувственном выпаде. Когда-то любимые и почти родные руки потонули в ее волосах, стиснули яркие пряди, толкнули, вынуждая Нину упасть и стукнуться затылком о дверную ручку; опытные пальцы рванули на ней блузку, дерзко проникли сквозь преграду бюстгальтера.

Нина сознавала, что таким поведением Олег намеренно хочет наказать и сильнее унизить ее, но вместо того чтобы сопротивляться, как он, очевидно ожидал, она обняла его за шею, прижалась всем телом и ответила на прикосновение с сокрушительной сдачей и безграничным сожалением, так долго копившимся в сердце, пытаясь убедить Олега в том, что она любила, просто тогда очень испугалась его.

Она пыталась настроить Олега на примирительный лад, но боль с каждым вздохом раздирала челюсть, а объятья были слишком слабы и бесстрастны, чтобы хоть немного подтолкнуть ее к желаемой цели. А уже через несколько мгновений она, совершенно беспомощная лежала на спине, придавленная сверху тяжелым мужским телом.

Вместо того чтобы отплатить ей за меткий удар в живот и войти в нее сразу, как Нина поначалу предполагала, Олег осторожно чмокнул ее в щеку, искусно стягивая с нее и с себя лишнюю одежду с таким знакомым ненавязчивым мастерством. Она поняла, что он не собирается лишний раз ее мучить. Наоборот ему было нужно совсем немного ласки и хотя бы иллюзия того, что он принят добровольно. В этот момент Нина подумала, что сейчас Олег похож на кого угодно, только не на маньяка. В ней откуда-то появилась убежденность, что с намеченной ненавистной им жертвой маньяки ведут себя не так, совсем по-другому. Нина ненавидела себя за эту мысль и прилагала последние отчаянные попытки ухватиться за здравый смысл.

— Прекрати меня целовать, будь ты проклят! Его ответный шепот был таким же жарким, как его непрекращающийся гнев:

— Почему? Чтобы ты смогла сказать, что я не только избил, но еще и изнасиловал?

Его ладони ни на секунду не прекращали двигаться, задирали длинную юбку все сильнее и сильнее. Почувствовав как его губы вновь сомкнулись на ее щеке, Нина предприняла последнюю отчаянную попытку протеста, но ничего не получилось. Конечности разбила какая-то тяжелая слабость, а голова все время падала, стоило было ее напрячь. Правда, на какое-то мгновение тихий смех Олега почти полностью мобилизовал ее собственное, непонятное в своей медлительности тело.

— Снова прейдешь к ментам, — насмешливо сказал Олег, между делом стряхнув осколок резца, после удара вошедший и оставшийся торчать из ее нижней губы. — Скажешь, тут меня один взял силой. Спросят, ваша фамилия. Петровские мы, муж с женой.

Ее тело, каким бы израненным оно не было, мгновенно вспомнило и даже обрадовалось ему. Нина чувствовала, что если немедленно сейчас же не напомнит себе с кем имеет дело, то начнет рыдать и клясться ему в любви. Признается, что никого кроме него у нее не было, что она только о нем и думала целыми днями напролет.

— Ты же сухая. Сухая как старуха! — задыхаясь прошипел Олег. — Сделай что-нибудь с собой, сделай! — попросил он, хорошенько встряхнув ее.

— А ты думал, что подравшись со мной примешь ванну, — прошипела в ответ Нина, в то время как его бедра плотно прижались к ее бедрам, чтобы она могла в полной мере ощутить, что он полностью готов. — Я всегда тебя любила!..

В то же самое мгновение он вошел в нее и, быстро работая бедрами, довел себя до оргазма за считанные секунды… По телу Нины еще продолжали пробегать волны напряженного ожидания, а Олег уже вышел из нее, небрежно высвободился из ее рук и сел.

— Соблазнить меня решила. Просто нагло пользуешься тем, что я только из тюрьмы, — сообщил он и решительно пригладил волосы.

— Все, Нина.

— Нет, не все, — взвизгнула она.

— Все, — повторил он.

— Курить брошу, — примирительно улыбнулась она беззубым изуродованным ртом.

— Йогой займусь. Постигну бытие, — сказала она, взглянув в окно на пляж и реку, с которой уже успел сойти лед. Клешни смертельного ужаса вновь сжали сердце девушки, когда Олег нахмурился и в привычной манере глянул на свои часы.

Он промолчал, зато хорошо был слышен бешеный ток крови в его венах, он молчал и хмурился и повисла тишина, а в ней угадывалась какая-то щемящая сердце пустота, вперемешку с жутью.

— А я признаю, что не справилась, не поняла тебя, — вымолвила она, забившись в угол. — Помудрею еще. А что мне для этого надо? Понятно что, пожить, шишек понабивать.

Нина, парализованная паникой, молча смотрела как Олег без предупреждения снова бросился к воротничку ее блузки, который свисал с голого плеча. Шло время, а он по-прежнему нависал, неподвижный, напряженный, глядя на нее, словно на некое гадкое, пойманное в силки существо, странное и уникальное, страшное на вид, хитрое и неблагородное.

Наконец молчание было прервано резким замечанием, брошенным холодным, незнакомым голосом:

— Ты насквозь пропахла мужским парфюмом.

Девушка нервно дернулась и, покачав головой, отползла спиной вперед к дверям, в отчаянии оглядываясь на окна. Сможет ли она докричаться и умолять водителя спасти ее, прежде чем Олег ее схватит?

— Как я и думал, слова о любви здесь ничего не стоят, — заметил Олег. — Ты пустая как половина ракушки, ничтожество.

Нина всхлипнула от отчаянья и злости на себя и Рината, но тут же гордо выпрямилась, борясь с истерикой, угрожавшей одолеть ее.

— Не жалко тебе, не жалко меня?!

— А тебе было меня жалко?

— Нас вместе видели Евгений, водитель и люди у театра. Одумайся, ты же снова сядешь! — тщетно молила она, но Олег рывком отбросил в сторону ее сумочку и схватил за шею.

— К речке пойдем, да? Подвыпившей дуре вздумалось весной поплавать… тебе никто не поверит, понимаешь?!

— Причем здесь речка, — вскинулся Олег, — я тебя прямо здесь прикончу, дрянь!

Нина открыла было рот, чтобы закричать, но тут же задохнулась: пальцы Олега сжались сильнее, перекрыв ей доступ воздуха.

Странно, ноги дергались как будто долго и как будто в одно мгновение голова повисла. Когда умираешь, думаешь что ты самый умный. Любопытство жизни хоть как-то утолено, а небо над головой, вернее, кожаный потолок автомобиля, намекает на новые бескрайнее и невиданные горизонты. Глаза закатились и она уже парила где-то над нижними ребрами и не мечтала о счастливой развязке, а из груди само по себе вырвалось:

— Третий раз тебе с рук не сойдет, но жажда сильнее, правда?

— Я готов был перед тобой в лепешку расшибиться, — процедил Олег, вырывая свое запястье из побелевших маленьких кулачков, продолжая душить ее.

— Я… мне очень жаль, — задыхаясь пробормотала девушка. — Прости меня, но я узнала про Марину и Иру, что ты утопил их. Мерзким предательством я хотела спасти себе жизнь, на моем месте любой поступил бы также.

Легкие, казалось, вот-вот взорвутся от слепящей боли, из горла Нины вырвался пронзительный хрип. Почти теряя сознание, она снова схватила мужскую руку руками, выгнула спину, пытаясь избавиться от жесткой хватки и глотнуть сколько-нибудь воздуха, необходимого ей, и, как сквозь сон услышала свирепое проклятье, сорвавшееся с губ Олега.

Он отпрянул, и Нина застыла, готовая забиться в истерике, пытаясь смириться с гибелью и приготовиться к последней агонизирующей боли, которая придет как только он вновь схватит ее.

Но боли все не было: Олег не шевелился. Руки Нины бессильно опустились. Сквозь застилающий глаза туман она видела его над собой. Голова Олега была откинута, глаза закрыты, лицо превратилось в маску мучительного страдания.

Глядя в это потрясенное лицо, Нина не чувствовала, что ее тело сотрясается от глухого кашля, пока усилия сдержать хрипы не стали слишком невыносимым бременем. Она жаждала воздуха, прикосновения мягкого сиденья и безрассудно истерично искала пощады у своего палача, до конца не понимая за что ей это все.

Олег с прежней брезгливостью отпустил ее и сел рядом. Нина без единого слова закрыла лицо руками и зарыдала, выплакивая страх и боль, захлебываясь от слез, сотрясавших ее с ужасной силой, и Олег испугался, что ее рассудок может не выдержать. Он сидел, глядя на реку невидящим взглядом, сжав переносицу пальцами, терзая себя этим душераздирающим лающим кашлем, горячими потоками слез, катившимся по ее лицу и падавших на сиденье его автомобиля.

— Я… я нашла копию уголовных дел, у Лени в я-ящике, — запинаясь, прорыдала Нина. — Я все про тебя знаю.

— Дело не в этом, Нинель, — шепнул Олег прерывающимся от волнения голосом. — В день нашей свадьбы ты сделала со мной такое, даже не спросив справедливо я оправдан или нет.

— Что тут объяснять? — выдавила она. — Сейчас… это было дежавю. Ты знаешь смерть и никто меня не переубедит в обратном! Олег глубоко, прерывисто вздохнул:

— Без уважения нет отношений. Без доверия нет смысла продолжать.

Ручьи слез мгновенно пересохли. Прижав разорванную блузку к груди, девушка приподнялась и окинула мужчину напротив острожным взглядом.

— Так вот оно что! Надеюсь, ты меня на этом отпускаешь? — закричала она и, бросив бесполезное занятие в попытке хоть как-то прикрыться блузкой, отвернулась к окну.

Олег бесцеремонно зашвырнул в нее пиджаком, чтобы прекратить крики и чтобы ей было чем прикрыться, а сам повернулся и открыл дверь.

— Девушку отвезешь куда скажет! — скомандовал он водителю, поодаль наблюдавшему за ними с широко открытыми от ужаса глазами.

— Врача себе вызови! — рявкнул он, и прежде чем Нина успела отреагировать, выбрался из машины, развернулся спиной к ней и мрачным взглядом оглядел окрестности.

— Здесь темно, Олег Константинович и безлюдно, — удалось в конце концов вымолвить испуганному водителю.

— Это не может не радовать.

Как только его тень исчезла за деревом, Нина свернулась калачиком на сидении, с досадой отметив, что пиджак слишком короткий, чтобы прикрыть ноги. Но в данный момент она была чересчур разбита и чересчур счастлива, чтобы беспокоиться по этому поводу. Ей подарили жизнь, все.

В углу на заборе весит почтовый ящик — весь в древних царапинах. Часть привычного пейзажа, из непрочного металла, когда-то серый, теперь облупился, углы ржавы и грязны. Ящик всегда на замке, а ключ она хранит на дне вазы с конфетами. Специальный крючок или ключница — слишком по-старчески.

С крышкой доставщик основательно помучился — надо было ему бросить букет и записку под дверь, а не пихать все это внутрь. Правда, надо отдать должное солнцу, цветы на нем быстро ссохлись, потеряв объемность. Она сползла спиной со своего смятого ложа, кое-как потянула раму наверх, кое-как натянула на плечи халат и разревелась, застыв уже на улице.

Быстро отлегло.

Без удовольствия она встала на цыпочки, повернула ключ в замке и откинула крышку ящика. Она давно не открывала ящик. Ей навстречу пахнуло разгоряченным пыльным воздухом и газетной краской. Помимо газет, там лежал конверт без подписи в дорогой плотной обложке, вроде приглашения на свадьбу или юбилей. Записка написана от руки, аккуратно согнута по шву и заклеена. Письмо без подписи — для нее, конечно, не Лене, про Леонида уже давно забыли — ему никто не пишет. Она огляделась и подумала, что с письмом делать — с этой короткой весточкой, с этим тотальным концом всему, концом ее жизни в городе. Она не могла заставить себя читать на улице, но и до дома не донесла. Назвала письмо

приветом

— так было проще, затем уселась на крыльцо — и началось.

«Уважаемая Нинель Нестерова! Я не мелкий пакостник, который мусорит в подъездах, ты меня снова с кем-то спутала. В связи с чем, план продажи клиники, моего подарка тебе кажется мне безвкусным и диким. Я никому просто так не врежу, это не мой стиль. Ты, наверное, не в своем уме. Думаю, ты страдаешь интоксикацией или манией величия. Попробуй клизмы. Или кури что-нибудь другое.

P.S.: сообщаю, что развелся.

P.P.S.: хоть раз попадешься мне на глаза, я тебя уничтожу».

Стрела попала в цель. Нина потеряла дар речи: еще не привыкла к своему новому амплуа гадины. Все легче быть жертвой.

Утро было свежее и красивое. Дикие птицы вернулись с юга, гоготали как на комедии; вдоль Набережного проспекта ярко-желтым горели кружки мать-и-мачехи. Нина бросила машину у магазина «Все для сада» и прошла пешком полквартала: хоть какое-то глазам разнообразие, подумала она.

Не то чтобы она не хотела идти на работу, но все же чувствовала себя хорошо в одиночестве. Будто обновленной и самостоятельной, будто сердце ее больше не разбито. На нее поглядывали мужчины в летних легких костюмах. Не вульгарно — вежливо, сдержанно, слегка заинтересованно. Мужской взгляд ни с каким не спутаешь. Но она чувствовала себя отстраненной, аккуратной и ко всему безвкусной.

Вот какова жизнь, думала она. Не такие уж это цветочки и бабочки. Она пыталась припомнить, что о ней читала, какой-нибудь афоризм, но ничего не приходило на ум.

Выживай, выживай, выживай.

А смысл в чем? Сбоку еще был многошумный прибой. Бурливая река.

Вскоре, проведя один или два? — часа в кабинете, она отправилась в регистратуру на разведку; Администратор сказала, к ним в руки попала какая-то важная птица и надо бы составить индивидуальный план лечения. В холле было спокойно, и все же ее тошнило как кошку от огурцов. (Почему именно кошку? Потому что они всегда ведут себя так, будто никому не принадлежат и готовы уйти. Вот и она тоже.)

Бесполезно сидеть в кабинете — ей все равно не до работы сейчас, когда больше сего на свете ей хочется есть и спать! Необходимо, просто необходимо пообщаться с кем-нибудь…

Поколебавшись несколько минут, Нина все же решила заглянуть в операционную, проверить чем там занят Иннокентий Петрович. Он, конечно, помнит как преследовал ее с предложением лечить зубы во сне и будет доволен, узнав что теперь у врачей не будет причин злословить по поводу невнимания к их идеям.

В последнее время роли переменились, и рабочий коллектив заваливает ее предложениями и просьбами: и хочет активности от нее!

Нина наспех посмотрелась в зеркало, поправила накрахмаленную стойку халата, затянула потуже пояс вокруг тонкой талии и, откинув назад короткую гриву блестящих волос, направилась к двери.

Зевая от духоты и чего-то похожего на скуку, девушка прошлась по коридору, не обращая внимания на то, какой ажиотаж она вызывает. После недавней болтовни, смеха и шуток в наступившей здесь тишине было нечто почти меланхоличное, но Нина стараясь не обращать ни на что внимание остановилась перед операционной, где было рабочее место Кеши.

— Столько лет их растила и дала обкромсать себя по ухо, — глухо прозвучал голос одной из санитарок из слабого сияния операционной.

— Прическа это ее личное дело, — удивился Кеша.

Возможно, лучше зайти после обеда и не подслушивать из коридора сплетни, чья главная героиня некто иная как она сама.

— Зубы тоже теперь новые. Со вставными стала еще краше, очень удачная эстетическая работа.

— Согласна, Иннокентий Петрович. Только Лужина жалко. Хороший врач был, на ровном месте взял и уволился.

— Это вы про тот случай, когда на него хулиганы напали и нос сломали?

— Да-да, это как раз когда Нинель Алексеевна с беговой дорожки на лицо упала. Два ребра себе сломала, ключицу и вывихнула запястье.

— Так это вы про то время, когда Нинель Алексеевна из дома не выходила, пока я самолично ее оттуда уговорами не выковырял, — махнул рукой Кеша и убежденно добавил: — если бы не ее больничный, то Лужин бы не уволился. Не позволила.

Нина нарочно потеряла интерес. Была какая-то причина у Лужина уволиться, как всегда задетая гордость, но она боялась ее услышать.

Нина дернула ручку вниз и постучала в дверь операционной. Услышав паузу в разговоре, она почти ворвалась в помещение, прислонилась к стене и смеющимся взглядом обвела Кешу, сидевшего прямо перед ней на вертящемся стуле с колесиками, и санитарку Жанну, пристально наблюдавшую за начальницей из-за массивного сухожарового шкафа для стерилизации инструмента. Нину снова накрыла тошнота. Ее спасла Жанна: открытая банка с дезраствором была завинчена и убрана в шкафчик, чересчур воняет хлором, показала жестом она.

Глядя на нее Кеша задумчиво потер подбородок, оглядел цвет лица, нахмурил чело, разгладил, а потом, видимо пришел к какому-то заключению и спросил, чем она питается. Кажется, он тоже что-то сделал с волосами: раньше у него просвечивала плешь на макушке как у католического монаха. Может, теперь маскирует под пробором? Или, хуже того пьет какую-нибудь химию? Ага, подумала Нина. Несмотря на дачу за городом и жизнь на свежем воздухе, возраст дает о себе знать. Не дай бог, станет как с Леней. Сердце подслушают, а там тихонько.

Тем не менее, хирург был оскорбительно игрив. Только что не говорил: в ногах правды нет, присядь-ка! Он иногда называл ее на ты, но пошутить насчет грубых функций организма — эту черту в их отношениях ему было не переступить.

— Ем как обычно, — ответила она. — Мучают запахи.

— Если есть энергия бороться с фобией, значит, здорова как бык, — попытался сострить он.

— Вы не понимаете, о чем шутите, — отрезала она. — Продолжаю ненавидеть, но пользуюсь. Потому что лень. Потому что, подошла к возрасту, когда приходит понимание того, что есть явления пострашнее, чем лифт.

— Утром тошнит?

— Нет, — соврала она.

— Значит, будет.

Он стал заполнять медицинскую карточку — больше для вида, конечно. И при этом хихикал: наверное, считал что всем исключительно весело. В какой-то момент тяжесть должности дала обратный эффект: с каждой новой секундой в глазах присутствующих она превращалась в наивную простушку. Глядя на не нее, Кеша видел лишь молоденькую и, значит, слабую и неопытную девицу.

— Да беременная вы! — не выдержала и сказала Жанна. И прибавила, что не собирается провести остаток смены, убираясь как аборигены без раствора и не шумя, точно в библиотеке.

Нине почему-то стало за себя стыдно. То, с какой убежденной легкостью ей поставили диагноз начисто вырубило из колеи. Она извинилась и вышла. Остаток пути она молчала с застывшей улыбкой на губах. Так и преодолела расстояние до своего кабинета негнущейся деревянной походкой.

Нина стояла у машины на парковке, глядела на проспект, на лице ее плавала улыбка, воспоминания о прошедшем УЗИ переполняли душу. Судя по положению солнца, утро было в самом разгаре, а она поднялась больше двух часов назад, мечтая заспаться дольше, чем когда-либо в жизни.

Вечером Сережа и Света принесли удобный легкий пластиковый тазик и брусничный морс. Сережа посоветовал выпить чай, сказал, что это лучшее лекарство, но она не хотела рисковать. Света была довольно внимательна, но притом задумчива: как-то неправильно, заметила она, что ты родишь первая. Нина сказала, что не хочет портить им вечер, пусть они идут и занимаются чем хотят; так они и сделали. Единственный плюс — они не пытались остаться на ужин. Гостеприимство возможно при самых разных обстоятельствах, но рвота — не из их числа.

Тем же вечером позвонил Кеша и сказал, что ей надо попытаться выйти на работу: умеренный подход — наполовину победа. Он был прав, по крайней мере за делами можно вспомнить что — ты личность, а не химическая машина, погрязшая в токсикозе. Тем более, сделав УЗИ, она ни за что не хотела вникать в подробности родов. И даже не знала прекрасно это или мучительно — пройти через все, и на финише тебя запирают в больницу, сбривают с тебя волосы, не дают есть и пить, не хотят, чтобы ты задавала вопросы, хотят тебя уверить, что здесь все под контролем и не под твоим. Втыкают в тебя иглы, чтобы с тобой ничего не сделалось, пока от боли ты не взвоешь и не начнешь вставать на цыпочки. Ты словно препарированная лягушка, и все наклоняются над тобой: анестезиологи, акушерки, уборщицы, студенты, внимательные или рассеянные, практикующиеся на твоем теле, давят на живот, чтобы ребенок выскользнул как зубная паста из тюбика. А после этого осматривают изнуренную плоть на разрывы и в случае чего, снова берутся за иголку. Зов природы слишком велик, чтобы никогда в жизни не позволить сделать с собой такое.

Ей постепенно становилось лучше. Она выпила брусничного морса, и он помог. К утру, вот, вышла — правда, не ела. Да и вождение напоминало анекдот.

Нина погрузилась в раздумья и не заметила, как на крыльцо вышла администратор. По-прежнему улыбаясь, она обернулась к девушке, державшей еще одну из бесконечных карточек, пустую, только оформленную и распечатанную. Невзирая на суровое, полное мрачных предзнаменований выражение лица администратора, Нина окончательно преисполнилась решимости разбить все преграды и подружиться с коллективом. Разумеется, раз уж она заработала репутацию бесчувственного робота, наладить добрые отношения с сотрудниками заставит потрудиться.

Подыскивая, что бы сказать девушке, она сильнее улыбнулась, и тут на глаза ей попалась карточка в ее руках. Уцепившись за нее как за безопасную тему для разговора, Нина заметила:

— Надо заказать стеллаж, чтобы в него можно было засунуть тысячу таких карточек, а то и две.

— Этот пациент устроил скандал, Нинель Алексеевна, — оповестила ее девушка, протянув карту, с судьбой которой не знала как поступить. Нина бросила на нее изумленный взгляд, не уверенная, прозвучала ли в ответе нотка страха или нет. — Он ищет доктора Лужина. Сначала приехал в клинику из которой он уволился ради нашей и сильно расстроился, когда узнал, что от нас он тоже успел уволиться.

— Должно быть, можно с ним как-то связаться, чтобы узнать где Лужин ведет прием, — заметила Нина.

— Понятно, Нинель Алексеевна. Да только Лужин наш номер заблокировал. А пациента не устраивает объяснение, что доктор уволился весной, а сейчас осень.

Последнее логичное замечание было наполнено такой ностальгией и сожалением, что Нина ушам своим не поверила. Нахмурившись, она повернулась кругом и посмотрела на администратора:

— Откуда вы знаете, что я приехала?

— Вас в окно видно. Он вас тоже в окно увидел. Он сказал, что знаком с вами. Правда, многие наши пациенты лично вас знают.

Девушка явно сообразила, что сболтнула лишнее, побледнела, замерла и посмотрела на Нину с неописуемым испугом.

— Я ему сказала, что не знаю про Лужина! Ничего!

— Спокойно, — мягко проговорила Нина, — вам не надо бояться меня. Я вас не съем. Вместо того чтобы нервничать, лучше скажите, как его фамилия.

— Зарипов Ринат, — выпалила девушка и окинула любопытным взором помрачневшую начальницу.

Мир вокруг на мгновенье пошатнулся и завертелся с двойной силой.

Забыв в руках бумажную карточку, Нина уставилась на залитое солнцем окно, задумчиво сморщив лоб.

Почтительная тишина медленно опускалась на холл при появлении Нины, а представшая ее взору картина обещала громкую ссору не менее красноречиво, чем молчание. Лампочки неярко пылали в плафонах, вделанных в современные стены, бросая отсветы на застывших недружелюбных людей. Под лампами неподвижно высились работники регистратуры; администраторы и охранник стояли бок о бок — женщины по ту сторону стойки, мужчина — с другой, поближе к проблемному посетителю.

Но не сотрудники были причиной непроизвольной дрожи в коленях Нины, а высокая мощная фигура, особняком возвышавшаяся в центре холла и созерцающая ее каменным сверкающим взором. Ордынским завоевателем она вырисовывалась перед ней, в рубашке белого цвета с кармашком сбоку, пылая таким сильным возмущением, что даже охранник старался держаться на расстоянии.

— Это называется беременность, — объяснила Нина, когда Ринат в шоке перестал оглядывать ее с ног до головы.

Ринат приказал себе на нее не пялиться и вежливо перевел взгляд с Нины на величественную стойку регистратуры с вазой в посеребренных переплетах.

— Ты похожа на воздушный шарик.

— По крайней мере ты не сказал «кобыла», — усмехнулась девушка.

— Зато подумал.

Нина, догадываясь как он зол на нее и все еще улыбаясь, проводила его в кабинет в глубине клиники, но когда он сел на стул и тоже осторожно улыбнулся, сердце девушки упало. Она хотела, чтобы Ринат исчез, хотела избежать их встречи, сделать что-нибудь, лишь бы отогнать страх за малыша, который обязательно овладеет ею, как только она окажется одна.

— У тебя нет причин ругаться так искренне. Мои сотрудники действительно не знают о судьбе Лужина с тех пор, как тот уволился.

В голосе девушки прозвучало такое сожаление, что Ринат невольно выпрямился.

— Нинель, мне наплевать на твои отношения с Петровским, мы с тобой не родственники. Но если я приехал ко врачу и обнаружил что снова остался без врача…

— Скажи спасибо тому самому Петровскому, — просветила Нина. — Лужин теперь даже не отвечает на звонки. Он просто униженный человек.

— И тобой тоже, как видно, унижен, — добавил Ринат, и Нина затаила дыхание, пока он не нашел телефон у себя в кармане. Возможно, это последний доверительный разговор, прежде чем жизнь разведет их, и по старой памяти она твердо намеренна быть приветливой…

— Хочешь морс? Боюсь, не смогу предложить тебе поесть, потому что здесь не ресторан, да и меня тошнит при виде еды.

— Согласен на морс.

Нина подошла к бару и вынула графин с морсом. За спиной раздался голос Рината:

— И что только могли не поделить между собой стоматолог и архитектор? Нина помедлила, сжимая в руке стакан.

— Профессия здесь не причем, — уклончиво объяснила она. Но Рината было трудно одурачить, она поняла это в тот момент, когда принесла ему стакан с морсом и увидела веселые искорки в глазах.

— Они просто устроили кровавый махыч из-за тебя, верно, принцесса?

— Ужасно это звучит, — улыбнулась Нина, — врач Лужин занес руку для удара и получил в нос, вот и все.

Уголки рта Рината приподнялись в понятливой улыбке, и он, наклонившись вперед, со стуком поставил стакан на стол. Нина поняла, что собирается делать Ринат, когда он поднес телефон к уху и успокаивающе подмигнул ей.

— На автомойке очередь, — шепнул он в трубку, продолжая смотреть на нее.

— Чем врать, лучше бы пил.

— Алло! Алло, шеф! На автомойке очередь. Пальцы Рината были в каких- то нескольких сантиметрах от ее плеча, когда пронзительный щелчок громкой связи заставил ее отступить на шаг назад. Нина навострила уши, и голос Олега Петровского обдал ее арктической прохладой:

— Еще скажи, что чистая машина это плюс сто к моему настроению и проси отгул. Ладно, — добавил он, — один обойдусь как-нибудь. Но чем больше ты получаешь свободы, тем осторожнее я перехожу дорогу.

На этом разговор закончился.

Ринат дрогнувшими пальцами убрал телефон. Губы, а потом и руки начались трястись, пока все тело не затрепетало в приступе смеха, так, что пришлось опереться о вращающееся кресло в бесплодной попытке хотя бы немного успокоится.

Нина, подойдя сзади, взяла и стиснула графин.

— Он всегда такой понимающий? — с искренним любопытством спросила она. — Подозрительно добренький, неправда ли?

— Пока шеф сидел, я сильно скучал. Я знаю, кто стоит за его арестом. Это ты какая-то злая.

Даже голос отказывался ей повиноваться в этот момент:

— Ты всего лишь водитель и как раз много не знаешь.

Немного помолчав, Ринат спокойно спросил:

— Что же он сделал ужасного, чтобы до такой степени лишиться твоего доверия?

Ринат почти не давал себе труда скрыть, что считает ее глупой и более того, виновной стороной, и именно это оказалось последней каплей, переполнившей чашу ее терпения. Как ни старалась Нина взять себя в руки, ничего не выходило.

— Это я злая? — почти истерически вскрикнула она. — Это я злая?

— Должно быть, раз продолжаешь давать Олегу повод защищать свое моральное достоинство подобным образом, как с Лужиным.

Безумный гнев загорелся в душе Нины, испепеляя разум и способность рассуждать, не оставляя ничего, кроме самозабвенного бешенства. Сверкая широко раскрытыми от неслыханной несправедливости глазами и словно решившись на что-то, она резко повернулась и со стуком поставила на стол графин.

— До двадцати лет я всегда отличалась скромным поведением. Просто жила учебой и могла держаться в стороне от мужчин. Олег выдернул меня из привычной среды, считая что я похожа на его бывшую жену.

Она судорожно обхватила графин за горлышко и глаза Рината сузились:

— Что это, черт побери, ты хочешь этим сказать?

— Что он вдовец. Дважды, — прошипела Нина и, не успел он ответить, стиснула графин и с чувством зашвырнула им в стену. Ринат в курсе — Нина поняла это в тот момент, когда его рука обвилась вокруг дверной ручки, освобождая проход для встрепенувшегося мускулистого тела.

Он, оказывается, был в курсе. Его удаляющиеся шаги были не слишком быстрыми, и Нина делала все возможное, чтобы он не оттолкнул ее, а она не изменила своему решению открыто поговорить. Неловкими настойчивыми движениями она стряхнула пыль с песочницы, расположенной на детской площадке граничащей с территорией клиники, уселась на бортик, покрытый жесткими деревянными опилками, а потом вскинула глаза и начала отчаянно сверлить ими Рината. Она хотела доверительности, заработала на нее право, ожесточенно повторяла себе девушка.

— Жутко, уверяю тебя, жить, — наконец вымолвила она, — третьей по счету.

— Ко всему можно привыкнуть, — заметил Ринат. — По-моему еще раз жениться в тридцать с небольшим вполне нормально.

Но произнес он это не особенно убежденно.

Судя по виду, Ринат был рад, что увел ее из клиники подальше от людей и знакомых.

Нина сидела и покачивалась взад-вперед лишь бы показать, что ей хорошо и она расслаблена. Опять поднялся ветер с речки, обдувал их, пыльно-сухой, но текучий, кусты у них за спиной вскинули ветви, их шелест был похож на всплеск; грибок над песочницей отсвечивал металлическим блеском, взошедшее солнце разлилось на раскаленном круге. Закаркала ворона, и у Нины по коже побежали мурашки, ни с того ни с сего каждый волосок встал дыбом — со всех сторон их окутывал шум города; здесь эхо транспорта глушило остальные звуки.

— Думаешь, что вовремя сорвалась с крючка? — были его первые слова после долгой паузы.

— Вообще-то да, — ответила она. — И все равно я пострадала. Но во всяком случае, не до такой степени как те, предшественницы. Рассказывай, что знаешь о шефе.

— Не понимаю, о чем ты, — сказал Ринат. Он стоял словно в накидке из солнца и растягивал карманы.

— Какой удачный спектакль, эта его женитьба: три по одному и тому же сценарию. Уже свой человек в Загсе.

— Не говори глупостей, — сказал Ринат, но напора у него явно поубавилось. — Чтобы там не произошло между вами, для меня Олег Петровский пример для подражания. Более того, я его должник. Он мне сестру спас от рака, денег отвалил на операцию и обратно ничего не попросил. И на работе его всегда любили. Ты сильно заблуждаешься.

— Не сильно, — ответила она. — Он избил меня. Изнасиловал и чуть не задушил прямо в машине.

— Тише ты, — зашипел Ринат. — Дети оглядываются.

— Пусть смотрят, — сказала она. — Пока ты не созреешь, чтобы сказать то, что хочешь, но очень боишься мне рассказать.

Соль попала на рану. Ринат потерял дар речи: не хватало только чтобы он пререкался с беременной женщиной на глазах у несовершеннолетних.

— Скажи, что именно ты хочешь? — спросил он. — Разумеется, шеф превратит меня в котлету, если узнает об этом разговоре. Я кое-что видел и помню, но скандал мне ни к чему.

— Я уже сказала, чего именно. Очень ясно. А теперь мне нужна вся правда.

— Позвони ему — и он расскажет, если посчитает нужным.

— Ни за какие коврижки в мире, — сказала она. — У него маниакальная слабость к рыжим. Ты знал это, давно знал. Даже в простой студентке он нашел сходство со своей ненаглядной наркоманкой. Она мертва, а Нинель под боком — замучила ностальгия, я теперь понимаю. Не смог меня пропустить. Не смог не поплестись за мной в парк. Но теперь он своими грязными ручонками до меня не дотянется.

— Хватит говорить гадости! — Ринат уже разозлился, его лицо, залитое солнцем, пошло красными пятнами. — Вот тебя он любил, это точно. Да он просто бредил тобою!

Она чуть не сказала: «А вот и нет», но поняла, что это будет тактической ошибкой. Ко всему прочему, по закону ее ребенок и Петровского тоже; но сообщать об этом всем и каждому совсем не обязательно; про генетические анализы лучше не думать. Знай Ринат правду, он только упорнее старался бы устроить их встречу. Возьмет и расскажет Олегу об увиденном в клинике, тогда ей снова придется погрязнуть во лжи и сказать, что ребенок от другого мужчины. Какой-то кошмарный бразильский сериал.

— Какая теперь-то разница, — сказала она. — Мы давно в разводе. Ресторан Центральный не посещаю. Даже если ты раскроешь чей-то секрет, это ничего не изменит, просто уберет осадок.

— Только из уважения к твоему положению, — сдался Ринат, рухнув рядом. И молчание. Пошли плохие минуты. Она не могла больше казаться расслабленной.

— Приятно вспоминать про Ирину Александровну, — неожиданно сказал он.

Нина бережно натянула футболку на выпирающий живот и посмотрела на него заслонив ладонью глаза. Ее разбирало любопытство, это прозвучало так не к месту, казалось бы, зачем такая прелюдия, пустая словесность, эмоции. Притом Ринат перепутал порядок, он ведь еще не рассказывал про ту первую, бешенную, послушную только Петровскому, а этот ответ должен был идти после, она бы тогда была поспокойнее.

— Красивая была женщина, Ирина, просто невезучая и несчастная. Закрутила интригу с прежним водителем. Именно из-за нее шеф Сашку и убил. Мне так кажется.

— Кажется? — переспросила она, чуть не вскочив с места, но продолжая сидеть неподвижно.

— Я считаю, да, — сказал он и продолжил свой рассказ. — До того как стать водителем, я работал охранником в частной фирме. Тут предложение поступило, было сказано семейная пара, муж обеспеченный отдал своего водителя жене, а сам за рулем не всегда может — много работы, да и статус обязывает. Познакомились с Петровским. Познакомились с Сашей, как с Денисом.

Нина поморщилась.

— И понеслись трудовые будни. С благодарностью в течение трех месяцев я занимался очень прибыльными перевозками, и когда мне тоже начали доверять, смог составить свое мнение об этой семье и заодно, о коллеге.

Понимаешь, от меня перестали скрывать, что у Петровского реальные проблемы с кое-какими влиятельными людьми, поэтому он и подстраховал Ирину Александровну обществом двух метрового шкафа Саши. Шеф трясся за нее до безумия, как и все мы. Он не особо уделял ей внимание, то есть я хочу сказать, пахал, выводил в свет строительную компанию, параллельно решая как избежать шероховатостей с конкурентами. Эта женщина, она была такой невероятно красивой и милой, даже красивее женщин из журналов, что ее нельзя было не любить.

В тот период всегда было неспокойно, но одним утром, казалось, было еще тревожней, чем обычно, наверное, потому что я заблудился в паутине улочек, а шеф впервые в жизни сорвался на меня, сказав, чтобы я взял себя в руки и срочно вез его к одному магазину косметики, а не то он меня уволит. И когда наконец я добрался туда, в тот магазин, в котором даже ни разу не был, оказался на убогой маленькой площади, забитой грязным, дымящим транспортом — там повсюду была такая суета, что трудно представить. Я осмотрелся вокруг, теряя всякую надежду обнаружить какой-нибудь свободный кусок, где можно было бы кинуть тачку, чтобы найти Ирину.

На другом конце площади я увидел небольшую кучку людей, которые осторожно наблюдали за чем-то — за чем именно, мне было трудно разглядеть, — и принял решение встать где стою, включил аварийку, а шеф уже кинулся из машины. Он протиснулся в толпу первым. Я было побежал за ним, но притормозил, вспомнив, что даже не знаю в чем дело. Полагая, что мое присутствие не будет таким уж неуместным, я протолкался через людей и подошел ко входу в магазин, раздвигая локтями десяток не в меру любопытных женщин. Откуда-то доносился плач и спутанные объяснения Ирины Александровны, кричавшей на шефа за то, что на нее только что напали.

Наконец я пробрался туда, откуда мне все было видно. Там, около вращавшейся двери, стояла жена Петровского с клочком шубы в руке. Она указывала на свой воротник и вопила, что на нее плеснули кислотой, что это были два каких-то незнакомых человека и они уже убежали, а потом толчком заставила шефа поглядеть на сожженный воротник, и я увидел его лицо.

Я остолбенел, когда понял, что он сейчас встанет перед ней на колени. Ирина Александровна кричала, что ему просили передать, что в следующий раз будет не шуба, а лицо; затем она повернулась спиной к людям, чтобы расходились и не смотрели на раскаянье ее мужа. Когда я увидел шефа на коленях среди грязи и плевков в его роскошном пальто, то испугался, что у меня галлюцинация.

Водитель Ринат шумно сглотнул.

— Нинель, лицо шефа являло собой одно сплошное сожаление и было залито стыдом от прежних многократных извинений. Судя по всему, она только за минуту до этого увидела его впервые за долгое время — Ирина Александровна страдала от такого пренебрежения.

Когда он продолжил рассказ, у него исказилось лицо.

— Кого-то мне это напоминает. Ну да ладно. Пока я стоял там, потерявшая от страха рассудок женщина, визжала, требовала, чтобы шеф поскорее утряс свои дела, помирился с кем надо, а с другими начал считаться. Он молча смотрел ей прямо в глаза, но не сдвинулся с места, и тогда она назвала его упрямой сволочью и нанесла ему удар рукой по щеке с такой силой, что не будь он боксером, упал бы. Перед ней опустились на колени. «Я просто пошла выбрать помаду!» — визжала она и снова била его. Он ничего не говорил, а лишь смотрел прямо перед собой; вот тогда я увидел его глаза… в них уже зрел план. В них не было ни тени отчаянья. Но в них была боль — не передать, какая в них была боль за жену!

Нину затрясло от жалости к неизвестной женщине и отчего-то от жалости к Олегу, но она не могла понять, почему Ринат рассказывает ей эту тяжелую историю, перед тем как рассказать кто убил Ирину и ее предшественницу.

Лицо водителя потемнело.

— Начиная с этого дня Ирине Александровне не дозволялось передвигаться по городу одной. Из-за слепой мужниной заботы ей не разрешалось даже близко подходить к рулю: шеф боялся как бы за счет нее ему не отомстили. Рисунки рисовать это еще не все, надо уметь в нужный момент пораскинуть мозгами, а также показать свою силу. Саша превратился в телохранителя, его рост и комплекция оказались очень кстати. Вера Андреевна была не в курсе, ее пожалели. Судя потому с каким размахом работает строительная компания, в которой ты стажировалась, не сложно догадаться, что проблема была улажена. Пистолет так и пролежал в бардачке не пригодным, — сухо пошутил он. — Но Ирина Александровна решила научиться не обижаться, доказать шефу что ей и без него интересно, и они с Сашей каждое утро пораньше уезжали по ее делам, и возвращались только к вечеру.

— Ты хочешь сказать... — выдохнула она.

Нарочито громко вздохнув, засуетившись и ощупывая несчастные карманы, он достал карамельку и, ненадолго забыв про рассказ, принялся разворачивать сильно красную, гладкую конфету «Барбарис», в которую затем вписался, жадно забросив за щеку в рот. Затем голос Рината понизился до шепота.

— Ты мне тоже нравишься и что дальше? Допустим, я осознаю, что от этого будут одни неприятности. Узнают и донесут. Узнают же, кто это спровоцировал. Или надо действовать так, чтобы комар носа не подточил. Саша и Ирина так не сумели.

Нина сохраняла невозмутимость.

— Нежеланная, но молодая женщина вполне способна на любовника, — заметила она. — Они решили сбежать, но Олег им не дал, правильно?

— Правильно, что? — нервно дернулся Ринат, не отрываясь впрочем от карамельки. — Саша бесследно исчез, с Ириной Александровной ты, похоже, знаешь что случилось. Я тебе ничего больше не скажу о ней — жены Петровского, должно быть, набили тебе оскомину, я это очень хорошо понимаю. А вот про то, что увез его, бледного и поддатого из одного глухого села в тот день когда труп в номере нашли, открою.

— Можешь доверять мне, — безмятежно объявила она, пока они вот так буднично сидели на песочнице, в окружении чужих детей. — Я не предам.

— Из твоих уст это звучит как прикол, — сказал он. — Впрочем, слушай. Петровский позвонил, назвал адрес и попросил его срочно забрать. Село это еле отыщешь на карте, к тому же он сказал приехать без машины. Я не представлял, как у меня язык повернется спросить что он в этой глухомани забыл: слишком фамильярно, неуважительно даже. Он же начальник — большой человек, тем более денег дал сестре на операцию. Помню, я не задумываясь рванул на автовокзал, сел в автобус, но испугался, очень испугался и пока трясся в автобусе только сильнее себя накручивал. Не понимал, кто и что меня там ждет. В этом месте, стоит повториться что я его должник.

Ринат сглотнул откуда не пойми взявшийся комок в горле.

— Помню дома, деревню. Подошел к дому. Шеф сидел на лавочке. Глянул на часы. И кинул мне ключи от своей машины. Я их не смог поймать. Я почти ничего не слышал. Он улыбнулся. Снял окровавленную рубашку, багажник открыл. Денег мне дал за испуг, а сам всю дорогу так и ехал голый, в одних брюках.

— Что там произошло?

— Мне никто не объяснял.

— Что там произошло?

— Сама догадайся.

— Что там случилось, Ринат?!

— Что-то, — сквозь сладкий сок барбариски произнес он. — К слову сказать, Сашу долго в полиции разыскивали, так и не нашли.

Его слова были сродни обману, они мало на что пролили свет, у Нины было такое чувство, будто ее обобрали.

— Давай туда съездим, — набралась смелости и предложила она.

Ринат неаккуратно смял хрустящий фантик и посмотрел на нее сузив глаза.

— Я тебе тоже денег дам, — уточнила она. — Мы же дружили, помнишь? Я найду ответ на свой вопрос, а ты спустя столько лет хоть поймешь кому служишь.

— А я считаю, ты чокнутая, — сказал он.

— Так я же не одна буду. С тобой, с твоим пистолетом, — возразила она. — Много времени прошло, ничего не изменится.

— Вот именно.

Он придвинулся ближе, он рассуждал логично, от него исходила какая-то угрожающая сила. Она машинально обернулась, словно ища подмоги, но те двое детей были на другой стороне песочницы, оранжевая рубашка девочки ярким пятнышком рдела на сентябрьском солнце, точно козырек бензозаправочной станции. Знак, предвещавший дорогу.

— Прошу тебя, — привела она единственный аргумент, которым к сожалению нельзя было опровергнуть логику.

Ринат потому и сопротивлялся, что она вся загорелась, ему отчего-то приятно было, чтобы она признала его власть над своим желанием, смирилась.

— Иногда мне кажется, — проговорил он, четко расставляя паузы на равном расстоянии одну от другой, — что ради своего Петровского ты на всех плевать хотела. Даже на здоровье ребенка. Готова не пойми куда и сколько ехать по неизвестной дороге. Притом на таком приличном сроке.

— Да нет же, — возразила она, — я на ребенка плевать не хотела. На самом деле, я только о его будущем и забочусь.

Похоже ли это получилось на намек про отцовство? Одновременно она соображала, хватит ли тех денег, что у нее в сумке, и сколько времени уйдет на то, чтобы собраться и доехать до той деревни, избавиться от гнилых неподтвержденных теорий и чудовищных изматывающих сомнений, в которые она сама себя погрузила и никак не может выбраться. Исправляй то, что натворила, думала она. Уговаривай его, лишь бы твоя взяла, лишь бы заполучить ключ к разгадке и потом размахивать им на своем мысленном празднике победы.

— А я вижу что хотела, — повторил он не столько нравоучительно, сколько грустно, а это хуже, с его нравоучениями она могла бы сладить. Он мрачнел у нее на глазах, становился задумчивым и решительным; чего так сердиться? Едем и едем. Подступал страх.

— Послушай, — сказала она, — мы с Олегом уже попробовали быть вместе, и ничего хорошего из этого не вышло. А ребенок у меня от него. — Ее последний козырь, только не нервничать. — Я колбасу-то не ем, а тут целого ребенка убить. На аборт не смогла решиться.

Она делала признание, но слова у нее изо рта выходили механически, словно у говорящей неваляшки, которую толкнули в бок и пошло- поехало, слово за словом, не удержишь. Она всегда могла повторить то, что сказала: любовь была — потерпела неудачу, теперь у нее подарочек, она не такая как все, рассталась забеременев. Не то чтобы она от этого страдала, но она сознавала свою уязвимость, в роддом ей никто цветов не принесет. А правда, в конечном итоге, вроде лото или шахмат: либо ты гипотетически можешь допустить, что познакомишь ребенка с отцом, когда он подрастет, либо нет. Все зависит от того, какой окажется правда.

— Все проблемы от вас, баб, — сказал он, пропустив мимо ушей ее слова про ребенка.

Кусты вновь зашелестели. Она посмотрела на небо, затем на свою машину.

— Поедем на моей машине, — сказала она. — В ту, черную, я не сяду. Он проглотил конфету, выбросил фантик в урну.

— Вы для шефа словно оконные шторы. Узор красивенький, рыженький, но света уже не увидеть.

— Все же возьми на всякий случай пистолет, — сказала она. — И не гони на трассе. Она наклонилась, встала.

— Иногда мне кажется, нет, я просто в этом уверен, — сказал он шагнув к машине, — что от вас, женщин, одни проблемы. Вот и у шефа подряд три промаха.

Она оправила спортивные штаны, обхватила себя руками, повернулась, и клиника посмотрела ей вслед блестящими стеклами.

Сели в машину.

— Я уже на пределе, — призналась она и перевела глаза с его мрачного лица на крепкие пальцы, вцепившиеся в баранку.

— Никто не узнает, — пообещал он. — Все будет тихо.

Он помолчал и вдруг издал глухой звук, полустон, полумотив, которым у него иногда начинался приступ беспокойства перед дорогой.

— Жаль его, — повторил он несколько раз напряженным, дрожащим голосом. — Да, да, жаль его! Намаялся он с вами. С тобой, в особенности. А я, ведь, его должник.

Они катили по последнему спуску, грязь отскакивала от днища машины, и вдруг перед ними оказалось то, что неожиданно было здесь увидеть: гостиница, столовая, пиво — высвечивались слова синим, свежеокрашенные, кто-то расстарался; да только зазря, у забора все равно ни одной машины, и на двери табличка: «Свободные номера есть». Обыкновенный придорожный мотель, малоэтажный бежевый отштукатуренный дом с дешевым ремонтом; земля вокруг него была слишком каменистая, неприветливая, к реке вела камышовая тропинка.

Тишина стояла мертвая, издалека доносился как казалось, собачий лай, приглушенный шумом леса и журчанием, это означало, что они держат правильный курс. А потом вдруг они услышали шуршание песка, и только успели сообразить, где находятся, как машину подхватило на чем-то скользком. Оказалось, что они пропустили поворот на деревню, и это точно лаяли собаки, только с другой стороны леса. Если бы машину затянуло в лужу, плавно переходящую в некрупное болото, а дальше в реку, они бы застряли, но они оставались спокойны, не было ни малейшего переполоха, все, что сохранилось у Нины в памяти, — это желтизна деревьев, шумный бег воды и оглушительный рев мотора, приведший к мерному покачиванию автомобиля, как только они выбрались из чавкающей влаги.

— Где туалет? — спросила она. — Я сейчас лопну.

Ринат отвез ее к воротам гостиницы и показал.

— Ну как, заметили тебя? — спросил он на выходе.

— Нет, не заметили, — ответила. Его вопрос удивил ее.

— Очень жаль, что проехали поворот, — произнес он приподнятым голосом, вздернув свои темные брови, будто это его праздник, его спасительная соломинка.

— Поворачивай обратно, — буднично сказала она.

— Называется, полечил зубы, — без выражения сказал он и вывернул руль.

Он улыбнулся своей обычной улыбкой — глаза сузились в щель — точно отек от пчелиного укуса, распахнул дверцу автомобиля и водрузил ее на переднее сиденье.

— Может поплутаем и вернемся сюда, а? — сказал он. — Пристегнись, а то лбом ударишься.

Ударишься

он произнес так, словно шутил: он достаточно опытный, чтобы пренебрегать ремнем безопасности. Тем не менее, сам он поехал выставив локоть в окно, а другую руку бросил вблизи ее колена. Самое смешное, что это была ее машина.

Он осторожно свернул в нужном месте, и они ехали дальше в молчании. Он по-прежнему атлетичный мужчина, Ринат, бугристый, как античная статуя, а шея, словно приставили бычью. Судя по его улыбочке он не удивлен что наткнулся на гостиницу. Как будто заманил ее сюда и рад — не самая приятная мысль. Ринат не гений, не испытывает творческих мук, и потому вместе с ним удобно. В ее представлении Ринат мало читает книг, но красив поступками. Нужно было выйти замуж за такого мужчину, как Ринат. Умелые руки не знают скуки.

Нет: совсем не стоило выходить замуж. Избежала бы многих неприятностей. До сих пор приходится расхлебывать.

Нина ждала, пока они проедут лес. В удачно рассчитанный момент по зову интуиции, огляделась — и вот она, деревня, как на ладони, дома убегали назад, сбиваясь в кучу, на темном фоне реки ослепительно желтело заброшенное поле. И пришло чувство, которого она ждала, а оно все не приходило: тоска по Олегу, хотя у них особо ничего и не успело начаться и столько всего теперь отделяло; потом лес стал маленьким — обман зрения, они объехали поле, и большая часть деревни осталась позади.

Жарко, она втянула голову в плечи, капля пота быстро скатилась по коже. Заборы разворачивались и снова исчезали у них перед бампером. На двадцать километров дальше была другая деревня, а в промежутке — ничего, только одинокая гостиница, густые деревья, выступающие прямо из воды, расходящиеся в стороны берега, кочки, оказывавшиеся на самом деле островами, и заливы, и перешейки, которые впадали в другие водоемы. На карте или со спутникового снимка вся водная система наверняка разветвлялась, как вены и сосуды, но когда едешь на машине, видишь только ту часть, где находишься.

Все это время Ринат мучительно вспоминал. Наконец, он схватился за голову и поменял направление.

Ее подмывало крикнуть: «Ура! Мы приехали!» — но она не решилась, не хотела услышать в ответ молчание.

Вскинула на плечо сумку и пошла по тропинке, а потом вверх к нужному дому по мосткам и по ступенькам, вырытым в крутом склоне, на первой ступеньке зияла широкая трещина, лестница была подстрахована двумя клинышками. Нужный дом стоял на вершине травяного холма, травы тут целая гряда, подгоняемая подступившим полем. Только тоненький слой песка и редкая сырая глина удерживали траву на месте. А со стороны реки склон был обнажен, обрублен, и берег грозил обвалиться, давно уже нельзя было назвать его пляжем.

— Страшно тут, должно быть, жить, — сказала она. — На отшибе…

— Зато в гармонии с природой, — заметил Ринат. — По-моему, тут здорово.

Но сказал он это уж слишком мрачно. Затем потянулся в бардачок за пистолетом.

Перед домом посреди огорода на бревенчатых нарах лежали без колес два велосипеда, голубой и бордовый; вокруг ржавели раскиданные останки еще более древних предметов. Похоже, здешний неведомый хозяин не выбрасывал ничего, что еще могло пригодиться. На крыше дома поблескивало остроконечное сооружение наподобие дорожного знака, явно заброшенное туда до лучших дней, на верху крыши висела телевизионная антенна, а на верху антенны — громоотвод.

Хозяин был дома, работал в огороде за углом. Он выпрямился ей навстречу, лицо в глубоких морщинах, предельно замкнутое, словно запертый сундук. Нине показалось, он тоже испугался.

— Добрый день, — сказала она уже у самого забора.

Он сделал шаг вперед, но смотрел все так же насторожено; и она сказала:

— Мы разыскиваем Сашу, — и улыбнулась. Опять это чувство тоски, горловой спазм. Но мужчина ничем не выдал удивление, он пожил на свете. — Располагаете информацией о нем?

Вытянув руки вдоль тела, как пионер или как послушный строевой боец, он смотрел на нее и молчал. Так она с ним и стояли по обе стороны забора, лица окаменели в выжидательной улыбке, в уголках губ росло напряжение, покуда она не спросила:

— Сашу убили на ваших глазах?

Тут его подбородок резко ушел вниз, голова стала раскачиваться из стороны в сторону.

— А-а, нет-нет.

Он напугано посмотрел себе под ноги, на пучок свекольной ботвы. Потом вскинул голову и сказал быстро:

— Что за допрос, а? Лучше вам уйти. Мой племянник Саша заблудился в лесу.

У калитки появился Ринат и мужчина стал говорить с ним слитно и в нос, их речь ей не хотелось понимать, потому что это был отборный мат — кроме двух-трех первых слов, которые она знала еще из школы. Пошлые и грубые выражения в какой-то момент принявшие угрожающий подтекст, от этого ей сейчас проку было мало.

Она ждала, пока Ринат блеснет пистолетом и им откроют дверь. Молча смотрела как художественно дорожка от порога до калитки поросла травой, на сорняки в огороде, примерно месячные. Надо было ей перед поездкой избавиться от дорогой обуви, впрочем не стоит, они ведь здесь всего на полдня. Может быть, даже меньше, уж слишком Ринат жесткий.

В уши из разных сторон доносилось лягушечье кваканье, им здесь рай — рядом с речкой, — сыро, ее полотняные кеды промокли насквозь. Надо было смотреть под ноги, когда впускают в незнакомый огород. Оборвала несколько кустиков картофеля, которые не пошли в рост и не вырастили ботвы; сорвала с грядки астру стряхнула коричневую пристававшую грязь, теперь она чистая, алая, похожая на танцующую балерину.

Ринат его допек, мужчина разозлился и почти орал:

— Убирайтесь вон, чего вам от меня надо? Сашка и тот подрались, а дальше я не помню, пьющий. Со мной у вас разговора не выйдет!

— Почему же, — ровно возразил Ринат и схватил его за воротник. — Очень даже выйдет. Рассказывай лучше, будь паинькой, а то мне самому придется тебя разговорить.

— Оставь его, — сказала Нина, продолжая разглядывать цветок, то ли со скуки, то ли от волнения, с этой беременностью не поймешь.

Она хотела сбежать в машину, когда Ринат тряхнул его, остановить их, ругаться нехорошо, тем более в гостях, им ведь попадет обоим, если в доме еще кто-то есть. Поэтому она и призывала к миру, зыбкому, учитывая обстоятельства, маловероятному, она перестала глупо трястись, так как всегда оказывалась побежденной. Но только в том, что касалось Олега. Единственная ее защита была — сдача или как обычно бегство. Она присела на верхней ступеньке.

— Не суйся, сама эту кашу заварила, — отозвался Ринат. Его пальцы сжали руку мужчины повыше локтя. Он попытался вырваться, но Ринат обнял его, словно собрался извиниться и страшно произнес: — Выбирай: или ты говоришь, или кровью умоешься.

Мужчина захватил в оба кулака его рубашку.

— Если я умоюсь, то и ты со мной, — крикнул он из-за завесы грязных длинных волос, дрыгая в воздухе ногой. Непонятно было, трясется он от смеха или плачет.

— Рассказывай! — крикнул Ринат ему. И ей: — Считаю до пяти.

Ринат вывернулся и уронил мужчину на землю, навел на него пистолет, будто всю жизнь снимался в боевиках, слишком уж он был «на ты» с этим орудием убийства и пыток. Снял с предохранителя, рядом с коленом лежавшего мужчины раздался зловещий стрекот.

— Зачем ты это сделал?

Голос у нее был равнодушный, Нина сознавала, что спрашивает не от имени этого мужчины, не заступалась за него; она спрашивала для себя, ей надо было понять.

Минуту он поломал комедию.

— О чем ты? — спросил Ринат, невинно ухмыляясь.

— О том, как ты сейчас с ним обошелся.

Он настороженно поглядел на нее, не обвиняет ли его она? Но она сидела с астрой, спокойная, как кошка, как болото, и он расхрабрился.

— А ты знаешь, как еще показать серьезность наших намерений? — начал он на примирительной ноте. — Ты меня вынудила, сама напросилась. Он многое знает, — заговорщицки добавил он, — думает что сумеет скрыть от меня, да только у него мозгов не хватит, я сразу догадался, носом чую. Я бы не против, если бы он сказал, полиции боюсь, честно, тогда понятно, я против насилия. — Он великодушно улыбнулся. — Но он хитрит, а я этого не терплю.

О чем-то таком Нина догадывалась, выходит, здесь следовало показать силу; Ринат и показывал.

— Не может, пусть не рассказывает. Я как мать, не могу на такое смотреть, — сказала она.

Его взгляд выразил не злобу, а удивление, словно когда-то он думал о ней хуже.

— Я как мать не могу на такое смотреть, — буднично повторила она, будто покупала яйца. Слова эти звучали как заклинание, но оно не срабатывало, потому что она утратила надежду. Однако Ринат покорно кивнул и сунул пистолет в карман, он хотел, чтобы кивок этот у нее в памяти запечатлелся; придал ему выразительности, как будто это она только что выпустила пулю вблизи чужой коленной чашечки, а не наоборот. Самый мрак обычно перед рассветом — так она это назвала и сложила руки на свой живот.

Подобие улыбки промелькнуло на испитом лице мужчины.

— Имею я право предположить хоть на минуту, что вы используете то, что узнаете, против меня и не сказать ни слова? — вопросительно глянул на них он, сев на земле. — Но вы не сделаете этого. В вас есть человеческое начало, сострадание и понимание, в чем я лично убедился только что. Вы не из законников, и теперь я убежден в этом.

— Не умничай, — сказал Ринат весело, намекая, что он не умный. Он протянул мужчине несколько купюр и снова выразительно глянул на нее; Нина подумала, что надо будет потом отдать Ринату свою банковскую карточку и позабыть о ней навсегда.

— Я в прошлом учитель литературы. Язык не забыл, хоть и пью, — он взял деньги и от этого его лицо стало сияющим и мягким как сырой бараний жир. Сидя на ступеньке, она прислушивалась как волны накатывают на берег, и вертела астру в руках. Мужчина казался сломленным и невыразительным, точно старая урна или кукла без руки.

— Мой племянник давно умер.

У нее сжалились руки; Нина оглядела огород, потом уставилась на деревянную ступеньку.

Глубок вздохнув, мужчина вымолвил:

— В тот день Саша нагрянул неожиданно, без звонка. Был напуганный, трясся как суслик, места себе не находил. У меня в холодильнике бутылка водки лежала, ну я ему и предложил посидеть и расслабиться. Потом разговорились. Он мне сказал, что взял на душу большой грех. Богатую женщину влюбил в себя, а потом убил и ограбил. Помню, я тогда с табурета упал, потом пришел в себя и осторожно стал Сашу расспрашивать. Оказывается, он работал охранником у этой несчастной. Муж вечно занят, а Саша ей лапши на уши навешал, мол, люблю и все тут. Втерся в доверие. Я говорит, узнал что муж не поладил с кем-то и открыл лично для нее счет в банке. На случай если с ним что-то случиться, чтобы она жила без хлопот до самой старости. Короче, постраховал мужик ее, чтобы она при любом раскладе оставалась в шоколаде. А Саша не растерялся и внушил ей идею сбежать вместе, вместе с ее деньгами, которые она, дурочка, покорно сняла пред тем как встретиться в каком-то отеле, куда они порознь должны были добраться.

Мужчина шумно сглотнул.

— В номер на первом этаже Саша через окно проник, через него и обратно вышел. Сидел тут, хвастался, какой он хитрый, как тщательно все продумал. У начальника, дядя Витя, первая жена с зависимостью была. Решила того мужика проучить, в море бросилась и на глубину поплыла за то, что он ей дозу на отдыхе покупать отказался. Там волна подступила не вовремя и утянула пьяную дуру. Ночь же, надо было делать выбор или самому тонуть или перестать за ней нырять — дядя Витя, у нас нормальные доверительные отношения, я пока его возил, он мне сам все это рассказывал. Поэтому, я ту бабу специально напоил и лицом вниз подержал в полной ванной. Чтобы точь-в-точь было, чтобы подумали что у него с крышей беда. Я же ему с телефона жены сообщение специально отправил, а сам сумку с деньгами взял и через окно свалил. Лишь бы он теперь не вспомнил, что я ему как-то про тебя рассказывал, мол, ты один учитель на всю деревню — гордость рода. Я же ему название деревни говорил, от нее до отеля полчаса езды. Лишь бы его поскорее повязали, пока он в шоке и над трупом жены горюет. Лишь бы у него в этой ванной крыша по-настоящему поехала, тогда он точно от срока не отвертеться, а я больше не водитель, буду жить богатым.

— Нет! — в ужасе воскликнула она. — Нет, только не это… Не замечая ее состояния, мужчина продолжал, глядя прямо перед собой, с головой погрузившись в воспоминания.

— Только он взял и вспомнил. Помню, часа не прошло как примчался сюда на машине такой, что обзавидуешься. Саша как раз из дома выходил, пьяный, сейчас, говорит колесо подкручу и на велосипеде прокачусь, проветрюсь. А он ему как дал, Саша чуть кувырком не полетел. Драться начали, два здоровых бугая, нет, я дрищ против них. Выбежал вслед за Сашей, смотрел и не вмешивался. Да и совесть вмешаться не позволяла, как ни крути, мразь у меня оказался, а не племянник. Думал, поплачется, я в его положении войду, пойму и покрывать буду пока он под шумок куда-нибудь на юга не укатит.

— Нет, — застонала Нина, закрыв руками глаза и пытаясь стереть из памяти облик подростка в боксерских перчатках, со знакомыми серыми глазами, преданного свихнувшемся подчиненным.

— Я почувствовал, что не выдержу этого зрелища, — продолжал мужчина. — Племянник явно уступать стал, он же на моих глазах вырос, школьником в гости приезжал каждое лето. А мужик тот, он как рай и ад в одном флаконе. Сам красивый как роза, но бил Сашу страшно. Сразу мне стало ясно, что он того, гневливый. Терпение имеет, но если довести то все — капут. С такими лучше не шутить.

Отведя глаза от какой-то дальней невидимой точки, мужчина сумрачно посмотрел на Нину.

— Вы беременная, не буду я дальше ту драку описывать.

Голос Нины превратился в умоляющий шепот:

— Драка есть драка. Что случилось в результате нее?

— Сашу он убил, — жестко ответил мужчина. — Заколол отверткой от велосипеда, а потом шею свернул как котенку. Милосердно и быстро, решил не мучить.

Стены дома закружились перед глазами девушки, и она приоткрыла рот, опасаясь приступа тошноты.

— Как сейчас помню, лопату у меня он попросил и водки. А Саша в лесу за полем похоронен, нет, наши бабки до туда не дойдут. Потом вернулся, тоже присел на ступеньке и так курил красиво. Аристократ он что ли? — грустно усмехнулся мужчина и ткнул пальцем в Рината, — потом, этот вот приехал, забрал его, а полиции я ничего не сказал. Землю почистили от очередной мрази, вот и весь рассказ. Теперь, пошли вон!

— Ну, вот нас и выгнали, — сказал Ринат. — Теперь ты успокоилась?

В отличие от нее все чувства от услышанного он держал при себе.

Он обвил Нину руками, защищая от нетерпеливого взгляда хозяина и поднял на ноги.

— Нагулялась? — спросил он. У нее так дрожали ноги, что она едва стояла, и резануло раскаяние, острое, как бритва. — Пошли, — сказал он. — Сейчас доставим тебя в город. — Он приподнял и повернул к свету ее лицо, вгляделся. — Надо бы тебя, наверное, довести под руку до машины.

Он говорил с ней как с больной, а не с беременной. В одной руке она держала сумку и астру, другую сжала в кулак. Они пошли на лягушек, и те вспрыгнули из под них, зеленое конфетти. В машине Нина не заплакала, она не хотела смотреть на Рината.

— Я сейчас скажу свое мнение про Олега Константиновича, — вымолвил он. — У реки два берега. Может тот, который увидел, зависит от самого тебя?

Буквально такими словами. Крепкие пальцы лежали на рулевом колесе. Оно вращалось, представляя собой идеальный круг, радио говорило, пело, мотор исправно тикал под ними как часы, полнота истины.

Но это ощущение — привал на середине пути, у нее было такое чувство будто гора с плеч упала, будто на самом деле она могла сюда приехать только познав безысходность, увидеть и сразу же забыть тот лес за полем, такой искупительно прохладный и темный, должна не иначе как сквозь пелену стыда и раскаянья.

— Позвони ему, — сказал Ринат.

Это ее допекло, она разозлилась и почти орала:

— Он меня ненавидит, чего тебе от меня надо? Больше с ним этот номер не пройдет!

— Попробуй, — ровно возразил Ринат. — Всегда лучше попробовать. Только не с моего номера, возьми телефон, будь паинькой.

— Ладно, — выпалила Нина, продолжая кричать в голос от волнения, но больше от чувства отвергнутости, которое потом придется пережить.

— Звони! — тоже крикнул Ринат. — Хуже уже не будет.

Нина нашла телефон и нажала на номер.

— Алло! — Она перешла на визг: — Алло!

Она убрала телефон обратно в сумку.

— Трубку бросил, — сказала Нина максимально равнодушно. — Я больше его не слышу.

Она была опустошенна, обесточена, ею только что пренебрегли как неаппетитным блюдом.

— Ну и судьба у мужика, жесть, — сказал он. — Когда ты появилась, я так надеялся, что у него все наладиться, поэтому помогал вам как мог. А вы…

— Я хочу помолчать, — сказала она, обливаясь потом.

— Тебе душно из-за пуза, — подытожил он. — Прибавлю скорость, надо поскорее доставить тебя домой.

Ринат ехал и разглядывал ее в жарком свете, держа руки на руле, как ни в чем не бывало, оно и лучше. У нее на коленях прижатые к округлившемуся животу, лежали кошелек и сумка. Она молча вытащила и сунула ему одну из банковских карточек. Она не могла просто так вернуться домой, она так легко бы туда никогда не вернулась, разве что сидеть как на иголках и стенать по человеку, которого упустила.

— Узнай где он и вези туда, — сухо проронила Нина и отвернулась.

Через пару часов, скрючившись перед зеркалом заднего вида, настроенным рукой Рината, Нина ухитрилась убедить себя, что способна встретиться с Олегом на нейтральной почве и признаться в том, что он скоро станет отцом.

Она чуть подкрасила губы, взбила короткие волосы вернув прическе вид и отпрянула, чтобы оценить впечатление производимое ее серой футболкой из мягкого льна эко со спортивным воротником, спортивными штанами и тряпичными, удобными, испачканными в дороге кедами. Живот и бедра неуместно сильно подчеркивались спортивным кроем, а под ногти попала грязь с огорода. Самолюбие и здравый смысл заставили ее устыдиться как можно сильнее: Олег вращался среди светских львиц и бизнесследи, и с ним легче бы было взаимодействовать, если бы она как раньше выглядела утонченной и изящной.

Удрученная результатом, она выглянула в окно, наблюдая как пешеходы торопливо бегут по центральной улице города, держа в руках телефоны и деловые портфели. Солнце по-прежнему барабанило сотнями крошечных лучей-молоточков по крыше машины, и она рванула две пуговицы воротника на футболке, которую сама себе купила на двадцатидвухлетние. Весь этот час она непрестанно репетировала как и что сказать. Нужно быть спокойной, тактичной, осторожной… да-да, именно так она будет себя вести. Не стоит опускаться до того, чтобы критиковать его за прошлое. Пусть у Олега незавидная судьба, но она совершенно не желает причинить ему травму знанием о том, как ранила ее его история. Но никаких истерик — она будет спокойной, тактичной и мягкой. Именно таким образом она, возможно, сумеет вернуть их общение в прежнюю цивилизованную колею, и, возможно, их отношения станут более теплыми. Кроме того не стоит обрушивать на его голову всю информацию сразу, нужно сообщать обо всем постепенно.

Но руки снова начали дрожать, и Нина сунула их поглубже в карманы, судорожно сжав кулаки в нервном напряжении. Больше всего она боялась, что несмотря на то, что Олег чуть не сделал с ней на берегу, все же он не подумает сожалеть. Наоборот! Будет вести себя так, словно она во всем виновата. Он чуть не убил ее, она была невиновной жертвой, но сегодня именно Олег может назвать ее злобной бесчувственной стервой и выставить из своего ресторана.

Голос Рината отвлек ее от мрачных мыслей:

— Передай Петровскому, что я его должник.

Нина потянулась к водительскому сиденью, сжала его руку на прощанье и бросилась к ресторану, который давно обходила стороной.

Преодолев холл широкими шагами, она оказалась в огромной зале, украшенной бархатными шторами. Нина подошла к администратору, седому мужчине, сидевшему за круглым столом и с плохо скрываем любопытством наблюдавшим за посетительницей и изучавшим ее испачканные кеды.

— Олег Константинович занят с поваром, — сказал он, оглядев ее и со скрипом приняв решение не препятствовать ей пройти. — Сейчас они обсуждают поправки к сезонному меню, но обычно это недолго. Пожалуйста, садитесь.

Обрадованная тем, что Олег явно не торопиться обратно в офис и находится в компании других людей, которые волей неволей заставят его себя сдерживать, Нина подчеркнуто оглядела зал. И тут, увидела Олега Петровского, сидевшего в углу.

Вся смелость испарилась также внезапно, как и вспыхнула, и Нина поскорее уселась в уютное мягкое кресло с тканевой обивкой, внушавшее ей иллюзию защищенности. Не успела она сделать заказ, как из углового столика поднялся мужчина в форме шеф-повара, оставив обзор полностью открытым. Нина поняла, что может беспрепятственно изучать бывшего мужа поверх посуды и вазочек с цветами, и украдкой уставилась на него. Олег сидел за столом, задумчиво потирая подбородок и о чем-то вяло шутил с мужчиной в поварской форме.

— Не обязательно быть поваром, чтобы сказать что суп полное говно, — заключил он.

— Да, что-то пресненький, — согласился повар, а потом добавил: — конец. Это конец. Следует уничтожить этот вариант меню. Мне плохо.

На что Олег успокоительно улыбнулся и несогласно мотнул шеей.

— Конец — состояние, предшествующее чему-то новому, а уничтожение — это состояние, предшествующее творчеству. Сделав паузу Олег испытывающе поглядел на повара: — Все нормально. Все будет хорошо. Идите работайте.

Несмотря на небрежную расслабленную позу, он излучал атмосферу замкнутости и ухода в себя. Сразу было видно, что он хочет чтобы его оставили в покое. Он словно был олицетворением непривязанности и любви к одиночеству, которые Нина нашла немного непривычными и странно тревожащими. В тот вечер в театре она была слишком взволнованна, чтобы хорошенько рассмотреть его, теперь у нее был для этого повод и возможности, и Нина отметила, что он остался почти таким же что и два года назад… и все-таки в чем-то изменился. В тюрьме он окончательно потерял свежесть юности, и теперь лицо светилось глубоким убежденным спокойствием, приобретенным в тяжких обстоятельствах, что делало Олега еще привлекательнее, но и более отчужденным. Волосы казались темнее, чем она припоминала, глаза светлее, скульптурно очерченная фигура все также излучала неприкрытую чувственность.

— Какой-то вялый у вас процесс творчества, — повар склонил голову набок, над его бумагами.

— Правда, — весело отозвался он. — У меня нет желания танцевать перед кем-либо с карнавалом идей. Неинтересно.

Проходивший мимо официант сказал что-то ободряюще шутливое, и блеск неожиданной улыбки Олега заставил сердце Нины сжаться. Она постаралась также присмотреться к бумагам, разбросанным по столу. Очевидно, Олег рисовал для кого-то как привык, но не пытался выработать лучший способ это сделать.

В его набросках не было прежней энергии, словно напор мощной струи иссяк, словно прохудился каркас кружевных в крапинку выдумок. Глядя на его прежние работы, всегда казалось, что ему не хватает всех существующих красок, всех масляных и акварельных оттенков, всех грифельных карандашей и цветных мелков и пятен для воссоздания полотна замысла. Но этого уже не было, бесконтрольные вдохновленные всплески потеряли всякую цель, потому что теперь стали прагматичными, сухим механическим ремеслом. Теперь все иссякло.

Также Нина с возрастающим профессиональным интересом отметила, что здесь способ общения с персоналом разительно отличается от того, что происходило во многих фирмах. Там лишь отвали приказы и приходили в бешенство, если кто-то замешкался и пытался противоречить. Олег, на удивление, предпочитал живую дискуссию и свободное выражение мнений. Он общался, спокойно прислушиваясь к чужому мнению, и вместо того, чтобы возвысить себя над служащими, искусственно поддерживая субординацию, используя юмор и накопленный опыт. Такой стиль казался Нине куда более очаровательным и разумным.

Она, не скрываясь, подслушивала ни к чему не обязывающую теплую расслабленную болтовню, и в сердце возникло и начало расти крохотное семя восхищения. Снова, слишком быстро обольщаешься, резко одернула она себя, вернув серьезность. Нина подняла руку, чтобы заказать минералку, и это движение, по-видимому, привлекло внимание Олега. Он поднял голову и в упор посмотрел на Нину.

Как тогда в ложе театра она замерла, забыв о заказе, не в силах отвести взгляд от этих серых глаз. Но тут Олег резко отвернулся и обратился к стоявшему рядом мужчине:

— Сейчас позже, чем я думал. Возобновим обсуждение после ужина. И словно почувствовав, что это необходимо, он осторожно оглядел Нину, откинувшись на спинку стула и, с расширившимися глазами замер за столом без движения.

Не зная как поступить, она неуверенно махнула рукой, мысленно назвав себя идиоткой.

Он снова никак не отреагировал. После чего Олег стиснул кулак, и чашка кофе, которую он держал в руке, разлетелась на мелкие осколки. Он непонимающе уставился на красный ручеек, стекающий с пальцев.

Стоит ей показаться в дверях, как сердце у него начинает колотиться, но голос разума твердил, что нужно вести себя спокойно, если хочешь избежать очередной истерики. Эта чашка… это как укол ставить. Нужно сидеть совершенно спокойно и смотреть в другую сторону. А потом, когда Нинель уже не будет пялиться на порез, расслабиться за столом и убедит себя, и если потребуется окружающих, что все нормально, — тогда надо действовать быстро, — решительно и не показывая, как больно. Быстрота важнее всего. Потому что, если быстро двигаешься, значит все хорошо, здоров и ничего не почувствовал. У меня только одна попытка, думал Олег, потому что Нинель уже раскрыла рот, готовая охнуть, а значит, я должен быть готов. Он молниеносно спрятал руку в карман и ухмыльнулся.

— Надеюсь, это спортивная леди вас вылечит, — неуверенно предсказал стоявший уже в дверях повар.

— К несчастью, вряд ли, — сухо ответил Олег.

Через несколько секунд проход и угол опустели, и горло Нины пересохло при виде Олега, шагнувшего к ней.

— Спокойная, осторожная, мягкая, — нервно повторяла она, вынуждая себя сидеть в кресле и наблюдать за тем, как он к ней приближается. Никаких оценок. Не вываливай на его голову сразу все проблемы. Поэтапно…

Олег наблюдал как она выпрямилась и заговорил голосом, таким же ледяным и резким, как и его отношение к ней.

— Давно не виделись, — объявил он, намеренно показывая, что не будет обсуждать короткую неприятную встречу в театре.

Ободренная очевидным отсутствием явной агрессии, Нина протянула трясущуюся руку и постаралась не показать, как нервничает.

— Привет, Олег, — выговорила она с самообладанием, которого вовсе не испытывала.

Его пожатие было слишком коротким и деловым, вторую пораненную руку он глубже спрятал в карман.

— Означает ли все это, — с фальшивым восторгом объявил он, еще раз оглядев ее, — что теперь я смогу стать членом эксклюзивного невротического круглосуточного клуба отцов?

Нина, покраснев, кивнула.

— Я тебя никогда не понимал, а сейчас еще больше не понимаю. Зачем ты пришла сюда?

И когда Нина вновь замялась ломая пальцы, Олег стал терять терпение:

— Ты что, онемела? Пришла сюда глубокомысленно молчать? Вообще откуда в тебе эта жесткость, упертость и самонадеянность?

— От верблюда, — сказала она, стараясь не рявкнуть и оставаться спокойной.

— Деньги! — ледяным тоном объявил он.

— Среди других трогательных мотивов этого визита ты забыла упомянуть об алиментах, доказать их законность тестом на отцовство. Или я неверно оценил чистоту твоих намерений, Нина?

Но она вновь удивила Олега, покачав головой и спокойно признавшись:

— Да, после всего случившегося я решила сохранить этого ребенка, но не беременность заставила меня позвонить тебе сегодня.

— А затем без приглашения приехать и сюда, — язвительно добавил Олег. — И теперь ты пришла, вежливо говоря одевшись попроще, лишь бы заставить меня раскаяться в том, что тем вечером мы столкнулись в театре. Теперь я должен покаяться и предложить отступные. И как далеко ты готова зайти?

— О чем ты? Я всегда так выгляжу.

— Неужели это правда? Но ведь эти жалкие попытки разжалобить меня, все на что ты способна?

Нина открыла рот, чтобы ответить, но Олег был уже сыт по горло этими омерзительными загадками.

— Позволь облегчить тебе трудную задачу объясниться со мной, — зло прошипел он. — Постарайся и дальше помалкивать! Чтобы ты не сочинила и не сделала, мне совершенно все равно, поверь! Можешь с примирительным видом торчать у меня в ресторане, можешь даже заявиться ко мне домой, но я не секунды не жалею что с тобой развелся и не вмешивай сюда ребенка, мы не планировали его!

Реакция Нины поразила его. Олег бросал слова, точно острые копья, намериваясь ранить побольнее, намекнул что она жалко выглядит, страшная лгунья, способная сохранить нежеланную и ненужную беременность ради больших алиментов, оскорблял каждым оттенком своего тона, отталкивал и унижал, подвергал ее издевательствам, заставлявшим даже потерявшего к себе последнее уважение человека встать и уйти, но не смог пробиться через ореол спокойного достоинства, окружавшего его бывшую жену. Строго говоря, она смотрела на не него с выражением, которое, знай ее Олег немного хуже, мог посчитать бы нежностью и расположением.

— Ты все очень ясно изложил, — мягко ответила она и медленно встала.

— Насколько я понял, ты уходишь? Нина покачала головой и слегка улыбнулась.

— Я собираюсь подозвать официанта и заказать минералки и какую-нибудь закуску, можно две закуски. И суп.

— Ушам своим не верю! — взорвался Олег, чувствуя как начинает терять железный контроль над ситуацией. — Неужели ты не слышала, что я сейчас сказал? От ребенка я не отказываюсь, но ничто на свете не заставит меня передумать и пойти с тобой на мировую.

Улыбка мгновенно пропала, но глаза все также сияли искренней нежностью.

— Ты в праве сделать это.

— И?.. — настаивал он в полнейшей растерянности, которую отнес на счет еще болевшей порезанной ладони. Нет, все эта чертова ссадина, из-за нее он никак не может сосредоточиться!

— И я принимаю твое решение как воздаяние за все страдания, которые тебе пришлось перенести по моей вине. По вине наркозависимой Марины и неверной жены Иры, а также, по вине Саши. Пережив столько горя, ты не можешь вести себя иначе, — вздохнула она без всякой спешки. — Тот деревенский учитель рассказал мне чем окончилась ваша драка, но я не пришла обсуждать твой поступок, я пришла сюда с предложением мира.

Олег в потрясенном неверии уставился на Нину, но та, спокойно улыбаясь, продолжила:

— Кстати говоря, у нас будет мальчик и став матерью, мне бы не хотелось гадать в каком возрасте я должна буду сводить его к психиатру. На всякий случай, чтобы он не наломал дров с такой спорной наследственностью как у него. Олег, у меня не было выбора узнать сумасшедший ты или нет, кроме как поехать в ту деревню. Я практически сразу нашла тот дом. Там я также нашла ответ на все свои вопросы. Прости, теперь я знаю, чья рука искусно выставила тебя отвратительным монстром.

Первым порывом Олега было послать ее к черту, но это — чисто эмоциональный порыв, а когда речь шла о прошлом или о бывших женах, Олег давно уже приучился никогда не позволять эмоциям затмевать голову нестерпимой болью. Да и логика подсказывала, что спокойный честный разговор двух взрослых людей — именно то, чего от него добивалась Нина в течение последних минут. Теперь Нина предлагала дружбу, с поразительным тактом признавая вину. Обезоруживающим тактом. И почти располагающим.

Стоя здесь в ожидании его ответа, Нина с коротко остриженными волосами, еле дотягивающими до скул, и трясущимися руками, спрятанными в карманы бесформенных штанов, походила скорее на натворившего что-то хулигана, вызванного в кабинет директора школы, на подростка, если бы не объемный живот. И одновременно она умудрялась выглядеть как руководитель серьезной компании — неспешная, величественная, корректная, маняще — сексапильная.

Глядя на нее сейчас, Олег неожиданно быстро вспомнил свою давнюю одержимость ею.

— Я не испытываю большой радости оттого, что скоро стану отцом. Слишком неожиданно. Мне надо перестроиться, — как на духу вымолвил он.

От волнения она не могла найти слов и лишь крепче стиснула руки в карманах. Ее сердце стучало так неистово, что захотелось на него шикнуть.

— И еще кое-что, — сказал он, тихо поправив скатерть.

— Что?

— Ты меня в этом понимаешь?

— Да.

— Хорошо, — сказал он, и подошел ближе.

И тут Олег впервые заметил кое-что: светлую машину за окном, выжидавшую на случай, если женщину выставят за порог и стартанувшую со стоянки со страшной силой, когда этого не случилось. Когда Нинель явилась сюда, он не мог думать ясно, но тем не менее, приедь она на машине сама, он наверняка заметил бы это. Ключей у нее в руке нет, на столе их тоже не видно, так каким же образом Нина добралась до той проклятой деревни?

Ринувшись к креслу, стоявшему рядом, Олег схватил сумку Нины и бесцеремонно покопавшись в ней тщательно проверил содержимое. Но ключа в ней не было.

— Итак, — глухо осведомился он, — кто тебя отвез за город?

Нина, потеряв голову от ожидания и усталости, бессознательно положила ладонь ему на плечо. — Олег, пожалуйста, пойми меня… Она увидела, как его взгляд упал на ее руку, поднялся к ее лицу, и тут их глаза встретились… и Нина заметила, что в Олеге произошла мгновенная перемена, хотя не поняла, что причиной тому оказалась проникновенность ее жеста. Лицо Олега смягчилось, тело расслабилось, недобрый скептический блеск в глазах растаял, даже голос стал другим — оживленным, вкрадчивым, придававшим уверенность.

Не особо стремясь выкрутиться из ее хватки, он вздернул руку вверх и выразительно глянул на кожаный браслет своих новых часов.

— Ладно, давай по порядку. Я никуда не спешу и в принципе готов тебя выслушать.

— Так просто? — неверяще наморщила она нос.

— А я не выпендриваюсь и никого из себя не строю. И в принципе, до меня всегда легко было достучаться. Особенно тебе, — добавил он.

В мозгу Нины взорвался и отзвучал радостный фейерверк, но она думала лишь о том, что настала пора объясниться с Олегом, и, охваченная напряжением, не замечала внутреннего предостерегающего голоса и не обращала внимания даже на то, что его взгляд медленно неуверенно и с любопытством опустился на ее живот, но в последний момент взметнулся обратно. Быстро вздохнув, она начала речь, которую репетировала всю поездку.

— Сегодня утром я смоталась за город, чтобы поставить точку в нашем вопросе.

— Я уже знаю это, — перебил он.

— Но не знаешь, что я оказалась там благодаря Ринату.

— Уверен, что в твоей клинике ему вкололи просроченную анестезию, — заметил он с плохо скрываемым недовольством. — Водитель никогда не решился бы на такой поступок не спросив моего разрешения.

— Ну а он решился, — бросила Нина, потрясенная его поведением, не собираясь отступать. — Приехав на прием к врачу, он заодно обвинил меня в том, что я по дурости своими руками разрушила наши отношения. Обвинил меня в том, что я злая и едва не уничтожила и не сломала твою судьбу. Я устала об этом слушать, ведь тоже самое мне когда-то сказала твоя мать.

— Вероятно, тебе не стоит говорить, что я с ними полностью согласен.

— Ты рано включил покровительственный тон! — выдохнула Нина, вне себя от волнения. — Я пытаюсь заставить тебя понять!

— Прости, я сейчас слишком зол на Рината, за то что он потащил тебя неизвестно куда, беременную, в гости к какому-то конченному алкоголику.

— Олег… Он желает нам только добра. Зато теперь я уверенна, что это ты главная жертва! Жертва, — повторила она, пытаясь определить по его лицу, как он воспримет это.

— Жертва… да-да, конечно. Оценивающий взгляд все-таки скользнул вниз по ее футболке, ощупал живот.

— Очередной сюрприз… — хрипло прошептал он. — Ты всегда умела преподносить сюрпризы…

Нина, застыв от неожиданности и изумления, молча уставилась на Олега, не понимая, о чем он думает, не в состоянии поверить, что он так легко и просто простил ее, особенно не выслушав объяснений.

— Сюрприз, — повторил Олег, бросив последний задумчивый взгляд на футболку и в упор глянул ей в лицо. — Не знаю, смогу ли я тебя полюбить. У меня внутри все переломано.

— Значит, пришла моя очередь любить за двоих.

— Хорошо, не стану тебе отказывать. Ты же мне когда-то не отказала.

И прежде чем Нина успела осознать смысл его слов, приник к ее губам в осторожном примирительном поцелуе. Ищущие пальцы пробовали как раньше запутаться в ее волосах, но из-за их длинны ничего не получалось, неуверенные губы нежно заскользили на ее губах. Это был поцелуй невинной нежности, обычно дерзкий язык не проникал сквозь преграду искусственных зубов, сейчас Нине меньше всего хотелось вспоминать о том, что они искусственные.

Нина сознавала, что этим поцелуем Олег намеренно хочет испытать и спровоцировать ее, чтобы воочию убедиться насколько стал ей противен после того эпизода на пляже, в машине. Но, вместо того чтобы оттолкнуть его и убежать, как он, очевидно, ожидал, она обняла его за плечи, прижалась всем телом и ответила на поцелуй с сокрушительной нежностью и безграничным раскаяньем, так долго копившемся в сердце, пытаясь убедить его в том, что сожалеет.

Олег вздрогнул, на мгновение замер и напрягся, словно собирался оттолкнуть Нину, но тут же, прокляв себя за свою излишнюю открытость и отзывчивость, сжал ее в объятьях и начал целовать медленно, страстно, с прорвавшейся наконец неутолимой тоской, мгновенно уничтожавшей желание и дальше ворошить прошлое, остатки обид и сомнений и заставившей Нину задрожать от безумной чувственной тоски. Его губы обжигали, поцелуй опьянял и лишал разума, истаскивавшееся и оглушенное неожиданностью их встречи тело прижималось к ней все сильнее, так что Нина невольно ощутила силу его желания и вытянулась в струнку.

Нина пошатнулась и едва не упала, когда Олег наконец поднял голову. Ее слова доносились до него как сквозь дымку. Он был слишком потрясен и взволнован, чтобы сразу понять колкий смысл вопроса.

— Обязательно превращать каждый мой приход сюда в шоу?

Нина вырвалась, отпрянула и окинула Олега полным безмолвного возмущения взглядом.

— Очнись, на нас же все смотрят! — задохнулась она. — Я совсем забыла, что ты без тормозов! Мне пора, если захочешь, позвони вечером!

Около дверей напротив гардероба Нина на какое-то мгновение остановилась. Олегу показалось, что она вот-вот обернется и бросит: «Прости» или «Пока». Он беспомощно сжал руку, желая скользнуть костяшками пальцев по гладкой шелковистой коже раскрасневшейся шеи и щек. Но ладонь уперлась в холодный подклад кармана. И словно почувствовав, что за ней наблюдают, Нина величественно подняла голову, гордо тряхнула тем, что осталось от былой роскошной прически и, не оглядываясь вышагнула на ступеньку крыльца.

Олег стоял у стола за которым она только что сидела, пытаясь в последний раз увидеть потерянную любовь. Тоже сказать ей прости. В какой-то момент ему это надоело и выбежав на улицу, он пошел за ней следом. Деревья гнулись и скрипели на ветру, низко кланяясь Нине, когда та вышла из сквера навстречу осеннему дню, такому же теплому и приятному как настроение Олега. Жаль, что складки ее платья не развивались и ветер не разметал ее волосы по плечам. Как художник он уже представил себе эту милую картину, но реальность была другая.

Медленно, потому что Нинель уже не могла передвигаться с той скоростью, с которой раньше гуляла по парку, они добрались до перекрестка. Синхронно пересекли улицу, вышли к трамвайной линии, которая в этом месте сворачивала, распадаясь на несколько веток. Нина шла тихо, но очень уверенно, не оглядываясь по сторонам. Остановилась на серой, слегка грязной остановке. Нина нашарила в кармане мелочь.

То, что происходило с ней, уже нисколько не походило на парение в облаках. Эта прогулка была для нее словно будничным возвращением украденной вещи.

Посмотрев вдаль, на горизонт и пустые рельсы, Олег молча встал с ней рядом.

— Нина, — с трудом прошептал он. — Если ты думаешь, что я искал замену жене, то нет. Когда-то давно я жил только Мариной, но ты ее выместила.

Она ни капли не удивилась, что он оказался у нее за спиной.

— Какое несчастье, Олег! Сколько тебе пришлось вынести, — простонала она, обернувшись и рывком притягивая его к себе. — Сколько пришлось вынести!

Олег прильнул к ней, прижавшись к виску влажной щекой, не в силах сдержать боль и скорбь даже в ее объятьях.

— Я… броситься в море и уплыть это был полностью выбор Марины. Именно в ту ночь было ветрено, слишком высокие волны, а я с тех пор постоянно смотрю на часы, просто помешан на времени. Но Нина почти не слышала его, мозг терзали ужасные картины: Олег один в зимнем подъезде, напрасно ожидавший отпуска.

— Не надо больше проверок, — молила она судьбу, прижимая бывшего мужа к себе все крепче, зарываясь лицом в его волосы, — пожалуйста, хватит.

— Я испортил жизнь этой девчонке Ире, — хрипло бормотал Олег, — потому что увез из родного города, а любить ее не было сил… Я до сих пор себя виню. Обещал о ней позаботиться, а в итоге подвел.

Мучительная боль, охватившая Нину при этих словах, острым клинком резала сердце, кромсала душу, едва не бросила ее в слезы.

— Я все заштопаю, зацелую. Буду каждый день печь тебе торты или сам выбирай, что пожелаешь, — выдавила она, судорожно стискивая плечи, стараясь загородить его от всех собственным телом, беспомощно пытаясь исцелить раны, которые другие люди и она в том числе, причинили ему много лет назад. Олег поднял к ней искаженное мукой лицо, умоляя ее о поддержке и утешении.

— А ей ведь еще двадцати не было. Я сказал себе, будь что будет, сам за Иру отомщу. Я был в бешенстве, а также уверен, что все равно сяду в тюрьму.

— Забудем! — яростно пробормотала Нина. — Забудем об этом!

— В данном случае зло вышло за границы, и я посчитал своим долгом его разрушить, — сказал он как можно более обтекаемее, чтобы не возбуждать психику уставшей беременной женщины такими словами как «убийство».

— О, пожалуйста, дорогой, — запинаясь пробормотала Нина. — Пожалуйста, не надо. Не надо.

Сквозь туман собственной печали, Нина распознавала невыносимую вину и травму Олега, увидела единственную скупую слезу скатившуюся по щеке, и нежность, давно забытая легкая нежность затопила сердце, пока оно не заныло.

— Ладно. Ладно! Эта твоя страшная черта лишь одна часть многогранного бриллианта, который ты из себя представляешь, — шепнула она, быстро взглянув на приближающийся трамвай, и осторожно коснулась пальцами жесткой щеки. — Теперь все кончилось. Я открыла правду. Поэтому я и приехала сюда. Я должна была убедиться, что по-прежнему люблю тебя. Должна была увидеть, что и ты меня по-прежнему любишь…

Олег откинул голову, закрыл глаза и судорожно сглотнул, впервые за свою жизнь пытаясь избавиться от застрявшего в горле комка слез.

— Да, — выдохнул он. — Это невозможно скрывать и пора мне перестать бояться говорить о чувствах открыто. Нина, я всегда тебя любил. Всегда, с тех пор как впервые увидел.

Сердце Нины сжалось от безапелляционной преданности, которую она увидела в глазах Олега. Он всегда ей казался таким пугающим, таинственным, что Нина считала его неспособным на сентиментальные чувства. Может быть она тогда была слишком незрелой и неопытной? Но как бы то ни было, теперь она была готова на все, чтобы утешить и ободрить его.

— Все просто. Прошлое это прошлое. От слова «прошло». Кстати ты проводишь меня до дома? — с улыбкой попросила она, выпуская Олега из объятий и забираясь в трамвай.

Олег улыбнулся сквозь нахлынувшие чувства в ответ.

— Попробуем начать заново?

— Конечно. Чего нам стоит еще раз пожениться.

Он зашел в трамвай следом.

— С чего начнем?

— Не знаю, — сказала она. — Например, девушка вы случайно встретились мне на улице. Давайте познакомимся?

ЭПИЛОГ

Золотистый песок закрутился по длинному пляжу, где она проводила лето; докатился до Средиземного моря, потянулся на скалы сквозь яркую сиреневую тучу цветков лаванды, затем полетел опять на лес, через сосны, согретые солнцем, через палатки с сувенирами, назад к грациозной инфраструктуре отеля и, наконец вернулся под крыло моря, рваной линией вытянулся у самого края.

— Алло.

— Алло!

— Дышишь?

— Дышу.

— Боишься?

— Немного, — она переглотнула, — но паники нет.

Немного погодя Нина украдкой взглянула на Олега, стоявшего под самым балконом и натолкнулась на пристальный взгляд. Он сочувственно хмурился. Стойко удержавшись от порыва нервно пригладить длинные волосы, она сказала первое, что пришло в голову:

— Из этого номера вид просто изумительный.

— Верно подмечено.

— Я думала, что море дальше, но отсюда видно как рыбаки смывают чешую в воду шлангом.

— Было бы удивительно, если б из номера отеля, который расположен на первой линии, не открывался вид на море, — хмуро парировал он, хотя губы уже смешливо морщились, и Нина так разволновалась, что ответила нерешительной улыбкой.

Взгляд Олега переместился от сияющих голубых глаз на ее мягкие губы, и желание коснуться их поцелуем стало таким сильным, что пришлось отвернуться и уставиться на море. После бесчисленных попыток побороть страх высоты, особенно после того, как она по своей воле вышла на незнакомый балкон, можно было признать, что Петровская Нинель Алексеевна оказалась сильнее своих страхов и поздравить ее, а заодно и себя с победой.

В самолете по дороге в Европу она рассказывала о том, как меняется восприятие жизни после родов, о своей безграничной любви к их первому сыну, и даже Олегу, совершенно не переживавшему о том, что она рискнула и оставила ребенка его матери на время их отпуска, стало очевидно, что Нина научилась справляться со своими тревогами и стала очень сильной. А ресторан Центральный, который он подарил ей на их вторую свадьбу, оказался для Нины посильной нагрузкой. Более того, учитывая ее непревзойденный талант к готовке, Нинель удавалось управлять рестораном более эффективней, чем ему.

Теперь он лишь заглядывал туда на обед и придавался творчеству за столиком в углу под ее безграничной опекой. Он черпал в жене вдохновение, изобретал новые идеи и встраивал их в реальность. Мог себе позволить сидеть за столом, но на стыке с каким-то хаосом, проявляя себя в разных формах через призму новых желаний своих заказчиков. Людям было не объяснить, что это такое с ним происходит. Просто он теперь знал как хорошо бывает, он был благословлен высшей музой, безусловно это была Нинель. Его творческая потенция и силы текли через нее. Ресторан, как и чистая прибыль на гнилых и больных зубах стал ее заботой и работой, ее гордостью и его возможностью к уединению.

Поэтому сразу, как только выкроил две недели, он повез ее в хороший отель на прекрасном теплом пляже, несомненно затем, чтобы помочь ей отдохнуть от дел и ответственности. Когда-то ему уже пришлось критично посмотреть на себя, и больше уделять внимания жене, проводить с ней выходные и праздники. Он больше никогда не оставит в полной одиночества обстановке прелестную молодую скучавшую Нинель, которая, вероятно и не мечтала об отпуске, но теперь так устала от бессонных ночей с ребенком, клиники и ресторана, что готов была упасть в его объятья, когда он показал два билета на самолет.

Мужественно терпевшая страх и наблюдавшая за тем, как море гнет свою гибкую синюю спину, Нина выбрала именно этот момент, чтобы приложить телефон к уху и узнать про дальнейшие планы.

— Мне здесь понравилось. Давай возьмем этот номер?

Довольный небольшим подвигом Нинель на пути к здоровью, он отвлекся от приятных мыслей, после чего спокойно сообщил:

— Как хочешь.

Нина ожидала, что он завершит разговор, но Олег повернулся к балкону и снова пристально взглянул ей в лицо.

— Как ты себя чувствуешь? — вдруг спросил он.

— Нормально, — сказала она. — Видишь, даже улыбаюсь. Хочешь, еще постоим немного, только ты тогда не отворачивайся.

— Нет, — вдруг выдохнул он, но сделал над собой усилие и добавил уже более спокойно: — не вижу смысла сейчас загонять себя в стресс. Тем более, у тебя уже коленки трясутся.

— Плевать, я в платье! А от тебя как обычно ничего не скроешь.

— Я переживаю, я беспокоюсь, я считаю, хватит, — сказал он, загадочно опустив глаза.

— Но…

— Спускайся вниз, встретимся там, — сказал он не терпящим возражений тоном и скрылся из вида.

Напоследок оглядев живописный пейзаж, который виднелся с высоты балкона, Нина поймала себя на мысли, что любовь Олега Петровского странная. Но одновременно она смелая, дерзкая, она терпкая, она любознательная, открытая, горячая и холодная сразу, она мужско-женская. В его любви было очень много всего, эта была любовь которая помогла сломать препятствия, но это также была та любовь, которая дала глубочайшее чувство защищенности не только физической, но и космической какой-то, вневременной. Сексуальная в самом божественном и возвышенном смысле слова, она на стыке энергий, она и сильная и нежная одновременно, терпкая и живая. Эта была уже не романтическая любовь и даже не любовь безопасности, к которой все люди стремятся. Это осталось как отголоски, но пошло еще глубже, правда сейчас Олег явно не находил себе места из-за беспокойства за нее.

Сбитая с толку его излишней заботливостью, Нина вернулась в номер, а затем спустилась вниз.

Горничная закрыла за ней дверь, и Нина, выскользнув из лифта, закинула голову, продолжая любоваться отелем. Желтая черепичная крыша и белые отштукатуренные стены с изящно скрепленными балконами по фасаду и стеклянными лифтами по бокам производили неизгладимое впечатление.

Олег и Нина вошли в прохладный, со вкусом обставленный вестибюль с полированными каменными полами и высокими стеклянными дверями, ведущими на террасу, очевидно, служившую столовой. Они миновали стойку консьержа, где троица гостей договаривалась о велосипедах на прокат, но когда Олег подошел к следующей стойке, где стояла табличка «Регистрация», Нина нерешительно посмотрела на него.

— Ты еще не созревала стать моим кошельком? — поинтересовался Олег.

— Разве ты уволил Карасеву?

Он покачал головой.

— Маргарита Карасева приняла решение уйти на пенсию. Я предлагаю тебе должность главного бухгалтера и глубоко убежден, что работать вместе нам будет вполне удобно и плодотворно. Он снова пристально глянул на нее: — Соглашайся. Тем более у тебя есть верные помощники в виде няни и моей мамы.

— Думаешь, силы на все хватит? — уточнила она, задумчиво вздернув бровь.

— А то, — с улыбкой шепнул он, не понаслышке знакомый с ее буйным нравом.

— Я — просто художник, а вот ты моя сила. Поэтому действуй. И наслаждайся, — с улыбкой добавил он.

Недолго подумав, она согласно кивнула и вместо того чтобы подойти к стойке, показала на ряд кресел около лифта. На столике между ними лежала стопка предложений кафе и мест для экскурсий.

— Я подожду здесь.

Олег направился к стойке, едва не столкнувшись с двумя на редкость привлекательными женщинами, выходившими из террасы в вестибюль. При виде него они бросили переговариваться, заулыбались и обернулись, чтобы посмотреть ему вслед. Но воздержались от обсуждений, пока не приблизились к лифту, где сидела Нина.

— Ты давно встречала такого симпатягу? — прошептала одна из них.

— Он похож на актера из Голливуда, — согласилась подруга почти игривым тоном, азартно блеснув глазами, после чего снова обернулась.

Нина машинально проследила за направлением ее взгляда. Олег стоял у стойки, заполняя стандартные регистрационные формы. Отсюда казалось, что у него косая сажень в плечах. Но тут ей в голову пришла мысль, мигом вытеснившая размышления о его мужских достоинствах. «Актер из Голливуда» запретил персоналу давать ей велосипед в прокат, а также пользоваться скутером!

Объяснить это можно было только тем, что Олег решил подстраховаться от падений.

Сердце Нины куда-то покатилось. Начиная с прошлой недели, отношение Олега к ней приобрело совершенно новый оттенок, ставший с тех пор неизменным и наедине он стал более сдержанным, можно сказать, старомодным, как в их первую ночь.

В один из вечеров перед отъездом, она раньше обычного покончила с делами в ресторане и направилась к офису чтобы воспользоваться возможностью пуститься вместе с мужем и Ринатом через пробки и заторы головокружительным галопом, проехаться в их стиле.

— У машины спустило заднее колесо, — с необычайной нежностью прошептал тогда он. — Может, лучше просто пройдемся сегодня?

Нина вовсе не заметила, чтобы Ринат стремился подчинить колесо, и, кроме того, их машина выглядела как обычно.

Наверное Олегу казалось, что эмоциональная встряска может навредить их будущему ребенку.

Было немного неудобно, однако она продолжила рассуждение на эту тему.

Сомнений не осталось, Олег был в курсе приближающихся изменений в их семье, но хранил молчание. И опять зимой! Все друг за другом: Олег декабрьский, Рома родился в январе, а этот малыш будет февральским.

— Крайне неожиданная просьба, но я поставлю в известность всех служащих, чтобы закрыли прокат для вас.

Управляющий отелем умудрился заступить дорогу Олегу, когда тот закончив заполнять формы, направился к Нине.

— Очень рад, что смог предоставить вам наш лучший номер, мистер Петровский, — провозгласил он, протягивая ему руку.

Нина увидела, как Олег небрежно полез в карман, прежде чем пожать руку управляющему, и невольно задалась вопросом, сколько денег пришлось отдать Олегу за оказанную услугу.

— Горничная наверху ждет вас, — продолжал управляющий отелем. — Она уже позаботилась обо всех ваших нуждах.

Нина от души понадеялась, что эти «нужды» заключаются в сервировке номера вином и фруктами, но тут же поняла абсурдность таких желаний в своем положении и опустила голову, чтобы скрыть печальный смешок. Через секунду прямо перед ней возникли джинсы Олега.

— Готова? — спросил он.

Взгляд Нины медленно скользил по его ногам, узким бедрам, белой тениске, обтягивающей мускулистую грудь и крепкие плечи, и, наконец, остановился на загорелом лице и родных серых глазах. В этот миг, она загадала, что хочет еще одного мальчика, чтобы был как Рома, похожим на папу.

— Почему мне нельзя прокатиться на велосипеде? — со смехом выпалила она, поднимаясь.

При виде ее сияющего лица, длинных волос и летнего обтягивающего сарафана на бретельках Олег тоже не удержался от улыбки.

— Делу время, потехе час, Нина.

Она закатила глаза и даже не стала дослушивать:

— Наперед знаю все твои доводы! Лучше скажи, как давно ты в курсе?

Он пожал плечами по-прежнему улыбаясь:

— С неделю. Поэтому пригласил тебя сюда.

— Себе на уме! — воскликнула Нина. — Вечно себе на уме!

— И вечно буду тебя защищать, — убежденно добавил он, подхватив чемодан и украдкой взглянув на свои часы с двойным временем на циферблате.

Конец