Крупская

ОЧЕРЕДЬ К МАВЗОЛЕЮ

Гроб с телом Ленина поместили в склеп, сооруженный у Кремлевской стены архитектором Алексеем Викторовичем Щусевым.

Двадцать шестого января 1924 года II Всесоюзный съезд Советов по просьбе Петросовета переименовал Петроград в Ленинград.

Тридцатого января 1924 года комиссия ЦИК СССР по организации похорон вождя рассмотрела вопрос «О запрещении т. Дзержинским распространения издания “Завещание Ленина”». Постановила: «Запрещение подтвердить».

Партчиновники наперебой клялись в верности усопшему вождю, но его воля, выраженная столь ясно и недвусмысленно, уже ничего для них не значила. Крупская ощутит это первой.

Комиссию по увековечению памяти вождя тоже возглавил Дзержинский. Он поставил вопрос о том, что надо сохранить облик Ленина и после смерти.

Первым сохранить тело предложил нарком Леонид Борисович Красин. Он хотел его заморозить и намеревался закупить в Германии необходимое оборудование. Но молодой ученый Борис Ильич Збарский, опираясь на успешные работы профессора Владимира Петровича Воробьева, заведовавшего кафедрой анатомии Харьковского университета, предложил бальзамирование. Збарский проявил настойчивость и добился реализации своей идеи. Феликс Эдмундович его поддержал: уж если царей бальзамировали, то не забальзамировать Ленина — преступление.

Крупская возражала. На девятый день после смерти говорила: «Большая у меня просьба к вам, не давайте своей печали по Ильичу уходить во внешнее почитание его личности. Не устраивайте ему памятников, дворцов его имени, пышных торжеств в его память и так далее — всему этому он придавал в жизни так мало значения, так тяготился всем этим. Помните, как много еще нищеты, неустройства в нашей стране. Хотите почтить имя Владимира Ильича — устраивайте ясли, детские сады, дома, школы, библиотеки, амбулатории, больницы, дома для инвалидов и т. д.».

Но ее отстранили от решения этого вопроса.

У Сталина было свое мнение: «Через некоторое время вы увидите паломничество представителей миллионов трудящихся к могиле товарища Ленина».

Под руководством Дзержинского в сжатые сроки построили Мавзолей. Пост № 1 караула у Мавзолея был установлен приказом командующего Московским военным округом Николая Муралова.

В июне 1924 года, когда работы были закончены, решили впервые показать забальзамированное тело. Збарский пришел к Крупской за одеждой. «Надежда Константиновна, — вспоминал он, — принесла рубашки, кальсоны, носки; руки у нее дрожали». Вечером 18 июня в Мавзолей пришли представители различных компартий, съехавшиеся в Москву на конгресс Коминтерна, и, конечно, его родные. Надежда Константиновна плакала, глядя на тело мужа.

Для нее выделили время, когда она могла приходить в Мавзолей. Возле саркофага ставили стул и оставляли ее одну, чтобы она могла побыть с мужем.

Владимир Ильич Ленин превратился в диковинку, московскую достопримечательность. Люди приезжают в столицу, идут на Красную площадь, заходят и в мавзолей. Где еще в мире бесплатно увидишь такую мумию? После смерти Ленин превратился в политический символ, товарный знак, которым ловко пользовались его наследники по партии, большинство которых Ленина не читали и не понимали.

Книги о Сталине выходят одна за другой, а о Ленине — в основном переводы. Сталин — не только знамя сегодняшних державников и государственников, но и политик, чье наследие по-прежнему определяет нашу жизнь. А что осталось от Ленина?

Может быть, его опыт свидетельствует о том, что решение проблем России — не в создании системы жесткой и жестокой власти, даже если власть принадлежит просвещенному и разумному человеку? Этот путь ведет к тому, что развитие России идет даже не по спирали, а по кругу. Заложенная Лениным система рухнула так же легко, как царский режим в 1917 году.

Да, Владимир Ильич был фанатиком власти. Ради нее был готов на всё — отдать пол-России. Он оседлал идею строительства коммунизма, счастливого общества. Хотите быть счастливыми? Значит, надо идти на жертвы. Вот миллионы в Гражданскую и погибли. Ленин ввел заложничество: детей брали от родителей в заложники, нормальный ум может такое придумать?

И всё-таки Ленин оставался человеком XIX века.

«Владимир Ильич, — объясняла Крупская академику Исааку Израилевичу Минцу, — вначале очень напирал на то, чтобы ввести у нас некоторую демократию. Например, жили мы в Швейцарии. Там очень много таких вещей, и нам надо их перенять. Например, отсутствует бюрократизм в школьном деле. Там, например, мать не вызывают, а спрашивают мальчика: “Вы каждый день обедаете?” Тот говорит — нет, и его сейчас же записывают на обеды. Не надо доказывать государству, что сапог нет, — дают сапоги. У милиционера легкие не в порядке, его в санаторий посылают. Там очень много демократичности».

Ленин с легкостью рассуждал о необходимости расстреливать тех, кого считал врагами советской власти, но споры и политические разногласия не считал поводом для вражды и репрессий. Менял гнев на милость, если недавний оппонент превращался в политического союзника. Люди, которых он бранил, оставались его ближайшими соратниками, помощниками и личными друзьями. Он не уничтожал тех, с кем разошелся во взглядах. И соратники его не боялись.

Об этом в 1928 году на июльском пленуме ЦК партии напомнил председатель ЦИК СССР Михаил Иванович Калинин:

— Тот, кто из вас часто имел дело с Владимиром Ильичом и куда-нибудь уезжал, где дело нужно было делать, где были плохие обстоятельства, люди что-нибудь плохо сделали, — тот знает, как Ленин, например, говорил: поезжайте и расстреляйте там, расстреляйте их. Так и говорил: расстреляйте! Если бы вы его не знали, так у вас была бы уверенность, что действительно нужно было расстрелять этих людей. Буквально можно было понять именно так. Но если бы человек поехал и в точности исполнил поручение…

У сидевшего рядом Анастаса Ивановича Микояна, наркома внутренней и внешней торговли, вырвалось:

— Его бы тоже могли расстрелять.

Калинин закончил более мягко:

— Это было бы абсолютное извращение поручения Владимира Ильича…

Но Ленин заложил основы системы, которая при Сталине превратилась в кровавую диктатуру. Он писал председателю Петроградского совета Зиновьеву после убийства комиссара по делам печати, пропаганды и агитации Петрограда Володарского: «Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример коего решает».

Ленин считал, что вправе нарушать любые нормы морали и нравственности ради великой цели. Он, вероятно, полагал, что сам-то судит по справедливости. Но не мог не понимать, что отменил правосудие на территории всей страны и наделил своих соратников и последователей беззаконным правом решать чужие судьбы.

Ленин создал систему, подавляющую свободу человека. Но вот что важно: чем дальше, тем меньше система ему нравилась! Владимир Ильич не был ни коварен, ни жесток. Ему уничтожение людей вовсе не доставляло удовольствия. Он с отвращением наблюдал за рождением советской бюрократии и советской аристократии.

«Много разговоров о смерти вождя, — записал в дневнике академик-историк Степан Борисович Веселовский. — Мне кажется, что он умер лично для себя вовремя, то есть он изжил самого себя, его время, события, вынесшие его наверх, пошли дальше. Пронесся смерч, кончился, как говорил Гастев, иллюминационный период революции, когда первенство принадлежало людям с такой патологически напряженной волей, какой обладал Ленин… Для созидательной работы он был совершенно не способен».

Трудно с уверенностью предположить, как бы он себя повел, не будь столь слаб здоровьем. Конечно же, он пребывал во власти охвативших его еще в юности идей. Не желал от них отступать. До конца своих дней думал о грядущей мировой революции. Говорил Крупской, что понадобится единый алфавит, а во всей Западной Европе придется вводить новую экономическую политику.

Однако очевидный здравый смысл и отсутствие в нем природной жестокости, возможно, уберегли бы Россию от того физического и нравственного террора, которым ознаменовалась сталинская эпоха. Потери страны были бы неизмеримо меньшими, легче было бы возвращаться на нормальную историческую колею…

Через несколько дней после смерти Ленина Крупская написала Троцкому письмо:

«Дорогой Лев Давидович,

Я пишу, чтобы рассказать Вам, что приблизительно за месяц до смерти, просматривая Вашу книжку, Владимир Ильич остановился на том месте, где Вы даете характеристику Маркса и Ленина, и просил меня перечесть ему это место, слушал очень внимательно, потом еще просматривал сам.

И еще вот что хочу сказать: то отношение, которое сложилось у Владимира Ильича к Вам тогда, когда Вы приехали к нам в Лондон из Сибири, не изменилось у него до самой смерти. Я желаю Вам, Лев Давидович, сил и здоровья и крепко обнимаю».

Пройдет всего несколько лет, и на XVI съезде партии, летом 1930 года, Крупская обрушится на человека, которого они с мужем некогда так ценили:

— Не случайность, что так быстро растаяли сейчас кадры троцкистов, что сейчас троцкисты обратились в жалкую злобствующую кучку, которая смотрит на громаднейшие проблемы социалистической революции с точки зрения своей обиды, с точки зрения своей колокольни, с которой сняты уже все колокола. «Левая», троцкистская опасность не имеет корней в массах.

А на следующем, XVII съезде партии, заявит:

— Если бы победила линия Троцкого, не было бы победы на фронте социализма, — линия Троцкого привела бы страну к гибели…

Обвинительные формулировки в устах Крупской свидетельствовали о стремительно меняющемся в стране климате; новые правила были обязательны и для вдовы вождя. «Крупская, — записал когда-то в дневнике Троцкий, — передала мне отзыв Ленина о Сталине: “У него нет самой элементарной человеческой честности”».

Двадцать шестого января 1924 года Крупская пришла на траурное заседание съезда Советов. И даже выступила. Она спешила вернуться на работу, быть на людях. Как ни трудно ей приходилось с тяжелобольным мужем, без него ей теперь было совсем тоскливо. В жизни образовалась пустота, которую некому было заполнить. Главное — не оставаться одной, не сидеть дома, где всякая вещь напоминала о нем.

Пятого февраля Надежда Константиновна впервые после смерти Ленина приехала в Наркомат просвещения. «Похудела донельзя за это время — какая-то тень, — записала в дневнике ее сотрудница. — Ей, видно, было очень тяжело от соболезнующих взглядов украдкой». Надежда Константиновна старалась не давать воли чувствам. Искала спасения в работе.

«Весной 1924 года я был у Микояна, — вспоминал член ЦК комсомола Александр Иванович Мильчаков. — В беседе о внутрипартийных делах Микоян сказал мне о раздражении поведением Н. К. после смерти Владимира Ильича.

— Она вздумала не отдавать Сталину, генеральному секретарю ЦК какие-то документы, письма, — сообщил он. — Сталин считает, она много себе позволяет. Тот факт, что она — жена, не дает ей права монопольно владеть ленинскими документами, которые являются достоянием партии, даже если, как уверяет Крупская, речь идет о чисто личных письмах Ильича.

Микоян, как и многие члены ЦК, находился под сильнейшим и бесспорным влиянием Сталина и безоговорочно воспринимал его оценки людей и событий. Сталин, как видно, проявлял обостренный интерес ко всему написанному, особенно в последнее время жизни Ильича, когда Ленин очень много думал о судьбах партии и продиктовал свое «Завещание» и другие письма.

Первый после смерти Ленина XIII съезд партии открылся 23 мая 1924 года. Крупскую в знак уважения к покойному мужу избрали в президиум. При избрании высших органов партии ввели в состав Центральной контрольной комиссии. Съезд принял решение все материалы о вожде сосредоточить в Институте Ленина. Демонстрируя свою дисциплинированность, Надежда Константиновна сдала все личные письма и материалы.

После съезда Крупская поехала в Горки. Засела за воспоминания о Ленине. В своей комнате поставила фотографии Ленина, ее самой с матерью и Инессы Арманд. В конце июля врачи настоятельно рекомендовали ей отдохнуть в Кисловодске на курорте для сердечников. Ехать ей не хотелось. Она даже всплакнула.

От вдов обыкновенно ожидают, что они полностью растворятся в воспоминаниях о муже. И обычно вдовы становятся никому не нужными. Только вдовы знаменитых людей словно надевают мантию мужа. Симпатия и сочувствие к вдове крупного политика — это нечто большее, чем сочувствие к обычной женщине. Это нечто символическое. От Надежды Константиновны в этот момент ждали проявления сверхчеловеческой силы. Все хотели, чтобы она не страдала, а демонстрировала силу духа. Неутешная вдова над могилой ушедшего мужа — наверное, самый важный символ, свидетельствующий о том, что жена, подруга и единомышленница вождя стоически, мужественно, достойно продолжает дело Ленина, пропагандирует его идеи.

Подчиненный Крупской внешкольный отдел наркомата занимал реквизированный особняк в Штатном (Кропоткинском) переулке, доме 13. Из своего кабинета она могла ходить прямо в сад. Ее заместителем стала Зинаида Павловна Невзорова-Кржижановская. Они вместе преподавали, вместе были в ссылке, где Зинаида Павловна вышла замуж за Глеба Максимилиановича Кржижановского, верного соратника Ленина.

Библиотекари устроились в бывшем будуаре. Составляли списки книг для отправки на места, комплектовали библиотеки из той литературы, которую считали правильной. Списки просматривала сама Надежда Константиновна. Советовалась со старыми большевиками.

Летом 1924 года Крупскую включили в состав комиссии ЦК партии по работе в деревне. Надежда Константиновна занималась подготовкой пропагандистских материалов в пользу создания колхозов. Сама редактировала журнал «Изба-читальня», созданный для просвещения крестьянских масс.

В октябре 1924 года Фрида Эдуардовна Доблер, работавшая в Московском областном отделе народного образования, получила записку от Крупской: «Очень бы хотелось, чтобы Вы пришли к нам работать. Сейчас надо повернуться лицом к деревне, и постановка библиотечного дела, в частности передвижек в деревне, имеет громадное значение. Нужен в библиотечном отделе человек, который специально отдался бы этому делу».

Крупская создала журнал «Красный библиотекарь» и сохранила его, когда закрыли многие политико-просветительные журналы. Александра Львовна Катанская, которая работала с Крупской в Смоленской школе, а потом сидела в Петропавловской крепости, стала членом редколлегии журнала «На путях к новой школе». Крупская была редактором. Каждую субботу Надежде Константиновне приносили подборку статей для нового номера. В понедельник она возвращала всё прочитанным со своими пометками. Под ее руководством издавали и журнал «Внешкольник», переименованный позже в «Организуйте детвору».

Она считала, что изба-читальня в деревне должна быть не местом отдыха, а очагом агитации и пропаганды. Еще в мае 1919 года в журнале «Народное просвещение» Крупская писала: «Пропаганда! А что же теперь представляет собой внешкольное образование, как не систематически организованную пропаганду».

В журнале «Красная молодежь» в 1924 году она перечислила задачи советского студента: учиться марксизму и ленинизму, дополнить пролетарское происхождение усвоением пролетарской идеологии и, вооружившись идеологией, преобразовать жизнь.

В 1919 году была создана Социалистическая академия народного образования, на следующий год ее переименовали в Академию социального воспитания, а в 1924-м в Академию коммунистического воспитания им. Н. К. Крупской. Хотели сделать приятное вдове вождя. В академии готовили руководящие кадры народного образования. Проректором стала Людмила Рудольфовна Менжинская, сестра видного чекиста и давняя знакомая Крупской. Иногда, обращаясь к брату, она помогала выручать арестованных; в 1920-е годы с помощью влиятельных людей еще можно было кого-то спасти. В 1936 году академию преобразовали в Коммунистический педагогический институт им. Н. К. Крупской — он просуществовал до войны.

После смерти Ленина Варвара Арманд часто навещала Крупскую: «Мы с ней просматривали периодические журналы и вырезали все фотографии Владимира Ильича, потом подбирали их и клеили в маленькие книжечки-альбомчики разного размера. Они были у нее на виду, и она постоянно их просматривала. Чтобы не оставаться наедине с непоправимым горем, она с головой ушла в партийные дела и работу в Наркомпросе».

В конце августа 1924 года Надежда Константиновна поехала в Кисловодск — вместе с плохо себя чувствовавшей Марией Ильиничной. Писала оттуда: «Тут избыток знакомых и очень толкотливо. Режим не налаживается, и я уже впала в какую-то тупую тоску. Если бы не компания, которую расстраивать не хочется, я бы немедля повернула лыжи обратно… Начала я тут заниматься, но всё из рук валится».

«СЕМЕРКА» ДЕЙСТВУЕТ

Практически сразу же после смерти Владимира Ильича Крупская оказалась вовлечена в острую борьбу за власть. 31 января 1924 года пленум ЦК призвал членов партии «изжить создавшееся обострение и укрепить полное единство рядов». Но внутрипартийные баталии продолжались. Столкнулись правящая группа во главе со Сталиным и оппозиция, лидером которой оказался Троцкий.

В партии шли тогда еще открытые и гласные дискуссии. «Партию лихорадило, она не спала, — вспоминал Григорий Зиновьев. — Дискуссии продолжались целыми ночами. Партия была взбудоражена, как улей».

Целые партийные организации — Московская, Пензенская, Одесская, Киевская, Самарская, Челябинская — принимали резолюции в пользу оппозиции. На стороне Троцкого оказалась учащаяся молодежь, студенты, преподаватели, ученые, то есть образованная и интеллигентная часть партии. Она жаждала полнокровной политической, духовной и интеллектуальной жизни, борьбы различных мнений, Троцкий импонировал своей критикой уже успевшей опостылеть партийной бюрократии.

В ответ Сталин принял решение провести «орабочивание» партии — принять в РКП(б) за год не менее ста тысяч рабочих «от станка». А «непролетарские элементы» не принимать вовсе! К XIII съезду по разнарядке из Центра партбилеты получили почти 200 тысяч рабочих, которые об этом не просили.

«Впервые партия к своему очередному съезду более чем на половину состояла из кандидатов, — пишет историк Валентина Петровна Вилкова. — По предложению Сталина апрельский пленум ЦК предоставил всем кандидатам право решающего голоса при выборах делегатов на съезд. Это было грубейшее нарушение устава партии, однако оно давало сталинской группе возможность целенаправленно формировать такой делегатский состав съезда, которым легче было манипулировать…»

Партия менялась. Люди получали партбилеты просто потому, что это давало шанс в жизни. На пленуме Центральной контрольной комиссии в 1926 году Емельян Ярославский докладывал: в деревенских ячейках 23,4 процента партийцев не имели никакого представления о партии; 27,7 процента имели «смутное» представление…

«В результате массовых наборов 1924–1927 годов партия заполнилась в основном маргинальными элементами», подчеркивает историк Оксана Степановна Березкина. Это порождало «внутренний дискомфорт, неуверенность в себе, поиски твердой опоры, стремление к защищенности». Безработица, тяжелое материальное положение, «приниженность и забитость» рождали страх и «слепое подчинение начальству».

Молодые карьеристы в кожанках жаждали власти и комфортной жизни и славили того, кто им всё это обещал. Жизнь советских чиновников с каждым днем всё больше отличалась от жизни народа. Потребности аппарата росли на глазах.

Второго января 1920 года Корней Чуковский побывал в Смольном у одного из начальников: «У его дверей сидит барышня-секретарша, типичная комиссариатская тварь: тупая, самомнительная, но под стать принципалу: с тем же тяготением к барству, шику, high life’у. Ногти у нее лощеные, на столе цветы, шубка с мягким ласковым большим воротником, и говорит она так:

— Представьте, какой ужас, — моя портниха…

Словом, еще два года — и эти пролетарии сами попросят — ресторанов, кокоток, поваров, Монте-Карло, биржу и пр., и пр., и пр.».

Корней Иванович Чуковский не ошибся в своих прогнозах.

Молодые члены партии стремительно продвигались по карьерной лестнице. Принцип «кто был ничем, тот станет всем» реализовывался на практике. Выходцы из низов становились большими начальниками.

«Партия для таких людей, — считает Оксана Березкина, — была своего рода религиозным орденом, требующим беззаветного служения и полного подчинения. В обмен партия давала ощущение твердой опоры, цели и смысла жизни… Аппарат делал безошибочную ставку на рабочих (в большинстве своем вчерашних крестьян)».

ЦК бесконечно тасовал кадры. Ответственный работник оставался на одной и той же должности не больше года. Как выразился один из старых большевиков: в ЦК работают «прямо-таки маньяки перебрасывания». Это был надежный метод борьбы с оппозицией. Делегаты партийного съезда в кулуарах оправдывали свое голосование против оппозиции страхом «попасть в Мурманск или Туркестан». Поддержка линии Сталина была необходимым условием продвижения по службе.

На местах образовали так называемые проверочные комиссии («провкомиссии») из «наиболее авторитетных» рабочих. Они безжалостно и фанатично исполняли указание Центральной контрольной комиссии — очистить партию.

«На поверхность общественной жизни, — отмечает Валентина Вилкова, — выплеснулись худшие черты тогдашнего, далеко “не чистенького”, рабочего класса. Стали культивироваться доносительство, подсиживание. Судя по документам, можно предположить, что проверочные комиссии получили негласное указание исключать из партии интеллигенцию».

Член ЦК Христиан Георгиевич Раковский, сторонник Троцкого, писал: «…в низах против оппозиции пускались главным образом аргументы неудержимой демагогии… не стеснялись выезжать и на антисемитизме, и на ксенофобии, и на ненависти к интеллигенции и т. д.».

Промышленных рабочих принимали в ВКП(б) на льготных условиях, им достаточно было представить две рекомендации от членов партии с двухлетним партийным стажем. Остальным, в том числе интеллигенции, требовались пять рекомендаций от коммунистов с пятилетним партийным стажем, то есть от тех, кто вступил в партию не позже 1917 года. Не так много их было. Под лозунгом борьбы с оппозицией из партии вымывался образованный слой. В результате у власти оказывались некомпетентные и необразованные люди.

Троцкий выступал на XIII съезде с серьезным докладом. Секретарь Нижегородского губернского комитета партии Николай Александрович Угланов с трибуны возмущался:

— Те длинные схемы, которые он нам рисует о плановом хозяйстве, они полуграмотным слоям рабочих, управляющих нашей страной, чрезвычайно трудны. Мы их не понимаем, как чрезвычайно было трудно понять и сегодняшнюю речь товарища Троцкого.

Новые партийные работники тянулись к Сталину, который отличался умением давать на все вопросы простые и однозначные ответы. Насаждалась бездумная дисциплина: подчиняйся и не задавай лишних вопросов.

Старый большевик Давид Рязанов, директор Института Маркса и Энгельса, говорил на партийном форуме:

— Все товарищи, которым приходится выступать с критикой (я, боже сохрани, далек от оппозиции), критиковать политику ЦК, попадают в затруднительное положение. Наш ЦК совершенно особое учреждение. Говорят, что английский парламент всё может; он не может только превратить мужчину в женщину. Наш ЦК куда сильнее: он уже не одного очень революционного мужчину превратил в бабу, и число таких баб невероятно размножается.

Едкого и умного академика Рязанова Сталин сначала отправит в ссылку, а потом расстреляет…

Настроения молодежи беспокоили сталинскую группу. Иосифу Виссарионовичу очень не нравилось, что все интриги становятся известны членам партии. На пленуме ЦК в январе 1924 года генеральный секретарь недовольно говорил:

— Молодые члены партии, они ищут правды, они говорят на собраниях: «А мы знаем, как у вас на политбюро, в ЦК и ЦКК вопросы разрешаются, вы распяли на кресте товарища Троцкого»…

Генсеку вторил Анастас Микоян:

— Учащаяся молодежь пошла за оппозицией, пошла потому, что оппозиция пошла в массу со всеми запрещенными документами. Проявились попытки привить в нашей партии принципы формальной демократии, формального равенства и прочее. Применение демократии даже с ограничениями чревато величайшими опасностями.

Секретарь Нижегородского губкома Николай Угланов, приехав в Москву, побывал в Коммунистическом университете им. Я. М. Свердлова. Рассказал на пленуме, что его неприятно поразила студенческая свобода:

— Студенты старшего курса приглашают лектора по экономическим вопросам, никого не уведомляя. Демократия демократией, а организационные формы организационными формами. Тут нужно бить по зубам. Нам нужно конкретным образом изменить отношение и к комсомольцам. Нам нужно перестать таскать их на рабочие собрания. Безобразие, разврат форменный, когда на Московской партийной конференции сидят рядом с делегатами свердловцы, которые не имеют права присутствовать на этих собраниях. Это безобразие. Не лезь, куда тебя не приглашают!

Сталин отметил готовность Угланова дать в зубы, сделал его секретарем ЦК и руководителем Московской партийной организации. Потом, впрочем, расстрелял…

Хуже всего пришлось академическим институтам и высшим учебным заведениям, откуда выкинули лучших студентов и наиболее квалифицированных преподавателей. Эта чистка самым бедственным образом отразится на состоянии отечественной науки.

Десятого мая 1924 года нарком просвещения Анатолий Луначарский жаловался наркому внешней торговли Леониду Красину: «Не буду говорить о том, что мой наркомат приведен тоже в состояние заметной дезорганизации устранением из партии нескольких ответственнейших наших работников, подчеркну только общее значение всего этого явления.

Я, конечно, относился с величайшим сочувствием к идее Ленинского призыва. Я считаю чрезвычайно важным достичь благоприятного процентного соотношения пролетариев и непролетариев в нашей партии, но я никак не думал, что это будет достигаться одновременным разгромом интеллигентской части партии. Я глубоко убежден, что Владимир Ильич ни в коем случае не допустил бы до такого подхода к делу, будь он жив…

На днях Надежда Константиновна подняла вопрос о том, что, по-видимому, начинается систематическое требование удалять очень близких нам товарищей-специалистов в целях замены их коммунистами… И Вы, и я одинаково уверены, что без интеллигенции вообще новое государственное строительство пойти не может и что средний уровень нашей партии в смысле культуры и в смысле знания отдельных высококвалифицированных специальностей достаточно-таки низок…

Вообще же атмосфера, создавшаяся за последнее время в партии, чрезвычайно тягостная… Я должен сказать, что большего распада я от нашей великой партии никак не ожидал. Люди начинают бояться друг друга, боятся высказать какую-нибудь новую свежую мысль, судорожно цепляются за ортодоксию, судорожно стараются заявить о своей политической благонадежности, а часто подтвердить ее бешеными нападениями на соседей… Я не знаю, Леонид Борисович, что мы можем предпринять».

Красин вскоре уйдет из жизни, Луначарского отстранят от большой политики. От интеллигентной части партии мало что останется после борьбы против оппозиции. Ее заменят новые люди, которых вождь лично переведет в разряд интеллигенции.

Выступая на совещании пропагандистов Москвы и Ленинграда, Сталин говорил:

— Все наши люди состоят из интеллигенции, это надо вбить в голову. Интеллигенция у нас должна быть солью земли. Раньше издевались над интеллигенцией, что она считает себя солью земли, а на самом деле пустышка, потому что она служила не земле, а небу, не народу, а эксплуататорам. У нас, наши кадры, мало сказать, что они бывшие рабочие, бывшие крестьяне. Коль скоро товарищ Шкирятов ушел от станка и стал заниматься в Центральной контрольной комиссии, вы уже интеллигент. Я извиняюсь. (Смех в зале.) Никому дела нет, кем вы были десять лет тому назад, а вы сейчас интеллигент.

Шкирятов с готовностью откликнулся:

— Правильно, товарищ Сталин, я с вами согласен…

Сталин привел самый фантастический пример нового интеллигента. Матвей Федорович Шкирятов, которого вождь, извинившись, назвал интеллигентом, служил по ведомству партийной инквизиции и вел борьбу с оппозицией. Мало того, что он был безжалостен и жесток, Матвей Федорович никогда не учился и грамотой не овладел. Сохранились некоторые его письма того периода.

Десятого октября 1927 года он писал Орджоникидзе (цитирую без правки):

«Здравствуй дорогой Серго.

Пишиш и не знаеш прочтеш ли, буду надеятся, что прочтеш. Дорогой Серго как плохо, что тебе нет вообще в данное время. Я уже работаю несколько дней, отдых провел всё время с Климом, хорошее зее кончили с удовольствием. Трепались в Крыму, приехал среду, окунулся в работу, а работы сейчас так много и не легкая. Я знаю как ты там переживаеш все эти соббытия происходящие здесь.

Дорогой Серго. Что они делают. Если был пириод когда они скрывали, что они ведут фракции работу, то в данное время этого уже нет. Они не скрывают и привлекают к своей работе всякого, лиш был бы против ЦК. Они борятся всячискими способами чтобы подорват авторитет к парти и расшатат ея дисциплину…»

В 1925 году Народный комиссариат просвещения переехал в здание на Чистопрудном бульваре, 6, где Надежда Константиновна проработает до самой смерти.

В январе 1925 года Крупская перенесла новый приступ базедовой болезни. Болело и сердце. Как заметила ее сотрудница, в «связи с ленинскими днями и со всеми этими воспоминаниями она опять растравила свою душевную рану». В феврале ее свалил жестокий грипп. И вновь прихватило сердце.

В апреле 1925 года Крупская поехала отдыхать в Мухалатку, под Ялту — опять же с золовкой: «Тут хорошо: горы и море, есть где погулять, что и делаю… холод стоит добропорядочный, и все на меня удивляются, что я целый день держу окна открытыми… Я занимаюсь “естественными науками”, натащила полную комнату шишек, камней, ракушек».

Надежда Константиновна и Мария Ильинична после смерти Ленина почти не расставались. Если кто-то из них уезжал из Москвы, переписывались. Крупская шутливо подписывалась: «Твой Собакевич». Мария Ульянова в плохом настроении подписывалась просто «МУ», а в хорошем — «Твоя Маня-медведь».

«Мы называли Марию Ильиничну “медвежонком” — вспоминала Крупская, — за какую-то особую молодую застенчивость, слившуюся с громадной убежденной напористостью».

Педагог Алиса Ивановна Радченко записала в дневнике, как 12 июля 1925 года навестила Крупскую в Кремле. Показала ей три редких портрета Ильича. Надежда Константиновна стала вспоминать, где и когда они сняты. И вдруг расплакалась безутешно. Гостья ее крепко обняла. Немного успокоившись, Крупская стала в знак благодарности тихо гладить по голове свою гостью, произнося при этом по-польски стихи Адама Мицкевича «Матерь Божия». Застенчиво и очень невнятно произнесла что-то по-французски, чего Алиса Ивановна не расслышала. Поразилась: как Надежда Константиновна трогательно-застенчива в проявлениях своей нежности!

— Ох, знаете, я старая кошка стала, привыкшая к своему месту, уж никуда не хочется ехать. Мы с Владимиром ужасно не любили всяких переездов, а нам всю жизнь только и приходилось, что переезжать с места на место. Поэтому мы хоть в своей комнате никогда ничего не переставляли…

А от Крупской требовали исполнить долг перед партией, не слишком для нее приятный. В начале 1925 года американский журналист (и коммунист) Макс Истмен опубликовал книгу «С тех пор, как умер Ленин». Он хорошо говорил по-русски, женился на сестре наркома юстиции Николая Крыленко и хорошо знал ситуацию в Москве.

Макс Истмен описал интриги в высшем руководстве страны, попытки скрыть ленинское «Письмо к съезду», беспринципную травлю Троцкого, которым явно восхищался. Об остальных советских вождях писал без всякого пиетета: «Их речи и статьи… были бы выброшены из литературного соревнования даже в школе для дефективных детей». На книгу американского журналиста откликнулась марксистская печать по всему миру.

По требованию Сталина политбюро 18 июня 1925 года постановило: «Предложить т. Троцкому решительно отмежеваться от Истмена и выступить в печати с категорическим опровержением по крайней мере тех извращений, которые изложены в восьми пунктах записки т. Сталина».

Сталин настаивал на том, чтобы не только Троцкий опроверг слова Истмена как «злостную клевету», но и Крупская как вдова Ленина. Требовал, чтобы она исполнила его волю. 25 июля 1925 года писал Бухарину из Сочи, где отдыхал: «Какова судьба статьи Надежды Константиновны об Истмене, — сообщи, если не лень».

Не дождавшись ответа от Николая Ивановича, 1 августа Сталин наставлял верного Молотова: «Во-первых нужно опубликовать статью Крупской… Сообщи, наконец, какова судьба статьи Крупской об Истмене, напечатана она в Англии или нет. Трижды запрашивал, и всё нет ответа… Я выздоравливаю. Мацестинские ванны (около Сочи) хороши против склероза, переработки нервов, расширения сердца, ишиаса, подагры, ревматизма».

Статью Крупской поместили в главном партийном журнале «Большевик».

Девятого августа Сталин напомнил Молотову: «Печатание статьи Крупской было решено семеркой, просмотр был поручен мне, Бухарину, Рыкову, Зиновьеву. Я вместе с Бухариным и Рыковым просмотрели ее и одобрили… Семеркой было решено опубликовать статью Троцкого и письмо Крупской, не открывая, однако, ни в коем случае дискуссии по этому поводу».

«Семерка» — политический термин того времени. Это шесть членов политбюро (Бухарин, Зиновьев, Каменев, Рыков, Сталин, Томский) и председатель Центральной контрольной комиссии ВКП(б) Куйбышев. Семерка собиралась накануне заседаний политбюро и всё решала. На официальное заседание выносилось уже готовое решение. В результате Троцкий неизменно оставался в полном одиночестве и ни на что не мог влиять. Существование «семерки» всегда отрицалось, но в личной переписке Сталину незачем было таиться.

СРАЖЕНИЕ ЗА ГОРОД ЛЕНИНА

Надежде Константиновне Крупской не позавидуешь. Сначала у нее на руках тяжело умирал Владимир Ильич, потом на ее глазах уничтожили почти всех его соратников, которые были и ее друзьями. Она рискнула на первых порах поддержать Зиновьева и Каменева против Сталина, когда еще не понимала, насколько это опасно.

Григорию Евсеевичу не хватало качеств политического бойца. Зиновьев был человеком напыщенным, но недалеким и — главное — бесхарактерным. В минуты опасности начинал паниковать. По словам людей, знавших его, от Зиновьева исходило ощущение дряблости и скрытой неуверенности.

Зиновьев настоял на том, чтобы очередной съезд партии прошел не в Москве, а в Ленинграде. Это означало бы, что если столица и не возвращается в Ленинград, то как минимум оба города обретают равный статус. Соответственно, глава Ленинграда получает в стране дополнительный вес. Но Григорий Евсеевич недолго довольствовался своим положением. Как только с его же помощью Сталин расставил на ключевых постах своих людей, он — всего через несколько месяцев после смерти Ленина — обвинил Зиновьева в крупных ошибках и отменил решение провести съезд в Ленинграде.

Полтора года по указанию Сталина партийный аппарат сокрушал авторитет ближайшего ленинского соратника. Сопротивлялся только Ленинград.

В ночь с 5 на 6 октября 1925 года Дзержинский отправил письмо Сталину о Зиновьеве и Каменеве, в котором сообщал: они «подняли борьбу за свою власть». И еще: «Удалось Зиновьеву предварительно, по-заговорщически, деморализовать всю официальную Ленинградскую организацию и привлечь Надежду Константиновну».

Копию письма Дзержинский сам же переписал для Орджоникидзе. Хотел послать другую копию и Крупской, но передумал.

XIV съезд партии проходил 18–31 декабря 1925 года. Это был съезд борьбы против Зиновьева и Каменева.

«Накануне съезда, — рассказывал Александр Мильчаков, — когда комсомол и его актив играли немалую роль во внутрипартийной борьбе, Сталин особенно часто беседовал с нами, секретарями ЦК. Раз он пригласил первого секретаря ЦК РКСМ Николая Чаплина и меня к себе домой. В назначенный час мы стояли у дверей сталинской квартиры. Позвонили. Дверь открыла Аллилуева, пригласила войти, а сама ушла в другую половину квартиры.

Мы оказались в комнате, уставленной книжными полками. В глубине через раскрытую дверь виден кабинет, письменный стол, лампа. Сталин разговаривал по телефону. Он вышел к нам, поздоровался, пригласил сесть:

— И курите, не стесняйтесь.

Сталин решил в домашней обстановке, спокойно и неторопливо поговорить с нами о положении в партии. Он говорил об оппортунизме Зиновьева и Каменева и об их “штрейкбрехерстве” в Октябре, брал с полки книги, зачитывал ленинские характеристики Зиновьева и Каменева и останавливался на последних ошибках зиновьевцев, на их “вылазках” в ленинградской печати. Он едко высмеивал их отрыв от практики, от жизни, называя их интеллигентами, вельможами, ничего не смыслящими в деревенской жизни.

Далее раскритиковал Бухарина, снова привлекал ленинские оценки его теоретических заблуждений. “Досталось" Бухарину и за правый уклон, и за “всегдашнее трусливое примиренчество”, и за совпадение его взглядов с настроением Н. К. Крупской, “которая скатывается в объятия оппозиции”.

Казалось, секретарь партии учит уму-разуму молодых коммунистов, секретарей. Но не мог скрыть, да и не скрывал личной неприязни к названным лицам. Получалось, что лидеры оппозиции и “примиренцы к ним” — люди конченые, отпетые враги. Заранее известно, что в лоно партии они не вернутся, вопрос их отсечения — лишь дело времени».

Поразил руководителей комсомола заключительный штрих в беседе. Сталин прошел в кабинет, взял со стола картонку, как оказалось, со списком членов и кандидатов ЦК и показал ее:

— Абсолютное большинство в ЦК — за генеральную линию партии, оппозиционеров всех мастей — меньшинство. Есть еще незначительная кучка людей, представляющих «болото». Таким образом — всё ясно. Оппозиционерам — крышка.

Когда Чаплин и Мильчаков собрались уходить, Сталин сказал:

— Я провожу.

Накинул на плечи меховую куртку, надел на голову шапку-ушанку и вышел с ними. Часовому показал книжечку члена президиума ЦИК СССР:

— Пропустите товарищей, они были у Сталина.

Чаплин и Мильчаков медленно шли к Дому Советов.

— Ну как, что скажешь?

— Всё бы хорошо, да уж больно он злой…

— Да, их он ненавидит.

— Он для себя, как видно, давно решил вопрос об их судьбе, из ЦК их уберут…

— А список цекистов с пометками: «за», «против», «болото»?.. Организатор он отменный, у него всё подсчитано…

— Но Ильич не хотел, чтобы лидер партии обладал такими чертами характера, как грубость, нелояльность к товарищам…

— Он их давно не считает товарищами, он и нам внушает: это — враги, враги, враги…

Николая Чаплина расстреляли в 1938 году. Александра Мильчакова в том же году арестовали. Он отсидел 16 лет…

Надежду Константиновну Крупскую избрали на съезд делегатом от Ленинградской партийной организации. Она пыталась поддержать своих личных друзей и друзей ее покойного мужа. На первом заседании с политическим отчетом ЦК выступил Сталин. На втором с организационным отчетом — Молотов. На третьем с содокладом — Зиновьев, потом дали слово Бухарину.

А на четвертом заседании, днем 20 декабря, начались прения. Председательствовал Алексей Иванович Рыков. Крупская получила слово третьей. Это была ее самая знаменитая речь. Больше она так откровенно не высказывалась. Надежда Константиновна призвала делегатов съезда и всю партию сохранить атмосферу свободного высказывания различных точек зрения:

— Товарищи работают в очень разных условиях и разных областях работы, и поэтому они видят действительность с несколько разных точек зрения. Надо как-то дать возможность этим точкам зрения выявиться. Это необходимо не только для отдельных членов партии, это необходимо для правильного нащупывания партийной линии. В борьбе с меньшевиками и эсерами мы привыкли крыть наших противников, что называется, матом. Конечно, нельзя допустить, чтобы члены партии в таких тонах вели между собой полемику. Необходимо поставить определенные рамки, научиться говорить по-товарищески. Сомнения, взгляды должны обсуждаться на страницах прессы. Последнее время этого не было, отдельные мнения не получили выражения на страницах нашего центрального органа… Я думаю, тут неправильно раздавались выкрики по адресу товарища Зиновьева, что это позор, когда член политбюро высказывает особую точку зрения. Съезду каждый должен сказать по совести, что волновало и мучило его последнее время.

Она говорила долго, превысила регламент. Председательствующий поинтересовался:

— Надежда Константиновна, сколько времени вам еще нужно?

Раздались голоса:

— Продлить время!

И тут Крупская произнесла слова, взорвавшие зал:

— Наш съезд должен озаботиться тем, чтобы искать и найти правильную линию. В этом его задача. Нельзя успокаивать себя тем, что большинство всегда право. В истории нашей партии были съезды, где большинство было не право. Вспомним, например, стокгольмский съезд. Большинство не должно упиваться тем, что оно большинство, а беспристрастно искать верное решение. Если оно будет верным, оно направит нашу партию на верный путь.

В зале зашумели. Все поняли, что она имеет в виду. На IV (объединительном) съезде партии, проходившем еще до революции в Стокгольме, большевики имели меньше мандатов, чем меньшевики. Раздались недовольные голоса делегатов:

— Это тонкий намек на толстые обстоятельства.

Кто-то из делегатов в зале ернически обратился к Троцкому:

— Лев Давидович, у вас новые соратники.

Крупская не смутилась выкриками:

— Я думаю, тут неуместны крики о том, что то или это — истинный ленинизм. Владимир Ильич писал: «В истории были случаи, что учение великих революционеров искажалось после их смерти. Из них делали безвредные иконы, но, предоставляя их имени почет, притупляли революционное острие их учения». Я думаю, что эта горькая цитата заставляет нас не покрывать те или иные наши взгляды кличкой ленинизма, а надо по существу рассматривать тот или иной вопрос…

Вдову Ленина проводили без аплодисментов. Ее слова очень не понравились сталинской группе. Почти каждый выступавший на съезде счел своим долгом ей ответить. Укорить или осадить — в зависимости от темперамента.

Глава ЦИК Украины Григорий Иванович Петровский отчитал Крупскую:

— Надежда Константиновна сделала такое замечание, смысл которого такой: хотя вопросы и будут решаться огромнейшим большинством, но если кто-нибудь будет не согласен, — это, может быть, и не будет истина. Это не в традиции большевиков, а вы, Надежда Константиновна, должны понять, что вы заблудились.

Петровский рассказал, как Крупская приезжала к нему в Харьков. Жаловалась, что хотела выступить со статьей в «Правде» о политике в отношении кулака, но ей не дали выступить:

— Товарищи, я прочитал статью Надежды Константиновны, и я тоже сказал, что эту статью в «Правде» помещать не нужно.

Емельян Ярославский составил список прегрешений ленинской вдовы:

— У нас на заседании президиума ЦКК тов. Крупская сказала: «Совершенно напрасно обидели Троцкого»… Зачем тов. Крупская напомнила стокгольмский съезд? Для того чтобы сказать: там тоже было решение большинства, а это решение было неправильно. Единственный смысл этого напоминания о стокгольмском съезде, — если был смысл в заявлении Надежды Константиновны, — это то, что и настоящий съезд может явиться таким же съездом. И тогда право меньшинство, — а этим меньшинством на стокгольмском съезде были большевики, — право меньшинства не подчиниться решениям съезда. Зачем об этом напоминалось? Разве мы меньшевики? Мы никому, даже Надежде Константиновне, не позволим, чтобы нас сравнивали с меньшевиками!

Зал откликнулся аплодисментами.

Серго Орджоникидзе:

— Мы должны прямо со всей откровенностью сказать Надежде Константиновне: при всём нашем глубоком уважении к ней мы не можем согласиться с тем, чтобы она намекнула кому бы то ни было, что решения XIV съезда партии могут быть нарушены так же, как нами были нарушены решения стокгольмского съезда.

Продолжительные аплодисменты.

Лазарь Каганович:

— У нас, товарищи, пытаются взять монополию на толкование ленинизма. Почему, я спрашиваю, товарищи Каменев, Зиновьев и Надежда Константиновна берут на себя монопольное право толкования ленинизма?

Михаил Томский:

— Надежду Константиновну Крупскую мы все знаем и очень ценим как старейшего партийного работника. Никто из нас, конечно, так не знает биографию Ленина, всю его жизнь, как Крупская; у нее большой партийный опыт, но она из этого опыта вынесла мало действительно необходимых знаний для практической жизни… Тов. Крупская сказала, что понятие о том, что истинно и что неистинно, — понятие субъективное. У нас же есть одно мерило — воля большинства ленинской партии…

Друзья старались отвлечь ее от грустных размышлений о перипетиях политической жизни. Старые знакомые усиленно уговаривали ее поехать с ними на дачу близ Твери. Спрашивали о ее предпочтениях в еде:

— Нам надо знать, чем вы питаетесь, чтобы ваш режим не очень расходился с нашим.

Гастрономические пристрастия Крупской были самыми простыми:

— Ем всё что угодно, кроме яиц, лука и очень сдобного мучного.

Но отвлечься надолго не удавалось.

Вечером 21 декабря 1925 года председательствовавший на очередном заседании съезда Ян Рудзутак первой предоставил слово Марии Ильиничне Ульяновой. Она тоже укорила вдову покойного брата:

— Товарищи, я взяла слово не потому, что я сестра Ленина и претендую поэтому на лучшее понимание и толкование ленинизма, чем все другие члены нашей партии.

В зале аплодисменты.

— Я думаю, что монополии на лучшее понимание ленинизма родственниками Ленина не существует и не должно существовать… И напоминать здесь, товарищи, о стокгольмском съезде нельзя. Это вредно, это опасно!

Аплодисменты и одобрительные крики:

— Правильно!

Мария Ульянова:

— Для того чтобы выполнить те крупные задачи, которые стоят перед нами, нужна полная сплоченность. И необходимость подчинения решениям съезда должны осознать не только вожди, но и все рядовые члены нашей партии!

Бурные аплодисменты.

Почему вдова и сестра Ленина разошлись во взглядах?

«Младшая сестра Ленина, по-домашнему “Маняша”, старая дева, сдержанная, упорная, она всю силу своей неизрасходованной любви сосредоточила на брате Владимире, — вспоминал Троцкий. — При жизни его она оставалась совершенно в тени: никто не говорил о ней. В уходе за В. И. она соперничала с Н. К. Крупской.

Ревность Ульяновой началась, помимо ее ограниченности и фанатизма, еще соперничеством с Крупской, которая долго и упорно сопротивлялась необходимости кривить душой. В этот период Ульянова стала выступать на партийных собраниях, писать воспоминания и пр., и надо сказать, что никто из близких Ленину лиц не обнаружил столько непонимания, как эта беззаветно ему преданная сестра.

В начале 1926 года Крупская (хотя ненадолго) окончательно связалась с оппозицией (через группу Зиновьева — Каменева). Именно в это время фракция Сталина — Бухарина всячески приподнимала, в противовес Крупской, значение и роль М. Ульяновой».

Двадцать шестого декабря на съезде обсуждали доклад Центральной контрольной комиссии. Крупская вновь попросила слова. Это выступление носило еще более серьезный характер, потому как было направлено против всевластия аппарата:

— У нас есть оргбюро и секретариат с громадной властью, дающей им право перемещать людей, снимать их с работы. Это дает нашему оргбюро, нашему секретариату действительно необъятную власть. Я думаю, что когда будут обсуждаться пункты устава, надо с большей внимательностью, чем делалось это до сих пор, посмотреть, как разумно ограничить эти перемещения, эти снятия с работы, которые создают в партии часто невозможность откровенно, открыто выступать… Я хотела бы, чтобы съезд подумал над тем, как сделать, чтобы получить для партии возможность создания внутрипартийной демократии. Если мы будем писать резолюции о внутрипартийной демократии и в то же время создаем такие условия для каждого члена партии, что за открыто высказанное мнение он может быть перемещен на другую должность, то все наши благие пожелания о внутрипартийной демократии останутся на бумаге.

Крупской мешали говорить. Наверное, впервые она слышала от товарищей по партии столько неприятных выкриков. Не теряя хладнокровия, обратилась к председательствующему на заседании Петровскому:

— Председатель, дайте говорить спокойно. Всё время перебивают.

Григорий Иванович Петровский призвал зал:

— Товарищи, не шумите.

Не помогло.

— Бросались обвинения, что Зиновьев излагал свою книжку «Ленинизм» в кружках, — упрямо продолжала Крупская. — Я никогда не слышала, чтобы можно было поставить в укор члену партии или члену ЦК, что он книжку, открыто напечатанную…

Ее прервали:

— Не члену партии, а руководителю.

Крупская:

— И руководителю. Нельзя изложение книжки, которая напечатана открыто, не представляет ничего нелегального, считать каким-то преступлением.

Крупской аплодировала только ленинградская делегация.

Старый большевик Борис Анисимович Ройзенман, член президиума Центральной контрольной комиссии и член коллегии Наркомата рабоче-крестьянского контроля, атаковал ленинскую вдову и пригрозил ей суровыми карами:

— Надежда Константиновна своим выступлением больше всего меня возмутила. Когда она призывает к пресловутой объективности, меня особенно это удивляет, чтобы не сказать больше. Мы должны сказать и Надежде Константиновне, и Зиновьеву, и Каменеву, вам всем, дорогие товарищи-ленинградцы, что и с вами будем поступать по всем требованиям партдисциплины и, несмотря на лица, на положения, на должности, не будем в дальнейшем прощать те ошибки, о которых здесь идет речь.

Сергей Иванович Гусев:

— План Крупской против раскола сводится к тому, чтобы иметь гарантии для меньшинства. Думаю, что для настоящего момента этот план совершенно не годится. Не о гарантиях для меньшинства должна идти сегодня речь, а о гарантиях для большинства: должна быть гарантия от новой дискуссии внутри партии.

Некоторые делегаты партийного съезда критиковали Сталина за то, что он запретил печатать статьи участников оппозиции, в том числе Крупской.

— Теперь нас хотят запугать словом «запрещение», — ответил генсек. — Но это пустяки, товарищи. Мы не либералы. Для нас интересы партии выше формального демократизма. И почему бы не запретить к печатанию статьи тов. Крупской, если этого требуют от нас интересы единства партии? А чем, собственно, отличается тов. Крупская от всякого другого ответственного товарища? Не думаете ли вы, что интересы отдельных товарищей должны быть поставлены выше интересов партии и единства? Разве товарищам из оппозиции неизвестно, что для нас, большевиков, формальный демократизм — пустышка, а реальные интересы партии — всё?

Публичные нападки на вдову Ленина носили такой откровенно злобный характер, что поползли слухи о ее желании покинуть Советский Союз. 23 февраля 1926 года ответственный руководитель ТАСС Яков Генрихович Долецкий доложил Сталину:

«Уважаемый товарищ.

В бюллетене не для печати от 16-го февраля с. г. нами передано сообщение из Лондона о прениях в палате общин по вопросу о ходатайстве тов. Крупской относительно разрешения эмигрировать в Англию. Агентство не реагировало на эту телеграмму, считая, что кампания этим одним фактом прений ограничится. Между тем сегодня получена новая телеграмма из Лондона, согласно которой английские газеты обсуждают этот вопрос.

Телеграмма гласит: “Газеты считают просьбу Крупской о выдаче ей визы для въезда в Англию дальнейшим доказательством преследований, которым подвергаются со стороны Политбюро члены оппозиции на последнем съезде РКП”.

Я полагал бы необходимым опубликовать краткое, но очень резкое заявление тов. Крупской по этому поводу в английской печати и в центральной московской. Прошу указаний относительно получения агентством подобного заявления и опубликования его в прессе».

Сталин распорядился познакомить с письмом руководителя ТАСС всех членов политбюро. От себя приписал: «Я считал бы целесообразным, чтобы т. Крупская дала соответствующее заявление в печать, в противном случае ее молчание будет истолковано как подтверждение слухов о так называемой просьбе т. Крупской насчет въезда в Англию».

Надежду Константиновну свалил сильный грипп, но 4 марта 1926 года ее вызвали на заседание политбюро. Велели дать интервью с опровержением слухов о бегстве вдовы Ленина из Советской России…

Сталин весной 1926 года лишил Зиновьева власти над Ленинградом и в нарушение устава партии распустил ленинградские партийные органы. Григорий Евсеевич верил в то, что Ленинград предан ему лично, повторял:

— Нашу крепость не взять.

Он сильно ошибался. Сталин отправил в Ленинград большую группу членов ЦК и Центральной контрольной комиссии. Они методично очищали райкомы партии и комсомола от зиновьевцев. Собрания проходили бурно, иногда дело доходило до мордобоя. В официальной истории партии борьба с ленинградской партийной организацией изображалась как избавление от зиновьевских чиновников. В реальности питерские рабочие поддержали своих лидеров. Дольше других не сдавался знаменитый Путиловский завод. Но противостоять партийной машине было невозможно.

Лишился своих постов и московский соратник Зиновьева Лев Борисович Каменев. Он, в отличие от Зиновьева, был человеком без политических амбиций и надежным работником, за что его и ценил Ленин. Но Лев Борисович попал под влияние Зиновьева, поэтому Сталин и с ним расправился.

Отныне всякие сомнения в генеральной линии воспринимались как преступление.

В воскресенье 6 июня 1926 года бывшие сотрудники Краснопресненского райкома партии города Москвы и еще несколько десятков коммунистов собрались на даче, чтобы обсудить ситуацию в партии. Пригласили первого заместителя председателя Реввоенсовета Республики Михаила Михайловича Лашевича, старого большевика и сторонника Зиновьева.

О собрании стало известно. Президиум ЦКК допросил участников собрания, которое трактовалось как подпольное и фракционное. Партийное следствие рекомендовало вывести Лашевича из ЦК и снять с должности. Сталин решил превратить «дело Лашевича» в «дело Зиновьева». Нанеся удар по Троцкому, он спешил избавиться и от коллеги по политбюро, еще недавно претендовавшего на первые роли.

Двадцать пятого июня 1926 года Сталин из Сочи писал:

«Молотову, Рыкову, Бухарину и другим друзьям.

Я долго думал над вопросом о “деле Лашевича”.

Группа Зиновьева стала фактическим лидером раскольничьих течений в партии, потому что: а) она лучше знакома с нашими приемами, чем любая другая группа, б) она вообще сильнее других групп, ибо имеет в своих руках Исполком Коминтерна.

Группа Лашевича является сейчас наиболее вредной, и удар должен быть нанесен на пленуме именно этой группе. Не только Лашевича нужно вывести из ЦК, но и Зиновьева нужно вывести из Политбюро… Лучше бить их по частям».

В этом же письме он вспомнил, не называя по имени, Крупскую, которую числил среди личных врагов: «Это будет разоружение группы Зиновьева и ликвидация зиновьевской линии за наглость в деле подготовки раскола — вспомните слова о Стокгольме на съезде!»

На пленуме ЦК Троцкий огласил «Заявление 13-ти». Его подписали вместе с ним Григорий Евсеевич Зиновьев, Лев Борисович Каменев, Надежда Константиновна Крупская, а также секретарь ЦК Григорий Еремеевич Евдокимов, члены ЦК Георгий Леонидович Пятаков и Иван Петрович Бакаев, кандидат в члены ЦК Михаил Михайлович Лашевич, члены Центральной контрольной комиссии ВКП(б) Георгий Янович Лиздинь, Николай Иванович Муралов, Альвина Августовна Петерсон, Константин Степанович Соловьев, Петр Николаевич Авдеев.

Все они были очень известные в партии люди, большинство — выходцы из революционного Петрограда. Они протестовали против внезапной атаки на Зиновьева: «Вопрос этот, как совершенно ясно для всех, решался в той группе, руководителем которой является т. Сталин. Мы имеем перед собою новый этап в осуществлении давно намеченного и систематически проводимого плана».

На заседании политбюро 11 октября 1926 года, когда разбирались с оппозицией, Сталин обрушился на вдову:

— Насчет Крупской. Я не сомневаюсь, что Крупская, сознательно или бессознательно, я не берусь утверждать, в своей аналогии насчет Стокгольма первая бросила семя раскола, идею раскола на XIV съезде.

Ворошилов, как обычно, поддержал генсека:

— Правильно.

Сталин продолжал:

— Это факт. И это опасная ошибка, ибо она, эта ошибка, имеет тенденцию послужить почвой для идеологии раскола в нашей партии. Вы должны признать эту ошибку, если вы против раскола. Может быть, форма нашего условия не нравится — я не настаиваю на букве. Но отгородиться от идеологии раскола абсолютно необходимо. То, что она сказала, это идеология раскола в нашей партии.

Первый нарком финансов СССР Григорий Сокольников, который, как и надеялся Ленин, ликвидировал гиперинфляцию, стабилизировал денежное обращение (да и всю экономику) и вернул стране крепкий рубль, вступился за его вдову:

— Сталин говорил о фразе Крупской на XIV съезде партии о стокгольмском съезде. Как вы хотите повернуть дело? Имеете вы здесь в виду нанести удар Надежде Константиновне Крупской или хотите положить конец всяким возможностям истолкования фразы о стокгольмском съезде в таком направлении, которое пошло бы по линии раскола.

— Нанести удар идее раскола, — объяснил Сталин.

Сокольников считал нападки на нее несправедливыми:

— Я могу удостоверить, что никогда никто из нас не слышал, чтобы Надежда Константиновна Крупская была сторонницей раскола, чтобы она понимала свою аналогию с стокгольмским съездом так, чтобы этим оправдать создание другой партии и так далее. Ничего этого не было. Зачем выдумывать несуществующие разногласия, достаточно существующих. Поэтому мы говорим, что готовы осудить идею второй партии. Но если вы хотите, чтобы мы удостоверили, что Крупская является сторонницей раскола, мы не можем этого сделать, потому что она не сторонница раскола…

Вдову вновь атаковал Емельян Ярославский:

— Имеются листовки, которые распространяются среди беспартийных. Вот такая листовка организации «Права трудящихся». В ней выставляется целый ряд требований. Вот эти требования: «Огласить в газетах речи оппозиционных вождей — Зиновьева, Лашевича, Троцкого, Крупской. Каменева и других». Вот, товарищи, существует же эта подпольная работа…

Ярославский приравнял вдову к вождям оппозиции — и это было очень опасное обвинение:

— Насчет того, что товарищ Крупская никогда не отстаивала идеи раскола. Товарищи, конечно, открыто товарищ Крупская никогда не говорила, что она сторонница раскола. Но, подписав платформу, она берет на себя ответственность за это. Изображая партию как две фракции, она санкционирует раскол. Поскольку товарищ Крупская подписала декларацию вместе с этими товарищами, с этой руководящей группой оппозиции, ответственность падает на нее. Потому что она пыталась сослаться на пример стокгольмского съезда в защиту своей позиции. Это неслыханная борьба в истории большевистской партии против ее решений. Владимир Ильич поставил бы в первый же день вопрос об исключении вас из Центрального комитета, если бы был жив Владимир Ильич…

Зиновьеву пришлось оправдываться:

— Теперь относительно истории с Надеждой Константиновной Крупской, будто она сеяла семена раскола. Совершенно ясно, что это нужно для того, чтобы натравить, терроризировать. Мы знаем, что семена раскола не бросаются и бросаться не могут Надеждой Константиновной Крупской потому, что вы все знаете Надежду Константиновну не меньше, чем мы…

От оппозиции требовали, что называется, официальных и письменных извинений и покаяний. Зиновьев соглашался лишь уточнить формулировки:

— Конечно, если аналогия со Стокгольмом кем-нибудь толкуется так, будто нынешние наши разногласия равнозначны или похожи на разногласия между меньшевиками и большевиками, против такого «толкования» мы готовы выступить в любой момент самым резким образом.

Алексей Рыков, который председательствовал на заседании, предложил формулу:

— Всякую параллель по аналогии или угрозу раскола по аналогии со стокгольмским съездом мы категорически отвергаем.

Троцкий поставил вопрос принципиально:

— Здесь есть разногласие, но разногласие не по существу, а о том, приписать или не приписать Надежде Константиновне Крупской то, что она дала сигнал к расколу или к угрозе раскола, в этом разногласие. Разногласие не в том, похоже ли теперешнее положение в партии на положение на стокгольмском съезде, не в том, допустимо или недопустимо играть этой аналогией в целях угрозы расколом, а в том, хотела или не хотела Надежда Константиновна сказать ту мысль, которую можно истолковать как угрозу раскола. Именно поэтому мы отказываемся сказать: «Надежда Константиновна хотела выдвинуть угрозу или перспективу раскола». Эту мысль, то есть перспективу раскола, мы отвергаем категорически.

Сталин стоял на своем:

— По-моему, вообще аналогию со стокгольмским съездом надо откинуть. Это неприемлемо. Другое дело, с какой целью это сказано. Я убежден, что Крупской было поручено сказать эту вещь на XIV съезде. Крупская это не зря сказала. Она хотела будто бы поправиться потом, после своей речи, но поправилась так, что хуже вышло. Аналогия со стокгольмским съездом теперь гуляет по рядам партии. Спрашивают то и дело, что это за стокгольмский съезд… Я не против того, чтобы не упоминать здесь Крупскую, но что она ошибалась, это правильно.

Молотов поддержал генсека:

— Лучше в таком случае сказать так: товарищ Крупская, по ее заявлению, не имела в виду того-то и того-то. Я, в частности, убежден, что она имела в виду на это намекнуть.

Рыков занял миролюбивую позицию:

— Я предлагаю имени Крупской не упоминать. Всем известно, кто это сказал. Если будет сказано, что оппозиция своим заявлением категорически отрицает всякую аналогию со стокгольмским съездом, этого достаточно.

Сталин был готов удовлетвориться короткой формулой:

— Предлагаю сказать в скобках: «Смотри речь т. Крупской на XIV съезде».

Лев Каменев возражал против нелепых обвинений в адрес Надежды Константиновны:

— Вы утверждаете, что ей была дана директива, она это обдумала и так далее, а я утверждаю, что ничего этого не было. Человек во время речи вспомнил о стокгольмском съезде и сказал. Тут просто недоразумение…

Но оппозиционеров, которых заставили много раз извиняться за слова Крупской, не желали слушать. Задача состояла не в том, чтобы объясниться и договориться, а в том, чтобы от них избавиться.

Крупская взяла слово:

— Товарищи, ряд товарищей просил меня выступить и выяснить, что я хотела сказать своим примером стокгольмского съезда. Тут целый ряд ораторов указывал на то, что я чуть ли не бросила обвинение теперешнему большинству в меньшевизме, что я этим хотела сказать, что в дальнейшем будет такая же борьба, как после стокгольмского съезда. Когда товарищ Бухарин в начале съезда обратился к большинству съезда с обращением, что вы, мол, большинство, и то, что постановите, то будет ленинизм, то я не могла не ответить на это, что какое бы большинство ни было на съезде, всякий член съезда обязан внимательно разбираться во всех вопросах и сообща искать решений.

Сталин возмутился ее словами. Инструктировал Молотова: «Переговоры с Крупской не только не уместны теперь, но и политически вредны. Крупская — раскольница (см. ее речь о “Стокгольме”). Ее и надо бить, как раскольницу. Нельзя строить в одно и то же время две противоположные установки — и на борьбу с раскольниками, и на мир с ними».

С каждым годом вдове Ленина становилось всё более очевидным, что надо молчать.

«Несколько раз видалась с Надеждой Константиновной, — вспоминала Александра Коллонтай. — Вспоминали Инессу Арманд, работу по женотделу. Сейчас женотделы выполняют другие задачи: не сосредотачиваются на “женских делах”, а втягивают женщин в общую работу. Но женские запросы в тени…

Надежда Константиновна рассказывала мне о своем детстве и о том, что Владимир Ильич любил, чтобы дочери Инессы часто заходили. Придут, а он спрашивает:

— Это вы начерно или начисто пришли?

Начерно, значит не надолго.

На ее полке стоят портреты Инессы и Владимира Ильича рядом:

— Это был верный друг — нам и партии.

Оппозиции не касались. Обе — избегали».

Надежда Константиновна испугалась. Она не могла позволить себе открыто противостоять Сталину. Она принуждена была молчать, сидеть в президиуме и всё одобрять. Ее с Лениным ближайших соратников и друзей — Каменева и Зиновьева — предали анафеме как злейших врагов советской власти.

Двадцатого мая 1927 года Крупская покорно заявила в «Правде»: «Более близкие товарищи знают, что еще осенью прошлого года я отошла от оппозиции».

В советское время писали так: «В ходе внутрипартийной борьбы, принявшей особенно острый характер накануне XIV съезда и на его заседаниях, Надежда Константиновна допустила серьезную политическую ошибку: по крестьянскому и организационному вопросам она разделила взгляды тех, кто образовал “новую оппозицию”».

Сталин заключил союз с Зиновьевым и Каменевым, чтобы убрать Троцкого, а потом вступил в союз с Бухариным и Рыковым, чтобы избавиться от Зиновьева и от Каменева. И одного за другим оттеснил от власти ленинских ставленников.

В одном из писем Лазарю Моисеевичу Кагановичу вождь объяснил один из постулатов успеха в политике: «Нельзя зевать и спать, когда стоишь у власти!» И мало кто тогда мог распознать истинный характер Сталина.

Постановлением политбюро и президиума ЦКК 14 ноября 1927 года, за две недели до партийного съезда, Троцкого исключили из партии. Одновременно из состава ЦК и ЦКК вывели еще остававшихся там деятелей оппозиции.

На XV партсъезде в декабре 1927 года делегация от шести тысяч металлистов Сталинграда передала в президиум съезда стальную метлу. Председательствовавший Алексей Иванович Рыков взял эту метлу и сказал:

— Я передаю эту метлу товарищу Сталину, пусть он выметает ею наших врагов.

Он сам широко улыбался. Все смеялись и аплодировали. XV съезд исключил из партии около ста человек. Вдову Ленина вроде как простили. Крупскую, которая полностью отреклась от оппозиции, избрали членом ЦК.

МЕЖДУ ДРУЗЬЯМИ И ПАРТИЕЙ

Вообще говоря, Надежда Константиновна занимала крайне левые позиции. Вчитавшись в ее слова, можно понять, как Ленин относился к развитию нэпа.

Установленная после революции продовольственная разверстка требовала от крестьянина сдавать государству весь хлеб и другие продукты. Себе разрешали оставлять лишь установленную норму — для будущего сева и для того, чтобы прокормить семью. Ограбление деревни настроило крестьянство против советской власти.

В феврале 1920 года Троцкий предложил товарищам отказаться от продразверстки и ввести, как он выразился, подоходно-прогрессивный натуральный налог, чтобы крестьянину был смысл стараться. Товарищи не поддержали Троцкого. А потом еще будут упрекать в нелюбви к крестьянству…

А ведь принятие его предложения избавило бы страну от крестьянских восстаний весной 1921 года, которые по-настоящему испугали Ленина. Вот тогда Владимир Ильич сам предложил новую экономическую политику.

К счастью, в тот момент в России еще были политики, которым хватило ума остановиться. Спохватившись, занялись возмещением ущерба. Несмотря на страшные потери в Гражданскую, в стране еще оставались миллионы людей, которые хотели и умели работать. Даже частичное снятие оков с экономики и возвращение к рынку позволило им развернуться. Новая экономическая политика, разрешившая частную инициативу, быстро дала результаты: промышленное и сельскохозяйственное производство достигло довоенного уровня. Россия не только полностью обеспечивала свои потребности, но и вновь экспортировала зерно.

Вся жизнь стала меняться к лучшему — по сравнению с революционным временем.

В августе 1918 года была отменена частная собственность на жилье. Декрет Совнаркома от мая 1920 года о мерах правильного распределения жилья среди трудящегося населения наделял государственные учреждения правом переселять людей из одного жилого помещения в другое. Изгоняли владельцев и захватывали «барские» квартиры.

В январе 1921 года отменили квартплату. Раз квартиры — ничьи и ничего не стоят, то беречь их не стоит. Водопровод и канализация не работали. Пустующие комнаты превращали в туалеты. Дров на хватало, жгли двери, мебель.

Магазины закрылись, как и рестораны. Исчезла торговля, всё стали распределять — в зависимости от должности и доступа к складам конфискованных вещей.

В январе 1921 года отменили плату за одежду, медикаменты, стричь в парикмахерских и шить одежду в ателье велели бесплатно. А что получилось? Трамваи бесплатны, но они не ходят. Лекарства бесплатны, но они исчезли из аптек. Квартиры бесплатны, но нечем топить. Обеды бесплатны, но кормят отвратительно. Бани бесплатны, но нет воды. Одежда по ордерам, но они не всем полагались.

С началом нэпа восстановили оплату жилья и коммунальных услуг. Разрешили частную торговлю, а также держать кафе и рестораны. Это было избавлением от голода. Открылись магазины, можно было что-то купить. Люди возвращались к нормальный жизни.

Какова же была реакция власти? В октябре 1924 года пленум Центральной контрольной комиссии партии отметил: «Период нэпа таит в себе опасности, особенно для той части коммунистов, которая в своей повседневной деятельности соприкасается с нэпманами. Неустойчивые элементы начинают тяготиться режимом партийной дисциплины, завидуют размаху личной жизни нэпманской буржуазии, поддаются ее влиянию, перенимают ее навыки, ее образ жизни…»

Испугались того, что нэп стал искушением не только для обычных граждан, но и для членов партии. Он рождал крамольные мысли: зачем нужно строить социализм, если всё необходимое для жизни дает свободная рыночная экономика, основанная на частной собственности?

Расцвет страны в период нэпа советские вожди воспринимали с плохо скрытым раздражением и возмущением. Эти чувства понятны: Россия нэповская могла прекрасно развиваться и без них. Жесткий политический режим только мешал экономике. Партийный аппарат и госбезопасность оказывались лишними. Так что же, большевистским вождям уходить? Они хотели оставаться хозяевами страны.

Ленин писал члену политбюро и заместителю главы правительства Льву Каменеву: «Величайшая ошибка думать, что нэп положил конец террору. Мы еще вернемся к террору и к террору экономическому».

В словах вождя не было противоречия с его собственным решением о переходе к новой экономической политике. Это было всего лишь вынужденное и временное отступление. Марксистская доктрина требовала отмены частной собственности и административного управления всеми сторонами жизни общества. Ленинская попытка воплотить идею в жизнь разрушила экономику и привела к голоду. Но Ленин всё равно считал политику строительства коммунизма правильной. Надо было только изменить методы.

Отказаться от планово-административной экономики было равносильно признанию в провале коммунистического эксперимента. На это Владимир Ильич, при всей его невероятной гибкости, пойти не мог. Ведь это стало бы и признанием бессмысленности Октябрьского переворота и многолетней Гражданской войны. Потому из всех сил в стране подогревали ненависть к нэпу и нэпманам.

Надежде Константиновне не нравилось отступление от курса на строительство коммунистического общества. На политбюро 24 декабря 1924 года Крупская возмущенно говорила о том, что появился новый социальный тип «крестьян-помещиков» — они разбогатели, купили землю и теперь сдают ее в аренду и нанимают работников:

— Наблюдается совершенно недопустимое явление. На своей бывшей земле сидят бывшие помещики-дворяне, имеющие связи с белогвардейщиной. Трудовой надел получается ими часто на мертвые души и потому бывает несоответственно велик. Конечно, против прежнего их сильно урезали, но всё же у них вместо одной души имеется надел на пять, а то и на десять душ, находятся какие-то фиктивные родственники. А в особенности они себя хорошо обставляют там, где в земельных органах сидят помещики. Так, например, в Смоленской губернии сидели в земельном органе земские начальники, вице-губернаторы, прокуроры судебных палат. Когда выгнали их оттуда, они перешли в судебные органы, где защищали интересы помещиков. Особо срочных мер требует пограничная полоса, где имеется большая опасность, что в случае войны белогвардейщина станет против нас.

Товарищ Смирнов совершенно не прав, настаивая на том, чтобы выселять только бывших помещиков, лиц дворянского происхождения. Не прав потому, что мелкопоместные землевладельцы из крестьян и купцов еще больше прижимают, чем старые дворяне. К ним такое же озлобленное отношение со стороны крестьян. Поскольку у них отняли основную землю, оставив небольшие клочки, они озлоблены и являются не менее опасным элементом, чем бывшие дворяне. Ко всем этим землевладельцам надо принимать общие меры, а не разделять по сословиям. Крестьяне говорят: возвратились помещики.

Крупская возразила председателю ЦИК Михаилу Ивановичу Калинину:

— Теперь относительно того, что товарищ Калинин говорит, что хорошо купцы и крестьяне обрабатывают землю. Я сомневаюсь в этом. Никаких образцовых хозяйств там нет. А уж если не налажены советские хозяйства, то думать, что купеческие и помещичьи хозяйства являются образцовыми, — громадная ошибка.

Калинин заметил:

— По сравнению с совхозами кулацкие хозяйства, конечно, образцовые.

Михаил Иванович до поры до времени пытался защищать интересы крестьян. И это уже вызывало раздражение. На заседании политбюро Сталин укорил Калинина:

— Защищаешь кулака.

Калинин поправил Сталина:

— Не кулака, а трудового крестьянина.

Надежда Константиновна стояла на своем:

— Продолжается только закабаление в старой форме, помещики-неодворяне кабалят крестьян не меньше помещиков-дворян, даже много хуже кабалят…

Надежда Константиновна обрушилась на Бухарина за его обращение к крестьянам — «обогащайтесь». Ей казалось, что в деревне правые дают волю кулаку, от чего страдает бедняк.

Каменев, Зиновьев, Крупская и Сокольников написали «Секретную докладную записку (Для нескольких товарищей по списку)», в которой упрекали Бухарина и его команду в терпимом отношении к середняку и государственному капитализму, в пренебрежении классовой борьбой в деревне. Бухарина критиковали за «отвращение к классовой борьбе», за «антиленинскую теорию о врастании кулака» в социализм. И получили жесткий ответ, подписанный Бухариным, Дзержинским, Калининым, Куйбышевым, Молотовым, Рыковым, Рудзутаком и Сталиным. Тогда еще Николай Иванович Бухарин входил в сталинскую группу. Но продержался в ней недолго.

Разделавшись с «троцкистами» и «зиновьевцами», Сталин занялся «правыми».

Противостояние возникло, когда в Кремле решили ограбить деревню. Зерно отбирали у тех, у кого оно было, то есть у справных хозяев. Успешных, умелых крестьян назвали кулаками и по существу объявили вне закона. У так называемых кулаков забрали всё имущество, им запретили снимать деньги со своих вкладов в сберегательных кассах. Потом их стали изгонять из родных мест вместе с семьями. Больше полутора миллионов крестьян и их родных были высланы в лагеря и трудовые поселения. Имущество ограбленных кулаков уходило в доход государства, но часть распределяли среди односельчан: люди охотно брали то, что отняли у соседей. Постыдная аморальность поощрялась властью.

Массовая коллективизация — полный разрыв с тем курсом, которым с начала XX столетия шла Россия, отказ от рекомендаций экономической науки. И самое страшное — эта политика строилась на крови крестьянина, на уничтожении деревни. Колхозная система начисто отбивала желание эффективно хозяйствовать.

Николай Иванович Бухарин с нескрываемым возмущением говорил о новой сталинской теории:

— Полное право гражданства в партии получила теперь пресловутая «теория» о том, что чем дальше к социализму, тем большим должно быть обострение классовой борьбы и тем больше на нас должно наваливаться трудностей и противоречий. При этой странной теории выходит, что чем дальше мы идем в деле продвижения к социализму, тем больше трудностей набирается, тем больше обостряется классовая борьба, и у самых ворот социализма мы, очевидно, должны или открыть гражданскую войну, или подохнуть с голоду и лечь костьми.

Николай Иванович еще не знал, насколько он близок к истине. Нескольким миллионам крестьян суждено было умереть от голода, а его самого ждал расстрел. Бухарина постоянно прерывал насмешками Серго Орджоникидзе, в ту пору главный партийный инквизитор — председатель Центральной контрольной комиссии. Бухарин не выдержал:

— Почему ты мешаешь? Хохочешь и мешаешь?

Орджоникидзе заулыбался, ища одобрения у товарищей по ЦК партии:

— Вот те и на, и смеяться запрещено. Этого закон не запрещает.

Бухарин не выдержал:

— Я знаю, что тебе и шоферов бить по морде никто не запрещает. Что ж тут, в самом деле, такого?..

Орджоникидзе обиженно замолчал.

Надежда Константиновна возражала против «обогащения» крестьян, но ей претила и жестокость политики в деревне. Крупская пыталась сохранить верность принципам, ради которых когда-то пошла в революцию. Выступая на пленуме ЦК в июле 1928 года, она предупреждала товарищей по партии:

— Мне кажется, споры о том, изжило ли себя мелкое хозяйство или не изжило, довольно праздное занятие. Тут нельзя говорить о средних цифрах. Если мы возьмем, например, Северный Кавказ и Центральную Черноземную область, то это две совершенно разные области с разным характером. Растет стихийное тяготение к коллективистским формам хозяйствования, к коммуне. Конечно, это тяготение не повсеместно, не одинаково. Бок о бок, рядом в одной деревне Курской губернии, по словам одной крестьянки, выговорить не дадут слово «коммуна», а рядом создается коммуна…

Я всегда насчет борьбы с кулаком стояла на той точке зрения, что эту борьбу нужно вести как можно энергичнее. Но есть борьба и борьба. Есть борьба, когда мы ограничиваем эксплуататорские стремления кулаков. В этой борьбе середняк и бедняк с нами, когда мы не даем кулаку избирательных прав, даем в снабжении льготы бедняку и середняку. Но если мы нашу борьбу с кулаком организуем таким образом, что только разоряем хозяйство у кулака, задевая и хозяйство середняка и бедняка, тогда мы в классовой борьбе только спутываем карты.

Надежда Константиновна вовсе не разделяла взглядов Николая Ивановича. Но сочла необходимым вступиться за него, когда «любимца партии», с которым она сама еще недавно полемизировала, внезапно перевели в разряд врагов. На пленуме ЦК 22 апреля 1929 года она пыталась остановить злобную критику в адрес «правых»:

— Перехожу к последнему вопросу — внутрипартийному положению. Всяческие мелкие обвинения друг другу, конечно, только на руку врагам партии. Поэтому я думаю, что совершенно излишне друг друга во всех смертных грехах укорять, как с той, так и с другой стороны. Нельзя во всех смертных грехах винить тех, кого называют, я скажу в кавычках, «правыми». Здесь выступали товарищи Томский, Бухарин, Рыков, Угланов. Разве они одно и то же говорили? У каждого были свои оттенки.

Владимир Петрович Затонский, один из руководителей Украины, напомнил:

— Декларация общая была.

— Декларация может быть написана и под сердитую руку, и такая декларация может быть изжита.

Затонский настаивал:

— Это и нужно сделать.

— Товарищи, вы обождите, дайте мне сказать то, что я думаю. — Крупская призывала зал к спокойствию. — Важно выслушать мнение, несколько отличающееся от общего мнения. Я думаю, партия должна выслушивать возможно полнее имеющиеся в ней настроения, это важно для принятия правильного решения. Нельзя, если кто-нибудь скажет что-нибудь неправильное, из этого сейчас же выводить какой-то уклон, да еще его оформлять. Сейчас важно посмотреть с точки зрения интересов партии: надо ли выводить Бухарина и Томского из политбюро? Я думаю, что в интересах дела не надо.

Иван Федорович Стуруа, секретарь партколлегии Закавказской краевой контрольной комиссии, недовольно поинтересовался:

— А они что должны делать?

— Я думаю, что нельзя требовать какой-то декларации отречения. И из речи товарища Бухарина, и из речи товарища Рыкова видно, что речь идет не об основах, а об оценке момента. Жизнь поможет изжить эти уклоны. Надо и Бухарину, и Томскому работать в политбюро, потому что момент теперь самый ответственный.

Аплодисментов она не удостоилась. В отличие от Емельяна Ярославского, который возразил ей на пленуме:

— Нельзя, говорит товарищ Крупская, требовать отречения. Но мы ведь требовали отречения от неправильных взглядов у мясниковцев, у шляпниковцев, у троцкистов, у сапроновцев, — почему же от многих неправильных взглядов товарищей Томского, Рыкова и Бухарина нельзя требовать отречения?

Деревня сопротивлялась коллективизации и раскулачиванию, восставала. Это привело к росту авторитета «правых», иначе говоря, сторонников умеренной политики в городе и в деревне — главы правительства Алексея Ивановича Рыкова, партийного идеолога Николая Ивановича Бухарина, обратившегося к крестьянам с лозунгом «Обогащайтесь!», и главы профсоюзов Михаила Павловича Томского.

Сталину эти люди мешали. Политбюро заседало тогда три-четыре раза в месяц. Начинали в 11 утра, заканчивали иногда в семь вечера, но делали перерыв на обед. Приглашенные толпились в секретариате — небольшой соседней комнате; их вызывали по очереди. До осени 1929 года заседания политбюро по традиции вел глава правительства Рыков. Сталин сидел на противоположном от председательствующего конце стола, внимательно слушая выступавших. Иногда вставал и ходил по комнате, потом высказывал свое мнение.

После того как Троцкого выслали из страны, главной проблемой для Сталина был Алексей Рыков, член политбюро и глава правительства, уважаемый и влиятельный человек. Выходец из крестьянской семьи, русский Рыков многим представлялся более подходящей фигурой для руководства Россией. Сталин несколько лет подкапывался под Рыкова, пока не убрал его — вместе с Бухариным и Томским.

Кажется, в последний раз Крупская позволила себе особое мнение, когда, устранив основных соперников, Сталин всё-таки взялся за Николая Ивановича Бухарина. В июне 1929 года упразднил пост ответственного редактора «Правды», который занимал Бухарин. Его должно было заменить бюро редколлегии из трех человек.

Смысл неловкого маневра был вполне очевиден. Не бывает газеты без редактора, и через некоторое время новый редактор появился, но уже назначенный лично вождем.

Несколько членов ЦК позволили себе выразить недоумение, в том числе Крупская. 12 июня 1929 года Надежда Константиновна отправила в секретариат ЦК ВКП(б) письмо, составленное в самой мягкой форме. Но и выражение сомнения уже воспринималось как недозволенная фронда: «В прежние времена, бывало, редакции составляются без ответственных редакторов, но возможно ли сейчас обойтись без ответственного редактора — судить не берусь. К тому же и раньше, если никто не назывался ответственным редактором, то таковой всегда фактически существовал».

В 1929 году и Мария Ульянова попыталась защитить Бухарина, с которым столько лет рука об руку трудилась в редакции «Правды»: «Вывод из политбюро трех крупнейших работников партии Рыкова, Бухарина, Томского или дальнейшая “проработка” и дискредитация их, которая приведет к тому же несколько раньше или позже, является угрозой коллективному руководству… Я считаю заслугой тт. Рыкова, Томского и Бухарина, что они ставят перед партией эти большие вопросы, а не замалчивают их».

Мнение и жены, и сестры Ленина вождя не интересовало. От правых уклонистов требовали самокритики и покаяния. Но как бы они ни признавались в совершенных ошибках, этого оказывалось мало.

Утром 13 ноября 1929 года слово на пленуме ЦК получила Крупская:

— Перехожу к вопросу, который всех так волнует. Это вопрос о заявлении Бухарина, Томского и Рыкова. С одной стороны, виден громадный шаг вперед. Но надо отметить и другое, написано это заявление, по-моему, чрезвычайно неправильно. Надо было просто кратко сказать об отказе от ошибок, а не высчитывать, кто кого обидел… Мне кажется, что это заявление очень неудачное, говоря мягко.

Раздались недовольные голоса в зале:

— Мягко, очень мягко.

Кто-то рассмеялся.

— Я понимаю всю раздраженность, которую вызывает этот документ, — продолжала Крупская. — Надо с двух сторон подходить; с одной стороны, отметить всю недостаточность этого документа, с другой — поставить подавших заявление в такие условия, чтобы они сделали следующий шаг.

Голос из зала возразил:

— Нам некогда сейчас с ними возиться.

— Некогда возиться, а выходит возня очень большая. Нам надо самокритику развивать. То там, то сям какие-нибудь мелкие, даже не мелкие, а и крупные ошибки проскальзывают. Мы заинтересованы в том, чтобы их выправлять. Поэтому нам нужна деловая самокритика, ей мешают внутрипартийные трения. Бухарина Владимир Ильич характеризовал как любимца партии. Мы знаем положительные стороны этих товарищей. Нам трения надо свести до минимума и добиться того, чтобы все товарищи с пленума ушли с желанием напряженно и дальше работать.

Голоса:

— А как с таким заявлением выйдешь хорошо?

Станислав Косиор, кандидат в члены политбюро и генеральный секретарь ЦК КП(б) Украины, уверенно произнес:

— Там, где убеждение не помогает, нужно принуждение…

Яков Борисович Быкин, секретарь Ярославского губкома, высокомерно поправил Крупскую:

— Не права Надежда Константиновна, которая говорила относительно любви и преданности. Партия не любит тех вождей, которые не выражают интересов рабочего класса. Партия любит тех вождей, которые во время наступления идут впереди масс и ведут их в бой. Надо, чтобы хребет партии был крепкий, чтобы линия была ясная, четкая, классовая. Поэтому при всём желании, которое было у пленума, не принимать никаких организационных мер, ничего из этого не получилось.

Крупская замолчала, когда поняла, что это уже не дискуссия ленинского времени, когда внутри партии свободное выражение собственного мнения грозило лишь разгромной критикой. Сталин своих критиков лишал и самой жизни. Но от нее требовали осуждения «оппозиционеров».

На XVI съезде партии, утром 1 июля 1930 года, заместитель наркома просвещения Крупская говорила на ведомственные темы. Она нарушила регламент — произносила речь дольше положенного времени. Раздался звонок председателя. Голоса из зала предложили дать Надежде Константиновне дополнительное время:

— Продолжить!

— Продлить!

Но правильно подготовленные делегаты потребовали, чтобы она публично открестилась еще от двух недавних соратников:

— Насчет Рыкова и Томского!

Крупская пыталась избежать этого:

— Насчет Рыкова и Томского я ведь уже сказала.

Из зала настаивали:

— Мало, скажите еще.

Крупская опять пыталась завести речь о воспитании и культработе. Ее прервали:

— Скажите о Бухарине, о выступлении Рыкова и Томского.

Крупская:

— Правый уклон в данную минуту представляет собой, конечно, главную опасность, потому что он объединяет те элементы, с которыми необходима бешеная борьба. Из того, что я говорила о правом уклоне, вытекает и моя точка зрения на выступление Томского и выступление Рыкова.

Зал желал получить четкий ответ:

— Что из этого вытекает?

— Скажите точнее, яснее.

Яснее!

— Крайне недостаточно!

Крупская пыталась уклониться:

— Имейте терпение, чтобы выслушать также и о том фронте, который сейчас имеет важнейшее значение и игнорирование которого может считаться правым уклоном.

Кто-то рассмеялся. И всё равно требовали ритуального осуждения очередных врагов партии:

— Скажите насчет Томского и Рыкова!

Крупская сдалась:

— Меня не удовлетворяет ни выступление Томского, ни выступление Рыкова. Революцией нельзя руководить, не договаривая до конца. Тут нужна сплоченность рядов. Надо идти в ногу, идти сплоченными рядами…

Вот теперь она удостоилась аплодисментов.

Девятнадцатого декабря 1930 года на пленуме ЦК Рыкову фактически не давали говорить. Только что назначенный заместителем главы правительства Валериан Владимирович Куйбышев заявил, что пока Рыков руководит правительством, «это разлагающе действует на весь советский аппарат». Генеральный секретарь ЦК компартии Украины Станислав Косиор предложил освободить Рыкова от обязанностей председателя Совнаркома и председателя Совета Труда и Обороны, а на его место избрать Молотова.

Рыкова назначили наркомом связи, в феврале 1937 года арестовали, а в марте 1938-го расстреляли — вместе с Бухариным. Жену Рыкова, Нину Семеновну, начальника Управления охраны здоровья детей в Наркомате здравоохранения, расстреляли через полгода после мужа. И с Бухариным, и с Рыковым Надежда Константиновна когда-то дружила.

Михаила Томского вывели из политбюро, убрали с поста председателя ВЦСПС. Он избежал расстрела, покончив с собой 22 августа 1936 года…

«БАРМАЛЕЙ» И «МУХА-ЦОКОТУХА»

Детский писатель Лев Абрамович Кассиль вспоминал, что Крупскую интересовали иллюстрации к детским книгам. Крупская сама рисовала и в молодости посвящала этому всё свободное время. С 1920 года в Москве существовал Научно-исследовательский институт по детскому чтению. В составе научно-педагогической секции Главного ученого совета существовала комиссия по вопросам детской книги. Но у Крупской были свои пристрастия и антипатии, которые она не таила.

«Надежда Константиновна никогда не отрицала сказку вообще, но говорила о необходимости тщательного отбора материала для детей из всего имеющегося сказочного наследия, — вспоминала педагог Вера Михайловна Федяевская. — Она выступала, в частности, против сказок, пугающих ребенка, бьющих по нервам, проникнутых враждебной идеологией, развивающих рабские чувства и религиозные настроения».

Жертвой ее вкусов стал замечательный детский поэт и тонкий литературный критик Корней Иванович Чуковский.

«Не прав будет тот, — вспоминал Луначарский, — кто подумает, что Надежда Константиновна принадлежит к разряду тех добрых женщин, которые в конце концов готовы многое спустить и на многое только с улыбкой махнуть рукой. Нет, когда она чем-нибудь недовольна, она отмечает это с достаточной определенностью и умеет бороться и даже умеет крепко сердиться».

Корнею Чуковскому вообще как-то не везло с советским начальством. Чуть ли не все дети в стране восхищенно читали его сказки, а ему то и дело доставалось от их родителей. Троцкий почему-то плохо к нему относился — еще до революции, когда это не имело значения, и после революции, когда его слова приобрели иное звучание.

Троцкий в 1922 году в «Правде» раскритиковал книгу Чуковского об Александре Блоке: «Этакая душевная опустошенность, болтология дешевая, дрянная, постыдная!» Поэт и переводчик Самуил Яковлевич Маршак иронически откликнулся на статью Троцкого:

На самом деле, конечно, не убило. Для Чуковского статья Троцкого была ударом, но не катастрофой, потому что военный министр высказал свое мнение (неоправданно резкое), но не велел запрещать книги Корнея Ивановича.

А вот выступление Надежды Константиновны дорого ему обошлось.

«“Крокодил” находится на рассмотрении в Главном ученом совете, — записал 29 ноября 1927 года в дневнике Корней Чуковский. — Почему-то книга попала на рассмотрение к Менжинской, которая держит ее бог знает сколько… Оказалось, что теперь мой “Крокодил” у Крупской.

Я к Крупской. Приняла любезно и сказала, что сам Ильич улыбался, когда его племяш читал ему моего “Мойдодыра”. Я сказал ей, что педагоги не могут быть судьями литературных произведений, что волокита с “Крокодилом” показывает, что у педагогов нет твердо установленного мнения, нет устойчивых твердых критериев, и вот на основании только одних предположений и субъективных вкусов они режут книгу, которая разошлась в полумиллионе экземпляров и благодаря которой в доме кормится девять человек.

Эта речь ужаснула Крупскую. Она так далека от искусства, она такой заядлый “педагог”, что мои слова, слова литератора, показались ей наглыми. Потом я узнал, что она сказала: “Был у меня Чуковский и вел себя нагло”».

Корней Иванович, видно, сильно не понравился заместителю наркома просвещения, если Надежде Константиновне показалось, будто наиделикатнейший и обходительный Чуковский вел себя «нагло»!

Первого февраля 1928 года в «Правде» появилась статья Крупской с простым названием: «О “Крокодиле” К. Чуковского».

Надежда Константиновна назвала сказку «чепухой» и «буржуазной мутью». По ее словам, Чуковский вложил «в уста Крокодила пафосную речь, пародию на Некрасова». И заодно она разгромила полное собрание сочинений Некрасова, которое вышло под редакцией Чуковского и с его вступлением. Крупской показалось, что хотя вступление Чуковского «и пересыпано похвалами Некрасову, но сквозь них прорывается ярко выраженная ненависть». Заместитель наркома просвещения резюмировала: «“Крокодил” нашим ребятам давать не надо, не потому, что это сказка, а потому, что это буржуазная муть». Это был приговор, обязательный для исполнения по всей стране.

«Только что сообщили мне про статью Крупской, — записал в дневнике Корней Чуковский. — Бедный я, бедный, неужели опять нищета? Пишу Крупской ответ, а руки дрожат, не могу сидеть на стуле, должен лечь».

После ее статьи сказки и вообще все детские книги Чуковского стали запрещать, а его самого травить. Тем более что Крупская руководила Комиссией по детской литературе Главного ученого совета.

Но за него вступился Максим Горький. 14 марта в той же «Правде» он назвал критику «отличной работы Чуковского по Некрасову слишком субъективной, а потому несправедливой». И добавил: «Помню, что В. И. Ленин, просмотрев первое издание Некрасова под редакцией Чуковского, нашел, что “это хорошая, толковая работа”. А ведь Владимиру Ильичу нельзя отказать в уменье ценить работу».

«Сегодня позвонили из РОСТА, — записал в дневнике Чуковский. — Корней Иванович, сейчас нам передали по телефону письмо Горького о вас — против Крупской — о “Крокодиле” и “Некрасове”. Я писал письмо и, услышав эти слова, не мог больше ни строки написать. И не то чтобы гора с плеч свалилась, а как будто новая навалилась — гора невыносимого счастья. Бывает же такое ощущение… Вышел на улицу, купил “Красную газету” за гривенник — и там письмо Горького. Очень сдержанное, очень хорошее по тону».

Письмо Горького несколько остудило кампанию против Корнея Ивановича. За него вступились и другие писатели. На помощь Чуковскому пришел еще один талантливый детский стихотворец, Самуил Маршак. Обходительный, умеющий разговаривать с начальством, Маршак обратился прямо к Крупской. Обнаружил в ней «бездну энергии и хорошие острые когти».

Маршак внушал Надежде Константиновне, что она не рассчитала силы своего голоса, критикуя Чуковского: хотела сказать это очень негромко, а вышло на всю Россию. Крупская возразила, что Чуковский копается в грязном белье Некрасова, доказывает, что у него было девять жен.

— Не стал бы Чуковский пятнадцать лет возиться с Некрасовым, если бы он его ненавидел, — заметил Маршак.

— Почему же? Ведь вот мы не любим царского режима, а царские архивы изучаем уже десять лет, — резонно возразила Крупская.

— Параллель не совсем верная, — нашелся Маршак. — Нельзя же из ненависти к Бетховену разыгрывать сонаты Бетховена.

Перейдя к «Крокодилу», Маршак стал доказывать, что тема поэмы — освобождение зверей от ига.

— Знаем мы это освобождение, — скептически отозвалась Крупская. — Нет, насчет Чуковского вы меня не убедили.

Но сам Маршак ей понравился.

«Тотчас после его визита к ней со всех сторон забежали всевозможные прихвостни и, узнав, что она благоволит к Маршаку, стали относиться к нему с подобострастием, — записывал Чуковский. — Таким образом, когда комиссия к шести часам собралась вновь, она была 1) запугана слухами о протесте писателей, 2) запугана письмом Горького, 3) запугана тем влиянием, которое приобрел у Крупской мой защитник Маршак, — и судьба моих книжек была решена…

Прошла “Путаница”, прошел “Тараканище”. Самый страшный бой был по поводу “Мухи-Цокотухи”: буржуазная книга, мещанство, варенье, купеческий быт, свадьба, именины, комарик одет гусаром… Но разрешили и “Муху”… Разрешили и “Мойдодыра”».

Однако же в целом статья Крупской имела для Чуковского последствия самые плачевные, тем более что бдительный надзор над детской литературой только усиливался. В октябре 1929 года Крупская подписала Инструктивное письмо Главполитпросвета «О пересмотре книжного состава массовых библиотек»:

«В течение 1929–1930 гг. провести пересмотр книжного состава всех библиотек и очистить от идеологически вредной литературы…

Привлекать к просмотру книжного состава работников комвузов, работников Главлита, представителей ОГПУ.

Мотивы, по которым книги могут быть изъяты из библиотек.

1. По общему отделу. Изъять старые библиографии, особенно общественно-политические, старые энциклопедии… Из старых массовых энциклопедий следует изъять выпуски, посвященные общественно-политическим темам и истории.

Все старые дореволюционные журналы изымаются из массовой библиотеки… Изымаются все старые календари.

2. Антирелигиозная литература. Изъять все без исключения книги религиозного содержания как дореволюционные, так и пореволюционные, хотя бы они все были изданы с разрешения Главлита.

3. Общественно-политическая литература. Изымаются идеологически вредные и неприемлемые для советского читателя книги.

4. Кооперативная литература. Подлежат изъятию книги, изданные до 1930 года (то есть книги, вышедшие до массовой коллективизации. — Л. М.)

5. История литературы. Изымаются книги, содержащие материал реакционного характера…

Из небольших библиотек должны быть изъяты:

1. Произведения, даже и значительные в отношении литературного мастерства, проводящие настроения неверия в творческие возможности революции, настроения социального пессимизма. Например, М. А. Булгаков. Дьяволиада, Е. Замятин. Неистовые рассказы…

2. Могут быть изъяты произведения неактуальные, подчас даже враждебные по своей идеологической установке, — например, произведения таких писателей, как М. Пруст, С. Цвейг…

Инструкция по изъятию детских книг будет издана особо».

В марте 1932 года оперуполномоченный 4-го отделения секретно-политического отдела ОГПУ докладывал начальству о настроениях среди писателей: «Детский писатель К. Чуковский, которого в связи со статьями Крупской больше не печатают, намеревается обратиться к Сталину, — за разрешением печататься».

Цензура вновь и вновь принималась за его детские сказки. В конце декабря 1934 года Чуковскому сказали в Главлите, что его «Крокодил» запрещен опять.

Когда сказку запретили в первый раз, писателю объяснили:

— Там у вас городовой. Кроме того — действие происходит в Петрограде, которого не существует. У нас теперь Ленинград.

Чуковский переделал текст. Вместо городового в сказке получился ленинградский постовой милиционер. Не помогло.

Начальник Главлита и член коллегии Наркомата просвещения Борис Михайлович Волин мрачно объяснил детскому писателю:

— «Крокодил» — вещь политическая. В нем предчувствие Февральской революции, звери, которые «мучаются» в Ленинграде, — это буржуи… Политические дикости и несуразности «Крокодила» еще месяц назад казались невинной шуткой, а теперь, после смерти Кирова, звучат иносказательно. А потому…

Корней Чуковский бросился к наркому просвещения. В приемной услышал:

— Не может принять. Оставьте ваш телефон, вам сообщат.

«Я оставил — и жду до сих пор, — записал в дневнике детский писатель. — Черт меня дернул написать “Крокодила”».

Статья Крупской еще долго вспоминалась. Прошло 30 лет. После XX съезда партии, на котором был развенчан культ личности Сталина, наступила новая эпоха. Тем не менее 28 октября 1959 года заведующий отделом культуры ЦК КПСС Дмитрий Алексеевич Поликарпов обратился к своему начальству — секретарю ЦК Екатерине Алексеевне Фурцевой: «Главное управление по охране военных и государственных тайн в печати при Совете Министров СССР (т. Романов) возражает против упоминания в очередном томе “Летописи жизни и творчества М. Горького” о напечатанном в “Правде” письме М. Горького, в котором он возражает против рецензии Н. К. Крупской на книгу К. Чуковского. Считали бы возможным оставить упоминание об этой рецензии, но снять строку об отрицательном отношении М. Горького к выступлению Н. К. Крупской. Просим согласия».

Фурцева, по распределению обязанностей среди секретарей ЦК ведавшая вопросами культуры, вынесла резолюцию: «Согласиться». К документу, как положено, приколота справка: «Ответ сообщен в Главное управление по охране государственных тайн. Верстка книги возвращена».

И что же в результате получилось? В «Летописи жизни и творчества М. Горького» осталась буквально одна фраза: 25 февраля 1928 года Горький пишет письмо в редакцию газеты «Правда» по поводу отрицательной рецензии Н. К. Крупской на книгу К. Чуковского «Крокодил». И всё! Какое письмо, что в нем говорится — об этом ни слова. Иначе говоря, вовсе вычеркнуть упоминание о «правдинской» статье великого пролетарского писателя не решились, но о полном несогласии с мнением вдовы Ленина предпочли не упоминать. По части иезуитства идеологические чиновники не знали себе равных.

Вся эта история Чуковскому отзывалась еще долго.

Шестого апреля 1962 года всё тот же заведующий отделом культуры ЦК Дмитрий Поликарпов доложил своему начальству о ходе обсуждения кандидатур на присуждение Ленинской премии в области литературы и искусства.

Комитет по ленинским премиям (его возглавлял поэт Николай Семенович Тихонов, секцией литературы руководил прозаик Константин Александрович Федин) склонялся к тому, чтобы дать премию Чуковскому за книгу «Мастерство Некрасова». Но вмешались влиятельные силы, для которых Корней Иванович так и остался в высшей степени сомнительной фигурой.

Поликарпов докладывал: «В письме, подписанном группой старых большевиков (Е. Д. Стасовой, А. С. Карповой, Н. Растопчиным, С. Ураловым, Е. Жаровым, Н. Поздняковым), утверждается, что К. Чуковский не имеет права на Ленинскую премию, так как в течение многих лет он “сознательно работал против дела Ленина”, до революции “был литературным роботом кадетствующих Рябушинских”, а после революции “лавировал между революцией и контрреволюцией, нанося вред делу пролетариата”». И опять вспомнили разгромную рецензию Крупской!

Письмо отдела культуры ЦК заканчивалось так: «Просим разрешения высказать руководству Комитета, а также коммунистам — членам Комитета предложение поддержать мнение старых большевиков о нежелательности присуждения К. И. Чуковскому Ленинской премии».

Но руководители партии решили иначе. Чуковский, на творчестве которого выросли поколения советских детей, получил заслуженную премию. Слово Крупской — это всё-таки не то, что слово Ленина.

На других литераторов подобная снисходительность не распространялась. И вольное отношение не только к вождю мирового пролетариата, но и к его супруге не дозволялось. 12 июня 1962 года заместитель заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС по союзным республикам Василий Иванович Снастин донес своему начальству: «За последнее время в нашей литературе опубликован ряд произведений и воспоминаний о В. И. Ленине, в которых образ великого вождя социалистической революции, организатора и руководителя Коммунистической партии и Советского государства грубо искажается и обедняется. К числу таких произведений относится, например, трагедия И. Сельвинского “Человек выше своей судьбы”, напечатанная в журнале “Октябрь”, № 4 за 1962 год».

Илья Львович Сельвинский прочно вошел в историю советской литературы как революционный поэт. Участвовал в Гражданской войне, воевал в Великую Отечественную, был тяжело ранен и контужен. Политических претензий к нему не было. Так в чем же он провинился?

«И. Сельвинский показывает В. И. Ленина слабеньким, всё время ноющим о своей болезни интеллигентом, человеком, постоянно думающим и говорящим о старости, близкой смерти. Этому самоанализу обреченного человека, его переживаниям и скорби посвящены многие страницы трагедии:

— Да… Дело швах, Владимир Ильич. Картина ясная, тут не надейся. Месяцев восемь, пусть даже десять. Максимум год. А паралич. Пусть бы хоть год. Но болезнь? Кровать? Расстройство речи… Господи боже…

Автор трагедии не щадит Н. К. Крупскую, вкладывая в ее уста слова, свидетельствующие о непонимании задач революции и сущности коммунизма:

— Берегите людей! Уважайте в них личность! Личность — это самый ценный капитал революции. Сто пятьдесят миллионов личностей — и вот вам коммунизм…

Отдел пропаганды считает необходимым провести совещание редакторов журналов и газет, директоров издательств и руководителей Союзов писателей СССР и РСФСР, на котором подвергнуть критическому разбору имевшие место случаи искажения образа В. И. Ленина в художественной и мемуарной литературе».

Сотрудники отдела ЦК в отличие от Ильи Сельвинского сами в революции не участвовали, но были уверены, что во всём разбираются много лучше поэта. И на сей раз нашли понимание у большого начальства. Секретари ЦК Леонид Федорович Ильичев, Михаил Андреевич Суслов, Отто Вильгельмович Куусинен и Борис Николаевич Пономарев согласились. Ленин не может проявлять слабохарактерность, а Крупская считать, что главное — уважать личность…

ЛУНАЧАРСКИЙ УХОДИТ

В 1929 году сменили наркома просвещения, Луначарского отправили в отставку.

Администрирование не было его коньком. Анатолий Васильевич не в силах был совладать со своим аппаратом. Наркомат просвещения состоял из удельных княжеств, которыми руководили его заместители или начальники главков со связями. Друг с другом они не ладили. Но не это стало поводом для его ухода из наркомата.

«Нам, в нашем комиссариате, часто приходилось чрезвычайно туго, — вспоминал Луначарский. — Мы ведомство бедное. Нигде, быть может, разница между возможностями и идеалами, между возможностями и потребностями страны не рисуется с таким трагизмом. Нам часто в нашей бесконечно трудной работе не хватало помощи. Часто, даже главным образом, она приходила в виде суровой критики и недоумения по поводу того, почему не сделано то или иное».

Луначарский перестал устраивать руководство страны. Долгое время его сохраняли в кресле наркома как символ просвещенности советской власти. Тем более что полномочия Наркомпроса сильно урезали. И сам Анатолий Васильевич старался приспособиться к меняющейся жизни и пожеланиям начальства. Но полностью переделать себя не мог. Его природный демократизм и либеральные взгляды совсем уж не соответствовали эпохе.

«На Луначарском был синий френч с красным значком в виде флажка — “Член ВЦИК”, — таким его запомнила создатель детского театра в Москве Наталья Сац. — Глаза с веселым прищуром, пенсне, добродушно-насмешливая интонация, простота в обращении, пытливый интерес ко всему окружающему».

В 1930 году Луначарский выступал в большом зале Коммунистической академии на Волхонке. Многие из собравшихся послушать недавнего наркома знали, что Анатолий Васильевич встречался с генсеком и что Сталин разговаривал с ним плохо (Славяноведение. 1993. № 1).

«Выглядит Луначарский плохо, — вспоминал очевидец, — нет и обычного красноречья. Много длительных пауз. Видно, что он тщательно себя контролирует. Во всяком случае нет обычной свободы и раскованности. Все с нетерпением ждут реакции на встречу со Сталиным. Доклад подходит к концу. Напряжение в зале достигает предела. Пора уже заканчивать, а о Сталине ни слова. Кажется, что Луначарский близок к обмороку. Наконец последняя фраза: “Мы достигнем успеха только в том случае, если объединимся вокруг товарища Сталина”. Понурив голову, весь раздавленный, Анатолий Васильевич бредет к своему месту в президиуме. Раздаются жалкие хлопки».

В Кремле не знали, куда его пристроить. Утвердили председателем Комитета по заведованию учеными и учебными заведениями (Ученый комитет) при ЦИК СССР. Комитет ведал и Академией наук.

В июле 1925 года Российскую академию наук переименовали в Академию наук СССР. Теперь она уже не подчинялась Наркомату просвещения, ее руководители могли обращаться непосредственно в Совнарком. Но академия быстро утратила последние остатки автономности.

— Надо переходить в наступление на всех научных фронтах, — призывал в апреле 1929 года недавний заместитель Луначарского в Наркомпросе Михаил Покровский. — Период мирного сожительства с наукой буржуазной изжит до конца!

В 1932 году Луначарского перебросили на дипломатическую работу. Назначили заместителем, а затем главой советской делегации на Всеобщей конференции по разоружению. Разоружаться никто не собирался, но представительствовать на международной арене следовало достойно.

Анатолий Васильевич был одним из немногих, кого можно было посылать на заграничные публичные мероприятия. Его облик, манеры, знание иностранных языков, репутация интеллектуала производили благоприятное впечатление на иностранных партнеров. Да и его устраивало дипломатическое поприще. По крайней мере они с женой могли много времени проводить в Европе, что им обоим нравилось всё больше и больше.

В 1933 году Луначарского назначили полпредом в Испанию, которая казалась тогда спокойной гаванью — гражданская война еще не началась. Но до Мадрида он не доехал. В начале года ему в Берлине сделали глазную операцию. Осенью Анатолий Васильевич лечился в санатории в Париже, но врачи мало что могли сделать. 26 декабря 1933 года он умер в Ментоне, на юге Франции.

В Москве на его похоронах выступила Крупская.

— Мы, наркомпросовцы, — говорила Надежда Константиновна, — относились к нему с горячим чувством уважения, видели в нем борца за дело вооружения масс знаниями, за дело вооружения масс всеми достижениями в области искусств.

Через несколько лет задним числом покойному наркому стали предъявлять серьезные политические обвинения. 15 июня 1937 года заведующий отделом науки, научно-технических изобретений и открытий ЦК Карл Янович Бауман и заместитель заведующего отделом печати и издательств ЦК Павел Федорович Юдин доложили в политбюро об арестах «контрреволюционных националистических элементов, связанных с японо-немецко-троцкистско-правой бандой».

Речь шла о тех, кто занимался переводом письменности некоторых народов СССР на латинизированный алфавит. В чем они провинились? «Под прикрытием разговоров о якобы “международном характере” латинской основы протаскивали ориентацию на буржуазную культуру». В записке двух отделов ЦК говорилось: «Инициатором постановки вопроса о переводе русской письменности на латинскую основу являлся бывший нарком просвещения РСФСР Луначарский». Но он уже был недоступен ни для цекистов, ни для чекистов.

Луначарского на посту наркома просвещения сменил Андрей Сергеевич Бубнов. Член ЦК и свой человек среди нового руководства, в аппаратных делах новый нарком был влиятельнее Луначарского, на которого молодые партийные секретари давно смотрели с изумлением: как это он до сих пор остается в правительстве?

Андрей Бубнов родился в Иваново-Вознесенске в семье управляющего текстильной фабрикой, окончил реальное училище и учился в Московском сельскохозяйственном институте. Партийная кличка Бубнова — Химик. В первую русскую революцию он занимался изготовлением бомб. После революции Бубнова утвердили членом коллегии Наркомата путей сообщения. Он входил в правительство Советской Украины, был членом Реввоенсовета Украинского фронта, 14-й армии, Северо-Кавказского военного округа.

В 1922 году Бубнова приблизил к себе Сталин — назначил заведующим агитационно-пропагандистским отделом ЦК партии. На следующий год поставил его во главе «Правды». Как только умер Ленин, симпатизировавшего Троцкому начальника политуправления Красной армии Антонова-Овсеенко сняли с должности. Его место занял Бубнов и провел чистку командных кадров армии от сторонников Троцкого (см.: Военно-исторический журнал. 2001. № 10).

Бубнова в ту пору никто не включал в сталинскую группу, потому что Андрей Сергеевич в 1923 году подписал «заявление 46» видных большевиков, протестовавших против ущемления демократии в партии. Но Бубнов довольно быстро открестился от своей подписи, о чем написал короткую статью в «Правде».

— И в тот же день, — рассказывал впоследствии Бубнов, — не кто иной, как товарищ Сталин позвонил мне по телефону и по этой статье умозаключил, что я на всех драках с Центральным комитетом в тот период поставил крест, и точка.

С этой минуты Сталин знал, что завоевал себе еще одного сторонника и мог твердо рассчитывать на Бубнова. В апреле 1925 года он даже сделал его секретарем ЦК партии. Но, видимо, решил, что это слишком большой пост для Бубнова и в декабре перевел его кандидатом в члены секретариата ЦК, зато включил в состав оргбюро ЦК. Это обеспечило начальнику политуправления РККА высокий статус в партийном аппарате и возможность влиять на кадровые решения.

Начальник политуправления и с наркомом обороны вел себя на равных. Запросто мог осадить Климента Ефремовича Ворошилова: «Оценка у тебя неправильная. Потому, что информация у тебя не полная». Впрочем, с наркомом Бубнов всё-таки держался по-товарищески, писал ему: «Приезжай скорей, а то не с кем живого слова сказать по острым вопросам. Мы с тобой хоть и ругаемся, но всё же толк от этого явный».

Бубнов не сошелся с Крупской во взглядах. Или, точнее, в методах. Андрей Сергеевич требовал жестко проводить в жизнь сталинскую линию. Крупскую излишняя жесткость пугала. Глеб Иванович Будный, который редактировал журналы «Изба-читальня» и «Культпросветработа в колхозах и совхозах», вспоминал, что Надежда Константиновна хотя и робко, но возражала против жестокостей при раскулачивании:

— Нельзя допускать, чтобы детей кулаков не принимали в школы, в детские сады, не пускали в библиотеки, клубы, избы-читальни. Детей раскулаченных надо перевоспитать.

Она вообще держалась осторожно. Летом 1928 года ростовчане просили у нее благословения на новую учебную программу.

— Мы ничего советовать вам не можем, — ответила Надежда Константиновна. — Вам на местах виднее. Дело это новое. Важно, как это практически выйдет. Хорошо выйдет — похвалим, плохо — поругаем…

Вечером 10 июля 1928 года Крупская получила слово на пленуме ЦК:

— Товарищ Варейкис очень энергично говорил о борьбе с кулаком в Саратовской области, где он работает. Я знаю, как там бывало, по довольно объективным письмам ребячьим, которые мимоходом дают крайне живую фотографию того, как это происходит на самом деле. В Саратовской губернии борьба против кулака задевала и бедноту. Мальчонка описывает: у кого деньги есть, платят, а те, у кого денег нет, у тех берут «теленков» и «козленков». Описывает сцену: козу поставили в сельсовете на стол, все стоят и хохочут, а крестьянин-бедняк, хозяин козы, плачет, и крестьянка плачет. Это как будто не очень-то значит бить по кулаку. Мы вели борьбу за революционную законность, она не вошла еще в плоть и кровь, и вот сейчас, когда мы лозунг даем о нажиме, то должны учитывать, что перегиб будет неизбежно. Как конь, услышав трубу, начинает вытанцовывать известным шагом, так призыв нажать оживляет старые приемы. Поотвык крестьянин от нажима и особенно чутко относится к такой издевке, когда ставят отнятую козу на стол и смеются… Поднажали, переборщили, перенажали…

Известный в те годы партийный деятель Иосиф Михайлович Варейкис, с которым осторожно полемизировала Крупская, прославился еще в годы Гражданской войны, когда совсем молодым человеком был избран председателем Симбирского губкома. Не прошло и месяца, как Варейкис возглавил огромную Центрально-Черноземную область. В нее вошли: Воронежская, Тамбовская, Курская, Липецкая, Белгородская и Орловская области. Варейкис принадлежал тогда к числу сталинских любимцев. Вождь сделал его членом ЦК. Иосиф Михайлович выступал на съездах и конференциях, вообще был очень заметным в стране человеком.

И на пленуме ЦК в апреле 1929 года Крупская всячески поддерживала коллективизацию, но вновь призвала к осторожности и постепенности:

— Сейчас мы имеем явления чрезвычайно сложные, и нужно, чтобы товарищи на местах ясно и четко отдавали себе отчет, что чрезвычайные меры — от худой жизни, что от хорошей жизни чрезвычайные меры не проводятся. Нужно смотреть за нашим низовым аппаратом, потому что в нашем прошлом есть очень длительная полоса, когда мы вынуждены были применять эти меры. Теперь очень часто бывает так, что работник где-нибудь на месте, не очень разбирающийся в общей политике партии, действует как конь, заслышавший трубу, — «ах, чрезвычайные меры — теленка в колодец». Тут нужно, чтобы не только политбюро, но и товарищи на местах смотрели бы хорошенько за своим аппаратом и боролись бы с перегибами.

Тринадцатого ноября 1929 года на очередном пленуме ЦК Крупская опять заговорила об опасности жестких методов.

— Мы созывали недавно избачей по хлебозаготовкам. Упрощенчества пришлось наблюдать достаточно. Избач сибирский говорит: «Разве можно разговаривать с кулаками, с лишенцами? Прямо в суд, а разговоров никаких не допускайте, это правый уклон». Потом, когда мне пришлось говорить с товарищами, я увидела, что так смотрят не только избачи, а что это взгляд довольно распространенный, что дело сейчас не в убеждении, никакого убеждения не надо, передайте в суд — и дело с концом.

Словами Надежды Константиновны аппарат был крайне недоволен. Ощущая это, Крупская старалась показать товарищам, что вполне одобряет то, как идет коллективизация. На комиссии ВЦСПС по работе в деревне восхищенно рассказывала:

— Поехала я смотреть женский колхоз. Живут на голой земле, постарше живут в овине, а молодежь — прямо на поле. А энергия в глазах колхозниц такая, что видно — мир завоюют.

Но если задуматься: как можно восхищаться тем, что людей заставили жить на голом поле?..

Крупская подготовила книгу «Что говорил Ленин о колхозах и о мелком крестьянском хозяйстве». Но на партийной конференции Бауманского района Москвы Андрей Бубнов буквально обрушился на Крупскую, призывавшую к осторожности при проведении коллективизации:

— Крупская — это не тот маяк, который приведет к добру нашу партию.

И в том же, 1929 году Сталин внезапно переводит Бубнова на пост наркома просвещения РСФСР, куда менее значимый, чем его прежняя должность главного армейского политработника.

Теперь Крупская оказалась замом Бубнова. Надо было демонстрировать лояльность новому начальнику: «Партия поставила на роль наркома просвещения человека, которому его предыдущая работа, весь предыдущий опыт борьбы обеспечивал широту партийного кругозора, привычку подходить к делу не формально, а вникая в его суть, умение настойчиво добиваться своей цели, вникать во все мелочи, проверять исполнение».

И Бубнов, со своей стороны, показывал, что ценит своего заместителя.

Федор Иванович Кузнецов, депутат горсовета из Орехова-Зуева, в составе делегации приехал к Крупской осенью 1929 года — приглашать к себе в город. Крупская тут же согласилась. Потом спохватилась:

— Мне поездку нужно согласовать с коллегией Наркомпроса.

Позвонила наркому. Андрей Сергеевич попросил делегацию зайти и отчитал гостей:

— Нехорошо заманивать к себе Надежду Константиновну. Прошу вас не тревожить ее: у нее слабое здоровье.

«На заседании коллегии наркомата выступала Надежда Константиновна, — вспоминала одна из сотрудниц. — Точка зрения ее и тогдашнего наркома, Андрея Сергеевича Бубнова, не совпадали. Во время доклада Крупской Бубнов беспрерывно подавал реплики, но Надежда Константиновна никак на них не реагировала и спокойно продолжала. Бубнов, который по натуре был очень вспыльчивый, в резкой форме начал высказывать свою точку зрения, полагая, видимо, что Крупская изменит свою позицию. Но она продолжала в том же духе, только спокойно сказала:

— Андрей Сергеевич! Что думаю, то скажу.

Бубнов, на которого спокойствие и выдержка Крупской произвели впечатление, разразился громким смехом и воскликнул:

— Вас, Надежда Константиновна, не переспоришь. Пусть будет по-вашему! В этом деле вы специалист, а не я.

Всех нас тогда поразила необычайная выдержка Крупской, сила ее логики, непреклонная воля, стремление правильно разрешить обсуждаемый вопрос, независимо от того, что ее мнение разошлось с мнением наркома и это могло ухудшить их взаимоотношения».

НАРКОМПРОС СДАЕТ ПОЗИЦИИ

Бубнов как опытный аппаратчик держался очень осторожно. Надежда Константиновна иногда позволяла себе некоторую самостоятельность.

Андрея Януарьевича Вышинского в 1928 году утвердили членом коллегии Наркомата просвещения РСФСР и поставили заведовать Главным комитетом профессионально-технического образования (Главпрофобром). В 1931 году партийное бюро наркомата проверило программы, разработанные Главпрофобром, в сфере общественных наук. Обнаружило там ошибки. Партбюро потребовало наложить партийное взыскание на Вышинского. Нарком Бубнов был категорически против. Даже не пришел на заседание. Бубнов чувствовал, что карьера Вышинского только начинается.

Крупская же поддержала мнение коммунистов наркомата и отправилась на бюро Бауманского райкома партии, которое должно было вынести окончательное решение.

Наркомат просвещения переживал трудные времена. Еще в 1928 году подготовку кадров высшей, средней и низшей квалификации из ведения Наркомпроса стали передавать отраслевым наркоматам. Главпрофобр ведал уже только университетами и педагогическими учебными заведениями. В 1931 году главк и вовсе расформировали. Вышинского без дела не оставили. Утвердили прокурором республики, что до крайности изумило Крупскую и многих старых партийцев.

Вышинский в годы политической юности совершил поступок, который другим стоил бы жизни. После Февральской революции он стал комиссаром 1-го участка милиции Якиманского района Москвы. Потом в районе появилась управа, и Вышинского избрали председателем 1-го участка Якиманской управы. В октябре 1917 года председатель Якиманской управы, как и все другие руководители местной власти, получил подписанное министром юстиции Временного правительства Павлом Малянтовичем распоряжение: «Постановлением Петроградской следственной власти Ульянова-Ленина Владимира Ильича надлежит арестовать в качестве обвиняемого по делу о вооруженном выступлении третьего и пятого июля в Петрограде. Ввиду сего поручаю Вам распорядиться о немедленном исполнении этого постановления в случае появления названного лица в пределах вверенного Вам округа. О последующем донести».

Вышинский распорядился развесить эти объявления у себя в районе, не предполагая, что всю остальную жизнь будет проклинать себя за этот поступок. Старые большевики вообще удивлялись, как Вышинский остался на свободе, если его прежних товарищей-меньшевиков уже отправили за решетку. Они не знали одного важного обстоятельства в жизни Андрея Януарьевича.

Когда молодой меньшевик Вышинский — партийная кличка Юрий — в 1908 году сидел в бакинской тюрьме, в одной камере с ним оказался большевик весьма угрюмого вида. В документах он значился Гайозом Нижарадзе. Сокамерники именовали его Кобой. Настоящая его фамилия была Джугашвили. В партийной печати он писал под псевдонимом Сталин. Отбывая срок, изучал модный тогда среди революционеров искусственный международный язык эсперанто (что не помешало ему впоследствии уничтожить эсперантистов как иностранных шпионов).

Вышинскому молодая жена приносила вкусные и обильные передачи из дома, и он подкармливал Кобу. Тот ел с удовольствием, правда, «спасибо» не говорил. Вышинского неблагодарность сокамерника не обижала — видел, какой сложный характер у Кобы. 4 ноября 1908 года Вышинский, отбыв четырехмесячный срок, вышел на свободу. Через 17 дней покинул тюрьму и Сталин. У него срок был посерьезнее. Его выслали на три года в Вологодскую губернию, в Сольвычегодск.

Когда десять лет спустя они вновь встретились, Вышинский ни полсловом, ни намеком не позволил себе напомнить Сталину о том, что тот вроде как в долгу. Это и спасло ему жизнь. Андрей Януарьевич нашел верный тон в отношениях со Сталиным — только на «вы», с почтением и даже благоговением, без малейшей попытки напомнить о прежних дружеских и равных отношениях. Это Сталину понравилось. Тем, кто безоговорочно понимал и принимал его величие и превосходство, он покровительствовал.

Сталин избавлялся от старых большевиков, которые когда-то были с ним на равных. Предпочитал людей, которых преследует страх и которые поэтому превращаются в лакеев. Бывший меньшевик Вышинский, поставивший летом 1917-го свое имя под приказом об аресте Ульянова-Ленина, знал, что уцелел только милостью Сталина.

Вышинский был юристом, прекрасно образованным, разносторонне одаренным, с блестящей памятью, с ораторским даром. Сталину нужен был не законник, не юрист-крючкотвор, не педант, который заботится о строгом соблюдении закона, а стряпчий-пройдоха, который любому сомнительному дельцу способен придать законную форму. Вышинский с его хорошо организованным и дисциплинированным умом оказался очень полезен — он умел то, чего не могли другие с куда большим партийным стажем.

На XVII съезде партии Сталин обрушился на тех руководителей, которые думают, что «партийные и советские законы писаны не для них, а для дураков». Вышинский лучше других понял сталинскую мысль: репрессии должны быть прикрыты законами. Важно создать видимость полной законности, а делать то, что нужно власти.

Вечером 10 апреля 1928 года Крупская — последней — получила слово на пленуме ЦК, который продолжался несколько дней. Говорила она скучно и без меры часто ссылалась на Владимира Ильича. Посетовала для начала, что партия проморгала опасных врагов.

— Владимир Ильич говорил: «Мы победили врагов, победили капиталистов, а теперь этот враг среди нас, но мы его в экономической обыденщине не видим». Вот это как раз шахтинское дело. Врага не заметили.

Упомянутое Крупской печально известное «шахтинское дело» («вредительская организация буржуазных специалистов в Шахтинском районе Донбасса») придумал крупный чекист Ефим Григорьевич Евдокимов.

Двенадцатого марта 1928 года «Известия» писали: «На Северном Кавказе, в Шахтинском районе Донбасса, органами ОГПУ при прямом содействии рабочих раскрыта контрреволюционная организация, поставившая себе целью дезорганизацию и разрушение каменноугольной промышленности этого района…

Следствием установлено, что работа этой контрреволюционной организации, действовавшей в течение ряда лет, выразилась в злостном саботаже и скрытой дезорганизаторской деятельности, в подрыве каменноугольной промышленности методами нерационального строительства, ненужных затрат капитала, понижении качества продукции, повышении себестоимости, а также в прямом разрушении шахт, рудников, заводов».

Дело, придуманное северокавказскими чекистами, должно было показать стране, что повсюду действуют вредители, они-то и не дают восстановить промышленность и вообще наладить жизнь. А вредители — бывшие капиталисты, дворяне, белые офицеры, старые специалисты. Некоторые из них — прямые агенты империалистических разведок, которые готовят военную интервенцию.

Даже нарком обороны Ворошилов заподозрил неладное и написал записку побывавшему там члену политбюро Михаилу Томскому: «Миша! Скажи откровенно: не вляпаемся мы на открытом суде в Шахтинском деле? Нет ли перегиба в этом деле местных работников, в частности, краевого ОГПУ?»

Томский счел нужным ответить, что дело ясное. Но, выходит, и Ворошилов чувствовал, что всё это липа… Крупская сомнений себе не позволяла.

Надежда Константиновна вышла на трибуну пленума ЦК, чтобы отстаивать интересы своего ведомства. В свое время все учебные заведения в стране подчинили Наркомату просвещения. К концу 1920-х верх взяли сторонники передачи ряда учебных заведений Высшему совету народного хозяйства. Наркомпрос отчаянно сопротивлялся. Крупская, опытный человек, понимала, как устроен государственный аппарат. Наркомат, у которого что-то отбирают, теряет влияние и значимость, с ним перестают считаться.

Крупская отстаивала позиции своего ведомства:

— Когда принимали программу партии, мы говорили о политехнической школе, о необходимости теснейшей связи, теснейшей увязки всего просвещения с производством. Если мы посмотрим на Европу, на Америку, мы увидим, что там эта связь идет не только по линии высших учебных заведений. Наркомат просвещения борется с первых шагов за связь с производством. Если это не осуществлялось, то потому, что навстречу не шли хозяйственники, ВСНХ не шел.

Возьмем частный вопрос — о практике студентов. Наркомпрос бьется за эту практику. А что студенты рассказывают, как у них практика проводится? На них смотрят враждебно. Студент-текстильщик, например, должен работать у станка, а ему вместо этого администрация предлагает три раза в день смотреть на градусник, какая температура в мастерской. Это же издевательство, а не помощь от ВСНХ!

Нам на пленуме предлагают проект передачи вузов. Куйбышев, Косиор, члены президиума ВСНХ, которые заняты по горло вопросами производства, должны будут ими заниматься. Они должны будут свой Главпрофобр создать. Почему они думают, что тот Главпрофобр, который они у себя в ВСНХ создадут, целесообразнее поставит эту работу?

Когда приходишь с чем-нибудь, требуют план, а тут ВСНХ требует, чтобы ему на слово поверили, что он лучше поставит вузы. А практических предложений никаких не вносит. Практические предложения выдвигались в свое время Наркоматом просвещения. Учитывалась книжка Тейлора, которую сугубо советовал Владимир Ильич. Тейлор развивает целую систему, как надо воспитывать инженеров, как инженер должен на производстве работать у станка, какие работы на фабрике выполнять. Всё это разработано в систему. Но не проводится в жизнь: ах, это дело Наркомпроса, мы вам помогать не будем. Это ваше дело, как хотите, так и делайте…

Еще в 1921 году Крупская опубликовала статью «Система Тейлора и организация работы советских учреждений» с критикой уже сформировавшегося советского бюрократизма. Она пересказала идеи своего мужа.

Ленина увлекла книга американского инженера и классика теории управления Фредерика Уислоу Тейлора «Научная организация труда». В России среди поклонников американца оказался видный социал-демократ, а затем меньшевик Осип Аркадьевич Ерманский (Коган). После Февральской революции его избрали членом ВЦИК, после Октября депутатом Моссовета. А в августе 1920 года арестовали. Правда, через месяц выпустили, но охоту заниматься политической деятельности отбили. Хорошо образованный человек (учился в Цюрихе), он стал преподавать в Московском университете.

Госиздат выпустил книгу Осипа Ерманского «Научная организация труда и производства и система Тейлора». Ее прислали Ленину. Он с интересом ее прочитал и поделился впечатлениями с женой. Но американские теории — даже с подачи Ленина и Крупской — в стране победившего социализма не приживались.

Тридцать первого декабря 1928 года на политбюро рассматривался вопрос о работе Донугля (Донецкого государственного каменноугольного треста по производству и продаже каменного угля и антрацита).

Докладывал Георгий Ипполитович Оппоков (партийный псевдоним Ломов). Дворянин и выпускник юридического факультета Московского университета, он рано присоединился к большевикам. Осенью 1926 года уехал на Украину руководить добычей угля в Донбассе. Его избрали членом ЦК. А в 1937-м арестуют и расстреляют.

Выступила и Крупская. Она опять заговорила о больной для Наркомата просвещения проблеме — о том, что систему высшего образования выводят из ее ведомства:

— Товарищ Ломов говорил о том, что техникумы не работают, нет умелых техников. Все вопят насчет отсутствия среднего персонала, который мог бы быть передатчиком от инженера, который дает общие установки, к рабочему. На заводе АМО прекрасный чертеж при передаче к рабочим, которые должны были произвести по чертежу зубья, техник перепутал. Маленькая ошибка, вытекающая из плохой подготовки техника, а в результате — громадный убыток заводу. И у нас постоянно будут такие прорывы, такие промахи повсюду, если не будет подготовленного среднего технического персонала. Инженер — это высший командный состав, а среднего командного состава, офицерского состава, руководящего десятниками, низшим руководящим составом, унтер-офицерами, у нас нет. В техникумах у нас стараются расширить программу под инженеров, а практического умения не дают. Я бы хотела воспользоваться этим случаем, чтобы обратить внимание политбюро, что здесь у нас самое слабое место. Насчет вузов мы говорим очень много, а насчет техникумов и практиков мы ничего не делаем, а тут нужно что-то сделать.

Она не упускала ни одной возможности, говоря современным языком, пролоббировать интересы своего ведомства. 16 ноября 1929 года Крупская получила слово на пленуме ЦК партии. Опять выступила против передачи высших учебных заведений из ведения Наркомата просвещения:

— Средние кадры, техники и агрономы средней квалификации, — наилучшая гарантия против вредительства. Ведь у нас когда вскрывается вредительство? Когда вредители уже навредили, когда уже испортили, тогда начинается устрашение. А надо вовремя предупреждать, не давать вредить.

— Как только начал вредить, — прервал Крупскую генеральный секретарь ЦК компартии Украины Косиор.

Станислав Викентьевич Косиор напрасно так рьяно требовал борьбы с «вредителями». Его родной брат уже стал жертвой репрессий. Владимир Викентьевич Косиор после Гражданской войны руководил на Украине профсоюзами, редактировал газету «Труд», был представителем Внешторгбанка во Франции. В 1928 году за участие в левой оппозиции был исключен из партии. Его сослали в Минусинск.

Старший брат руководил Украиной, а над младшим просто измывались. Владимир Викентьевич просил Станислава о помощи: «Зимой меня выселили с одной квартиры на другую, затем в срочном порядке выбросили с вещами в холод и дождь на улицу, и я пару месяцев с товарищем-женой, больной туберкулезом, жил в сарае с навозом, где помещались лошади и свиньи».

В 1936 году Владимира Косиора посадили в Усть-Печорский лагерь НКВД. Брат и пальцем не пошевелил, чтобы ему помочь. В январе 1938 года Сталин перевел Станислава Косиора в Москву. А младшего Косиора тогда же расстреляли. Но и старший недолго оставался на свободе. В мае 1938 года его арестовали, в феврале 1939 года тоже расстреляли…

— Предупредить вредительство, сделать его невозможным — это лучше всего могут техники средней квалификации, — продолжала Крупская. — Рабочие чувствуют очень часто, что что-то неладно, но формулировать этого не могут, потому что у них нет точных сведений о том, что делает инженер, нет необходимых знаний. Технику же приходится проводить план, инженером составленный. Он видит, в чем вредительство. Если бы имели кадры хороших средних специалистов, у нас не было бы того вредительства, которое есть.

Мы какую линию берем? Гони всех в вуз. Никто не хочет идти в техникумы, все хотят идти в вузы, потому что вуз дает известное положение, выводит в люди. Все хотят идти в вузы, а о том, что есть на свете техникумы, многие не знают. У нас в школах второй ступени идет борьба со старыми специалистами. Мы им говорим: нашу программу надо так строить, чтобы она была легко усвояема рабочим молодняком и деревенским бедняцким и батрацким молодняком. А наши специалисты стремятся насовать в программы старый, ненужный хлам, тащат назад к буржуазной средней школе. То же самое и в рабфаках. Когда слышишь, как на рабфаках проходят героев Тургенева, то думаешь: для того ли ехал рабочий в рабфак, бросил работу, чтобы этим делом заниматься? Нет того отпора старому, который нужен по всей линии.

Каганович ее поддержал:

— Товарищ Крупская совершенно правильно говорила здесь, что нам нужно ускорить подготовку среднего технического персонала. Я совершенно согласен с этим. Может быть, в резолюции надо об этом крепче сказать.

Но принципиально вопрос был решен. Технические и вообще специализированные учебные заведения передавали в ведение Высшего совета народного хозяйства, Наркомата путей сообщения и других отраслевых комиссариатов. Роль Наркомата просвещения была сведена к учебно-методическому руководству.

Индустриализация нуждалась в подготовленных технических кадрах. В 1932 году комиссия, которой руководил секретарь ЦК и заведующий организационно-инструкторским отделом Павел Петрович Постышев, проверяла систему высшего и среднего специального образования и осталась недовольна постановкой дела в Наркомпросе.

Девятнадцатого сентября 1932 года появился Всесоюзный комитет по высшей технической школе при ЦИК СССР. 16 октября председателем комитета (в ранге союзного наркома) назначили старого друга Крупской — вице-президента Академии наук Глеба Кржижановского. Небольшие вузы сливали, число высших технических учебных заведений за четыре года уменьшилось вдвое, а число студентов выросло. Открыли новые, крупные центры технического образования. Сократили количество специальностей, которые можно было получать, внедрили новые учебники.

Создание комитета было ударом по Наркомпросу, хотя лично к Крупской отношения не имело. Положение в высшей школе взялся проверять секретарь ЦК Андрей Александрович Жданов, которому Сталин поручил вопросы идеологии, культуры и образования. Академик Кржижановский ушел. Его недолго просуществовавшее ведомство преобразовали в новое. Появился Всесоюзный комитет по делам высшей школы при Совнаркоме. 21 мая 1936 года его возглавил Иван Иванович Межлаук, который активно участвовал в Гражданской войне, потом руководил металлургическим заводом в Донбассе, работал секретарем ЦК в Туркмении, секретарем Тамбовского окружкома партии и заместителем управляющего делами Совнаркома. Его поставили руководить всем высшим образованием страны (за исключением военных академий и образовательных учреждений в сфере искусства). Подчиненная ему Высшая аттестационная комиссия постановлением правительства от 20 марта 1937 года получила право утверждать присвоение ученой степени доктора наук и ученых званий профессора и доцента (в начале 1930-х сообразили, что всё это нужно вернуть и восстановить саму систему защиты диссертаций). Комиссия же разработала правила приема и учебы в аспирантуре, которые действовали десятилетия.

Иван Межлаук просидел в своем кресле всего год с небольшим. 19 ноября 1937 года его сняли с должности и арестовали — «за шпионаж и теракты против руководителей Советской власти». 28 апреля 1938 года военная коллегия Верховного суда приговорила его к смертной казни. На следующий день Межлаука расстреляли.

Новым председателем Всесоюзного комитета по делам высшей школы сделали молодого сотрудника аппарата ЦК партии Сергея Васильевича Кафтанова. После войны он станет министром высшего образования.

Министр Кафтанов вошел в историю, подписывая приказы об увольнении из университетов страны крупных ученых-генетиков, презиравших «народного академика» Трофима Денисовича Лысенко. Он обязал университеты «в двухмесячный срок пересмотреть состав всех кафедр биологических факультетов, очистив их от людей, враждебно относящихся» к теориям Лысенко. Такую же чистку министр провел в сельскохозяйственных, медицинских, зоотехнических и зооветеринарных институтах. Это предопределило отставание отечественной биологии на многие десятилетия. Не говоря о том, что кафтановские списки сломали судьбы выдающихся ученых.

ЦК ПЕРЕУСТРАИВАЕТ ШКОЛУ

Крупская активно помогла созданию пионерской организации. Когда готовили первый Всесоюзный слет пионеров, председателем комитета содействия слету Крупская уговорила стать формального главу государства Калинина. Зато когда возник вопрос, кто из больших начальников примет делегатов слета, Михаил Иванович обратился к Надежде Константиновне:

— Мы вас попросим переговорить со всеми наркомами и нужными руководителями. Вы умеете всех уговаривать. А им будет трудно вам отказать.

Открылся слет на стадионе «Динамо», по Тверской улице пионеры прошли маршем. С балкона Моссовета пионеров приветствовали Крупская и Горький. «Она появилась на трибуне как-то незаметно, — вспоминала Анна Алексеевна Северьянова, председатель Центрального бюро Детской коммунистической организации. — Говорила она тихо и очень приглушенно».

В 1925 году в Крыму был создан пионерский санаторный лагерь «Артек». Крупская предложила посылать туда ребят разных национальностей, чтобы они знакомились с традициями, культурами народов Советского Союза.

Надежда Константиновна, вспоминала писательница Лидия Николаевна Сейфулина, рассказывала, как сильно в пионерах чувство моральной ответственности перед советским обществом и государством, и не только за себя, но и за своих родителей.

Пионерка, отца которой критиковали на работе, восклицала в отчаянии:

— Как же я с ним жить буду, если он не исправится?

Крупской это нравилось. Но если вдуматься, как отвратительно настраивать детей против родителей…

«Одевалась Надежда Константиновна просто, — вспоминала ее личный секретарь Вера Дридзо, — темно-синее, черное или коричневое платье с закрытым воротом и длинными рукавами, чаще такой же окраски сарафан-безрукавка с темной кофточкой. Летом та же безрукавка, но только серого цвета со светлой кофточкой. Ботинки или закрытые туфли на низком каблуке, летом коричневые сандалии. Седые волосы гладенько зачесаны назад».

Такой же ее увидела секретарь окружного общества «Друг детей» из Ставрополя Татьяна Сергеевна Ридзинь на съезде в Малом Гнездниковском переулке: «Она сидела, подперев голову рукой. На руке простые часы, надетые так, что циферблат приходился с внутренней стороны руки. Простота одежды Надежды Константиновны всё же меня поразила. На ней был серый сарафан и белая в полоску блузка из хлопчатобумажной ткани, на ногах — самые обыкновенные сандалии и простые чулки. Тогда уже входили в обиход роговые очки, но Надежда Константиновна предпочитала стальную оправу».

Крупская участвовала и в создании Российского коммунистического союза молодежи. А ЦК комсомола, в свою очередь, командировал своих сотрудников в Наркомат просвещения. Одной девушке поручили быть представителем ЦК в подотделе школ рабочих подростков отдела единой трудовой школы Наркомпроса:

— Отстаивай нашу линию, невзирая на лица.

— Ну, дитя мое, — ободряюще сказала комсомолке Крупская, — будем работать вместе, когда дружно, а когда и «поцапаемся».

Комсомольцев она спрашивала:

— Вы работаете среди подростков. Как практически вы осуществляете коммунистическое воспитание?

Пятого июля 1928 года на пленуме ЦК обсуждалась программа Коминтерна. Слово дали Крупской:

— Возьмем хотя бы вопрос о том, что такое коммунизм. Об этом сказано, но в довольно прохладных тонах — о том, что не будет при социализме религии, суеверий. Но характеристика социализма не представляет чего-то ценного, спаянного, зажигающего. Поговорив с иностранцами, приходится это почувствовать. Я не говорю о коммунистах, а вот те, которых мы хотим разагитировать, сделать коммунистами. Первый вопрос, который у них проскальзывает во всём: что такое коммунизм? Почему он лучше капитализма? Что он даст? Вот у них в стране всё как будто лучше налажено, и здания красивые, и хозяйство хорошо поставлено, и наука процветает, почему нужно бороться за коммунизм?

В 1929 году отмечался юбилей Крупской. Ей вручили грамоту ВЦИК:

«Многоуважаемая Надежда Константиновна!

В связи с 60-летием со дня Вашего рождения в Президиум ВЦИК от многочисленных культурных и общественных организаций поступили предложения и пожелания о награждении Вас орденом Трудового Красного Знамени…

Ваша чрезвычайно многообразная творческая работа в области политического и культурного просвещения трудящихся масс на протяжении десяти лет дала значительные результаты. При Вашем руководящем участии создан новый тип советской трудовой школы, организован Главполитпросвет. Вами даны основные творческие идеи в области внешкольного образования и внешкольного воспитания; Ваши громадные заслуги в деле антирелигиозного воспитания, неустанное внимание, уделяемое пионерскому и комсомольскому движению, — вот необъятное поле Вашей деятельности за последнее десятилетие.

Президиум Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, исполняя горячие пожелания рабочих и крестьянских масс, в заседании своем от 11 марта 1929 года постановил: наградить Вас орденом Трудового Красного Знамени».

В августе 1930 года Мария Ульянова и Крупская отправились отдыхать в Крым, в Мухалатку. Надо полагать, Мария Ильинична уговорила Надежду Константиновну. Одна бы Крупская не поехала — не любила отдыхать. Тяготилась бездельем.

«Надежда Константиновна остается себе верна, — вспоминал Дмитрий Ульянов, — вытащить ее в Горки страшно трудно, она предпочитает провести воскресенье в своем кабинете за письменным столом. При жизни Владимира Ильича она ездила в Горки только для него».

В январе 1931 года Крупская приехала в Ленинград. 20 января посетила Смольный, памятный ей по 1917 году. Новый первый секретарь обкома Сергей Миронович Киров, сменивший старого ленинского друга Зиновьева, был занят. Вдове Владимира Ильича Ленина пришлось ждать там, где перед ней когда-то гостеприимно распахивались все двери. Потом Киров появился в приемной, увел гостью к себе в кабинет. Крупская осталась очень довольна встречей.

«Вечером, — рассказывал корреспондент «Учительской газеты», — взволнованной встречами и нахлынувшими воспоминаниями, ей не хотелось ехать в гостиницу, и она решила поехать по старым, знакомым местам. Вот мы на Охте, на том месте, где в квартире инженера Роберта Эдуардовича Классона Надежда Константиновна познакомилась с Владимиром Ильичом».

Надо было возвращаться в Москву, а билета заранее не взяли. Выяснилось — мест в поезде нет. Пришлось сговариваться с одним членом ВЦИК, который взял себе целое купе, чтобы тот потеснился и пустил к себе вдову вождя.

В 1931 году Крупская последний раз побывала в Горках. Потом перестала туда ездить, чтобы не вызывать в памяти печальные воспоминания. Предпочитала дом отдыха ВЦИК «Архангельское». Как правило, ездила вместе с Марией Ильиничной. Водитель у нее остался прежний, ленинский — всё тот же Степан Казимирович Гиль. По дороге они распевали революционные песни.

Летом 1931 года в Советский Союз приехал писатель Бернард Шоу с женой леди Астор, она была первой англичанкой — депутатом парламента. В Горках их приняли Надежда Крупская и Мария Ульянова. Шоу рассказал, что на встрече с рабочими на Электрозаводе леди Астор говорила, что и в Англии неплохо живется. Но рабочие твердо отвечали, что в Англии хорошо живется только богачам, но не беднякам и безработным. И протестовали против клеветы на СССР в британской прессе.

Бернард Шоу со смехом поведал, что под влиянием рассказов о голоде в СССР они взяли с собой еду. Но их так кормят, что пришлось выбросить все запасы… Бернард Шоу — не единственный иностранец, который в 1930-е годы, побывав в Советском Союзе по приглашению власти, так ничего и не понял.

Четвертого сентября 1931 года — неожиданно для Наркомата просвещения — ЦК принял постановление «О начальной и средней школе», в котором говорилось, что средняя школа не дает юношам и девушкам достаточный объем знаний. Идея политехнизации привела к тому, что молодое поколение не получало необходимых фундаментальных знаний.

Что имели в виду первые руководители наркомата Луначарский и Крупская, затевая трудовую школу? Им виделась такая картина: юноши и девушки не только грызут гранит науки за школьной партой, но и на практике изучают машины и станки, приобретают трудовые навыки, что позволит им сразу начать работать на заводе или поступить в один из технических вузов.

«Приближаясь к идеалу, — настаивал Луначарский, — школа должна преподать ученику главные приемы труда: столярное и плотничье дело, токарная резьба по дереву, формовка, ковка, отливка, токарная обработка металла, закаливание, сверлильные работы, работы по коже, печатание и др. В деревне, разумеется, центром, вокруг которого группируется преподавание, является столь разнообразное сельскохозяйственное дело».

Крупская боролась против «старой буржуазной школы» за широкое внедрение политехнизации. Ее стараниями открыли сеть фабрично-заводских училищ и школ крестьянской молодежи. С одной стороны, учиться стали те, кто раньше оставался за пределами системы образования. С другой — они заведомо могли рассчитывать лишь на весьма низкий уровень знаний, недостаточный для современного производства.

Создали Научно-исследовательский институт политехнического образования (в 1938 году он вошел в состав единого Института школ Наркомпроса).

В «Женщине-работнице» Крупская писала: «Школа в социалистическом обществе, конечно, не будет похожа на теперешнюю школу. В будущей школе ученики будут приобретать гораздо больше знаний, они будут в то же время приучаться и к производительному труду, а главное, школа будет воспитывать из них полезных, энергичных граждан».

В учебные планы включали занятия по труду. Заводили школьные мастерские с примитивными слесарными и столярными инструментами (где детей учили в основном делать табуретки). Крупская считала необходимым расширять школьные мастерские, специально готовить преподавателей труда. В конце 1927 года предложила создать «Общество содействия техническим школьным кружкам». Она настаивала: «Надо спешить строить политехническую школу», и доказывала, что организация общественно полезного труда в школе и летних лагерях позволит превратить каникулы «в кусок интересной, захватывающей, увлекательной жизни».

У Крупской было немало сторонников. Через два десятилетия после смерти Надежды Константиновны ее идеи хотел взять на вооружение новый руководитель партии Никита Сергеевич Хрущев: «Наша общеобразовательная школа страдает тем, что мы очень много взяли от дореволюционной гимназии, ставившей своей целью дать выпускникам определенную сумму абстрактных знаний. Если у нас в первые годы после революции, когда вопросами народного образования занималась Н. К. Крупская, большое внимание уделялось политехнизации школы и делались усилия в этом направлении, то после известных постановлений ЦК о начальной и средней школе (эти постановления были приняты в 1931–1935 годах по предложению т. Сталина) была взята за основу программа старой классической гимназии.

Сейчас вызывает сомнение, что это было сделано правильно. Какова направленность средней школы, когда она готовит человека на аттестат зрелости? Это — приобретение определенного курса академических знаний, не связанных с производством».

Хрущеву была близка идея школы как ремесленного училища, которое готовит квалифицированных рабочих. Однако еще в 1930-е годы стало ясно, что уроки труда в средней школе оказались заведомо примитивными. Впустую растрачивалось учебное время. Нарком просвещения Бубнов отменил трудовое обучение в школах…

Он же установил продолжительность школьного урока — 45 минут, после чего перемена. Определил и время летних, зимних и весенних каникул.

Кроме того, ЦК потребовал покончить «с оторванным от жизни прожектерством». В 1929–1931 годах пытались внедрить в школе «метод проектов», позаимствованный в США. Школьники брались сами выполнить какое-то практическое задание (проект), чтобы в ходе работы получить необходимые навыки. Учителю оставалась роль консультанта.

Взяли на вооружение «Дальтон-план» (бригадно-лабораторный) — американский метод, когда школьники сами планировали свою учебную работу, советуясь с учителем. Крупская ценила развитие самостоятельности учеников. Учителя же были недовольны, доказывая, что страдает учебный процесс, да и сама система противилась излишней свободе школьников.

Одновременно партийное руководство выразило недовольство недостаточным уровнем политического воспитания молодежи. Требовало сконцентрировать усилия на развитии социалистического соревнования, военно-патриотического воспитания и антирелигиозной пропаганды.

Второе Всесоюзное партийное совещание по народному образованию в апреле 1930 года, выражая идеи Наркомпроса, высказалось за преобразование старших (с восьмого по десятый) классов средней школы в техникумы, где делался бы упор на политехническую подготовку.

Но постановление ЦК от 26 августа 1932 года «Об учебных программах и режиме в начальной и средней школе» потребовало преобразовывать семилетние школы в десятилетние, чтобы молодежь получала полноценное образование. Это же постановление покончило и с послереволюционной вольницей в организации учебного процесса. А через полгода, 12 февраля 1933 года, появилось еще одно постановление ЦК — «Об учебниках для начальной и средней школы».

На местах разрабатывали собственные учебные программы и создавали свои учебные пособия, которые утверждались краевыми и областными отделами народного образования. В соответствии с новыми постановлениями ЦК по всей стране унифицировались учебные программы и писались единые учебники.

А 15 мая 1934 года последовало еще одно постановление — «О структуре начальной и средней школы в СССР»: начальная школа — четыре класса, неполная средняя — семь, полная — десять. Эта структура сохранится на многие десятилетия.

Десятого мая 1935 года в аппарате ЦК была составлена записка, которую разослали членам и кандидатам в члены политбюро: «Обследованиями ЦК и КПК вскрыты крупнейшие недостатки как в области учебной, так и особенно воспитательной работы в школах, свидетельствующие о крайне неудовлетворительном состоянии школьного дела и руководства им. Наркоматы явно недостаточно руководят делом воспитания кадров для нужд своей отрасли, а отсутствие единого организующего союзного центра по школе и разбросанность школьного дела по ведомствам и республикам затрудняет партийный контроль».

По решению политбюро 13 мая 1935 года в ЦК был образован отдел школ. Его возглавил Борис Михайлович Волин, недавний цензор, переведенный в партийный аппарат из Главлита. Он спешил доказать свою бдительность и разоблачить промахи предшественников. 14 декабря 1935 года он отправил Сталину записку с грозным названием «О преступлениях Наркомпроса РСФСР в отношении русского языка»: «Преступные эксперименты, которые проводились Наркомпросом РСФСР в отношении школы, в особенности в преподавании русского языка, привели к ужасающей безграмотности. Студенты высших учебных заведений в своей значительной части — малограмотны, делают очень большое количество орфографических ошибок в простейших письменных работах и совершенно не владеют элементарными познаниями в области русского языка. Такая же картина и в техникумах.

При моем посещении школ я лично опрашивал учеников 9–10 классов относительно их грамотности. В классе оказывалось один-два ученика, пишущих грамотно, три-четыре более или менее посредственно, остальные плохо с большим количеством грубейших ошибок.

Я считаю, что важнейшей причиной безграмотности является преступная политика Наркомпроса. Насаждалась безграмотность и постоянным сокращением количества часов русского языка в учебных планах школ, и нелепыми программами, и безграмотными грамматиками. Наркомпрос занимался “левацким” прожектерством, искоренял глубокое изучение языка в школе, выбросил всё ценное, что было накоплено дореволюционной школой.

Ни Наркомпросом РСФСР, ни его местными органами никто не привлечен к ответственности и даже никому не вынесено порицания за преступное отношение к русскому языку. Прошу поставить на Политбюро ЦК доклад т. Бубнова. Пусть т. Бубнов ответит перед ЦК за все творящиеся в школе безобразия и за преступное отношение Наркомпроса к русскому языку».

Третьего сентября 1935 года появился еще один документ ЦК: «Об организации учебной работы и внутреннем распорядке в начальной, неполной средней и средней школе».

Партийное начальство выражало недовольство самостоятельностью педагогов: «Учебные планы и программы подвергаются ежегодным изменениям, чем нарушаются устойчивость и систематичность прохождения основ наук в школе… Расписания классных уроков перегружены трудными для усвоения предметами… Не изданы правила поведения учащихся в школе и вне школы, не выработан также и нормальный школьный устав, который должен определять твердый внутренний распорядок в школе».

Этот набор партийных решений поставил точку в эпохе послереволюционных экспериментов и исканий, попыток создать современную школу, более всего соответствующую стремительно развивающемуся миру. По всей стране шла жесткая регламентация жизни. Странно было бы, если бы школа осталась вне поля зрения партийно-государственного аппарата, прежде всего требовавшего порядка.

Зато отменили, наконец, ограничения на прием в высшие учебные заведения по социальному признаку. Дети бывших лишенцев тоже получили право учиться.

Двадцать седьмого января 1934 года Крупская выступала на XVII съезде партии. Поскольку фрондерства она себе больше не позволяла, встретили ее бурными, продолжительными аплодисментами. Надежда Константиновна спешила присоединиться к общему хору:

— Товарищи, партия, рабочие, колхозники, вся страна с волнением ждали XVII съезда и с особенным волнением ждали доклада товарища Сталина, потому что для всех было ясно, что этот доклад будет не просто отчетным докладом, — это будет подведение итогов того, что сделано в осуществление заветов товарища Ленина. Каждый знает, какую громадную роль в этой победе играл товарищ Сталин (Аплодисменты в зале.), и поэтому то чувство, которое испытывает съезд, вылилось в такие горячие приветствия, в горячие овации, которые съезд устраивал Сталину.

Крупская заговорила о библиотеках. Напомнила: «Мне сейчас приходится работать на библиотечном фронте». Закончила тем, что еще раз обрушилась на уже разгромленных «правых уклонистов»:

— В школьном деле правый уклон выражается в попытке протащить в школу старые, осужденные наукой методы преподавания, протащить антимарксистское понимание основ наук. Наркомпрос дает отпор этим попыткам. Сказывается правый уклон и в попытках оторвать учителя в школе от общественной жизни. Мне вчера попалась записка контрреволюционера Шумского товарищу Кагановичу, где он писал о том, что необходимо учителя разгрузить от всякой общественной работы. Оторвать учителя от участия в строительстве социализма — это нечто совершенно недопустимое.

Александр Яковлевич Шумский еще недавно был коллегой Крупской, руководил Наркоматом просвещения Советской Украины. Но когда-то он принадлежал к левым эсерам, которых на Украине именовали боротьбистами (печатным органом левых эсеров стала газета «Боротьба»). В 1920 году партия самораспустилась и влилась в ряды большевиков. Некоторые боротьбисты получили высокие посты. Но ненадолго. Шумского в 1927 году сняли с поста наркома. Несколько лет его перебрасывали с одной должности на другую в Ленинграде и Москве, а в 1933 году посадили по обвинению в принадлежности к антисоветской организации. После окончания ссылки, в сентябре 1946 года, убили.

На XVII съезде Крупскую избрали членом ЦК. Но Надежда Константиновна всё равно оставалась под подозрением у правоверных партийных секретарей. 14 августа 1934 года Лазарь Каганович, который в отсутствие вождя оставался на хозяйстве, докладывал отдыхавшему на юге Сталину о подготовке первого съезда Союза советских писателей: «Настроение у Горького, видимо, неважное. Например: заговорил о детях, что вот-де воспитание плохое, неравенство, вроде как разделение на бедняков и богатых, у одних одежда плохая, у других хорошая, нужно бы ввести одну форму и выдавать всем одинаковую одежду. Дело, конечно, не в том, что он заговорил о трудностях в этом отношении, а в том, с каким привкусом это говорилось. Мне эти разговоры напомнили т. Крупскую».

Наркомпрос по-прежнему руководил не только образованием, но и театрами, и кино, книгоизданием, библиотеками, музеями, клубами, парками культуры и отдыха. Но в начале 1936 года полномочия Наркомата просвещения опять сократили. Управление сферой культуры передали Всесоюзному комитету по делам искусств при Совнаркоме СССР.

ВЫСТРЕЛ В КРЕМЛЕ

В ноябре 1932 года Крупская, как и остальные обитатели Кремля, испытала потрясение. Покончила с собой жена вождя Надежда Сергеевна Аллилуева. Застрелилась из дамского пистолета «вальтер», привезенного ей в подарок братом Павлом из Германии.

Последствия этого рокового выстрела стали ясны не сразу. Сначала показалось, что это чисто семейное дело.

В тот день Сталин и Аллилуева побывали в Большом театре. Надежде Сергеевне вроде бы показалось, что муж уделяет слишком много внимания одной из балерин. Увлечение балеринами было модным в советском руководстве. Потом супруги отправились ужинать к наркому обороны Ворошилову. По давней традиции 7 ноября, после парада и демонстрации, члены политбюро и высшие командиры Красной армии собирались у Климента Ефремовича. У него была в Кремле большая квартира.

Жена Ворошилова в своем дневнике ностальгически вспоминала те времена: «Песни, танцы. Да, да — танцы. Плясали все, кто как мог. С. М. Киров и В. М. Молотов плясали русскую с платочком со своими дамами. А. И. Микоян долго шаркал ногами перед Надеждой Сергеевной (Аллилуевой), вызывая ее танцевать лезгинку. Танцевал он в исключительном темпе и азарте, при этом вытягивался и как будто становился выше и еще тоньше. А Надежда Сергеевна робко и застенчиво еле успевала ускользнуть от активного наступления А. И.

Климент Ефремович отплясывал гопака или же, пригласив партнершу для своего коронного номера — польки, танцевал ее с чувством, толком, расстановкой. А. А. Жданов пел под собственный аккомпанемент на рояле. Пел и Иосиф Виссарионович. Были у И. В. любимые пластинки с любимыми ариями из опер и песнями. Особенно ему нравилось смешное».

Обедали, выпивали. Все пришли с женами. Вечеринка затянулась, веселились до упаду, много выпили. Сталин пребывал в превосходном настроении, чему способствовало не только привезенное с Кавказа красное вино, но и приятное общество.

Потом утверждали, что Сталин вроде бы уделил особое внимание жене одного из военачальников. Это не прошло незамеченным для окружающих, прежде всего для Аллилуевой. Обычно скупая в эмоциях и даже несколько суховатая, Надежда Сергеевна не могла сдержать своих чувств. Разгоряченный вином и самой атмосферой удавшейся вечеринки, Сталин не придал значения ревности жены. Увидев, что она недовольна, бросил ей в тарелку корку от апельсина и в своей грубоватой манере обратился к ней:

— Эй, ты!

Аллилуева вспылила:

— Я тебе не «эй ты»! — И вышла из комнаты.

За ней последовала Полина Семеновна Жемчужина, жена Молотова. Аллилуева и Жемчужина долго вдвоем гуляли по осеннему Кремлю. При Сталине он был закрыт для посещения. Никого, кроме охраны, там не было.

Жемчужина расскажет потом, что Надежда жаловалась на мужа. Она ревновала Сталина и считала, что у нее есть для этого основания. Дочери вождя Светлане Полина Семеновна впоследствии говорила:

— Твой отец был груб, ей было с ним трудно — это все знали; но ведь они прожили уже немало лет вместе, были дети, дом, семья, Надю все так любили… Кто бы мог подумать! Конечно, это не был идеальный брак, но бывает ли он вообще?

Во время прогулки Аллилуева вроде бы успокоилась и пошла домой. О том, что произошло позже, можно только догадываться. Сталин и Аллилуева спали в разных комнатах. Она у себя. Он — в кабинете или в небольшой комнате с телефоном возле столовой. Там он и лег в ту ночь после банкета. В те роковые часы, часы отчаяния, тоски, сжигавшей ее ревности, Надежда Сергеевна осталась совсем одна.

Если бы Сталин, вернувшись, зашел объясниться или вообще посмотреть, как там жена, она, возможно, осталась бы жива. А он вернулся от Ворошилова в прекрасном настроении и, надо полагать, не хотел его портить неприятными объяснениями с женой. Утром Надежду пришла будить экономка и обнаружила ее мертвой.

Писательница Галина Серебрякова вспоминала: «Скромность Надежды Сергеевны Аллилуевой граничила с застенчивостью, сдержанность и внешнее спокойствие сопутствовали ей всюду. Красота ее была не броской, а строгой и классически совершенной. Знакомый нам по древнегреческим фрескам точеный нос, высокая шея, большие карие глаза. Смотрела она прямо, подолгу не опуская густых ресниц, редко смеялась, умела молчать и слушать и, несмотря на отрочески худенькую фигуру и по-детски сжатые плечи, казалась физически крепкой…

Не только к Владимиру Ильичу, но и к Крупской была она горячо привязана. Долгое время Аллилуева даже одевалась так же, как и Надежда Константиновна, предпочитая темный шерстяной сарафан и белую простенькую блузочку всем иным нарядам. Помню, весной — в Мухалатке — Надя часто повязывалась пуховым платком крест-накрест, поверх кофты, так же, как это любила делать Надежда Константиновна…»

Крупская тяжело переживала смерть молодой Аллилуевой. 16 ноября 1932 года «Правда» поместила личное письмо Надежды Константиновны Сталину. Вдова обращалась к вдовцу: «Дорогой Иосиф Виссарионович, эти дни всё думается о Вас и хочется пожать Вам руку. Тяжело терять близкого человека. Мне вспоминается пара разговоров с Вами в кабинете Ильича во время его болезни. Они мне тогда придали мужества. Еще раз жму руку».

Она сильно лукавила, чтобы сделать приятное Сталину. Публичное выражение сочувствия не спасло ее от постоянного недовольства вождя. Вдовец по-прежнему испытывал к вдове Ленина плохо скрываемую антипатию. Но не мог отказать Крупской в том, что ей полагалось по номенклатурным правилам.

«Внешне, — вспоминал Лев Троцкий, — ей оказывались знаки уважения, вернее, полупочета. Но внутри аппарата ее систематически компрометировали, чернили, унижали, а в рядах комсомола о ней распространялись самые нелепые и грубые сплетни. Что оставалось делать несчастной, раздавленной женщине? Абсолютно изолированная, с тяжелым камнем на сердце, неуверенная, в тисках болезни, она доживала тяжелую жизнь».

Седьмого марта 1933 года Крупская в числе других видных женщин-партиек была награждена орденом Ленина — «За выдающуюся самоотверженную работу в области коммунистического просвещения работниц и крестьянок».

Мария Ильинична Ульянова побывала в Татарии на слете колхозников-ударников. Там ей передали для Надежды Константиновны испеченный ими пироге надписью: «Н. К. Крупской. Национальный по форме, зажиточный по содержанию».

Приближался ее юбилей. Общество старых большевиков решило отпраздновать 28 февраля 1934 года 65-летие Крупской. Но она заявила, что возражает против всяких юбилеев. Когда Крупскую спросили, как ей понравилась книжка Людмилы Сталь о ней (Людмила Николаевна Сталь прежде работала в женотделе ЦК, потом стала заместителем председателя Всероссийского общества «Долой неграмотность»), Надежда Константиновна ответила:

— Неприятно читать свой собственный некролог.

Партийный работник Татьяна Федоровна Людвинская предложила действовать через старую подругу Крупской Зинаиду Павловну Невзорову-Кржижановскую. Но и у Зинаиды Павловны ничего не получилось. Она ответила:

«Дорогой товарищ Людвинская!

Говорила с Надеждой Константиновной, но, как и ожидала, она всеми силами протестует против празднования юбилея, желает уехать в Ленинград, спасаться. Говорит: “Пусть имеют терпение подождать до 75-летнего юбилея!” Как это Вам кажется?! Я лично ничего не могу с ней поделать, хотя и старалась ей выявить общественную сторону этого юбилея. Может быть, кто-то лучше сумеет к ней подойти? Или, может быть, надо было начать с переговоров с ЦК? А не с ней?»

Всё-таки Крупскую уговорили. Торжественный вечер организовали в Обществе старых большевиков, располагавшемся в переулке Стопани, где потом устроили Дом пионеров Бауманского района. Открыл вечер Емельян Ярославский. Поздравить Надежду Константиновну приехал болгарский коммунист и член Исполкома Коминтерна Георгий Димитров. Он руководил берлинским бюро Коминтерна. В 1933 году нацисты обвинили его в поджоге рейхстага вместе с двумя другими видными деятелями болгарской компартии — Благоем Поповым и Василом Таневым.

Но суд в Лейпциге всех троих оправдал, после чего они уехали в СССР, который предоставил им советское гражданство. Благой Попов уже в 1920-х годах жил в Советском Союзе и в 1929 году окончил Академию коммунистического воспитания им. Н. К. Крупской. В 1937 году Попова арестовали и держали в ГУЛАГе до 1954 года. Васил Танев погиб во время Второй мировой войны. Счастливо сложилась только судьба Димитрова….

В тот вечер и его, и Надежду Константиновну приняли в почетные пионеры.

— Миллионы молодых комсомольских и пионерских рук доведут наше дело до конца, — сказала растроганная Крупская, но пообещала: — И мы, старики, еще постараемся.

Два крупных прозаика — Валентин Петрович Катаев и Лев Вениаминович Никулин — опубликовали в «Известиях» 8 марта 1934 года панегирик вдове Ленина: «Большая радость слушать замечательного революционера, женщину, жизнь которой может быть высоким образцом для нашей молодежи. Вот почему молодежь с такой теплотой встретила на трибуне эту скромную, мудрую, простую женщину с орденом имени ее соратника, товарища и друга — с орденом Ленина на груди».

Крупская редактировала руководящий орган женотдела ЦК журнал «Коммунистка», пока он существовал с 1920 по 1931 год. Статьи, написанные для журналов «Коммунистка» и «Работница», собрала в книжку «О работе среди женщин», которая вышла в 1926 году. Она призывала женщин устраивать «культурно-бытовые походы» за создание новых клубов, столовых, общежитий, яслей. На совещании в женотделе ЦК говорила:

— Женщина должна стараться, если она настоящая коммунистка, воспитать и своего мужа, и своих детей, и своих братьев и сестер коммунистами…

В разгар коллективизации Крупская писала женщинам в коммуну «Ленинская искра» в Курской губернии: «Вести, которые приходят из Германии, Польши, Англии, Северной Америки, говорят о том, что рабочие там организуются для борьбы. Наши успехи на фронте коллективизации будут воодушевлять их, помогать им».

В мае 1934 года Надежду Константиновну посетили американские педагоги. Крупская рассказала им, что с начала года получила больше восьми тысяч писем. Кстати, среди них было послание из Донбасса. Ее просили написать женам шахтеров, чтобы они разводились со своими мужьями, если те не будут работать как ударники…

В июле Крупской сделали операцию на глазах. Она почти всегда писала от руки, отказываясь от стенографисток и машинисток, это вредило и без того слабому зрению.

Седая, болезненная с виду, сутулившаяся, с узелком зачесанных и заколотых на затылке белых волос — такой увидела Крупскую в 1934 году Мариэтта Шагинян. Писательницу поощрили мандатом депутата Моссовета. Мариэтта Сергеевна, как и другие депутаты-новички, не очень понимала, чем ей предстоит заниматься. Крупская им объяснила.

«Она говорила о снятии какой-то тумбы с какого-то проезда, о трамвайных висунах, о горячих завтраках, — вспоминала Шагинян. — В перечне этих мелочей и была заложена самая суть нашей будущей работы — реальные нужды москвичей… Надежда Константиновна ввела нас в великий ленинский стиль работы, в культуру настоящего большевизма».

А если вдуматься, что же вытекало из слов Крупской? Депутатам-москвичам позволяли заниматься лишь какими-то мелочами, а не реальными проблемами огромного города.

Двадцать третьего августа 1935 года Крупская отправила Сталину письмо:

«Иосиф Виссарионович!

Я как-то просила Вас поговорить со мной по ряду текущих вопросов культурного фронта. Вы сказали: “дня через четыре созвонимся”. Но нахлынули на Вас всякие дела, так и не вышло разговора…»

Сталин не принял вдову Ленина. Переслал ее письмо Николаю Ивановичу Ежову, недавно избранному секретарем ЦК: «Прочтите приложенное письмо т. Крупской и двиньте вперед затронутые в нем вопросы… Посылаю именно Вам это письмо потому, что у Вас обычно слово не расходится с делом, и есть надежда, что мою просьбу выполните, вызовете т. Крупскую, побеседуете с ней и пр.»

Надежда Константиновна вставала очень рано, еще до шести и садилась работать. Писала статьи, выпускала книги. В частности, подготовила сборник «Что писал и говорил Ленин о библиотеках». Решила разослать только что вышедшую книгу членам политбюро. Помощник Крупской обратил ее внимание на то, что в сборнике упущено одно важное высказывание вождя. Она велела срочно перепечатать эту цитату на машинке и сама вклеила ее в экземпляры, предназначенные для членов политбюро. Продолжая популяризировать наследие своего мужа, подготовила, например, книгу «Ленинские установки в области культуры». Часто выступала на предприятиях.

В 1936 году Крупской без защиты присудили степень доктора педагогических наук. Она сама просматривала учебные планы школ для взрослых. Прочитав один из них, дала негативный отзыв: «Программа аполитична, никак не связана с задачей строительства социализма, с необходимостью овладеть техникой, не вскрывает классовый характер борьбы за индустриализацию».

В апреле 1936 года Корнея Чуковского пригласили на съезд комсомола. «На съезде все эти дни бывала Н. К. Крупская, — записал он в дневнике. — Наши места оказались рядом. Мы разговорились. Она пригласила меня к себе побеседовать. Очевидно, хочет загладить свою старую статью о моем “Крокодиле”. А мне хочется выложить ей — всё, что у меня накипело по поводу преподавания словесности в школе. Бубнов и она воображают, что в этом деле виноваты какие-то “методы”. Нет, в этом деле раньше всего виноваты они, Бубнов и милая Н. К., — виноваты тем, что у них-то у самих нет подлинной внутренней любви к поэзии, к искусству». Но высказать всё это Крупской он не решился…

Художник Татьяна Николаевна Жирмунская знала Крупскую, потому что с ней дружила ее мать Ольга Алексеевна Филатова (в замужестве Яковлева), они вместе преподавали в Смоленской вечерней воскресной школе. «Я видела ее уже старой, седой, сильно ссутулившейся, а передо мной вставал тот образ: юная девушка в простом черном платье, со скрещенными на груди руками, с глубоким целеустремленным взглядом светлых, чуть косо поставленных глаз», — вспоминала Жирмунская.

«Еду на шестое сегодня заседание, не помню, как меня зовут, — шутливо говорила мне Надежда Константиновна в 1936 году».

«Одевалась она более чем просто. Помню ее шерстяной сарафан, который она носила много лет. И еще вспомнилось: майский летний день 1936 года в Москве. Весь город словно окутан нежно-зеленым пушистым туманом — лопнули весенние почки, распускаются первые листья, солнце припекает. По улицам спешат люди в летних платьях. Подъезжает машина. Надежда Константиновна выходит в старенькой шубке».

— Что это вы в такую жару в шубке? — поразилась Татьяна Жирмунская.

— Знаю, что тепло, Танечка, да некогда искать летнее пальто. Мария Ильинична уехала в командировку и куда-то запрятала ключ от шкафа.

Выступая, Крупская делилась опытом жизни без любимого человека:

— Книгу за книгой, статью за статьей, его речи — я перечитала всё, что написал Владимир Ильич. Я никогда не теряла ощущения присутствия его. Его мысли как бы вновь приобрели для меня новизну, я значительно глубже стала познавать их и часто ловила себя на том, что я как бы продолжала с ним беседу. При этом я представляла себе его выражение. Вот так я привыкла коротать свободное от работы время.

Но в разговоре с глазу на глаз призналась:

— Все просят меня поделиться воспоминаниями о Владимире Ильиче. И никто не хочет понять, как мне это тяжело!

Знакомому библиотекарю рассказывала, что Ленин всегда предоставлял ей лучшую комнату. Так было в их квартире в Кремле, так было и в Горках:

— Владимир Ильич никогда не соглашался жить в большой комнате. Он считал, что мне нужно больше солнца, больше воздуха.

Одиночество ее мучило. Крупская говорила Нине Исааковне Стриевской, сотруднице «Учительской газеты»: «Все хорошо, дело идет на лад, социализм будет построен, и люди растут прекрасные, а меня иногда берет за сердце тоска: я знаю, что никто не позвонит мне на работу и не скажет:

— Надюша, приезжай домой, я без тебя не сяду обедать».

НОВЫЙ НАРКОМ

В 1926 году состоялась первая Всесоюзная перепись населения, которая показала, что в СССР проживает 147 миллионов человек. На XVII съезде партии в 1934 году Сталин заявил, что население достигло 168 миллионов и каждый год увеличивается на три с лишним миллиона. В таком случае в 1937-м советских людей должно было бы стать 180 миллионов. А перепись 1937 года дала значительно меньшую цифру — 162 миллиона.

Сказались коллективизация и раскулачивание, то есть уничтожение деревни, массовые репрессии. Перепись сочли «дефектной», и ее материалы засекретили.

Грамотными в стране считали себя 86 процентов мужчин и 66 процентов женщин. Верующими — 45 процентов мужчин и 77 процентов женщин. В марте 1937 года Крупская откликнулась на эти данные в газете «Известия»: «Недавняя перепись показала, что массы, и особенно женщины, были встревожены параграфом опросного листа, касающегося религии. Большинство тех, кто давно не придерживается обрядов, не решились написать “неверующая” и в конце концов написали “верующая”».

Хотя скорее было наоборот: удивительным образом при накале антирелигиозной пропаганды и репрессий против церкви столько людей назвали себя верующими! Но лицемерие давно восторжествовало, писали и говорили то, что считалось правильным.

Григорий Иванович Петровский, еще недавно — председатель Всеукраинского ЦИК Советов и кандидат в члены политбюро ЦК ВКП(б), встретил Крупскую в 1937 году, когда его лишили высокого поста и перевели в Москву на унизительно маленькую должность заместителя директора Музея революции по хозяйственной работе.

«Печально смотрели на меня ее милые грустные глаза», — вспоминал Петровский много позже. А что она могла ему сказать? Даже сочувствие исключалось, это могло быть воспринято как сомнение в правоте партии. Вспомнил ли Петровский в тот момент, как он сам когда-то на партийном съезде высокомерно отчитывал Крупскую, позволившую себе непозволительную крамолу? Не все ли они собственными руками сооружали режим, жертвами которого потом и стали?

Старшего сына Петровского Петра Григорьевича, редактора «Ленинградской правды», арестовали. Он умер в заключении. Младшего — Леонида Григорьевича, профессионального военного — уволили из Красной армии. Перед войной вернули на службу, и он погиб в Великую Отечественную войну.

Тем временем закончился жизненный путь старых друзей Надежды Константиновны — Зиновьева и Каменева. В последние годы они не виделись.

Льву Борисовичу Каменеву принадлежит крылатая фраза: «Марксизм есть теперь то, что угодно Сталину». Но Лев Борисович одним из первых отказался от политической борьбы против генерального секретаря. Сталин дал указание государственному издательству: «Можно помаленьку издавать сочинения Зиновьева и Каменева (антитроцкистского характера) и платить им гонорар тоже помаленьку».

Зиновьев недолго проработал в Наркомате просвещения, рядом с Крупской, и был отправлен в ссылку в Кустанай. Потом его вроде бы простили, вернули в Москву, назначили членом правления Центросоюза, ввели в редколлегию журнала «Большевик». Каменева тоже вернули из ссылки. Лев Борисович с удовольствием взялся руководить Институтом мировой литературы им. А. М. Горького и книжным издательством «Академия». По его совету Зиновьев тоже писал статьи на литературные темы и даже сочинял сказки.

Григорий Евсеевич и Лев Борисович наивно надеялись, что черта под прошлым подведена и больше претензий к ним не будет. Но Сталин не мог успокоиться, пока не добивал противника, даже если тот не сопротивлялся. Через две недели после убийства Сергея Мироновича Кирова в декабре 1934 года Зиновьева, Каменева и еще несколько человек, прежде входивших в ленинградское руководство, арестовали. Политическую оппозицию приравняли к террористам, уголовным преступникам.

Зиновьев не понимал, что происходит. Из тюрьмы писал Сталину: «Я дохожу до того, что подолгу пристально гляжу на Ваш и других членов Политбюро портреты в газетах с мыслью: родные, загляните же в мою душу, неужели Вы не видите, что я не враг Ваш больше, что я Ваш душой и телом, что я понял всё, что я готов сделать всё, чтобы заслужить прошение, снисхождение?»

Сталина такие послания только веселили. Сентиментальным он никогда не был. В августе 1936 года военная коллегия Верховного суда приговорила Зиновьева и Каменева к смертной казни. Ночью их расстреляли.

Репрессии шли и в Наркомате просвещения. Брали сотрудников и подчиненных Крупской. Андрей Сергеевич Бубнов как нарком должен был санкционировать их арест. Он обрек несколько сотен сотрудников наркомата на лагеря или тюрьму. Но верная служба генсеку не спасла Бубнова. Кресло под ним зашаталось.

Пятого июля 1937 года Крупская обратилась к Сталину: «Власть наркома в наркомате безгранична… Нельзя, чтобы нарком грозил не только уволить с работы, но и исключить из партии. Это безмерно усиливает бюрократизм, подхалимство, и без того процветающие в наркомате… Получается атмосфера подсиживания друг друга, сплетен… получается безысходная склока… Всё это пагубно отражается на деле».

В августе 1937 года руководитель сектора горьковского отдела народного образования Эле Исаевич Моносзон получил вызов в Москву. Выяснилось, что его переводят на работу в Наркомат просвещения первым заместителем начальника управления начальных школ. А он не хотел покидать город Горький. Пошел советоваться с заместителем заведующего отделом школ ЦК Иваном Андреевичем Каировым (будущим министром просвещения и президентом Академии педагогических наук РСФСР). Тот сказал, что решение принято наркомом и отделом школ ЦК и не обсуждается, а его ждут в Кремле, в секретариате председателя Совнаркома РСФСР.

Правительство России только что возглавил Николай Александрович Булганин, которого ждало большое будущее.

«В первом часу ночи меня пригласили в кабинет Н. А. Булганина, — вспоминал Моносзон. — Он подробно познакомился со мной; спросил, где я работал раньше, попросил кратко охарактеризовать состояние школьного дела в Горьковской области. В заключение он спросил, сколько мне лет, на какую должность намечает меня Бубнов».

И вдруг бдительно поинтересовался:

— А как у вас насчет биографии? Нет в семье репрессированных?

Моносзон машинально ответил:

— Пока нет.

Булганин вскипел:

— Что значит “пока”?!

Пришлось извиниться за случайно оброненную фразу.

— Вам, вероятно, непонятно, почему предсовмина лично занимается комплектованием руководящих кадров Наркомпроса? — спросил Булганин. — Дело в том, что мы не доверяем Бубнову.

Провинциальный просвещенец поразился: казалось, ничто не предвещало падение столь крупной фигуры. А 13 октября 1937 года появился указ: «Снять с поста народного комиссара просвещения товарища Бубнова как не справившегося со своей задачей и систематически срывавшего работу по просвещению, несмотря на колоссальную помощь со стороны органов советской власти». Формула, явно продиктованная самим Сталиным: это его язык, его лексика. Обычно такие указы пишутся иначе.

Арестовали Бубнова 17 октября 1937 года. В Наркомпросе недавние подчиненные на собраниях привычно клеймили уже бывшего наркома. Репрессии бедственным образом сказались на состоянии учительского сообщества.

Особый отдел ЦК 4 декабря 1937 года разослал всем членам и кандидатам в члены ЦК ВКП(б) письмо за подписью Сталина: «На основании неопровержимых данных Политбюро ЦК ВКП(б) признано необходимым вывести из состава членов ЦК ВКП(б) и подвергнуть аресту, как врагов народа: Баумана, Бубнова, Булина, Межлаука В., Рухимовича и Чернова, оказавшихся немецкими шпионами, Иванова В. и Яковлева Я., оказавшихся немецкими шпионами и агентами царской охранки, Михайлова М., связанного по контрреволюционной работе с Яковлевым, и Рындина, связанного по контрреволюционной работе с Рыковым, Сулимовым. Все эти лица признали себя виновными. Политбюро ЦК просит санкционировать вывод из ЦК ВКП(б) и арест поименованных лиц».

Каждый из членов ЦК писал «за» и расписывался. «Против» — не было. Крупская тоже должна была поставить свою подпись. Письма возвращались во вторую часть особого отдела ЦК, через который шли все секретные документы.

Первого августа 1938 года военная коллегия Верховного суда приговорила Бубнова к расстрелу с конфискацией имущества за участие в мнимом заговоре «правых» с целью убить Сталина. Приговор привели в исполнение в тот же день. Посадили и его жену, она умерла в заключении. В 1944 году арестовали дочь, Елену Андреевну, которая училась на четвертом курсе университета. Тогда группу молодежи, 12 человек, обвинили в подготовке покушения на Сталина….

Неожиданно для Крупской новым наркомом просвещения РСФСР 26 октября 1937 года назначили Петра Андреевича Тюркина, ее недавнего подчиненного.

Тюркину было 40 лет. Он окончил реальное училище, подрабатывал репетиторством, поэтому считался профессиональным педагогом. После революции поступил в промышленный экономический институт, но и года не проучился. В Самаре Тюркина определили в губернский отдел народного образования, который он вскоре и возглавил. В 1926 году его пригласили в Москву, в центральный аппарат наркомата — заместителем начальника главного управления по социальному воспитанию. А в 1929-м отправили руководить отделом народного образования в Нижегородскую губернию. В 1933-м утвердили директором Горьковского механико-машиностроительного (позднее индустриального) института. Нижним Новгородом руководил молодой Андрей Александрович Жданов, будущий хозяин Ленинграда.

В июне 1935 года Наркомат тяжелой промышленности перевел Петра Тюркина в город на Неве — руководить Ленинградским индустриальным институтом. В ту пору это был крупнейший в городе и стране технический вуз, в нем училось 40 с лишним процентов всех ленинградских студентов.

Начальство Петра Андреевича ценило. В приказе главного управления учебными заведениями Наркомата тяжелой промышленности говорилось: «Сочетая строгую требовательность к организации учебного процесса и к успеваемости с внимательным отношением к нуждам профессорско-преподавательского состава и студенчества, Тюркин добился ощутимых результатов в качестве директора самого крупного вуза тяжелой промышленности — Ленинградского индустриального института».

Приказом наркома просвещения Бубнова Петра Андреевича Тюркина премировали автомашиной «М-1». Роскошный по тем временам подарок.

Ленинградом руководил Андрей Жданов, помнивший Тюркина по Нижнему Новгороду. В июне 1936 года Тюркина как опытного чиновника поставили заведовать областным отделом народного образования. На следующий год сделали заместителем председателя Леноблисполкома.

А 31 августа 1937 года Тюркин внезапно оказался главой всей Ленинградской области. На заседании исполкома обсуждалась готовность школ к новому учебному году. Но это оказалось не единственным вопросом, который прямо затрагивал Петра Андреевича. В тот день освободили от должности председателя Леноблисполкома Алексея Петровича Гричманова. Его назначили заместителем наркома финансов СССР. Когда он приедет в Москву, то будет арестован и уничтожен. Исполнять обязанности председателя поручили Тюркину.

Опыта для того, чтобы управлять экономикой края, у Тюркина не было. Но на этом высоком посту Петр Андреевич не проработал и полутора месяцев. 12 октября он уже стал наркомом и поехал в Москву. А экономику и хозяйство области поручили Петру Сергеевичу Попкову, выпускнику Института инженеров коммунального строительства. Он на многие годы станет председателем Леноблисполкома.

Кто же раскладывал этот кадровый пасьянс?

Несложно предположить, что Тюркина на пост наркома предложил член политбюро Андрей Александрович Жданов, который не только руководил Ленинградом, но и был секретарем ЦК. В этой роли ведал всеми кадрами идеологической сферы.

В предвоенные годы Сталин симпатизировал Андрею Александровичу. Жданов был веселым и компанейским человеком, играл на гармони и на рояле, пел. Когда Сталин устраивал ужины, он сажал рядом с собой Жданова и назначал его тамадой. Правда, всякий раз говорил ему, когда и за кого пить, а иногда и буквально диктовал текст тоста.

Жданов активно переводил в Москву ленинградские кадры. Годом позже, 1 января 1939 года, по его рекомендации союзным наркомом текстильной промышленности стал Алексей Николаевич Косыгин. А заместитель председателя горисполкома Николай Алексеевич Вознесенский возглавил в Москве Госплан.

В марте 1939 года Андрей Александрович Жданов, выступая на XVIII съезде партии, с гордостью говорил о своих выдвиженцах:

— Если несколько лет тому назад боялись выдвигать на руководящую партийную работу людей образованных и молодежь, руководители прямо душили молодые кадры, не давая им подниматься вверх, то самой крупной победой партии является то, что партии удалось, избавившись от вредителей, очистить дорогу для выдвижения выросших за последний период кадров и поставить их на руководящую работу.

Кто мог тогда предположить, что наркомом Петр Тюркин пробудет всего три года, после чего 1 марта 1940 года его столь же неожиданно освободят от министерской должности. Ему предложили пост директора Московского инженерно-экономического института им. Серго Орджоникидзе, а через три месяца вернули в город на Неве на прежнее место. Сменилось только название — теперь это был Ленинградский политехнический институт им. М. И. Калинина.

Во время блокады Ленинграда генерал-майор Тюркин был начальником политуправления Ленинградского фронта. После войны — заместителем председателя Ленгорисполкома, директором областного Института истории партии.

В автобиографии Тюркин уверенно писал: «За время своего непрерывного пребывания в рядах членов партии Ленина-Сталина я никогда не имел каких-либо колебаний, не примыкал к каким-либо антипартийным группировкам — наоборот, всегда активно боролся со всеми врагами партии, неуклонно осуществляя в своей практической работе генеральную линию партии».

Но он стал жертвой печально знаменитого ленинградского дела, когда после смерти Жданова уничтожались его кадры. 19 ноября 1949 года Тюркина арестовали. Министерство государственной безопасности обвинило бывшего наркома просвещения в том, что он «в период своего пребывания на руководящей советской работе поддерживал близкую связь с участниками антипартийной группы, существовавшей в г. Ленинграде, и проводил враждебную ВКП(б) и советскому правительству деятельность».

Бывший нарком и полгода не прожил в заключении. Петр Тюркин умер 2 мая 1950 года в тюремной больнице. 25 июня 1954 года следственное управление КГБ при Совете министров СССР прекратило дело за отсутствием состава преступления…

Никому не ведомо его будущее. Назначенный наркомом Петр Тюркин начал с того, что, разоблачая своего предшественника Бубнова, отправлял в ЦК одну докладную записку за другой, сигнализируя о «вредительской работе врагов народа, пробравшихся в Наркомпрос РСФСР и его местные органы».

Наркомат просвещения при Тюркине, как и все центральные ведомства, работал по графику, подогнанному под ритм жизни вождя, — до глубокой ночи. Никто не решался уйти, пока хозяин на месте. Хотя от такой работы проку было немного.

В 1937 году Тюркина и Крупскую избрали депутатами Верховного Совета СССР. Верховному Совету формально принадлежала законодательная власть в стране. Он утверждал правительство, принимал законы и бюджет. Но собирался всего два раза в год на несколько дней. Никаких речей, помимо одобрительных, не звучало. Депутаты, проголосовав за всё, что им предлагали, разъезжались. Да и заседания комиссий обеих палат (Совета Союза и Совета национальностей) носили ритуальный характер. Повлиять на судьбу страны, что-то изменить в законе или бюджете депутатам было не под силу. Депутатский значок был просто важным знаком отличия. Высоким чиновникам он полагался по должности.

Тюркин и Крупская исправно посещали сессии, благо они были короткими. Обыкновенно сессии проходили самым скучным образом. Но иногда случались сюрпризы. 17 января 1938 года на сессии выступил депутат Верховного Совета СССР Мир Джафар Багиров, первый секретарь ЦК компартии Азербайджана. Он обрушился с критикой на союзного наркома юстиции Николая Васильевича Крыленко, хорошо известного Крупской еще с революционной поры:

— Если раньше товарищ Крыленко большую часть своего времени уделял туризму и альпинизму, то теперь отдает свое время шахматной игре. Нам нужно всё же узнать, с кем мы имеем дело в лице товарища Крыленко — с альпинистом или наркомом юстиции? Не знаю, кем больше считает себя товарищ Крыленко, но наркомюст он, бесспорно, плохой. Я уверен, что товарищ Молотов учтет это при представлении нового состава Совнаркома.

Зубодробительное выступление Багирова вовсе не было его личной инициативой. Кто бы позволил бакинскому секретарю критиковать союзного наркома! Это Сталин любил такие игры. Он мог бы просто избавиться от Крыленко. Но предпочел всё обставить должным образом. Раз нарком подвергся критике со стороны депутатов, его придется освободить от должности. Вскоре Крыленко арестовали и расстреляли.

Чуть не каждый день исчезали люди, которых Крупская знала десятилетиями. На судебных процессах ораторствовал ее недавний подчиненный в Наркомате просвещения Андрей Януарьевич Вышинский. Очередную обвинительную речь заканчивал так:

— Враг коварен! Коварного врага щадить нельзя. Весь народ поднялся на ноги при первом сообщении об этом кошмарном злодействе. Весь народ трепещет и негодует. И я как представитель государственного обвинения присоединяю свой возмущенный, негодующий голос государственного обвинителя к этому гулу миллионов!.. Взбесившихся собак я требую расстрелять — всех до одного!

И обвиняемые покорно признавали свою вину. В марте 1938 года начался процесс над так называемым правотроцкистским блоком. На скамье подсудимых оказались бывший член политбюро и «любимец партии» Николай Иванович Бухарин, бывший глава правительства Алексей Иванович Рыков, бывший наркомвнудел Генрих Григорьевич Ягода, бывший секретарь ЦК, а в последние годы заместитель наркома иностранных дел Николай Николаевич Крестинский и другие видные советские руководители…

Подсудимые обвинялись в том, что они «составили заговорщическую группу, поставившую своей целью шпионаж в пользу иностранных государств, вредительство, диверсии, террор, подрыв военной мощи СССР, расчленение СССР».

Подсудимые в попытке сохранить себе жизнь подтверждали самые нелепые обвинения. Лишь один человек, хорошо известный Надежде Константиновне и высоко ценимый Владимиром Ильичом, посмел нарушить установленный сценарий. Бывший полпред в Германии Николай Крестинский, который, когда болел Ленин, исправно снабжал его лекарствами и присылал немецких врачей, заявил, что не признает себя виновным:

— Я не троцкист. Я никогда не был участником «правотроцкистского блока», о существовании которого я не знал. Я не совершил также ни одного из тех преступлений, которые вменяются лично мне, в частности, я не признаю себя виновным в связях с германской разведкой.

Председательствовавший на процессе армвоенюрист Василий Васильевич Ульрих объявил перерыв. На следующий день Крестинский всё покорно признал. Каково всё это было слышать Крупской? О чем она думала, слыша, как близкий их семье человек «признается» в невероятных преступлениях?

После смерти Сталина и XX съезда партии начальник санитарной части Лефортовской тюрьмы дал такие показания: «Крестинского с допроса доставили к нам в санчасть в бессознательном состоянии. Он был тяжело избит, вся спина его представляла из себя сплошную рану, на ней не было ни одного живого места».

Николая Николаевича Крестинского расстреляли. Его жену — главного врача детской больницы им. Н. Ф. Филатова — отправили в лагерь.

Арестовав еще одного старого знакомого Крупской — бывшего секретаря ЦК Леонида Петровича Серебрякова, Вышинский занял его дачу на Николиной Горе. До ареста он часто гостил у Серебряковых, хвалил их дом. Имущество осужденных подлежало конфискации в пользу государства, но государство решило, что Вышинский заслужил право обосноваться на Николиной Горе…

Надежду Константиновну сделали членом президиума Верховного Совета СССР, который принимал все решения между сессиями. Точнее, оформлял. Решения-то принимало партийное руководство. Но в секретных протоколах политбюро, оргбюро и секретариата ЦК делали пометку: «Оформить в советском порядке». Это означало, что назначение на высокий пост или награждение будет произведено Верховным Советом СССР. Решение политбюро оставалось тайной, а в газетах печатался указ президиума Верховного Совета. Голосовали всегда единогласно. Иногда, если торопились, и президиум не собирали. Секретарь президиума прикладывал к указу факсимиле председателя.

Долгие годы председателем Центрального исполнительного комитета, затем председателем президиума Верховного Совета СССР был Михаил Иванович Калинин. Формально у него в руках была высшая государственная власть. В эпоху Большого террора Сталин санкционировал арест жены Калинина. Ее обвинили в антисоветской деятельности и связях с троцкистами и правыми и отправили в лагерь. В Свердловске в пересыльной тюрьме писательница Галина Серебрякова встретила много москвичек, осужденных как члены семьи изменника родины.

— Вы знаете, кто вон там в углу сидит на мешке с вещами и пьет кипяток? Не узнаёте? — спросила ее одна из давнишних знакомых.

Серебрякова внимательно посмотрела на высокую худую простоволосую женщину:

— Не знаю.

— Да что вы? Это же Екатерина Ивановна Калинина, жена Михаила Ивановича.

Калинин не посмел замолвить за жену словечко. Боялся, что и его посадят. Знал, что у чекистов заготовлены материалы о его мнимых связях с «правыми», которых уже расстреляли.

Сталин писал Молотову: «Что Калинин грешен, в этом не может быть никакого сомнения. Всё, что сообщено о Калинине, — сущая правда. Обо всём этом надо осведомить ЦК, чтобы Калинину впредь неповадно было путаться с пройдохами».

И вождь со свойственным ему иезуитством распорядился ознакомить всесоюзного старосту с материалами госбезопасности, дабы тот понимал, на каком крючке сидит…

Став наркомом, Петр Тюркин заботился о бесплатной раздаче учебников, о формировании единых школьных программ, о подготовке самих преподавателей — десятки тысяч учителей получали высшее образование заочно. Еще в 1936 году в системе народного образования ввели персональные звания. Нарком Тюркин подписывал молодым преподавателям аттестаты о присвоении звания, например, «учитель начальной школы».

В составе Наркомата просвещения было управление детскими домами и специальными школами, но оно не справлялось со своими задачами, потому что не располагало достаточными материальными ресурсами.

После раскулачивания и последовавшего затем голода беспризорных и безнадзорных детей оказалось слишком много. Сохранилась служебная записка школьного сектора Наркомата просвещения от 17 мая 1933 года, адресованная Наркомату рабоче-крестьянской инспекции: «В Смоленске и Брянске были высажены прямо на улицу из поезда 40–45 чел. беспризорных, среди которых были дети дошкольного возраста, которые были подобраны заведующим облоно. По сообщению инспектора охраны детства Горьковского края т. Наумовой, в Горьковский дом заключения в это же время был направлен 91 человек детей в возрасте 16 лет.

Такие случаи неорганизованной отправки детей без всякого согласования с отделами народного образования и оставление детей в состоянии, явно угрожающем им беспризорностью, вполне совпадает с сообщением инспектора Центрального управления охраны т. Родичева, который заявил инспектору Наркомпроса, что он получил предписание вывезти в края и области тысячу человек детей помимо принимаемых Наркомпросом 250 чел. Считая такие действия уголовно наказуемыми, школьный сектор Наркомпроса просит расследовать это дело, установить виновных и привлечь их к строгой ответственности».

В 1935 году закрыли существовавшее десять с лишним лет общество «Друг детей», как было заявлено, ввиду ликвидации беспризорности. Но репрессивный аппарат государства продолжал плодить сирот. В 1936 году в детских домах находилось 174 тысячи воспитанников.

В октябре 1962 года писатель Виктор Петрович Астафьев рассказывал критику Александру Николаевичу Макарову: «Сейчас я пишу повесть о детдомовцах (“Кража”). Годы сложные — 37-й в основном. Хочется написать правду, а правда тех времен страшная. Особенно страшна она была для детей, которые совершенно не понимали, что происходит, и, лишившись родителей, кричали: “Спасибо любимому…”».

В детских домах жилось несладко, дети бежали. Государство жестко обращалось с несчастными беспризорниками и сиротами. Детские учреждения больше напоминали колонии. Детские приемники-распределители принадлежали НКВД, и нравы там были тюремные.

Нарком просвещения Петр Тюркин считал, что незачем долго держать сирот в детских домах — пусть те, кого неласково именовали «переростками», работают. В подчиненном ему управлении детскими домами сформировали комиссию по трудоустройству детей, оставшихся без родителей. Среди воспитанников детских домов с каждым днем становилось всё больше детей репрессированных родителей.

Нарком внутренних дел Николай Иванович Ежов подписал приказ № 00 486:

«Жены осужденных изменников родины подлежат заключению в лагеря на сроки, в зависимости от степени социальной опасности, не менее 5–8 лет.

При производстве ареста жен осужденных дети у них изымаются и вместе с их личными документами в сопровождении специально наряженных в состав группы, производящей арест, сотрудника или сотрудницы НКВД, отвозятся:

а) дети до 3-летнего возраста — в детские дома и ясли Наркомздравов;

б) дети от 3 — до 15-летнего возраста — в приемно-распределительные пункты;

в) социально опасные дети старше 15-летнего возраста в специально предназначенные для них помещения…

Наблюдение за политическими настроениями детей осужденных, за их учебой и воспитательной жизнью возлагаю на наркомов внутренних дел республик, начальников управлений НКВД краев и областей».

Детей ждала печальная судьба родителей: тех, кто постарше, отправляли в исправительно-трудовые колонии, маленьких отдавали в детские дома. Зачем Сталину понадобилось так жестоко расправляться с семьями репрессированных? Не хотел, чтобы жены и дети арестованных оставались на свободе, жаловались соседям и коллегам и рассказывали о том, что их мужья и отцы невиновны. Зачем позволять им сеять сомнения в правильности сталинских решений?

В начале марта 1938 года нарком просвещения Петр Андреевич Тюркин и заместитель наркома внутренних дел СССР старший майор государственной безопасности Семен Борисович Жуковский подписали совместный секретный приказ «О порядке выпуска и трудоустройства переростков — детей репрессированных родителей»:

«1. Трудоустройство переростков производится Наркомпросами АССР и краевыми, областными отделами Народного образования. Последние должны представить на утверждение Управлениям НКВД списки трудоустраиваемых с указанием места трудоустройства.

2. Трудоустройству подлежат после окончания учебного года переростки, достигшие 15-летнего возраста, и в том случае, если они учатся не выше пятого класса. Детям, обучающимся в настоящее время в шестых, восьмых и девятых классах, должна быть предоставлена возможность окончания неполной средней и средней школы.

Наркомам просвещения АССР и зав. крайоблоно разрешается оставлять в детских домах, в виде исключения, отдельных детей, отлично окончивших в 1937/38 учебном году семь классов средней школы, предоставив им возможность окончания 10 классов средней школы.

Детей репрессированных родителей, представляющих социальную опасность, систематически нарушающих порядок и дисциплину, хулиганствующих и не поддающихся исправлению в условиях детского дома обычного типа, привлекать к ответственности и направлять в трудовые колонии и лагеря НКВД в установленном порядке».

Старший майор (это генеральское звание) Жуковский и до конца года не доработает в Наркомате внутренних дел. Николай Иванович Ежов попал в опалу, и началась чистка в его ведомстве. В октябре 1938 года Жуковского арестовали, через год расстреляли. Приказ относительно несчастных детей, которых власть лишила родителей, остался в силе.

Двадцатого декабря 1938 года нарком Тюркин и его заместитель Крупская приехали на торжественное открытие Исторической библиотеки. В тот же день Тюркин доложил Сталину: «Постановление ЦК ВКП(б) — об организации в Москве Государственной Публичной Исторической библиотеки выполнено. Библиотека располагает в настоящее время книжным фондом в 1 200 000 книг, составившимся из бывшей Исторической библиотеки при Государственном Историческом музее и Объединенной библиотеки бывшего Института Красной Профессуры. 700 000 книг к моменту открытия специально отобраны и обработаны для выдачи читателям.

Библиотека имеет общий читальный зал на 160 мест, специальные читальные залы: по истории ВКП(б), Истории СССР и Всеобщей истории (на 76–100 мест), постоянный выставочный зал. При каждом читальном зале сформированы специальные подсобные и справочные библиотеки. Для обслуживания читателей имеется картографический зал и справочно-библиографическое бюро. Библиотека с 21 декабря с. г. открывает индивидуальный абонемент с выдачей читателям на дом книг по истории партии».

В ноябре 1937 года пленум ЦК принял решение об обязательном изучении русского языка в школах национальных республик и областей. Наркомпросу поручили разработать учебные планы и программы.

В архиве Крупской сохранилась незавершенная статья «Об обязательном изучении русского языка в национальных школах». Она задним числом свела счеты с оппонентами, которые уже не могли ей возразить: «Еще при Луначарском была попытка дать такое указание, что взрослые должны учиться грамоте лишь на родном языке. Я тогда перебила всю посуду, говоря, что взрослые могут учиться грамоте на том языке, на каком они хотят. Удалось отстоять свою точку зрения. Приходилось вести яркую борьбу со Скрыпником, который “родным языком” считал не материнский язык, а язык предков учащихся и требовал, чтобы мы детей украинцев, которые давно уже живут в РСФСР и ни слова не знают по-украински, учили только украинскому языку».

Николай Алексеевич Скрыпник был членом ЦК и наркомом просвещения Украины. Его травили за мнимый «национал-уклонизм». В том же 1933 году, когда умер Луначарский, Скрыпник застрелился.

«Для нацменов очень важно было организовать добавочные занятия по русскому языку, так как без этого они не могли учиться не только в вузах, но даже в техникумах и средних школах, — писала Крупская. — В прошлом году я одно время заменяла Бубнова, и мне пришлось ознакомиться с азбуками для различных национальностей. Пришлось ругаться всячески. Из азбук выбрасывалось всякое содержание… Но за месяц трудно было что-то исправить».

Высказываться на такую тему без санкции вождя непозволительно было даже вдове Ленина. 7 марта 1938 года Крупская обратилась к Сталину:

«Дорогой Иосиф Виссарионович, по обыкновению пишу Вам о волнующем меня вопросе.

Мы вводим обязательное обучение русскому языку во всём СССР. Это хорошо. Это поможет углублению дружбы народов. Но меня очень беспокоит, как мы это обучение будем проводить.

Мне сдается иногда, что начинает показывать немного рожки великодержавный шовинизм. Например, я считаю вредным введение преподавания письма и чтения на первом году обучения не только на материнском, но и на русском языке, считаю вредным введение единого букваря для всех народностей, букваря, переведенного с русского… Среди ребят появилось ругательное слово “жид”, малышка говорит: “Дедушка, я не хочу быть латышкой”. Правда, пока это отдельные случаи, но всё же нужна известная осторожность».

Тональность посланий Крупской превращается в просительную. Даже воспоминания о муже она вынуждена согласовывать с вождем. Надежда Константиновна только позволяет себе по старой памяти обращаться к нему по имени и отчеству.

Пятнадцатого октября 1938 года Крупская вновь пишет Сталину:

«Иосиф Виссарионович,

Я хочу уточнить вопросы, по которым мне необходимо поговорить с Вами.

О своей работе над высказываниями Ленина по вопросам культуры и просвещения. Я работала над таким сборником всё лето. Хотелось создать сборник, где бы эти высказывания давались в тесной связи со всей работой партии по указанным Вами периодам, взять всё, что говорил Ильич за каждый период по этим вопросам… О казанском и самарском периоде учебы и деятельности Ильича. Тут очень много интересных моментов…

Очень хотелось бы, чтобы со мной поговорили».

Послания вдовы досаждали генсеку. Вместо личной беседы последовало решение политбюро: «Предложить т. Крупской, согласно заключению врачей, ограничить время работы не более 4 часов в сутки при работе 4 дня в шестидневку; летом отпуск 3 месяца и диетпитание».

Врачи всегда были у нее под рукой — из Лечебно-санаторного управления Кремля. Что касается хлеба насущного, то с 1920-х годов сложилась система пайков для высшего чиновничества — еду им раздавали по символическим ценам. Первую столовую для высшей номенклатуры открыли в Кавалерском корпусе Кремля. В начале 1930-х ее перенесли на улицу Грановского, там обедало большое начальство. Тогда же появились талоны на обед и ужин, чтобы продукты можно было брать домой. Филиал столовой лечебного питания открыли в Доме на набережной, еще один — для старых большевиков — в Большом Комсомольском переулке.

Надежда Константиновна с Марией Ильиничной ездили на Северный Кавказ. Лечились в санатории в Железноводске. Но в июне 1937 года Мария Ульянова умерла от кровоизлияния в мозг. Надежда Константиновна осталась совсем одна.

СМЕРТЬ НАКАНУНЕ СЪЕЗДА

В Партиздате вышел сборник статей Крупской «Женщина Страны Советов — равноправный гражданин». Ярким публицистом Надежда Константиновна никогда не была. Но прежде в ее статьях было реальное содержание, теперь же остались штампы, кочевавшие из одной статьи в другую. Читать это просто невозможно. И не читали. Функционеры просматривали текст в поисках руководящих указаний, убеждались, что новых формул не появилось, и успокаивались.

Она продолжала много работать, несмотря на уговоры врачей поберечь себя.

Третьего января 1939 года лечащий врач записал в ее истории болезни: «После прогулки на воздухе в Архангельском наблюдалось помутнение в глазах. Головной боли нет». Рекомендовал: «Сократить рабочие часы до трех часов в день и запретить всякие выступления» (Коммерсантъ-власть. 2009. 21 февраля).

К рекомендациям Надежда Константиновна не прислушалась.

Одиннадцатого января в истории болезни появилась новая запись: «Работает по четыре-пять часов в день. Выступает, проводит небольшие совещания. На ослабление рабочего режима не согласна, от осмотра отказывается».

Пятнадцатого января Крупская выступала на совещании младших командиров Московского гарнизона, — о воспитательной роли армии.

Двадцать второго февраля Крупская в своем кабинете на Чистых прудах принимала художника Петра Васильевича Васильева, который со временем получит Государственную премию. Он много рисовал Ленина. Надежда Константиновна говорила ему:

— Когда мне показывают скульптуры и картины о Ленине, я очень переживаю, что не нахожу Ильича. Меня недавно упрекали, что я очень придирчива. И я даже обещала не давать больше советов работникам искусств. А вот сейчас нарушаю это слово…

Она посоветовала художнику изображать Ленина динамичным, живым, в действии, например, выступающим на собраниях, беседующим с людьми, читающим газету. Пожаловалась:

— В эти дни я чувствую себя плохо. Устала, видимо.

Крупская была избрана делегатом XVIII съезда и собиралась пойти на партийный форум. Но не дожила.

Двадцать третьего февраля на заседании Совнаркома РСФСР рассматривался третий пятилетний план в области народного образования. Крупская говорила о развитии сети культурных учреждений на селе, о необходимости строительства новых клубов и библиотек.

Двадцать четвертого февраля, в выходной, старые знакомые собрались в Архангельском — накануне дня рождения Крупской. Устроили как бы предпразднование ее семидесятилетнего юбилея. Но вечером ей стало плохо, появились сильные боли в животе, рвота, поднялось давление. Врач ошибочно предположил сердечный приступ. Но ей становилось всё хуже: «Резкие боли в животе. Пульс 110–120. Ввиду подозрения на острый воспалительный процесс вызваны на консультацию проф. М. П. Кончаловский и А. Д. Очкин. Доложено по телефону замнач. Лечсанупра».

Консилиум поставил более точный диагноз: «Весьма плохое общее состояние с резко учащенным неправильным пульсом, с посинением губ, носа и конечностей. При исследовании отмечены сильные боли в животе, особенно в нижней половине справа. Считаясь с наличием острых воспалительных явлений брюшной полости (заподозрен аппендицит) и общего тяжелого состояния больной, решено больную срочно госпитализировать в Кремлевскую больницу».

А время шло. На больничную койку ее доставили только под утро. Врачи вновь осмотрели. Диагностировали «закупорку склерозированных сосудов кишечника, омертвение части кишечника и последующее общее воспаление брюшины». По мнению медиков, это неминуемо ведет к кишечной непроходимости, потому требует срочного оперативного вмешательства. Терапевтическое лечение при таком диагнозе не поможет. Но вызванные известные хирурги — Спасокукоцкий и Очкин положить Крупскую на операционный стол не решились.

Сергей Иванович Спасокукоцкий — академик, руководитель кафедры 2-го Медицинского института. Памятник профессору Алексею Дмитриевичу Очкину стоит во дворе Боткинской больницы. Выдающиеся врачи. Почему же они не сделали Надежде Константиновне операцию? Надо полагать, боялись, что она умрет прямо на операционном столе. А им скажут: вы зарезали вдову Ленина.

В эти последние часы Крупской было очень плохо. Она страдала от боли. Похоже, обезболивающие препараты вводили скуповато. Врачи теперь уже точно диагностировали разлитый перитонит. Новый консилиум тоже отказался от операции. В истории болезни записали: «Больная по-прежнему находится в состоянии, близком к бессознательному. Значительная синюха. Похолодание конечностей. Липкий пот. Пульс аритмичный. Общее состояние остается крайне тяжелым, не исключающим возможность близкого печального исхода».

Она ушла из жизни 27 февраля 1939 года. Как и ее муж, ранним утром — в 6 часов 15 минут. Вскрытие установило, что причина смерти — острый аппендицит и тромбоз сосудов брюшной полости.

Врачи Лечсанупра, предполагая, какие вопросы им могут задать, составили документ на имя генерального секретаря ЦК ВКП(б) Сталина и председателя Совнаркома Молотова: «По опыту хирургов, излечение после операции наблюдалось исключительно редко у крепких людей. В данном случае при глубоком поражении всех важнейших органов и в возрасте 70 лет операция была абсолютно недопустима».

Двадцать восьмого февраля 1939 года газета «Правда» написала: «Смерть тов. Крупской, отдавшей всю свою жизнь делу коммунизма, является большой потерей для партии и трудящихся Союза ССР».

Прах Надежды Константиновны Крупской захоронили у Кремлевской стены, позади Мавзолея. И после смерти она осталась в тени своего великого мужа. Упокоиться рядом с ним — последняя земная милость — ей не было суждено. Владимир Ильич Ленин всё еще не похоронен.