Крысолов

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Имя им — Легион

В феврале 1905 года директор Департамента полиции Лопухин разослал срочный циркуляр:

В течение марта 1905 года в Петербурге и Москве арестована боевая группа партии социал-революционеров, возглавляемая Борисом Савинковым — Шиллеров, Моисеенко, Шнееров, Новомейский, Сура Эфрусси, Фейга Кац и другие. Кроме того, при аресте был убит один из участников убийства Плеве — Швейцер.

Таким образом, с одной из мощнейших революционных террористических организаций было покончено.

Стало очевидно, что в среде подпольщиков-революционеров находится предатель. Выявление провокатора было поручено Владиславе Петровой, одной из лучших учениц известного революционера Владимира Львовича Бурцева.

В столице было холодно. Даже в номере гостиницы Влада зябла, хотя натоплено было довольно жарко. Но очень уж остро она ощущала переход от умеренной температуры континентальной Европы к холодам родной России. Тем более — на этих негостеприимных берегах Невы.

Влада всегда больше любила Москву. Там ее родина, там все ближе и роднее. А Петербург ее пугал своей тяжеловесностью, серостью и сыростью. Она была уверена, что с этим городом у нее никогда не получится любовного романа.

Тем более не хотелось проводить задуманную операцию именно здесь, в этом городе. Но что можно было поделать, если одному из русских царей, который сам себя произвел в императоры, а потомки дали громкий титул Великого, пришла в голову идея основать здесь новую столицу империи.

К этой операции Влада готовилась почти полгода. Она задействовала все свои возможности и знакомства в придворной среде, чтобы найти подходящую кандидатуру. И вот однажды, на одном из балов, ей посоветовали познакомиться с одним молодым, подающим большие надежды полковником Третьего отделения жандармерии. Так она познакомилась с Михаилом Ефимовичем Бакаем и пригласила его на раут в свой дом.

Для того вечера она особенно тщательно подбирала гостей. Не каждый представитель интеллигенции, коих все же в доме Влады было большинство, согласился бы сидеть за одним столом с сотрудником охранки. Об этой организации ходили самые разнообразные слухи.

Михаил Ефимович был покорен обаянием Влады и, не задумываясь, принял приглашение. Влада прекрасно понимала, что самой соблазнить Бакая ей не удастся, да об этом и речи не было. Для роли соблазнительницы специально была выбрана одна молоденькая певичка, белокурая Жизи. Да, вот такие бывают в жизни повороты, но молодой полковник еще об этом не знал. Правда, Влада к тому времени уже была прекрасно осведомлена о вкусах полковника в отношении женщин.

На вечере Влада познакомила его со своей подругой Жизи. Как и следовало ожидать, Бакай влюбился без памяти. Было только одно препятствие в этом прекрасно начавшемся романе. Бакай был женат, и не без выгоды для себя, так что жена являлась немалым залогом его успешного продвижения по служебной лестнице. Кроме того, у него подрастал очаровательный малыш. Разводиться и ломать карьеру из-за Жизи Бакай не собирался, но этого бы не допустила и сама Влада. Ее расчет был направлен совершенно на другое.

Жизи, следуя четким указаниям своей старшей и более опытной подруги, окрутила полковника. Такая жизнь требовала определенных расходов, а своих денег у Бакая было не так много. Красавица уломала кавалера взять у нее взаймы, до лучших времен. Когда они наступили, полковник был уже по уши влюблен и досконально изучен Владой.

Вот тут-то Влада и пригласила Бакая к себе домой для приватной беседы. Белокурая бестия к этому моменту уже сделала ноги. А Влада за чашечкой кофе ознакомила полковника с рядом потрясающих воображение (начальства и его жены) документов.

Едва Влада начала говорить опытный сотрудник охранки Бакай уже знал, что сейчас ему покажет Влада — письма, векселя, несколько фото. Все это он сам неоднократно пускал в ход при вербовке агентов.

Вначале он подумал, что Влада резидент одной из иностранных разведок. В то время подобных субъектов было полно. Полковник даже приободрился. Ну, пойдет к начальству, ну объяснит про Жизи (у кого из генералов не было своей Жизи), и сообщит, что теперь его вербует иностранная разведка. Здесь еще можно было подумать о контригре.

Но, выслушав Владу и поняв, на кого ему предлагают работать, он понял всю гибельность своего положения.

Влада предложила ему работать на партию социал-демократов. Это было страшнее немецкого кайзера и турецкого паши вместе взятых. Здесь уже не объяснить, почему революционеры обратились с такой просьбой именно к нему и откуда у него брались деньги на пирушки со своей пассией.

Полковник попросил два дня на раздумье. Влада согласилась. В том, что Бакай будет сотрудничать, она не сомневалась. Слишком хорошо она изучила его за последнее время. Вскоре согласие было получено.

Сегодня она ждала Бакая на первую конспиративную встречу.

Влада пришла сюда вечером. Около дома она сразу заметила группку людей. Охрана Гапона, — поняла Влада, — видимо из партии активного сопротивления.

У подъезда ее остановили.

— Вы к кому?

— К другу! — ответила Влада и назвала пароль. Ее пропустили.

Когда Влада вошла, Гапон спал. Она слегка потрясла его за плечо.

— Здравствуй, Георгий, — улыбнувшись, сказала она.

— Как ты думаешь, меня повесят? — неожиданно спросил Гапон.

Влада удивилась его словам.

— Вероятно.

— А может быть, в каторгу? А? — тон Гапона стал просящим, и Влада поняла, что этот человек уничтожен страхом.

— Не думаю, — уверенно произнесла она.

Тогда он робко спросил:

— А в Петербург можно мне ехать?

— Зачем тебе в Петербург? — удивленно спросила Влада.

— Рабочие ждут. Можно?

— Пути всего одна ночь.

— А не опасно?

— Может быть, и опасно.

Владе все более и более переставал нравиться этот разговор. Бакай на последней встрече сообщил ей, что министр внутренних дел Трепов и его помощник Гарин замыслили какую-то провокацию. В строжайшей тайне они поручили начальнику департамента полиции Рачковскому провести ее. Смысл этой операции Бакаю известен не был, но он пообещал выяснить. Единственное, что он мог сообщить более-менее точно, что здесь может быть задействован Гапон. Влада поехала в Гельсингфорс. И что она слышит? Гапон собрался в столицу. Влада пока не могла уяснить весь смысл задуманной охранкой комбинации, но поведение священника говорило о том, что он готов для вербовки жандармами.

— Вот и Поссе мне говорит, что опасно. Убеждает не ехать. Как ты думаешь, если вызвать рабочих сюда или в Выборг?

Влада задумалась и потому слегка вздрогнула, когда Гапон снова заговорил. Ответить ей было нечего. Она пыталась понять кто перед ней — просто запутавшийся и запуганный человек или готовый на все провокатор.

— Паспорт у тебя есть? — снова заговорил Гапон.

— Да, я захватила на всякий случай.

Она отдала Гапону фальшивый паспорт на имя Феликса Рыбницкого. Пряча паспорт, он повторил свой вопрос:

— Так ты думаешь, повесят?

— Обязательно, — окончательно обозлившись, сказала Влада. Она крыла себя последними словами, что приехала сюда.

Она стала прощаться. На столике у постели лежал заряженный браунинг. Гапон взял его и потряс им над головой.

— Живым не сдамся!

Кажется, он сошел с ума, — подумала Влада и, быстро встав, почти бегом покинула квартиру.

Через час она уже ехала поездов в Женеву. На своей первой же встрече Бакай сообщил ей имя провокатора. Ей надо было срочно посоветоваться с Савинковым. Лучшей кандидатуры она не находила.

Влада нашла Савинкова в одном из женевских кафе. Коротко рассказав ему о полученных сведениях, без упоминания источника, она спросила:

— Что ты думаешь об этом?

— Что я думаю? — переспросил Савинков. — Ничего.

— А Татаров? — наконец спросила Влада о возможном предателе.

— Я знаю Татарова давно, — возбужденно заговорил Борис, — и не могу допустить мысли, чтобы он стал провокатором.

— Но, Борис, ты же не станешь утверждать, что последние провалы — случайность? Через два дня собирается центральный комитет, давай там это обсудим? — предложила Влада.

Борису нечего было возразить.

На совещание центрального комитета собрались Савинков, Минор, Чернов, Тютчев, Гоц и несколько других товарищей.

Влада снова коротко доложила о первых результатах своей работы по разоблачению провокаторов.

Первым высказаться решил Гоц.

— Я много думал. Положение очень серьезное. Мы, мне кажется, должны стоять на единственно революционной точке зрения: для нас не может быть ни имен, ни авторитетов. В опасности партия, поэтому будем исходить из крайнего положения — допустим, что каждый из нас находится в подозрении. Я начинаю с себя. Моя жизнь известна. Кто может что-нибудь возразить?

Он остановился, потом на жизни каждого из присутствующих и спросил:

— Может быть, кто-нибудь определенно подозревает кого-либо?

Встал Чернов.

— Я внимательно выслушал уважаемого мною Михаила Рафаиловича и позволю высказать свое предположение. Кем было инициировано данное обсуждение? Нашим молодым товарищем Владиславой. Что мы знаем о ней? Достаточно мало — а ведь она богата, происхождения дворянского, вращается в высшем свете. И, тем не менее, она с нами. Я не могу сказать, что не доверяю Владиславе, но откуда у нее сведения о Татарове?

Влада онемела от неожиданности. Да, она должна была признать, что в словах Чернова много правды. Но сама она даже не задумывалась, почему она пришла в революцию. Видимо, это были ее жизненные убеждения.

— Товарищи, — Влада встала, и от волнения у нее дрогнул голос. — Товарищи! — сказала она более уверенно. Все, что говорил товарищ Чернов справедливо. Я действительно из дворянской семьи, богата, получила неплохое образование. И, тем не менее, я с вами, я с революцией. Для меня в этом состоит смысл жизни.

Поручение, данное мне ЦК, я стараюсь выполнить по мере своих возможностей. Возможно, что мой источник ведет со мной двойную игру. Такой вариант тоже исключить нельзя. И в тоже время раскрыть его вам я не могу. Постарайтесь понять правильно.

Влада снова села. Дыхание у нее прервалось от волнения. Она напряженно ждала продолжения. Воцарилось молчание, которое первым прервал Гоц.

— Возьму на себя смелость сказать от имени ЦК. В вас, Владислава Сергеевна, никто не сомневается, равно как и ваших возможностях, о коих я наслышан от товарища Бурцева. Думается мне, это лучшая характеристика.

Все дружно стали поддерживать Гоца, в том числе и Чернов. Влада вздохнула с облегчением.

Тем временем Гоц продолжил:

— Я не хочу сказать ничего дурного, но не могу и скрыть своих подозрений. Татаров, по моим подсчетам, издержал на дела своего издательства Революционная Россия за шесть недель более 5000 рублей. Откуда у него эти деньги? Ни партийных, ни личных сумм у него нет, о пожертвовании он должен был бы сообщить центральному комитету. Я спрашивал его, откуда у него деньги, и он отвечал, что ему дал 15 тысяч известный общественный деятель Чарнолусский. Не скрою, я начинаю сомневаться в этом.

Все слушали Гоца со вниманием, никто не перебивал. Влада о Чарнолусском слышала ранее только мельком. Но проверить слова Татарова не было сложным.

Помолчав, Гоц заговорил снова:

— Итак, издательство это не обеспечено материально. По крайней мере, я не думаю, чтобы у Чарнолусского могли быть такие деньги или чтобы к нему поступило пожертвование в таких размерах на литературное дело, тем более что, это, дело начинает малоизвестный в литературных кругах Татаров. Но это не все: его издательство не обеспечено или, вернее, чересчур обеспечено с цензурной стороны. Татаров человек практичный и умный. Как понять его печатное заявление об участии моем, Чернова, Минора? Ведь такое заявление должно губить дело. Мне неясна его роль, и я бы предложил ее выяснить… Как ее выяснить? Я предлагаю это поручить тому, кто уже начал работать над этой проблемой.

Все посмотрели на Владу.

Влада молча кивнула головой в знак согласия.

Влада отсутствовала две недели. За это время она встретилась с Чарнолусским и выяснила, что он не давал Татарову ни копейки.

Кроме этого, Влада решила последить за Татаровым. Вел он себя обычно, никаких подозрительных контактов у него не было. Правда, Влада выяснила один любопытный факт. Татаров дал ЦК неверный адрес в Женеве. В гостинице, на которую он указал, его не было. Татаров тем временем ничего не подозревал. Он возобновил свои отношения с Савинковым, часто расспрашивал его о боевой организации. Савинков, ссылаясь на профессиональную тайну, ничего Татарову не рассказывал, но об этих расспросах сообщил Владе.

Бывал Татаров у многих. Он расспрашивал всех и обо всем. Ему доверяли. ЦК и тем более Влада молчали о своих подозрениях. Это было необходимо, ибо была возможность ошибки. Хотя Влада все меньше в нее верила.

Татаров собирался уехать в России и на прощание решил устроить обед товарищам. Там было много народу, в том числе Влада, Савинков и Чернов. Татаров был оживлен и весел. Вечер проходил в дружеской обстановке, много шутили, желали Татарову успехов в России.

Когда гости разошлись, Чернов подошел к Татарову.

— Когда вы хотите ехать?

— Сегодня вечером, — ответил Татаров.

— Сегодня вечером это невозможно, — сухим, не терпящим возражений тоном, ответил Чернов.

Татаров на секунду растерялся.

— Почему, Виктор Михайлович?

— У ЦК к вам дело, — все также сухо продолжал Чернов.

— Но я должен уехать. Какое дело? — в голосе Татарова явно слышались панические нотки. Он не понимал, в чем дело, и это его нервировало.

— Мы уполномочены просить вас остаться, — все также ничего не объясняя, сказал Чернов.

Татаров недоуменно оглянулся на Владу и Савинкова.

— Товарищи, я не понимаю, в чем дело? — спросил он.

Влада и Борис молчали.

— Ну, хорошо, я останусь. Но это странно… Почему вы раньше не предупредили меня?

— Завтра мы ждем вас у Осипа Минора.

Татаров был ужасно бледен и от волнения заикался. Он надеялся на лучшее, на то, что ЦК даст ему ответственное поручение в России. Однако его надежды не оправдались. Разговор с ним начала Влада.

— У нас к вам несколько вопросов, — начала она.

— Да, да, — как-то жалостливо и заискивающе проговорил Татаров. Он уже знал, чем примерно занимается в ЦК Влада, и от этого страх парализовал его. На это и рассчитывала Влада.

— Вы говорили, что остановились в Hotel des Voyagers. Под какой фамилией?

— Плевинский.

— В каком номере?

— Кажется, 28, - от волнения Татаров даже стал заикаться.

— Странно, я проверила — ни в 28, ни вообще в этом отеле Плевинского нет.

Татаров судорожно соображал. Что им известно?

— Я ошибся! — почти прокричал он. — Я живу в Hotel d`Angleterre.

— Под фамилией Плевинский?

Вопросы Влады, казалось, били Татарова, как молотом.

— Я не записался еще.

— Номер комнаты?

— Не помню.

Влада секунду помедлила.

— Вы понимаете, Юрий, я справлялась и в этой гостинице. Там вы тоже не проживаете.

И тут Татарова осенило. Ему показалось, что он нашел выход.

— А на каком праве вы это спрашиваете! — воскликнул он. — Какое вам до этого дело! Мы не дети! Я живу с женщиной. Скрывая адрес ее, я защищаю ее честь. Впрочем, — Татаров ехидно улыбнулся, — я могу назвать вам ее адрес.

— Не надо, Юрий. — Влада ожидала чего-то подобного, а поэтому осталась совершенно спокойна. — Я вам верю.

Подобная реакция показалась Татарову подозрительной. Леденящий страх снова вполз в его душу.

— Скажите, чем обеспечено ваше издание в отношении цензуры?

Такого резкого поворота Татаров не ожидал. Он молчал несколько секунд и, похоже, никак не мог понять смысла вопроса.

— Мне обещал покровительство один из людей, имеющих власть, — наконец заговорил Татаров.

Во рту у него пересохло. Он постоянно облизывал губы. Влада налила ему стакан воды.

— Почему вы так волнуетесь, Юра? — спокойно спросила она.

— Я?! — Татаров даже подскочил на месте. — Да потому, что вы задаете мне глупейшие вопросы!!

— Так кто именно вам обещал покровительство?

Татаров снова удивленно заморгал. Он никак не мог привыкнуть к манере Влады, задавать вопросы в рваном темпе, то, ускоряясь, то, замедляя, и совершенно меняя тему.

— Один князь, — Татарову все тяжелее удавалось справляться с охватывающим его волнением и страхом.

— Какой князь?

— Князь, — упрямо повторил Татаров.

— Назовите нам его, — попросила Влада.

— Зачем?! — у Татарова снова пробились визгливые нотки. Он никак не мог с собой справиться. От ужаса в глазах у него померкло. Он уже плохо различал сидевших, а Влада выросла в его глазах до каких-то заоблачных высот.

— И все-таки, я просила бы назвать его, — настойчиво проговорила Влада.

Она понимала: еще немного и Татаров сломается. Но это произошло крайне неожиданно.

Татаров вдруг рухнул перед ней на колени и закричал:

— Да, да! Вы можете меня убить! Я не боюсь смерти! Вы можете меня заставить убить! Но я даю честное слово: я не виновен!!!

А вот такого поворота событий не ожидала Влада. Она растерялась: если сейчас прекратить допрос — а члены ЦК, по большей части, потомственные интеллигенты, могли на это пойти — все рухнет. Татарову сейчас важно было одно — выбраться отсюда любой ценой.

Порыв Татарова прошел, он осунулся и сел на стул.

— Я устал, я прошу отпустить меня, мне плохо…

Все стали говорить одновременно, и Влада поняла, что сейчас она уже ничего не добьется, но решила предпринять последнюю попытку.

— Скажите, Юра, — как можно спокойней проговорила она, — это вы выдали боевую группу охранке?

Лицо Татарова стало меняться на глазах, он побледнел, глаза округлились от ужаса.

— Нет!!! — заорал он. — НЕТ!!! Я не хотел!!!! Это Азеф!!!!

В комнате наступила гробовая тишина.

— Мне кажется, надо прерваться и продолжить завтра, — прервал молчание Чернов. — Юрий сейчас не в себе, мы не можем продолжать, пока он в таком состоянии. Перенесем заседание на завтра. Идите, Юрий.

Влада сидела оглушенная. Азеф?! Правда ли это? В это не верилось абсолютно, но тем не менее… Она посмотрела на лица товарищей. И поняла: Татарову, в отношении Азефа, не поверил никто. Но всем было понятно — Татаров провокатор и предатель.

На следующий день заседания не получилось. Татаров сбежал. Савинков немедленно вызвался убить предателя.

Влада выслушала мнения членов ЦК, потом встала и сказала:

— Товарищи! Я думаю, окончательное решение в отношении Татарова вы примете без меня. Я отправляюсь сегодня в Россию. Единственная просьба: не рассказывайте о моем участии в этом деле Азефу.

Последнее замечание вызвало бурю эмоций. Все стали убеждать Владу, что доверять Татарову нельзя.

— И, тем не менее, это мое условие, — жестко сказала Влада.

Все подчинились.

В конце девятьсот пятого — начале девятьсот шестого года начался спад революционной активности. Одни с печалью, другие с радостью говорили, что гроза позади; восстания матросов в Кронштадте и Свеаборге казались последними раскатами грома. Больше не было митингов и баррикад.

Прекрасный зимний вечер. Небо усыпано звездами, хотя еще нет и семи часов. Влада медленно шла по Александровскому саду. Она не стала возвращаться в Петербург. Вместе с ней Михаил Бакай. Он приехал в Москву по делам, заехал к Владе. Она даже не стала интересоваться новостями. Захочет, сам расскажет.

— Вас что-то тяготит, Мишель?

— В последнее время, Влада, мне кажется, что я не просто сотрудничаю с вами. Чем больше я работаю на государство, тем более убеждаюсь, что оно прогнило, в нем нет былой духовности, как не вижу я этой духовности и во всей России…

— В государстве никогда не было духовности. Государство это аппарат принуждения (Интересная мысль, — подумала про себя Влада, — надо будет кому-нибудь подарить). А в обществе сейчас происходит период отката, в истории он называется период реакции. Все самое мерзкое и пошлое выползает на свет. Это обычное явление, когда что-то лучшее не сумело привиться, прижиться, найти достойное место в этой жизни.

Бакай помолчал.

— Видимо, судьба существует, как понятие и как явление.

— Что вы хотите этим сказать? — удивленно спросила Влада.

— То, что вы меня завербовали, не было просто случайностью, это было предопределено…

— Случайностей, дорогой Мишель, вообще не бывает, — с улыбкой сказала Влада. — Но что вас так взволновало?

Бакай на секунду остановился.

— Ах, да. Я ведь хотел вам рассказать кое-что занимательное. Из жизни нашего родного государства.

Из рассказа Бакая Влада поняла, что правящие круги стали тяготиться либерализмом Витте и правительства, которое он возглавляет. Возникла идея: скомпрометировать, а затем постараться сместить Витте. Размышлявшие над этим планом решили связать Витте с Гапоном (последнего царь ненавидел).

Идею подкинул бывший начальник Департамента полиции Гарин, ставший помощником министра внутренних дел Трепова.

— Лучшего нельзя и придумать, — убеждал он своих единомышленников, — либерал Витте и запятнавший себя Гапон — чем не дуэт? Как только мы организуем их встречу и оповестим об этом, Витте не удержится в правительстве, Гапон потянет его дно…

Влада слушала Бакая все с большим интересом. За прошедшие после памятного августовского совещания ЦК дни она хоть и следила за происходящим в стране, но этих подробностей не знала. Большую часть времени она была занята другим делом.

Бакай продолжал о том, что Гарин, несомненно, хорошо знающий политический сыск, разработал такой сценарий: Гапон просит у Витте материальной помощи, которую тот, понятно, оказывает, и тогда можно будет организовать утечку информации из правительства, что пошатнет репутацию графа.

Трепов, продолжал рассказ Бакай, поддержал Гарина. Вызвав Рачковского, он приказал разыскать Гапона. Рачковский сразу же поручил заведующему заграничной сетью Департамента Гартингу переговорить со священнослужителем.

— И что, такая встреча произошла? — с удивлением воскликнула Влада.

— Да, — ответил Бакай. — Гартинг нашел Гапона в каком-то кабаке в Париже. Гапон ответил, что не боится возвращения в Россию, но не уверен, есть ли для него смысл лезть в петлю? Гартинг ответил, что ничего опасного нет.

— И что же Гапон? — еще не веря, но, уже практически зная ответ, спросила Влада.

— Гапон согласился, — коротко ответил Бакай.

Затем Бакай рассказал о самых последних событиях, произошедших в столице. Чиновник Манасевич-Мануйлов, прикомандированный к правительственной канцелярии и тесно связанный с полицией, явившись к Витте, попросил принять Гапона. Свою просьбу он пояснил так: Громадное большинство рабочих находится под влиянием анархистов-революционеров, а Гапон, совершивший проступок, искренне раскаивается в содеянном и желает помочь правительству справиться со смутой.

— И что же ответил Витте? — задала вопрос Влада.

— Витте ответил, что обескуражен возвращением блудного сына.

Влада усмехнулась: все это было очень интересно. Сейчас слушая Бакая, она анализировала ситуацию, чтобы принять правильное решение о своих дальнейших действиях.

— Манасевич рассказал Витте, что Гапон намерен приехать в Россию, но у него нет денег, — продолжал рассказ Бакай. — А также Манасевич попросил у Витте разрешения выдать Гапону денежное пособие. Я-то знаю, что это и был тот самый крючок, заготовленный полицией. Витте мог бы клюнуть на него, не предвидя подвоха со стороны сыска, так как Манасевичу доверяет. И если бы он распорядился выдать Гапону деньги, а уже была обговорена и сумма в 500 рублей, то Гапона довезли бы только до Вержболово, а там бы бросили. Однако Витте, похоже, что-то почуял. Он сказал, что больше не хочет слышать о Гапоне никогда в жизни.

Итак, — размышляла Влада, — охранка решила завербовать Гапона. Странный ход. В нынешнем состоянии Гапон больше уже никому не интересен. Мало того, он вполне может сам разболтать о своем сотрудничестве с охранкой. Или хуже того — начать геройствовать. С охранкой такие шутки не проходят…

— Извините, Мишель, — заговорила Влада. — Ничего, если я закурю? Как вы думаете, у Рачковского может получиться завербовать Гапона?

— Вы шутите, Влада! — ответил Бакай. — Считайте, что он его уже завербовал.

Бакай помог Владе прикурить.

— Мишель, номер с Гапоном у Рачковского не пройдет. Поверьте мне на слово. И Витте никогда в жизни не захочет иметь с ним дело. Гапон — сумасшедший. Если он не будет связываться с жандармами, а тихо мирно будет сидеть в Париже, то останется жить. Малейшее его движение в сторону Третьего отделения — и он затянет веревку на своей шее. Так что в данной ситуации, нам лучше оставаться сторонними наблюдателями. Вы меня поняли, Мишель?

— Безусловно, — улыбнувшись, ответил Бакай.

Вскоре Влада узнала, что Гапон вернулся в Петербург. Из сообщений Бакая она знала, что несколько раз он встречался с Рачковским. Последний умело забросил приманку. Сначала он говорил о политике: о том, что правительство сожалеет о событиях Кровавого воскресенья, что вышло печальное недоразумение, которое не должно повториться; что Гапона понимают и ценят; что рабочее движение необходимо направить в русло мирного развития и вырвать из-под влияния революционеров, которые сами относятся к Гапону пренебрежительно.

Встречи Гапона и Рачковского происходили в отдельных кабинетах петербургских ресторанов. Ужины были дорогие: изысканные закуски, редкие вина. Казенных денег Рачковский не жалел, а Гапон пьянел быстро.

— Вот я стар, — говорил Рачковский, — никуда не гожусь, а заменить меня некем. России нужны такие люди, как вы. Возьмите мое место…

Рачковский говорил, что освещать положение дел в революционных организациях — задача честного человека.

— Они губят Россию и все наши устои, — обвинял он и социал-революционеров, и социал-демократов. Но больше обвинял террористическую деятельность Боевой организации, которая замешена на крови.

Гапон соглашался с Рачковским и обещал наладить связи с Рутенбергом, который близко стоял к Боевой организации.

После удачного ужина, когда Рачковскому показалась, что игра стала серьезной и разговоры доверительными, полицейский поспешил к министру внутренних дел Дурново. Тот привлек к обсуждению Герасимова, начальника Петербургской охранки. Присутствовал при этом разговоре и полковник Бакай.

— Лично я полагаю, что Гапон сможет завербовать Рутенберга, — убежденно говорил Рачковский, — и тогда мы получим новые перспективы в нашей работе…

— А я вот не разделяю ваших оптимизмов, — возразил Герасимов Рачковскому. — Полгода назад Рутенберг был нами арестован и произвел на меня во время допросов впечатление стойкого революционера. Кроме того, мы располагаем данными, что он в личной жизни выдержан — не пьет, не увлекается женщинами, и потому, господа, я сомневаюсь, что мы можем соблазнить его на измену.

Как высшее начальство в разговор вмешался Дурново.

— Организуйте свидание Гапона с господином Герасимовым, — сказал он Рачковскому. — пусть лично перепроверит свои доводы.

Без большой радости, уступая нажиму министра, Рачковский согласился, и сделал это очень неохотно, видя, что тот протежирует Герасимову, а ведь отличиться ему хотелось самому.

Свидание состоялось в кафе Париж. Герасимов докладывал Дурново: Гапон произвел на него впечатление человека легкомысленного и болтливого.

— Он действительно готов выдать все, что знает, — поделился своими впечатлениями начальник охранного отделения, — но из его ответов видно, что активных связей с террористами он не имеет и больше надеется только на Рутенберга, который, мол, ему предан и пойдет за ним, куда угодно.

— Следовательно, вы не видите перспектив нашей разработки? — спросил Дурново.

— Нет, не вижу, — ответил Герасимов.

— А вот Рачковский придерживается иного мнения. И я с ним согласен. Вам необходимо продолжить переговоры с Гапоном — мы можем из них все же что-то извлечь.

Когда Влада узнала, что Гапону поручено завербовать Рутенберга, она поняла: дни священника сочтены.

Но до этого произошло еще одно событие.

Борис Савинков все время с августа 1905 года, когда он принял решение убить предателя Татарова, не оставлял попыток найти его.

Для этого он привлек Моисеенко, и по поручению Савинкова тот выехал в Гельсингфорс, чтобы разыскать провокатора.

Моисеенко не нашел Татарова в Финляндии. Он также наводил справки у его родных в Петербурге и Киеве. Нашел он Татарова случайно, уже не надеясь на успех. Оказалось, что Татаров тайно жил у своего отца в Варшаве.

Азеф практически ничего не знал о том августовском совещании ЦК, и Савинков не горел желанием посвящать его в подробности. Татаров обвинял Азефа. И хотя никто не поверил Татарову, червячок сомнения грыз душу Савинкова. При этом он не хотел подставлять под удар и Владу, о которой Азеф вообще ничего не знал.

Для приведения приговора в исполнение, как это называл Савинков, он выбрал двух людей, безгранично преданных ему — Моисеенко и Беневскую.

Савинков рассказал им во всех подробностях о роли Татарова в партии, о первых подозрениях, о проведенном расследовании. Оба слушали молча.

— Ты убежден, что он провокатор? — спросил Моисеенко.

— У меня в этом нет сомнений, — ответил Савинков.

— Значит, нужно его убить, — без тени сомнений сказал Моисеенко.

Савинков повернулся к молчавшей Беневской.

— А вы, что вы думаете?

Беневская растерянно ответила:

— Я?.. Я всегда в распоряжении боевой организации.

В ходе подготовки Савинков понял, что двоих человек недостаточно. Он решил привлечь еще троих — Калашникова, Двойникова и Назарова. Все трое жили в Финляндии, в резерве.

На совещании, когда собрались все вместе, Савинков рассказал свой план:

— Моисеенко и Беневская должны будут нанять уединенную квартиру в Варшаве. К ним вечером должны прийти Калашников, Двойников и Назаров, вооруженные браунингами и финскими ножами. Я приду к Татарову домой и приглашу его на свидание в эту квартиру.

Беневская вздрогнула.

— А не слишком ли много оружия? — спросила она. — Ведь не на дикого зверя мы охотимся…

Савинков помолчал, а потом веско заметил:

— Много оружия не бывает. Татаров опасен. И потом: вы и Моисеенко участия в убийстве принимать не будете. Как только придут Калашников, Двойников и Назаров, вы тут же уходите из квартиры и уезжаете из Варшавы вечерним поездом.

Вопросов не последовало.

Савинков приехал к 12 часам на главный почтамт. Там он должен был встретиться с Моисеенко.

Моисеенко он заметил сразу: тот непринужденно стоял у окошка телеграмм и что-то писал в бланке. Увидев Бориса, он сделал вид, что так и не надумал, что писать, и неторопливо вышел из здания. Борис внимательно осмотрелся, убедился, что филеров нет, для вида взял несколько газет и тоже вышел. На улице он сказал Моисеенко:

— В семь в ресторане Бокэ.

Моисеенко глазами показал, что понял и неторопливо зашагал по улице. Борис пошел в противоположную сторону, не забывая проверяться, не увязался ли хвост. Но все было чисто.

Вечером в ресторане он занял угловой столик, заказал рюмку коньяка и стал дожидаться Моисеенко и Беневскую.

Вскоре появились и те. Беневская была задумчива. Они присели за столик Савинкова.

— Квартиру сняли, — заговорил Моисеенко. Он всегда был неразговорчив и поэтому говорил кратко и отрывисто. — На имя супругов Крамер на улице Шопена.

Разговор за столом не клеился. Наконец, Беневская спросила:

— Значит, завтра?

— Да, завтра, — ответил Савинков.

Разговор снова прервался. После долгого молчания Моисеенко спросил Савинкова:

— Ты вернешься в Москву?

— Да, в Москву.

Разговаривать больше было не о чем, и Савинков встал, попрощался и вышел. Он направился в Уяздовские аллеи. Там он должен был встретиться с остальными тремя членами покушения.

На утро Савинков уже звонил в квартиру Татарова. Дверь открыла мать Татарова, седая сухонькая старушка. Савинков поздоровался и спросил:

— Дома ли Юрий Николаевич?

— Дома, зайдите сюда, — старушка пропустила Савинкова в квартиру.

Савинков прошел в невысокую, длинную, уставленную цветами залу. Минут через пять на пороге появилась плотная, высокая фигура Татарова. Увидев Савинкова, он в нерешительности остановился на пороге.

— Чем могу вам служить?

— Здравствуй, Юрий, — сказал Борис. — Я проездом в Варшаве. Здесь все члены следственной комиссии ЦК. Мы хотели бы дать тебе возможность оправдаться.

На щеках Татарова выступили красные пятна, руки задрожали. Татаров, похоже, догадался, зачем приехал Савинков.

— Мне нечего говорить, — во рту вдруг пересохло, и Татаров проговорил это почти шепотом.

— Ты знаешь, Юрий, есть новые факты, — Савинков был совершенно спокоен, как будто приглашал Татарова не на его собственную казнь, а на увеселительную прогулку с дамами. — Есть мнение, что провокатор на самом деле не ты, а другой.

— Кто? — резко спросил Татаров.

Савинков понял, что сболтнул лишнего. Назвать сразу он никого не мог. Не приходило в голову.

— Вообще, — замявшись, сказал Савинков, — Влада, кажется, что-то напутала, вернее, напутал ее информатор…

Татаров сделал вид, что поверил. Он находился на последней стадии, еще немного и он сорвался бы.

— Так ты придешь? — спросил Савинков.

— А кто там будет?

— Все наши — Чернов, Тютчев, я. Ну, как?

Татаров напрягся.

— А ведь вы уверены, что я провокатор. Как же вы не испугались прийти ко мне?

Савинков не ожидал такого вопроса. Он онемел.

Надо что-то придумать, — пронеслось в его голове, — иначе все пропало.

— Ну, — начал Борис, — для меня этот вопрос еще не до конца прояснен.

И Савинков замолчал. Татаров тоже молчал. Он неотрывно смотрел в глаза Савинкову. Но Борис сумел выдержать этот взгляд и даже смог криво улыбнуться.

— Хорошо, я приду, — проговорил Татаров и протянул руку Савинкову. Тот, совершенно не смутившись, пожал руку, назвал адрес и быстро удалился.

Назаров занял позицию в дворницкой. Дворник оказался мужик разговорчивый, тем более что Назаров принес с собой бутылку вина. Пил в основном дворник, а Назаров смотрел в окно. Около девяти вечера он заметил Татарова, который быстро прошел к подъезду.

Назаров посидел еще с минуту: рассчитав, что Татаров уже поднялся наверх, вышел из дворницкой и пошел в подъезд.

Однако Татаров не стал подниматься. Он затаился под лестницей и, увидев прошедшего наверх Назарова, мгновенно все понял. Он выскочил из подъезда и побежал домой.

Савинков первым понял, что Татаров их переиграл.

— Оставлять его живым, нельзя ни при каких обстоятельствах, — спокойно сказал Савинков.

Сейчас он один сохранял хладнокровие, в то время как остальные были взвинчены, и едва не бросались на стену от злости и бессилия.

— Что ты предлагаешь, Борис? — неожиданное перейдя на ты, спросил Федор Назаров. В руках он нервно сжимал револьвер.

— Надо его убить, вот и все.

— Но как? — воскликнул Федор.

— Просто пойти сейчас к нему и застрелить, — сказал Савинков так равнодушно, словно предлагал Назарову пойти в бакалейную лавку купить припасов.

Назаров секунду смотрел на Савинкова, потом решительно поднялся и сказал:

— Ты прав. Ты как всегда прав, Борис. Я так и сделаю.

Назаров вошел в парадное. Сейчас он ничего не видел перед собой и действовал машинально. По дороге к дому Татарова он все продумал. Войдет в квартиру, попросит позвать Юрия и, когда тот появится в поле его зрения, сразу застрелит. Нет! Сначала он объявит ему, что приводит приговор в исполнение. Да! Только так.

Все было очень просто, и Федор не предвидел никаких осложнений. Он опасался только одного: чтобы Татаров не уехал раньше, чем он придет к нему.

В парадном Назаров, не осматриваясь по сторонам, прошел к лестнице. Он знал, что ему нужно на второй этаж, в квартиру пять.

Федор был так взвинчен, что окрик: «Стой! Куда?» — раздавшийся сбоку, подбросил его. Он резко развернулся, и увидел швейцара.

— Куда идешь? — повторил швейцар.

У Федора пересохло во рту. Он не мог сообразить, как лучше ответить.

— В шестую, — губы пересохли, сердце стучало, как молот, отдаваясь в висках тяжелыми ударами.

— К протоиерею Гусеву? — снова спросил швейцар.

Назаров только кивнул головой. Ему казалось: еще один вопрос, и он застрелит этого приставучевого швейцара.

Но швейцар больше ничего спрашивать не стал, и Федор смог пройти. Как сомнамбула, он поднялся по лестнице и подошел к квартире номер пять.

Руки затряслись, выступил холодный пот. Минуты две Федор собирался с духом, чтобы позвонить в дверь.

Дверь открыли сразу, как будто ждали.

— Уже приехали? — спросила старушка, открывшая дверь.

— Да… — в растерянности проговорил Федор. — То есть, не совсем. Юрий дома?

— Дома, — ответила старушка, которая, видимо, ожидала кого-то другого, но еще до конца не понимала, тот ли, кто ей нужен, сейчас на пороге.

— Кто там, мама? — раздался громкий голос из квартиры.

Услышав этот голос, с Федора слетело секундное оцепенение. Он оттолкнул старушку и вбежал в квартиру. Татаров, увидев Назарова, потянулся рукой за спину. Федор моментально понял, что у Татарова пистолет, и, не говоря ни слова, начал в него стрелять, но в этот момент на его руке повисла мать Татарова, и выстрелы оказались неточными. Татаров, воспользовавшись этой заминкой Назарова, выхватил браунинг и тоже стал стрелять. Но тут уже Назаров сумел скинуть визжащую старуху с руки и отпрянул в сторону за дверь. Федор увидел, как перед его лицом в щепки стал разлетаться деревянный косяк. Краем глаза он заметил, что мать Татарова снова пытается вцепиться ему в руку, и уже плохо соображая, выстрелил в нее. От выстрела старуха отлетела к стене, и стала медленно оседать. Назаров не сразу заметил, что попал он точно в лоб.

В это время Татаров также увидел оседающую мать и с диким криком кинулся к ней. Назаров воспользовался этим и разрядил в него обойму до конца.

В доме наступила гробовая тишина.

Назаров тяжело дышал, во рту было кисло от порохового дыма.

Обведя диким взглядом квартиру, он попятился, уперся в стену и, наконец, бросился вон. Выбежав в дверь, и слетев вниз ступеньки на три, он неожиданно почувствовал, как взлетает в воздух и отлетает назад. При падении он ударился спиной о стену и, не очень понимая, что же произошло, попытался встать. И тут резкая боль пронзила его в самом низу живота. Он посмотрел туда и увидел там огромную кровавую дыру. И вот тут на него нахлынула настоящая боль, и, не удержавшись, он страшно закричал.

Стоявший внизу лестницы швейцар в бессилии опустил ружье, заряженное жаканом. Это он, услышав выстрелы наверху, выбежал на улицу и начал дуть в свой свисток. Однако городовой не появлялся и швейцар, опасливо оглянувшись, кинулся обратно в свою каморку. Там он схватил ружье, зарядил его охотничьим жаканом и осторожно пошел наверх по лестнице. Все это время в квартире номер пять раздавались душераздирающие женские крики и выстрелы. Швейцар остановился на лестнице, не решаясь подниматься выше.

И тут выстрелы прекратились. Во всем доме наступила такая тишина, что уши заломило. Швейцар напрягся; и вдруг открылась дверь, и из квартиры пять выскочил недавний посетитель. От неожиданности швейцар подскочил на месте и, не раздумывая, сперепугу, выстрелил.

Парень отлетел к противоположной стене и через секунду страшно завопил. От страха у швейцара сердце почти прекратило биться, а в горле застрял какой-то комок. Швейцар застыл на лестнице и никак не мог сглотнуть, а только хватал открытым ртом воздух. Ранее ему никогда не доводилось стрелять в людей.

Господи, как же больно… — успел подумать Федор, глаза застилал кровавый туман. Он прикрыл их и понял, что плачет. Глаза у него были закрыты. Теперь уже навсегда.

Снова наступила тишина.

Боковым зрением швейцар увидел, что дверь в парадное открывается, и с облегчением подумал, что наконец-то прибежал городовой. Это действительно был он. Силы окончательно покинули швейцара, и он рухнул в обмороке на пол.

Расследовать обстоятельства данного дела было поручено полковнику Бакаю. Он-то и рассказал позднее Владе о происшедшем в Варшаве.

С Азефом Влада познакомилась в марте 1906 года в Гельсингфорсе. Там, в квартире Азефа, происходило чрезвычайное совещание членов ЦК партии эсеров. Совещание проходило по просьбе Павла Рутенберга.

Павла Влада знала довольно хорошо. Он был родом из местечковых евреев Малороссии, страшно ненавидел царизм, был убежденным фанатиком террора и, как позднее поняла Влада, убийцей. Но о последнем чуть позже.

Итак, в квартире Азефа Рутенберг рассказывал о своих переговорах с Гапоном. Павел рассказал, что Гапон состоит в сношениях с полицией, в частности — с начальником петербургского охранного отделения Герасимовым, и Рачковским. Гапон предложил Рутенбергу поступить на службу в полицию и совместно с ним, Гапоном, указать боевую организацию, за что, по его словам, правительство обещало сто тысяч рублей.

Слушая все это, Влада только поражалась Георгию. Неужели, — думала она, — Георгий так наивен и полагает, что Павел, этот убежденный сторонник революции и особенно террора, предаст организацию? Или здесь не все так просто? Ведь Герасимов и Рачковский далеко не дураки, они-то ведь должны понимать все бесперспективность этой операции с Гапоном. Так что же? В чем их истинный план?.

Ответов Влада не находила, как не старалась подойти к проблеме с разных сторон. Выходило только одно — охранка нагло старалась завербовать участников Боевой организации и партии эсеров.

Тем времен Рутенберг закончил свой рассказ, и слово взял Азеф.

— По моему мнению, Гапона на основании только сообщения Мартына (Рутенберга) убить невозможно. Гапон слишком популярен в массах. Его смерть будет непонятной. Нам не поверят: скажут, что мы его убили из своих партийных расчетов, а не потому, что он действительно состоял в сношениях с полицией. Эти сношения еще надо доказать. Мартын — революционер, он член партии, он не свидетель в глазах всех тех, кто заинтересуется этим делом. А ведь заинтересуются все. Вот если бы уличить Гапона…

— Как уличить? — спросил Рутенберг.

— Очень просто. Ведь Гапон говорит, что имеет свидания с Герасимовым и Рачковским. Он даже зовет вас на это свидание. Согласитесь фиктивно, примите фиктивно его предложение вступить на службу в полицию и, застав Гапона с Рачковским, убейте их вместе.

— Ну?

— Ну, тогда улика ведь налицо. Честный человек не может иметь свидания с Рачковским. Все убедятся, что Гапон действительно предатель. Кроме того, будет убит и Рачковский. У партии нет врага сильнее Рачковского. Убийство его будет иметь громадное значение.

Влада внимательно слушала Азефа, она в целом понимала, почему он предлагает убить Гапона. Но не до конца понимала смысл убийства Рачковского. Опасность такого предприятия возрастает в несколько раз, а неудача в подобном мероприятии только озлобит охранку. Владе казалось, что Азеф преследует здесь не только интересы партии, но и какие еще. Какие? Неужели свои? Вспомнились слова Татарова…

Тем временем Чернов полностью поддержал предложение Азефа, а вот Борис Савинков высказал примерно те же соображения, какие были и у Влады.

Последнее слово оставалось за Рутенбергом.

Все с напряжением посмотрели на него.

— Я согласен, — сказал Рутенберг совершенно спокойным голосом. Влада даже вздрогнула о такого спокойствия. — Я попытаюсь убить Рачковского и Гапона.

Азеф улыбнулся.

— У меня есть план, как покончить с этими гадинами, — начал Азеф. — Павел, вы скажите Гапону, что согласны поступить на службу в полицию. Вы также скажите Гапону, что готовите покушение на Дурново. Чтобы все выглядело натурально, вы порвете все сношения с партией и членами партии, и будете жить совершенно изолированно. Назначьте свидание Гапону и Рачковскому, потом на извозчике вы доедете до Крестовского сада, поужинайте там до поздней ночи, пока все не разъедутся, потом на том же извозчике, уедите в лес и застрелите того и другого.

Неожиданно в голове у Влады как будто сверкнула молния. Она поняла, зачем Азеф предложил именно такой план убийства Гапона. Главным в этом было, как она и предполагала, не убийство предателя и сотрудника охранки. Главным здесь была выдача, а лучше — смерть самого Рутенберга. Ведь Павел, как и Татаров, высказывал подозрения в отношении Азефа. Татаров мертв, теперь Рутенберг? Влада всегда не была в восторге от методов и убеждений Павла, но просто так подставлять человека?!

Уже после совещания она подошла к Рутенбергу и так, чтобы никто не слышал, сказала ему, что план убийства Рачковского она считаете плохим. Павел покачал головой и сказал:

— Я тоже так считаю. Его убивать я не буду, а с Гапоном разберусь и без советов Азефа.

В зале было шумновато. Это немного раздражало Рутенберга. Он и Гапон сидели в отдельном кабинете и неторопливо беседовали. Разговор был отвлеченный, но Павел несколько раз дал понять Гапону, что готов обсудить с ним его предложение о сотрудничестве с полицией. Гапон это понял и осмелел. Он первым предложил сделку, пообещав, что на информации для знакомого ему чиновника можно неплохо заработать. Разговор идет о мелочах, заметил он, а деньги выпадут большие.

— Деньги всегда нужны, — философски заключил Гапон.

— О какой сумме может идти речь? — в свою очередь поинтересовался Рутенберг.

— Думаю, о ста тысячах, — сказал Гапон. — Цена очень высокая.

Рутенберг чуть заметно кивнул головой, чем окончательно воодушевил Гапона.

— Давайте выпьем шампанского, — предложил Гапон, и Павел согласно кивнул.

Гапон позвал официанта и распорядился.

— У меня есть предложение, Георгий, — сказал Рутенберг. — Продолжить обсуждение нашего вопроса у меня на даче в Озерках. Можем поехать прямо сейчас и шампанское прихватим.

Захмелевший Гапон не почуял западни. Он с восторгом принял это предложение, при этом хитро подмигнул Рутебергу и сказал:

— А почему надо пить столь прекрасный напиток, — он кинул на бутылку шампанского, — исключительно в мужской компании?

— Надо и над этим подумать, — неопределенно ответил Павел.

По дороге на дачу Гапон, не переставая, хвалил Рачковского как настоящего мастера сыска, который сумеет все так состряпать, что у ни кого никаких подозрений не возникнет.

— 25 тысяч — хорошие деньги, и потом Рачковский прибавит еще, — воодушевлено продолжал Гапон. — Нужно сперва выдать только четырех человек из Боевой организации.

— А если, например, я выдам тебя? — Рутенберг решил слегка поволновать Гапона. — Если я открою всем глаза на тебя, что спутался с Рачковским и служишь в охранном отделении?

Гапон рассмеялся:

— Пустяки, Павел! Кто тебе поверит? Где твои свидетели, что это так? — Гапон рассмеялся еще сильнее. — А потом… потом… — говорил он сквозь распирающий его смех, — я всегда смогу тебя самого объявить провокатором или сумасшедшим!

Наконец приехали на дачу. Гапон нетвердыми шагами поднялся на крыльцо. Рутенберг пропустил его вперед, а сам пошел следом за ним. В маленькой прихожей он незаметно взял приготовленную заранее веревку. Гапон вошел в залу, поставил на стол бутылку шаманского, сбросил шубу. Рутенберг остановился в дверях.

Гапон обернулся:

— Ну, что ты остановился? — спросил он. — Надо отметить твое новое назначение!

И тут Гапон заметил в руках Рутенберга веревку.

— А это у тебя зачем? — у Гапона слегка заплетался язык, в голове шумело, но он вдруг испугался Павла. Зачем он притащил меня сюда? — подумал Гапон. — В это глухое место?.

— Ты помнишь приговор по делу Каляева? — неожиданно спросил Рутенберг. — Я тебе напомню. Его повесили. Вот так же ты хотел поступить и с остальными нашими товарищами.

— Павел! — Вскрикнул Гапон. — Павел, ты что?! Павел, ты что?! Я же пошутил!

Неожиданно Гапон понял, зачем Рутенберг притащил его в эту дыру. Даже если он начнет кричать, его никто не услышит и не найдет, ведь он не предупредил никого.

— По решению ЦК нашей партии тебе выносится смертный приговор, — совершенно спокойно и даже как-то буднично сказал Рутенберг и распустил веревку. Ловким движением он накинул ее на шею Гапону. Тот закричал и стал извиваться, как червяк на крючке рыбака. Но Павел был физически сильнее, он все туже сдавливал петлю, и вскоре Гапон захрипел, из носа пошла кровь. Гапон уже перестал сопротивляться и не подавал признаков жизни, а Рутенберг все сжимал веревку вокруг горла Гапона.

Наконец он остановился.

Минут через двадцать он также спокойно, как он все делал до этого, собрал некоторые свои вещи, погасил свет и вышел на улицу, заперев за собой дверь.

Похороны Гапона состоялись 3 мая 1906 года на городском участке Ушенского кладбища. В них участвовали рабочие — его сторонники. На многочисленных венках было написано посвящение: Истинному вождю всероссийской революции 9 января Георгию Гапону. Ему верили даже мертвому.

Влада тоже была на похоронах. Она пришла просто потому, что ей нравился этот человек. Просто нравился…

Влада вскоре уехала из России, сказав Савинкову, что устала от этой грязи, крови, террора. Борис не понял ее и обвинил, чуть ли не в отступничестве от дела революции. С этого момента пути Влады и Савинкова, а вместе с ним и партии эсеров разошлись.

Влада перебралась жить в Париж, где и познакомилась с будущим вождем мирового пролетариата Владимиром Ульяновым, а потом вступила в РСДРП (б).