Крысолов

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Кто поклоняется Зверю

Ротмистр Иванов, занимавшийся в Московском охранном отделении делами социал-демократов, докладывал о проведенной им операции.

— Таким образом, нами проведены аресты социалистов Шевченко, Милютина; наконец, что приятно, арестован неугомонный Макар, он же член ЦК партии большевиков Виктор Ногин, а также неизвестный нам ранее революционер Роман Малиновский.

— Это что еще за гусь? — спросил полковник Заварзин, начальник Московского охранного отделения.

— До конца его роль в революционной деятельности еще не понятна, господа, — ответил Иванов. — В ноябре 1909 года он уже арестовывался, как делегат Всероссийского антиалкогольного съезда вместе с доктором Предкальном и после трехмесячной отсидки в доме предварительного заключения выпущен без права жительства в столице. Переехав в Москву, работал на заводе Штолле за Бутырской заставой и, по нашим сведениям, якшался с социалистами. Сейчас задержан по подозрению, по сообщению наших филеров, в апреле Макар несколько раз навещал Малиновского.

— Попробуйте с ним поработать, господин Иванов, может что-то толковое и выйдет, — последовал совет Заварзина.

Иванов продержал арестованных неделю, прежде чем вызвать их на допрос. За это время он более подробно выяснил личность Романа Вацлавов Малиновского, родившегося 18 марта 1876 года в Густынском уезде Варшавской губернии, по национальности поляка, по происхождению — из крестьян Плоцкого воеводства, прошедшего военную службу в качестве ефрейтора лейб-гвардии Измайловского полка, неоднократно попадавшего в поле зрения охранного отделения.

Интуиция подсказала Иванову, что Малиновского можно завербовать. Он приказал подготовить арестованного к беседе. Последнее означало — унизить человеческое достоинство. То была первая проба, от которой зависел весь замысел и, разумеется, дальнейшая судьба Малиновского.

Малиновского поместили на несколько дней в сырую, холодную камеру, в которой не было ни кровати, ни стула — арестованным приходилось сидеть и спать на каменном полу. Его плохо кормили. Надзиратель, заглядывающий в глазок, докладывал начальству, в каком настроении их подопечный.

Однако Малиновский сумел выдержать почти десять дней в такой камере. Тогда Иванов распорядился перевести Малиновского в камеру, где содержались уголовники. Угроза урок опустить подействовала. Малиновский запросился на допрос.

— Вы знаете, в чем вас обвиняют? — начал беседу Иванов.

— Нет.

— А я почему-то думал, что знаете, — Иванов говорил медленно, словно подбирал слова. — Вас обвиняют в сношениях с социалистами, а это — вы должны знать — злейшие враги самодержавия и Отечества.

Малиновский молчал, не знаю, что ответить.

— Расскажите, но только честно, про свои встречи с Макаром…

— Я не знаю никакого Макара…

Иванов вздохнул.

— Вы вредите самому себе, — сказал Иванов, выдвигая ящик письменного стола, — я знаю о вас все.

Ловким движением руки он швырнул на стол, покрытый зеленым сукном, пачку фотографий.

— Полюбуйтесь, — ровным тоном предложил он. — Здесь запечатлена ваша встреча с Макаром в Петровском парке. Напрасно отрицаете — я знаю больше, чем вы предполагаете. Например, об организации подпольной типографии… Вы знаете, что за это злодеяние полагается каторга? Если вы не думаете о себе, то пощадите свою жену и детей, да и в камере вас ждут…

При этих словах Малиновский вздрогнул и стал белее снега. Он молчал, уставившись в фотографии, разбросанные по столу.

— У вас есть только один выход из этого положения, — продолжал Иванов. — Я много об этом думал и пришел к выводу, что он устроит и вас, и, тем более, нас. Вы знаете, о чем я говорю?

— Нет, — отрезал Малиновский.

— Я думаю, не стать ли вам нашим платным агентом?

— Никогда! — закричал Малиновский, вскочив со стула. — Никогда! Вы слышите?

— Не спешите, — успокоил Иванов. — Хорошенько подумайте о моем предложении. Я делаю его не каждому встречному, а лишь тому, кто достоин. Вы лучше меня понимаете, что находитесь в ужасном положении. По-моему, революционное движение не для вас. Вы только задумайтесь, что такое эти партии? Это группы руководителей, при помощи которых мы вылавливаем бунтующий элемент. За это мы им можем сказать спасибо. А идеи — чепуха, они для того, чтобы завлечь наивных и простых людей. На этот крючок попадаются многие, вот попались и вы.

Малиновский молча, не прерывая, слушал монолог ротмистра. А тот продолжал:

— Я понимаю, вы не революционер, а искатель приключений. Когда за совершенные злодеяния вы попадете на каторгу, где вам не дадут спуска, а ваши революционеры узнают о том, что у вас уголовное прошлое, пощады не будет и от них. Тогда вы поймете, от какого спасительного круга отказались, но будет уже поздно.

— Вам меня не запугать! — снова закричал Малиновский, но вдруг подумал, о том, что ему сейчас придется вернуться в камеру к уголовникам, и горло перехватила огненная петля страха.

Иванов закурил, выпуская кольца дыма. Он ждал. Он прекрасно видел, какие душевные переживания обуревают сидевшим напротив человеком.

— Не нужно, чтобы вы доносили, на это у меня есть другие люди, — Иванов решил подтолкнуть Малиновского к принятию нужного ему решения. — Вы будете давать мне общую информацию, и только. От сотрудничества со мной вы только выиграете. И ваша семья, — многозначительно добавил Иванов. Да и в камере… сидеть с таким элементом… да-с, это я вам скажу, мало приятного… Да они ведь чего доброго и испортить вас могут, а потом повесят, а скажут — сами не выдержали…

Малиновский покрылся липким потом. Он опустил голову и тихо, чуть ли не шепотом, произнес:

— Я согласен.

На другой день всех арестованных перевели в Мясницкий полицейский дом и, продержав некоторое время, освободили. Социалисты разъехались. Малиновский перешел на работу на городской электрический трамвай. Охранка его не трогала. Казалось, вся история, произошедшая с ним, так и закончилась.

Но вот на горизонте появился Иванов, сообщивший, что новому осведомителю дали кличку Портной.

5 июля 1910 года Малиновский сделал свое первое донесение.

Париж очаровал Владу. Она беспрерывно бродила по улочкам этого города любви. Влада считала, что только так можно называть Париж. Но газеты называли его городом-светочем. В этом была правда. Большие Бульвары были ярко освещены.

Эйфелева башня еще порождала споры: еще жили современники и единомышленники Мопассана, считавшие, что она изуродовала город. А вот молодым художникам она нравилась.

Влада бродила по набережным Сены, рылась в ящиках со старыми книгами. Букинисты казались ей еще более древними, чем томики в кожаных или пергаментных переплетах.

По Парижу можно было ходить в любом наряде, делать все, что угодно. Весной устраивался бал учеников Художественной академии: по улицам шествовали голые студенты и натурщицы.

Влада посещала множество кафе. Сюда приходили, чтобы встретить знакомых, поговорить о политике, посудачить, посплетничать.

Влада приходила в кафе и знакомилась со всеми. Так в кафе на авеню д`Орлеан, неподалеку от Бельфорского льва, она познакомилась с Владимиром Ульяновым и Надеждой Крупской, когда те пили пиво. Именно Владимир уговорил ее приходить в это кафе на собрания большевиков.

Но Влада любила также приходить еще и в другое кафе. Это было кафе Ротонда. Здесь и началась криминальная трагедия, поразившая всю Европу и Новый Свет.

Влада выбрала место у окна и пила кофе. Ей нравилось бывать здесь, у нее здесь появилось много знакомых, она запросто болтала с Пикассо, перебрасывалась шутками с Волошиным, долго беседовала на философские темы с Белым.

Влада поприветствовала знакомых, и вдруг кто-то легко коснулся ее руки.

Напротив нее присел высокий, красивый черноволосый мужчина, с бледным, чуть голубоватым, гладко выбритым лицом и мягкими, ласковыми глазами.

Влада знала его, хотя лично их не представляли.

Это был Модильяни, или как его называли все, Моди.

Он действительно был красив; женщины на него заглядывались; красота его казалось итальянской, но Влада знала, что он был сефардом — потомком евреев, которые после изгнания из Испании поселились в Провансе, в Италии, на Балканах.

Влада также знала, что Моди голодал, много пил, глотал зернышки гашиша; но объяснялось это не любовью к распутству или искусственному раю. Ему вовсе не хотелось голодать, он ел всегда с аппетитом, он и не искал мученичества. Может быть, больше других, он был создан для счастья. Он был привязан к сладкой итальянской речи, к мягкому пейзажу Тосканы, к искусству ее старых мастеров. Он не хотел начинать с гашиша. Конечно, он мог бы писать портреты, которые нравились бы и критикам, и заказчикам; у него были бы деньги, хорошая мастерская, признание. Но Модильяни не умел ни лгать, ни приспосабливаться; все встречавшиеся с ним знали, что он был очень прямым и гордым.

Модильяни долго извинялся перед Владой, а потом попросил разрешения нарисовать ее портрет. Влада знала, что, таким образом Моди зарабатывает себе на жизнь. Владе было не жалко несколько франков, и она с охотой согласилась.

Пока он рисовал ее, они разговорились. Владу поразила начитанность Модильяни. Он читал ей на память стихи: Данте, Вийона, Леопарди, Бодлер, Рембо.

— Я почти закончил, — сказал, наконец, Моди. Влада улыбнулась, она не очень понимала его творчества. Эти чересчур длинные руки и шеи вызывали у нее легкую улыбку. И в тоже время легкую грусть.

Моди закончил и показал Владе. На портрете она сидела в пол-оборота, длинные руки были сложены на коленях, голова на вытянутой шеи была повернута в сторону и чуть наклонена. Что-то было в этом похожее на воробышка.

Влада засмотрелась, а Модильяни тихо спросил:

— Вам нравиться?

— Очень, — откровенно ответила Влада. Она отдала Моди деньги, а рисунок положила с небольшую папку. В это время в кафе вошла молоденькая девушка. Ее звали Жанна. Она была похожа на школьницу, у нее были светлые глаза, светлые волосы. Говорили, что она учиться живописи, а также играет небольшие роли в театре. Моди был от нее без ума.

Жанна подошла к их столу и присела. Вместе с ней была молодая, лет тридцати женщина. Жанна тут же начала о чем-то ворковать с Моди, даже не удосужившись представить свою спутницу. Влада пришлось самой представиться.

— Кора Криппен, — ослепительно улыбаясь, ответила девушка. — Правда, в Париже меня все больше знают под другим именем — Бель Эрмо.

Это имя было знакомо Владе. Бель Эрмо приехала в Париж из Нью-Йорка и надеялась здесь сделать карьеру. Однако получалось это у нее пока не здорово.

Они поболтали о разных пустяках, и Кора попрощалась.

Влада проводила ее взглядом. Какое-то странное, до того не ведомое чувство овладело ею. Ей очень хотелось коснуться Коры, проводить ее, поговорить с ней.

Она не понимала, что с ней происходит.

Моди заметил отсутствующий взгляд Влады и слегка прищелкнул пальцами.

— Эй, — он слегка наклонился над столом. — Мадуамазель Влада, не стоит так засматриваться на замужних женщин, вас могут неправильно понять.

Влада почувствовала, как краска заливает ее лицо.

— Моди, что ты о ней знаешь? — неожиданно для самой себя спросила Влада.

— Про Кору? — Модильяни развернулся к хозяину кафе и попросил принести вина. — Приехала сюда из Америки в надежде сделать быструю карьеру, а сама поет в варьете. Вместе с Жанной. Ведь так, малышка?

Жанна согласно кивнула головой и налила себе и Моди вина.

Моди приложился к стакану и продолжил.

— Достаточно взбалмошная натура. Я немного знаком с ее мужем, Харви. Бедняга, он оплачивает многочисленные уроки пения Коры, а она частенько срывает на нем злость. Харви ведет все хозяйство, Коре некогда. Она вся в театре.

Оценка не была лестной, но Влада практически не обратила на это внимание. Почему-то ее больше расстроил тот факт, что Кора была замужем.

— Скажи, Жанна, — обратилась она к подружке Модильяни. — Где я могу увидеть ваше представление?

Моди глухо рассмеялся.

— Не верю своим глазам, — проговорил он. — Женщина влюбилась в женщину с первого взгляда.

Но Влада уже не слышала и не видела Моди. Перед ее взором стояла прекрасная Кора. И почему-то в обнаженном виде.

Следующие два месяца прошли у Влады как прекрасный сон. Они часто виделись с Корой. Влада была богата, а Кора достаточно алчна, что, возможно, сыграло свою роль, в том, что уже через неделю они стали любовниками. Влада и Кора вместе посещали рестораны и театры, престижные выставки и кабаре. Правда, со стороны это выглядело так, что две прогрессивно настроенные женщины-подруги проводят досуг.

Все рухнуло 30 августа 1910 года. Кора пропала. Влада получила какое-то странное письмо. В нем Кора писала, что из-за болезни одного из ее близких родственников она вынуждена уехать в Калифорнию. Влада в растерянности прочитала письмо и ничего не поняла. Кора ни разу не говорила, ни о каких родственниках в Калифорнии, ни, тем более, о возможности отъезда в Америку. И еще одно обстоятельство смутило Владу — письмо было написано чужой рукой.

Рано утром 30 августа Влада поспешила домой к Криппенам. Позвонив в дверь, она в нетерпении постукивала ногой о тротуар. Дверь отворилась и Влада увидела секретаршу доктора Криппена — Этель Леневё. Это было очень странно. Этель не жила в этом доме, и делать ей здесь и сейчас, в столь ранний час, было абсолютно нечего.

Влада поздоровалась.

— Доброе утро, — проговорила тоненьким голоском Этель. Владе она напоминала маленькую фарфоровую куклу. Этель знала о приятельских отношениях между Владой и Корой. — Миссис Коры нет дома, она уехала в Штаты.

Но Влада не слышала Этель. Она пристально смотрела на сережки секретарши. Это были серьги Коры!

Изобразив секундное замешательство, Влада быстро ретировалась. Она пыталась проанализировать ситуацию.

Так прошло десять дней. От Коры не было ни слуху, ни духу. Влада все больше нервничала, но не знала, что предпринять. Обращаться в полицию? Но ведь есть письмо Коры, в котором довольно ясно объяснена причина ее отъезда.

Все решило сообщение Харви Криппена. Он сказал Владе, когда она в очередной раз зашла справиться о новостях от Коры, что Кора умерла в Лос-Анджелесе от воспаления легких.

Доктор Криппен совершил самую большую ошибку в своей жизни. Он не знал, что затеял игру с самой охотницей на провокаторов, как называли Владу ее товарищи по партии.

Влада внешне никак не прореагировала на сообщение Харви. Но внутри все оборвалось. Она с удивительной ясностью поняла, что Кора мертва. И убийца, скорее всего, муж.

В этот же день она обратилась в полицию и рассказала там о своих подозрениях.

Шеф-инспектор уголовной полиции Франции Сюрте Клод Дью внимательно выслушал Владу.

На утро он отправился к Криппенам.

— Доктор, — сказал инспектор, усаживаясь в кресло. — Расскажите, где ваша жена. И будет лучше, если вы расскажете правду.

Криппен долго молчал, как бы решая для себя, что лучше. Наконец он сказал:

— Да, инспектор. Вы правы. Лучше горькая, но, правда. Моя жена жива и здорова. — Криппен снова замолчал. — Она сбежала от меня с одним богатым человеком. Я не знаю точно его имени. Вы понимаете, для меня все это страшно неприятно.

Услышав это от инспектора, Влада едва не задохнулась от возмущения.

— Ну да, конечно! Убежала! — Влада почти кричала. — Но то, что я вам сейчас скажу, инспектор, думаю, изменит ваше мнение. Во-первых, мы были любовниками с миссис Крой Криппен. И мы любили друг друга!

Инспектор Дью от потрясения, казалось, перестал дышать. Но Владе было уже все равно, как отреагирует инспектор на ее признание.

— Но это, возможно, не самое главное, — Влада перевела дыхание. — Главное, что все ценные вещи она оставила дома. Это тоже можно понять. Но, по моим данным, вещи миссис Коры на месте, а в некоторых теперь щеголяет секретарша доктора Этель. Если она убежала с богачом, он мог купить ей другие драгоценности, но она ведь не могла убежать голая? Как вы думаете, инспектор?

Дью, от этих известей, почти потерявший дар речи, даже не поинтересовался, откуда у Влады такие сведения. А между тем, Влада не просто так заходила почти каждый день к Криппенам. Ее умение вербовать людей, которое уже однажды очень ей помогло, сработало и на этот раз. Душевный разговор со служанкой Коры — Эмили, женское понимание ее сложностей в отношениях с женихом, небольшая денежная помощь — и результат налицо. Эмили рассказала Владе об обстановке в доме Криппенов все, что знала и даже больше. Как говорила Эмили — чисто женское любопытство, что означало и подслушивание, и подглядывание.

И именно Эмили позвонила утром 14 сентября Владе и сообщила, что доктор и его секретарша уехали в неизвестном направлении. Придя утром к ним, домой, она обнаружила полное отсутствие вещей и самого хозяина.

Влада немедленно сообщила об этом инспектору Дью. Он тотчас выехал к дому Криппенов, где его уже ожидала Влада.

Они вместе вошли в дом, но даже тщательный осмотр ничего не дал. Никаких следов, никаких вещей.

Влада бродила по дому, и какая-то навязчивая мысль или, вернее сказать, оброненная кем-то фраза не давала Владе покоя.

Инспектор уже осмотрел дом, но не обнаружил ничего подозрительного.

— Так как, мадуамазель Влада, будем заканчивать? — спросил он.

— Да, похоже, — Влада никак не могла отделаться от мысли, что упущена какая-то мелочь. И вдруг она вспомнила. Эмили рассказала, что, однажды, войдя в одну из комнат, она обнаружила, что доктор выливает на пол воду. На вопрос, зачем он это делает, Криппен как-то непределенно заметил, что воздух в этой комнате слишком сухой.

Влада тогда чисто интуитивно уточнила, где была эта комната. Тогда она подумала, что доктор замывал следы крови. Но осмотр не дал никаких результатов. И все же попробовать стоило.

Влада прошла в эту комнату. Инспектор следовал за ней, еще не понимая, что она хочет предпринять.

Влада встала на колени и стала внимательно изучать деревянный настил в комнате. Доски слегка отходили, под ними была каменная кладка.

— Помогите, — попросила Влада инспектора, приподнимая одну из непрочно сидевших досок. Вместе они подняли несколько досок и увидели, что ряд кирпичей явно недавно вскрывали. Инспектор принес лом, и они приподняли эти кирпичи.

Открывшаяся картина поразила их. В углублении они увидели кровавое месиво. Это были части тела, в которых нельзя было различить ни головы, ни рук, ни ног. Остались лишь клочки от одежды.

От смрада, исходившего от останков, у Влады закружилась голова. Она выхватила из-за отворота рукава платок и прижала его к лицу. Инспектор не выдержал такой картины и выбежал из комнаты.

Влада тем временем стала внимательно осматривать останки и обнаружила среди них ткань, похожую на дамскую ночной рубашку. Слегка отогнув ее Влада, нашла метку — КК. Кора Криппен, — Влада прекрасно знала, как метила свое белье ее пассия.

В этот же день был объявлен розыск Харви Криппена и Этель Леневё. Точное описание было передано не только в газеты, но и по телеграфу на все отплывающие или отплывшие корабли.

Это описание попало и в руки капитана британского пассажирского парохода Монтроз Кэндла, который в Антверпене взял на борт мистера Джона Фило Робинсона с сыном Джоном. На второй день плавания капитану Кэндлу бросилось в глаза, что у сына Робинсона женские манеры. Больше того, со временем он сделал вывод, что взаимоотношения между ними больше напоминают отношения влюбленной пары, чем отца с сыном. Свои подозрения он передал телеграфом судовладельцу. Через день шеф-инспектор Дью сел на быстроходный пароход Лаурентик и нагнал Монтроз в Квебеке, где арестовал Робинсонов, оказавшихся Криппеном и Леневё.

Влада все это время находилась в странном лихорадочном состоянии. Газеты каждый день обсуждали ход следствия, а когда стало известно, что убийцы на борту Монтроза, то в Квебеке, помимо Дью, убийц встречали сотни газетчиков, а сам корабль на входе в акваторию порта встречали сотни лодок, с которых люди выкрикивали имена Криппена и Леневё.

Все это одновременно нервировало Владу, и подстегивало ее к отмщению. Но когда она увидела фотографии, на которых Криппена, словно загнанного зверя, выводили с корабля, она почувствовала страшную усталость, накопившуюся за этот месяц. И еще опустошенность. И именно в таком состоянии она пришла в Ротонду, где без сил опустилась за столик; привалилась спиной к стене, закрыла глаза и попросила принести бокал вина.

Она чувствовала такую опустошенность, что на следующий день, едва объяснив причину Ульянову, уехала в Москву. Там она полностью отдалась работе по устройству выборов в Государственную Думу.

В январе 1912 года Пражская конференция большевиков, участником которой была и Влада, единодушно рекомендовала Романа Малиновского кандидатом от большевиков в члены IV Государственной Думы. В выборах он должен был участвовать по списку рабочей курии.

В сентябре того же года Роман переехал в Петербург. В свою очередь московская охранка передала его столичной. Тогда-то с ним впервые встретился Сергей Павлович Белецкий — начальник Департамента полиции.

Белецкий сразу оговорил условия:

— Встречаться с вами мы будем редко, ни в каких доносах о местной жизни, в доносах на конкретных лиц я не нуждаюсь, это дело охранного отделения. Арестов по нашим разговорам производить не буду. Мне нужно знать лишь общее настроение и положение в партии. Два раза в месяц я получаю сводку докладов от охранного отделения и заграничных агентов. Там всегда путаница и разногласия, так что я нуждаюсь в проверке. Вот этим мы с вами и будем заниматься.

— Ваше предложение меня устраивает… — ответил Малиновский.

Они познакомились в 1913 году. Марине Ивановне Цветаевой было двадцать один. Владу поразило сочетание в ней надменности и растерянности. Осанка была гордая — голова, откинутая назад, с очень высоким лбом, а растерянность выдавали глаза: большие, беспомощные, как будто невидящие — Марина страдала близорукостью. Волосы были коротко пострижены в скобку. Она казалась Владе не то барышней недотрогой, не то деревенским пареньком. Марина тогда прочитала Владе свое новое стихотворение:

Тогда Влада еще не знала, кому эти строки были посвящены. Только позже она познакомилась с близкой подругой Марины — Софьей Парнок. Софья была на семь лет старше. Тогда Влада не сразу поняла отношений между ними.

Софья Парнок уже тогда была известна под именем Русской Сафо. Родилась она в Таганроге, в семье аптекаря. Ранняя смерть матери, и второй брак отца сделали ее отношение к семейной жизни нетерпимым.

Стихи Софья начала писать с раннего возраста. Многочисленные странности юной Софьи (экстравагантность в одежде, излишняя эмоциональность…) отчуждали ее от общества, обрекали на одиночество.

Первый лесбийский роман Парнок с Надеждой Поляковой начался очень рано, в 16-летнем возрасте, и длился около трех лет. После его печального финала Парнок ненадолго уехала в Женеву, где вышла замуж за Волькенштейна, но это никак не изменило ее лесбийской сущности.

Осенью 1914 года Марина жила в квартире номер три дома шесть по Борисоглебскому переулку, между Поварской и Собачьей площадкой. Строгий фасад этого небольшого двухэтажного дома не соответствовал его сложной и причудливой внутренней планировке. Большая квартира под номером три, которую снимала семья Цветаевой, находилась на втором этаже и имела, в свою очередь, три, а точнее, два с половиной этажа: обычный и мансардно-чердачный, где многие помещения находились на разной высоте. Передняя; коридор; большая гостиная со световым колодцем в потолке; комната без окон, темная; большая, в сорок метров, детская; небольшая комната Марины с окном во двор; комната для гостей с одним окном — таков низ. Верх: закоулки, повороты, лестницы, ванная, кухня, комната для прислуги; просто чердак и еще две комнаты: мансардная, небольшая, и другая, значительно большая — Сергея.

У нее всегда было дома запустение. Марина патологически ненавидела домашнее хозяйство. Все было накидано, покрыто пылью, табачным пеплом. К Владе подошла маленькая, очень худенькая, бледная девочка и, прижавшись доверчиво, зашептала: Какие бледные платья! Какая странная тишь! И лилий полны объятия, и ты без мысли глядишь…. Влада похолодела от ужаса: дочке Цветаевой — Але — было, тогда пять лет, и она декламировала стихи Блока. Все было неестественным, вымышленным: и квартира, и Аля, и разговоры самой Марины — она оказалась увлеченной политикой, говорила, что агитирует за кадетов.

Влада достаточно быстро поняла, что политика — ширма, за которой Марина пытается скрыть раздирающие ее мучения в личной жизни. Она металась между мужем Сергеем Эфроном и вторым мужем Софьей, которая любила называться Андреем Поляниным.

Софья Яковлевна Парнок. Умна, иронична, капризна. Внешность оригинальна и выразительна. Большие серые глаза, бледное лицо, высокий выпуклый лоб, светлые, с рыжим отливом, волосы, грустный взгляд, свидетельствующий о затаенной печали, а может быть, надрыве. На облике Парнок сказался, вероятно, особый склад ее натуры и судьбы, что придавало ее манерам драматический, терпкий привкус. Позади — моментально распавшийся брак, ибо от природы Парнок была наделена сапфическими наклонностями. Не собранные в книгу стихи — строгие, созерцательные: о природе, об одиночестве, о душе.

Парнок очаровала Марину с первого взгляда. Влада лишь позже поняла, что Марину влекло преимущество возраста; лишившись матери, Марина тянулась к женщинам старше себя. Лидия Александровна Тамбурер, Аделаида Казимировна Герцык — это были любимые собеседницы, внимательные, снисходительные, понимающие друзья. Здесь же разница в возрасте была незначительна, но Владу не покидало ощущение странности, двусмысленности отношений, которое по началу пугало, а затем необыкновенно влекло. Образ старшей подруги Мариной мифологизировался.

Влада не хотела быть ее мужем. Они просто любили друг друга, и тогда Марина написала для Влады -

Однажды Марина и Софья уехали в Ростов. Марина уехала дней на десять, — напишет Сергей сестре Вере.

В перерыве между заседаниями к Председателю Думы Родзянко подошел товарищ министра внутренних дел Джунковский.

— На пару слов, если позволите, Михаил Владимирович, — обратился он к Родзянко. На взгляд Родзянко, генерал был сильно взволнован.

Родзянко хорошо знал Джунковского, волновался тот лишь в крайних случаях.

— Я слушаю вас, Владимир Федорович, — сказал Родзянко, проводя Джунковского в свой кабинет.

— Михаил Владимирович, — начал Джунковский, все более волнуясь. — Среди членов Думы — провокатор.

От услышанного Родзянко чуть было не потерял дар речи.

— Что?!! — воскликнул он. — В нашей Думе — провокатор… Но кто?

— Малиновский, — коротко ответил Джунковский.

Родзянко снова замолчал и лишь покачал головой.

— Скандал…

— Об этой личности нам с вами следует позабыть, — сказал Джунковский, — пусть эту грязь соскребут его друзья. Мы не можем запретить общаться с ним, но наш долг избавить от этого мерзкого человека Думу.

— Останется ли он на службе? — вдруг спросил Родзянко.

— Ни в коем случае, — категорически ответил генерал. — С его карьерой будет покончено раз и навсегда. Агент не имел права участвовать в выборах. Я сделал чинам в министерстве внушение за это нарушение закона.

— И еще, — чуть помедлив, продолжал Джунковский, — я прошу вас никому об этом не говорить.

— Что вы, что вы, — быстро заговорил Родзянко, — честное слово. Никому. И спасибо вам, Владимир Федорович, за доверие.

Роман пришел, как всегда, вовремя. Он позвонил дважды коротко и один раз длинно. Дверь открыл ротмистр Иванов. Его Роман не ожидал увидеть.

— Проходите, Роман Вацлавович. К вам у нас очень важный разговор.

Малиновский прошел в комнату. За столом сидел неизвестный ему человек. Роману показалось, что он с нетерпением ждал этой встречи. Однако Иванов знакомить их не стал.

Иванов присел, предложил садиться и Малиновскому.

— Вам не следует огорчаться, Роман Вацлавович, тому, что я сейчас скажу, — начал разговор Иванов. — Со временем мы все выйдем на пенсию, отслужив свой срок… Вы его отслужили.

Малиновский внешне не подал виду, а решил выяснить, откуда подул ветер.

— Вас это не должно волновать, — вступил в разговор незнакомец. — О том, что вы являетесь нашим сотрудником, знают лишь несколько человек, но самое неприятное и для вас, и для меня состоит в том, что это знают Родзянко и Джунковский. Вы должны срочно покинуть Думу, чтобы избежать дальнейших осложнений. Сошлитесь на болезнь, переутомление, семейные дела, наконец. Этого, думаю, будет достаточно. Ни в коем случае не сообщайте никому никаких подробностей, все обрисовывайте в общих фразах, чтобы не навредить себе…

— Но может так случиться, что мое имя появится на страницах газет…

— Может, — ответил незнакомец, — и вполне возможно, что скоро. По этому поводу я не могу дать никакой гарантии — ваше имя могут не только упоминать, но будут, возможно, и склонять. Поэтому вам надо опередить события — срочно уехать. В дальнейшем вы всегда должны отказываться от связей с нами, требовать доказательств и фактов. Ведите себя, как Азеф — он, славу Богу, жив и здоров по сей день, хотя врагов имеет среди революционеров множество. Пока против вас не будет доказательств — вы можете жить спокойно. От нас же они не получат ничего — так что не волнуйтесь. Это еще не проигрыш…

Малиновский побледнел:

— Мне придется давать объяснения товарищам по партии…

— Дайте, — сказал мужчина, — и непременно полные. Поэтому я и предлагаю вам уехать. Езжайте к Ульянову и его друзьям и признайтесь: не выдержал, мол, напряжения, устал; казните, что ушел из Думы, не посоветовавшись. Готов пойти на самоубийство из-за того, что все так осточертело. Они, разумеется, займутся следствием — господа революционеры это страшно обожают, вы знаете лучше меня. Но вам-то чего бояться? У них в руках нет и никогда не будет против вас ничего, кроме подозрений, а последние, как известно, не факты. Только не вдавайтесь ни в какие подробности, а то запутаетесь.

Малиновский сник, не зная, что и говорить. Всю свою двойную жизнь, которую он вел, был готов к разоблачению. Но, когда пришла опасность, растерялся.

— Как мне жить дальше? — спросил он.

— Жить, — спокойно ответил Иванов, молчавший все это время.

— Вы будете обеспечены, — добавил второй. — Мы выплатим хорошее содержание, вам его хватит на долгое время. Потом, когда все утрясется, а со временем все утрясется — мы с вами встретимся. Пока же нас не ищите.

Малиновский не знал, что с ним беседует начальник Петербургского охранного отделения, полковник отдельного корпуса жандармов П.К.Попов. Но Попов, беседуя с агентом, понимал, что тот разбит и подавлен, и потому нуждается в поддержке. Подавленный человек, не находящий в себе силы для сопротивления, уже погиб.

— Мы вам всегда поможем, — пообещал он в конце разговора.

— Признателен вам за поддержку, — ответил, попытавшись улыбнуться, Малиновский.

— Полноте, Роман Вацлавович, это наш долг. Мы вам выдадим шесть тысяч рублей. Как расчет.

Он посмотрел на Иванова. Тот открыл стоящий на стуле портфель, вынул из него пачку купюр и ведомость, в которой Малиновский должен был расписаться.

— Не разбрасывайтесь деньгами, — предупредил Иванов, — это всегда бросается в глаза и привлекает внимание окружающих, которые интересуются: откуда у него такие суммы. Люди, Роман Вацлавович, по своей природе завистливы.

Малиновский кивнул, расписался.

Полицейские пожали ему руку, дав понять, что разговор окончен.

— Вы идите, — сказал Иванов, — мы выйдем позже.

Когда дверь закрылась, Попов закурил, не скрывая дурного расположения духа — он терял ценного сотрудника, которому не было замены.

— Да-с, подпортил нам игру господин Джунковский! — произнес он.

— Еще как подпортил, — согласился Иванов. — Да и не только нам, всему самодержавию подпортил, лишив нас такого агента!

Малиновский покинул Петербург на следующий день, попрощавшись с женой и детьми.

Влада срочно приехала в Поронино, после получения телеграммы Ленина. Теперь уже Ленина. Влада еще не могла привыкнуть к его новому псевдониму и часто называла его Ульянов.

Ленин встречал Владу на вокзале вместе с Крупской.

Коротко поздоровавшись, Ленин сказал Владе:

— Извини, что пришлось тебя так срочно вызывать, но сложилось архисложная ситуация, которой я никак не могу понять.

Старик всегда так сложно выражается, — подумала Влада.

— Ты знаешь, как тебя зовут в партии? — неожиданно спросил он.

— Нет, — ответила растерянно Влада.

— Крысолов, — сказал Ленин и засмеялся. — Что-то в этом есть…

Влада ничего не ответила, слегка улыбнувшись, но постаралась оценить шутку.

— Кто же так говорит, если не секрет? — спросила она.

— Зиновьев, — ответила ей Крупская.

— Ну ладно, шутки в сторону, — продолжил Ленин. — Мы вызвали тебя в связи с тем, что Роман Малиновский неожиданно покинул Думу. Прислал телеграмму с каким-то дурацким объяснением, ничего не возможно понять. Я прошу, разберись, что там такое. Он скоро приедет из Финляндии, мы его ждем. Я подозреваю, что охранка решила устроить против нашей фракции провокацию.

На следующий день приехал Малиновский. Влада встретила его на вокзале. Роман был сильно возбужден, прямо на перроне попытался выхватить револьвер и начал кричать, что сейчас застрелится. Влада учуяла острый запах водки. Она с трудом заставила успокоиться Романа и убрать револьвер.

Влада привезла Малиновского к Ильичу. Разговор не клеился. Роман то всхлипывал, то успокаивался. Все время твердил, что знает, какой великий вред нанес рабочему делу, и наставал, что прежде, чем застрелиться, товарищи должны его выслушать.

— Хорошо, — успокаивал его Ленин. — Мы вас выслушаем, для объективности создадим комиссию из наших товарищей.

Комиссия не успела закончить работу полностью, но все же приняла решение об исключении Малиновского из партии. Однако сам он об этом узнал не сразу. Он сбежал из Польши и где скрывался, никто не знает.

Началась война. Влада, метавшаяся между Петербургом и Поронино, не успела собрать достаточно доказательств вины Малиновского, но и собранного хватало для того, чтобы быть уверенной — Малиновский предатель.

Финала этой истории пришлось ждать почти четыре года.

Дверь стремительно открылась, и к охраннику подбежал растрепанный человек. Пальто было распахнуто, котелок свалился на бок. Его провели к секретарю Петросовета Сергею Гессену.

Вошедший человек бросился перед Гессеном на колени и закричал:

— Я — Малиновский! Приехал, чтобы отдаться в руки советского правосудия! Арестуйте меня!

Гессен ничего не понял, но на всякий случай вызвал ЧК.

Вскоре приехал наряд, во главе которого был молодой светловолосый человек.

— Леонид Пантелеев, — представился он Гессену и показал мандат.

Гессен коротко пересказал ему разыгравшуюся у него в кабинете сцену.

— Понятно, — коротко бросил Пантелеев. — Забирайте его, — сказал он стоявшим рядом сотрудникам. — На месте разберемся.

Следствие поручили вести Владе.

— Пойми, Влада, — сказал ей Малиновский, — что социал-демократом и большевиком я был потому, что попал на этот поезд; попади я на другой, возможно, с такой же быстротой мчался бы в другую сторону…

А перед глазами Влады стояло невинное лицо Коры Криппен. Да, Кора тоже могла сесть в другой поезд, — думала Влада. — И тогда бы не приняла смерть страшную и мученическую.

— История не знает сослагательных наклонений, Роман. Помнишь, как сказано: Ангелов, не сохранивших своего достоинства, но оставивших свое жилище, соблюдает в вечных узах, под мраком, на суд великого дня.

— Да, Влада, помню, — Роман помолчал. — Но там же сказано, И к одним будьте милостивы, с рассмотрением.

Вечером, уже после допроса, заехал Ленин. Влада коротко доложила ему о проведенном следствии. Ленин посмотрел несколько протоколов, прикрыл глаза и, раскачиваясь из стороны в сторону, зашептал:

— Не может быть, не может быть, я ему так верил… Кому же верить, кому?!!