Кто последний за смертью

Когда в 1956-м году отец получил, наконец, сведения о том, что Кирилл был расстрелян в 1939-м году и теперь полностью реабилитирован, он спокойным голосом рассказал об этом Нине, студентке последнего курса Первого мединститута. В ответ на возмущенные возгласы Нины он ответил: "Все это, Нина, совершенно в порядке вещей. Налей-ка мне крепенького чаю с лимоном."- "Мама тоже умерла из-за этого!" - кричала Нина. - "Да, мама умерла из-за этого", - подтвердил отец. - "Это неоспоримый факт." Он отхлебнул чаю из своего стакана с серебряным подстаканником и добавил: "Самое интересное заключается в формулировке, почему Кирилл реабилитирован, - "за отсутствием", видите ли, "состава преступления". После этих слов он принялся яростно поглощать пирожное, он вообще очень любил сладкое. Нина с удивлением поглядела на него, но тут за его золочеными очками она увидела такую жгучую ненависть, что поняла - ей доказывать что-то отцу, спорить с ним совершенно ни к чему.

Отец слыл педантом и чудаком. Обычно он был подчеркнуто вежлив, но порой совершенно неожиданно для окружающих начинал браниться, как сапожник, и надо сказать, делал это смачно и профессионально. Однажды на улице он замахнулся своей огромной тростью на какого-то здоровенного мужика. И мужик испугался чудного старика в старомодной шапке и в пенсне, которому имел неосторожность сказать какую-то грубость.

Отец вел совсем не здоровый образ жизни, никогда не занимался физкультурой и спортом, вообще редко выходил на улицу, на даче в Жуковке, в основном, сидел в кабинете и работал. Курил почти до самой смерти папиросы "Северная Пальмира", иногда заменяя их элементарным "Беломором". Любил выпить перед обедом пару рюмок водки. Так что, удивительно, что он дожил до столь преклонного возраста.

Жениха Нины Владика Воропаева старик принял вполне благосклонно. Жениху исполнилось уже тридцать лет, он сделал немало удачных операций, защитил кандидатскую диссертацию. Жених сидел у них за столом и с открытым ртом глядел на живую легенду. Старик обожание принимал благосклонно и, когда дочь выходила из комнаты, ошарашивал жениха скабрезными анекдотами. А потом как-то взял и приехал к нему на операцию. "Ну как?" - спросила потом отца Нина. - "Он профессионал", - коротко ответил отец. - "И все это в порядке вещей. Хирург должен быть профессионалом".

Свадьба состоялась в апреле 1961 года в ресторане "Националь". Старик сам выбрал ресторан, ему нравилось то, что после свадьбы достаточно перейти улицу Горького - и уже дома. На свадьбе присутствовал сонм знаменитостей писатели, академики, актеры, режиссеры - старого хирурга уважали все и дорожили его дружбой, если он кого-то ей удостаивал. Сам старик Остерман танцевал вальс со знаменитой киноактрисой. Его совершенно не смущал его потертый, посыпанный перхоть черный костюм и старомодные штиблеты. Было очень весело. На следующий день по радио объявили о полете Гагарина.

Владик переехал жить к ним на улицу Горького, потому что жил с матерью в коммуналке в Сокольниках. Через некоторое время несколькими телефонными звонками Остерман устроил зятя в Кремлевскую больницу, а позднее, уже после рождения внука, пробил им четырехкомнатную квартиру на Фрунзенской набережной. С квартирой были проблемы - слишком уж большая площадь оставалась у старика. Но Остерман сначала наорал на кого-то в телефонную трубку, а потом надел свои калоши и шубу и поехал в ЦК. Вскоре прогулялся и за ордером на квартиру. Зачем вы все это затеяли, Владимир Владимирович? мягко протестовал застенчивый зять. - Я чувствую себя неловко. Мы можем жить все вместе. Сейчас так трудно с жилплощадью... Люди ютятся в коммуналках... Мудак ты, - не моргнув глазом, ответил зятю Остерман. Привык, понимаешь, к нищенству. Отвыкать надо!!!

Ошеломленный Владик хотел было выйти, но старик схватил его за рукав пиджака и крикнул: Нам не дали, у нас взяли! Понял? Кого мне стесняться? И х, что ли? Теперь они дадут мне все, что я попрошу, - и с силой дернул зятя за рукав, при этом рукав треснул. Он всю свою Сталинскую премию отдал на строительство танка, - старалась потом оправдать отца в глазах мужа Нина. Но Владик все же недоумевал по поводу странных заявлений чудаковатого тестя. Он был убежденным коммунистом и не любил подобных разговоров. Однако, за квартиру был, честно говоря, весьма признателен тестю.

Остерман не хотел жить с зятем и дочерью. Они стесняли его. И тем более он не любил детского плача в своей квартире. Когда Кириллу было полтора года, Воропаевы переехали в свою квартиру, но при этом Нина Владимировна осталась прописанной у отца - он и это сумел устроить.

Трудно сказать, что старик очень радовался появлению внука. Он глядел на него с изумлением, как на некую диковину в паноптикуме. Радовало его только то, что дочь назвала его Кириллом. "Не похож он на нас", как-то заявил безапелляционно старик. - "Типичный Воропаев. Будет секретарем парткома".

За стариком ухаживала старая домработница Клава, которой самой было за семьдесят. Только она могла терпеть все его чудачества, которые к концу жизни проявлялись особенно ощутимо. Она следила за тем, чтобы старик не вышел на улицу в кальсонах, чтобы не съел замазку вместохалвы, которую обожал и мог съесть, сколько угодно. Старик был еще крепок, никаких видимых признаков дряхлости не наблюдалось, но странности все увеличивались, хотя он продолжал работать, консультировал аспирантов и читал лекции студентам. Порой ездил на заседания Академии.

По вечерам они с Клавой смотрели телевизор. Однажды, когда Клака стала то ли возмущаться, то ли восхищаться чьими-то награбленными миллионами, старик расхохотался и заявил: Под расстрел пошел. Из-за таких копеек! Мудак! Нечто это копейки, Владимир Владимирович? Это же целый капитал! Награбь, и живи себе, и работать не надо! Это капитал? - хмыкнул Остерман.Знала б ты... вечная труженица, что такое капитал... Ну вы то, небось, богато жили до революции, знамо дело, - фыркнула Клава. Да уж побогаче всех этих новоявленных Ротшильдов. Да я и сейчас богаче их. Только мне все это не нужно. Да, уж, не бедствуете вы, Владимир Владимирович, спору нет, но ничего такого особенного у вас нет, - скривила губы Клава. Ни мебели хорошей, ни одежды. На машине старой ездите, Захар Захарович все жалуется, умучился он с ней. Хоть бы, говорит, купил бы Владимир Владимирович новую "Волгу". А вы говорите, богаче...

Замолчи! - заорал вдруг Остерман. - А то я тебя сейчас палкой огрею! Ну если вы так, Владимир Владимирович,поджала губы Клава, - то я вовсе от вас уйду. Колупайтесь тут сами со своим богатством, в пыли задохнетесь...

Встала и начала собираться домой - у нее была комната на окраине Москвы. Проваливай, проваливай, - не сдавал свои позиции Остерман.

Обиженная Клава позвонила Нине и сказала, что больше не желает терпеть выходки старика. Нина вынуждена была вечером приехать к отцу. Ты за что так обидел Клаву? - возмущалась Нина. А чем это я ее обидел? - улыбался уже все позабывший и оттаявший Остерман. - Болтает какую-то чушь вредную. Что за манера у простонародья постоянно разевать рот на чужое богатство? Вроде бы возмущаются, а сами завидуют... Лишь бы завладеть деньгами и не работать... Гнуснейшие совершенно идеи. Клава ходит за тобой, папа, как за ребенком. И зачем тебе нужно вести с ней политические разговоры? Нашел с кем связываться. Поспорил бы лучше с Владиком. Ну уж с ним-то и вовсе неинтересно спорить. Это почему, собственно говоря? А потому что он глуп, как пробка. Хоть и хороший специалист, профессионал, - добавил он, видя, что и дочь обижается на него. - Но, правда, совершенно в порядке вещей, иначе в нашем деле не должно быть. Да с тобой совершенно невозможно разговаривать, - рассердилась Нина. - Пойдем-ка лучше спать. Утро вечера мудренее.

Впадать в маразм Остерман стал только на восемьдесят пятом году жизни. Нина уже стала бояться оставлять отца на неграмотную Клаву и все чаще ночевала у него. Однажды ночью она услышала из комнаты отца какие-то крики. Она вошла. Отец сидел с открытыми глазами на кровати и бредил. Мой тайник! Мой тайник! Где он? Где он? Папа, папа, что с тобой? - стала тормошить его Нина.

Она долго расталкивала его, и когда он окончательно пришел в себя, то неожиданно расхохотался. Богатство, говорит, у них! Ну, шельма! Да что тебе далась эта Клава с ее словами? - подивилась на него Нина. Да потому что она дура набитая! заорал Остерман и сильно закашлялся, при этом вставная челюсть у него вывалилась - Нина забыла напомнить отцу вытащить ее на ночь и положить в воду - обычно это делала каждый вечер Клава.

Остерман вскочил с кровати, подбежал к письменному столу, вытащил из пепельницы недокуренную "Беломорину" и смачно задымил. Комната наполнилась отвратительным дымом. Эти пролетары совершили свою революцию якобы из благородных побуждений, а суть-то одна - жадность окаянная, зависть, желание урвать, урвать как можно больше. - Старик замахал руками и опять сильно закашлялся. Пап, время ли сейчас философствовать?заметила Нина. Докуривай лучше, да ложись спать. Когда, наконец, из этой страны можно будет спокойно убраться восвояси? - задал риторический вопрос старик. Зачем это тебе? Мне-то? Мне, Нинка, уже ни хрена не надо. Я прожил оч-чень замечательную жизнь. Они шлепнули моего Кирюшу, а потом простили - за отсутствием состава преступления. Они угробили мою дорогую Марусеньку, которую я так любил..., - при этих словах старик громко расплакался. - Но, самое главное, я предал своих, тогда, в восемнадцатом году. Я однажды увидел, как казаки порубили пленных красноармейцев и сразу сделал вывод. Это потом я понял, почему они были так жестоки...Я был глобален, монументален, куда там - мне было целых тридцать пять лет... Я стал д э м о к р а т. Я пошел на службу к дьяволу, и они мне за это заплатили. Тебе не в чем упрекнуть себя, папа. Ты никого не предавал и не убивал. Ты спасал человеческие жизни. Всякая жизнь бесценна. И нечего хаять свою жизнь, все бы так прожили свои... Ты полагаешь, всякая жизнь бесценна? Тебе известно, что именно я спас жизнь этому драному козлу...- При этих словах Нина сделала круглые глаза. - Да, да, квартира на Фрунзенской, работа твоего мужа - откуда все это? За долгий, многолетний труд? А вот тебе! - Он соорудил на обеих руках своими крючковатыми пальцами две известные комбинации и показал дочери. За то, что спас его от верной смерти, а он десяти, ста расстрелов заслужил, четвертовать его следовало, а не спасать его драгоценную жизнь. Как и всех этих хамов, к которым я пошел служить, продавать душу! Ложись, папа, хватит, ты так покраснел, у тебя поднялось давление. Ложись в постель, ложись. - Нина стала насильно укладывать отца в постель.

Она принесла ему снотворного, и он быстро начал засыпать.

Ты знаешь, Ниночка, - бубнил старик сквозь сон. - Ты знаешь, что я оч-чень богат. Оч-чень...

И захрапел.

... Нина Владимировна лежала на спине и думала. Ей почему-то вспомнился этот разговор с отцом двадцатипятилетней давности. Что-то беспокоило, тревожило ее, она сама не могла понять, что именно. Она встала и позвонила домой Кириллу. Он подошел к телефону. Голос был очень веселый, бодрый. Ты что, мам? Не беспокойся, все в порядке. Мы встретились с Вильгельмом, и он мне очень помог. Я потом тебе все расскажу. Я, может быть, буду работать у Вильгельма в фирме, он мне сделал несколько очень интересных предложений. Так что, не все еще потеряно, мы еще повоюем, мама! Ладно, пока, мы тут сидим, беседуем... Я, наверное, приеду завтра утром. Целуй Виктошу. Ладно. Пока.

Несмотря на бодрый голос сына, тревога не оставляла Нину Владимировну. Какие-то неприятные мысли постоянно лезли в голову. В это время проснулась Вика, они попили чаю с тортом и пошли гулять. Погода была мягкая, воздух чистый и прозрачный. Они гуляли между высоких сосен, растущих на огромном дачном участке. Вика пыталась лепить снежную бабу, но снег был недостаточно мокрым, баба рассыпалась. Вика злилась и плакала, все это усиливало беспокойное настроение Нины Владимировны.

После ужина она села к телевизору смотреть новости. Передавали про преступную группу, соорудившую пирамиду и нажившую на этом огромные деньги. Почему-то опять вспомнился отец, его странные слова о своем богатстве...

...После того разговора здоровье отца стало быстро ухудшаться. Он порой впадал в совершенный маразм, говорил нелепые вещи, иногда бранился площадной руганью. Его отношения с ни в чем не повинной Клавой стали вообще невыносимыми. Он встречал ее с явной враждебностью. Входя в квартиру, Клава видела старика в драном халате с "Беломориной" в пальцах, шаркающего спадающими пальцами по пар кетному полу и бубнящему под нос: "У, пролетары окаянные, до чего довели страну. Давить вас всех надо, как клопов..." При этих словах он чуть ли не тыкал своим длинным пальцем несчастной Клаве в лоб. - "Вы что, с ума сошли, Владимир Владимирович?" - возмущалась Клава. "Что вы ко мне цепляетесь?" - "Это вы ко мне прицепились! Как банный лист прицепились!" - орал старик. - "Кто расстрелял моего Кирилла? Не твой ли батюшка?" "Моего батюшку раскулачили в тридцатые", заплакала Клава. - "А мы по миру пошли, семеро детей, только я, старшая, и выжила, да Федька на войне погиб, остальные с голоду померли. А вы говорите..." - "Ладно, извини", - успокаивался старик. - "С левой ноги встал. Давай чайку попьем". Но на следующий день упреки возобновлялись.

Почему-то вспомнилось Нине Владимировне, как она предложила отцу сделать в квартире ремонт. Квартира очень запущенна, рваные обои, облупившаяся краска, замасленный паркет. Хотелось как-то облагообразить быт больного человека. Реакция же отца была просто бешеной. "Подохну - делайте хоть сто ремонтов! Хоть бульдозером здесь проезжайте! А мне это не нужно!"

Однажды Нина Владимировна увидела странную сцену. Она вошла в комнату и обнаружила отца, стоявшего на четвереньках возле своего неподъемного дивана и вцепившегося своими старческими пальцами в этот диван, словно он хотел сдвинуть его с места. Он весь напрягся, тяжело дышал, хрипел. Пап, что с тобой? Ты что?! - испугалась Нина. Отец вздрогнул и поднялся на ноги. Таблетка вот завалилась..., - он какими-то мутными глазами поглядел на нее и добавил со вздохом: - Устал я, однако, от жизни, дочка...

В ноябре 1968 года старик позвонил дочери и попросил ее срочно приехать к нему. Как раз в это время ему стало гораздо лучше, он пролежал месяц в больнице, потом поехал отдыхать в санаторий "Узкое" и вернулся домой посвежевшим. Даже стал принимать у себя аспирантов и коллег. Стал следить за собой, перестал говорить гадости Клаве. А у Нины Владимировны в то время как раз заболел Кирюша, ему было тогда четыре годика. Она сказала, что никак не сможет приехать. Мне нужно немедленно с тобой поговорить, настаивал Остерман. - Нина, это очень важно. Пап, у Кирюши тридцать девять и пять! Ты понимаешь! Владик на работе, у него сегодня операция. Я никак не могу приехать. Ты можешь об этом сильно пожалеть, злобно заявил старик и бросил трубку.

Температура у Кирюши держалась несколь ко дней. Нина Владимировна не знала, что и делать. Использовала любые средства, но он горел, как в огне. Простуда обернулась воспалением легких, она уже хотела госпитализировать его, но неожиданно температура стала падать, и он начал поправляться. Только тогда она позвонила отцу. Подошла Клава. Клава, это я. Позови папу.

Плох он, Нина. Не встает уже второй день. А чего же ты не звонишь? Он не велел. Злой такой. Не звони ей, говорит. Ладно. Я сейчас приеду. Отца Нина застала в плачевном состоянии. Он полу-спал, полу-бредил. Ты кто такая? - спросил он дочь. Я Нина, твоя дочь. Врешь. Нина тут уже была. И я все ей рассказал. Она все знает, и я могу помирать спокойно. Мой тайник в надежных руках. Какой тайник?! О чем ты говоришь? Я знаю, о чем. Вы идите, идите отсюда, вы от меня ничего не получите, пролетары окаянные. Только моя дочь получит все, только моя дочь, понятно вам, гегемоны? Да это я, Нина! кричала Нина Владимировна. Ступай, ступай, - злобно улыбался старик. Ничего вам от меня не получить, вы и так из меня все высосали. Давно он так? Так-то только нынче. Вчера еще ничего был, в разуме, не велел тебе звонить, обижался на что-то. Послушай, - спросила вдруг Нина. - А он тебе сегодня ничего больше не говорил?

Нине показалось, что какая-то странная тень пробежала по простому круглому лицу Клавы. А чего? - как-то криво глядя в сторону, спросила она.

Да он уж который год все это говорит, я уж привыкши. - Клава при этих словах упорно не глядела в глаза Нине. Я спрашиваю - сегодня он ничего не говорил? Да ничего не говорил, отцепись ты от меня! - вдруг грубо оборвала ее Клава. - Одно и то же твердит - гегемоны, пролетары... Найдите себе благородных, дерьмо вывозить отсюда. Я уж сама старуха, у меня дома сын некормленный, неухоженный. А я тут днюю и ночую уже третий день. Я не могла приехать, у меня Кирюша болен. У него воспаление легких. Ну так и не чипляйся ко мне, - огрызнулась Клава.

Из кабинета старика раздался не то крик, не то хрип. Нина и Клава вбежали в кабинет.Старик валялся возле дивана и скреб ногтями обивку. Они подняли его, уложили на диван. О, это ты, Нина! - обрадовался старик, он узнал дочь. - Как хорошо, что я тебе все рассказал. Теперь я могу умереть спокойно. А ты выйди отсюда! - скомандовал он Клаве. - Просто вон, и все! Пошла вон, я кому говорю!

Клава опять поглядела на Нину очень странным взглядом и нимало не обидевшись на старика, медленно вышла из комнаты. Пап, ты мне ничего не рассказал, ты чтото перепутал, - попыталась внушить ему Нина. Ей почему-то вдруг стало вериться в слова отца про его богатство. Как это так, ничего не рассказал? - Ста

10 рик обвел комнату блаженным взглядом. - В этой комнате на миллионы долларов побрякушек всяких. И еще рукописи Пушкина, письма Екатерины Второй... Картинки я покупал в молодости в Голландии, есть тут у меня штук пять...Нищий художник малевал - Ван Гог его фамилия, может, слыхала? торжествующе улыбался Остерман. Так где же все это? - с волнением спросила Нина. Как где? Здесь! Я же тебе все рассказал. Нина, тебя к телефону! закричала Клава. Да погоди ты! До чего же некстати! Кто звонит-то? Владислав звонит, чтой-то плохо там опять с мальчонкой...

Нина бросилась к телефону. У Кирюши опять поднялась температура, сообщил Владик. Я приеду, скоро приеду, скоро, - отвечала Нина в каком-то отчаянии.

Она бросилась в кабинет. Отец уже лежал без сознания, только хрипел и стонал. Она вызвала "Скорую". Отца увезли в больницу. Покидая дом, как потом выяснилось, навсегда, отец в дверях на какое-то мгновение очнулся и прошептал из последних сил: "Помни, Нина, что я тебе сказал. Там на все поколения Остерманов хватит..." И повис на руках у санитаров.

Нина стала говорить с Клавой о домашних делах и вновь заметила, что та отводит взгляд. "Он ей все рассказал, приняв ее за меня", - поняла Нина. - "Но нельзя подавать и виду, что я это поняла."

Ладно, Клава, спасибо тебе за все, - сказала Нина. - Я поеду домой. А ты, пожалуйста, отдай ключи. Почему это? - вдруг возмутилась Клава. Глаза ее загорелись недобрым огнем. Потому что в отсутствие Владимира Владимировича здесь не должен никто находиться. Когда он выздоровеет, он сам тебе ключи отдаст. Не доверяете, значит? - надула губы Клава. - Не заслужила вашего доверия? Боисси, сокровища ваши похищу? Не говори глупостей, Клава. Просто так будет лучше. И тебе спокойнее, никакой ответственности. В доме много бесценных рукописей Владимира Владимировича и его коллег. Ничего не должно пропасть, и я не имею права взваливать на тебя такую ответственность. Кому нужны эти ваши бумаги? Пыль одна от них, грязь одна. Покидать бы все это. Дохаю тут только от них, - окрысилась Клава и швырнула ключи на тумбочку.

Нина Владимировна проводила Клаву, заперла дверь на все замки и поехала сначала домой, а потом в больницу к отцу.

Владимир Владимирович Остерман прожил еще в бессознательном состоянии несколько дней и, как по заказу, скончался именно седьмого ноября, ровно через двадцать восемь лет после своей незабвенной Маруси.

Кирюше опять стало плохо в эти дни, и Нина Владимировна проводила время то у его постели, то у постели отца. Когда днем седьмого ноября отец умер, она поехала к нему на улицу Горького. Подошла к двери и ахнула... Дверь была взломана. Нина Владимировна бросилась в квартиру и, первым делом, в кабинет отца. Ноги сами несли ее туда...

Большой тяжелый диван отца был сдвинут, а под ним, в полу под паркетинами было довольно большое углубление. До взлома оно было под металлической крышкой. Крышка валялась рядом.

"Вот тебе и Клава", - покачала головой Нина Владимировна и позвонила в милицию.

Преступление было раскрыто моментально. Клава и ее сын, двадцатипятилетний оболтус Митя были арестованы.

Для отвода глаз из квартиры было похищено несколько старых шуб и шапок и пара изъеденных молью костюмов Остермана. Я, я влез, не отрицаю, говорил рыжий Митя. - Мать навела - сказала, сокровища там у старика. Тайник у него под диваном, мол. Я сам взломал дверь, отодвинул диван, нашел тайник все подтверждаю. Ну а что там, в этом тайникето было? Шкатулка, а в ней пачка денег, тех, дореформенных. Пять тысяч рублей - ну пятьсот, значит, по-новому. И ни хрена больше там не было, гадом буду. Я еще сдуру для виду прихватил вот шубы эти, да шапки. Ну, мамаша, удружила, обогатила меня... Сдурел старик и ляпнул ей про тайник этот, а она уши развесила.

Митя был так глуп и нелеп, что не поверить ему было трудно. Старуха Клава подтверждала все, что он говорит. Я, я, дура жадная, сволочь. Ничего, окромя хорошего от покойника не видела, царство ему небесное. Польстилась на богатства. В грех он ввел меня, я сроду чужого не брала... Ой, дура я старая... Ой, теперь меня до конца жизни не выпустят из цугундера, горемычную, голосила она. - И я там была, при мне он тайник этот окаянный вскрывал, будь он неладен... Старик-то, небось, и забыл в шестьдесят первом про эти деньги, получал ведь много, а перед смертью вспомнил, решил, сокровища там... А я и поверила...

Митя и его мать были осуждены по 144-й статье - кража со взломом. Митя получил пять лет, а мать - два года. Через год ее освободили за примерное поведение. Митя отсидел свой срок до конца.

Так и закончилась тогда, в 1968 году история с тайником Остермана и его мнимыми сокровищами.

И почему теперь, спустя двадцать пять лет вся эта история так настойчиво лезла в голову Нине Владимировне, она и сама понять не могла.

Историю эту знали в семье. Тогда, в шестьдесят восьмом Владислав Николаевич ничему не поверил. Впал в детство старик, - уверенно сказал он.

"Но почему он говорил о картинах Ван Гога, о рукописях Пушкина, о письмах Екатерины Второй?" - думала Нина Владимировна. "Ну, сокровища ладно, это могли быть старческие иллюзии, но про это-то он не мог придумать".

Через года два-три после этих событий к Нине Владимировне явилась Клава, спившаяся, опустившаяся, грязная. Попросила взаймы двадцать пять рублей. Просила прощения за свою подлость. Нина Владимировна поморщилась и дала. Естественно, отдавать Клава не стала, исчезла с концами. А еще через пять лет пришел ее сын Митя, еще более оборванный и грязный, сообщил, что мать давно умерла и тоже попросил взаймы, якобы на то, чтобы материну могилу привести в порядок. Да, глядя на этого человека, невозможно было представить себе, что он нашел в их квартире какие-то сокровища. Нина Владимировна пожалела сына своей старой домработницы и дала ему пятьдесят рублей без отдачи. Он безумно обрадовался такой сумме и тому, что не надо отдавать, обещал как-то отработать. "Вы не глядите, что я такой, у меня руки-то золотые, я все могу и по слесарному, и по-плотницки, и по автомобильному делу. И много еще, чего умею, в армии такому обучили...", хитренько улыбнулся щербатым ртом Митя. - "А щас вот папаше моего дружка дом будем поправлять, у него дом свой в деревне Жучки, хорош был дом, но крыша прохудилась фундамент осел. Старик обещал мне заплатить, я могу отдать..." - "Не надо отдавать", - поморщилась Нина Владимировна. - "Клава для нас много сделала, жалко только, что так все кончилось, и ее очень жалко." - "Ну мамаша, царство ей небесное, истинная ваша правда, ввела меня, подлеца, в смертный грех, ограбить квартиру решил такого человека, как ваш покойный батюшка, такого знаменитого на весь мир человека... Все от скудости нашей и от жадности. Не держите зла, Нина Владимировна, искуплю трудом. Может, вам что по даче надо сделать, я все могу. Задаром сделаю, ну, на бутылочку беленькой дадите и ладно, а не дадите, и не надо". - "Нет, Митя, у нас все в порядке". - "Ну телефон-то мой помните, звоните, коли что понадобится". - "Хорошо".

Вдруг неожиданная мысль пронзила ее сознание. Деревня Жучки...Деревня Жучки... Тогда она еще усмехнулась нелепому названию деревни с ударением на первом слоге. А теперь... Ведь именно в поселке Жучки Кирилл нашел Вику, именно в поселке Жучки прятали Лену и Вику неизвестные похитители. Совпадение?

У Нины Владимировны была давняя привычка - старые записные книжки не выбрасывать, бумажки с написанными телефонами класть в эти книжки. Мало ли... Недавно она перевезла эти старые записные книжки на дачу, они хранились в чулане на втором этаже.

Она встала с кресла и пошла в чулан. Нашла старую книжку, и в ней был записан телефон Клавы. Она бы, возможно, его и так вспомнила, слишком часто по нему приходилось звонить. Набрала номер. Подошел мужчина. Алло, это Митя? Кому Митя, кому Дмитрий Иванович, пробасил злой, пропитой голос. Вы, надеюсь, помните меня, я Нина Владимировна Остерман, ваша мама работала у нас домработницей. Помню, как же? От вас все и беды наши,фыркнул Митя. Он и теперь был нетрезв. Скажите, Митя, по какому шоссе была та деревня Жучки, где жил ваш товарищ? По Можайскому, - машинально ответил Митя и вдруг злобно переспросил: - А что? Что это вам до моего товарища? Спрашиваю, значит нужно. Вы не можете припомнить, по какой улице он жил? Не знаю я, по какой улице он жил! вдруг рассвирепел Митя. - Чего вы ко мне прилепились?!

В его голосе ощущалось не только раздражение. Нина Владимировна почувствовала страх и нежелание говорить на эту тему. Может быть, ей не надо было напрямую звонить ему? Такими делами должен заниматься следователь. Она положила трубку, не прощаясь.

Спустилась вниз, налила Вике соку, отрезала кусок кекса, а сама вышла на улицу. Задумалась. Ей вдруг стало совершенно очевидно этот дом, в котором прятали Лену и Вику и из которого Лена исчезла неизвестно куда, принадлежал отцу Митиного товарища. Нездоровая реакция Мити была тому свидетельством. Только неожиданно заданный вопрос и его нетрезвое состояние застали его врасплох и заставили проговориться про Можайское шоссе. Мало ли Жучек в Подмосковье? Надо было что-то делать. Может быть, именно эта зацепка наведет их на след Лены?

Она было дернулась к двери, решив позвонить Павлу Николаевичу Николаеву, но что-то помешало ей сделать это. Какая-то странная, черная неожиданная мысль остановила ее. Она стояла на крыльце и смотрела на ясное черное небо с мириадами звезд на нем. У нее кружилась голова, только не от свежего воздуха, голова кружилась от роящихся в ней недобрых и на первый взгляд совершенно абсурдных мыслей.

Она постояла еще немного и вошла в дом. Ей предстояла бессонная ночь.

Часов в одиннадцать утра приехал Кирилл. Веселый, довольный, от него слегка пахло спиртным. Поцеловал мать и Вику, вытащил из машины несколько пакетов со всякой вкусной снедью. Соки, йогурты, свежие овощи и фрукты, бутылка коньяка, пиво, разнообразные консервы, сладости и тому подобное. Ты, вроде бы, стал пить за рулем, - неодобрительно заметила мать. - Не боишься? Дороги-то зимние. Но и резина зимняя, и водитель классный, смеялся Кирилл. - Нагрузились мы вчера с Вильгельмом, твоя правда, виноват я, мам! Но он мне такое хорошее предложение сделал... Он обещал мне помочь продать наши оставшиеся товары. Там, как выяснилось, осталось очень даже на неплохую сумму. А работать я буду у него в фирме. Буду получать тысячу триста долларов. Нам вполне достаточно. Если мы продадим все наши товары, я полностью рассчитаюсь с кредиторами, и наш окаянный "Феникс" будет похоронен без чести и без права возрождения.Начнем все заново.

Он раскладывал продукты в огромный холодильник, часть ставил прямо на стол. Я сегодня-то только пива выпил. Понимаешь, мам, сил никаких не было терпеть. Мы вчера пили виски. А Вильгельм хоть и субтилен, но выпить может ведро этого виски. Мне за ним не угнаться. Он еще хотел к себе домой ехать, я его еле удержал. Насильно уложил в постель. А сегодня он встал, как огурчик - вот немецкая стойкость. А я как развалина. А ведь Вильгельм старше меня лет на семь, не меньше. Ты никогда раньше не рассказывал мне про этого Вильгельма, - сказала мать. Ну, мало ли про кого я не рассказывал? Вильгельм по профессии биолог. Он был у нас в командировке в восемьдесят седьмом году. Мы познакомились на научной конференции. А когда мы с Леной ездили в Германию, мы были у него в Нюрнберге. Какой у него прекрасный дом... Словно его только что вылизали языком... Чистота неправдоподобная. Совсем недалеко от дома Альбрехта Дюрера. У него четверо детей. А сейчас он работает в Москве, они торгуют немецкими кухнями, и дела у них идут великолепно. Так-то вот... Ну ладно, мам, давай с тобой позавтракаем, а ты, Виктошенька, кушай йогуртик, пей сок, вот тебе конфеты, печенье вкусное. Да она недавно позавтракала. Да и я не хочу, Кирюша. Ну давай, посиди со мной, мам. Вчера мы таки и не выпили с тобой за все хорошее. Давай, исправим эту оплошность сейчас. - Он взял в руки бутылку коньяка. Нет, нет, ни за что! Коньяк с утра, я что, пьяница какая-нибудь, вроде Мити, - неожиданно для себя самой произнесла это имя Нина Владимировна. Какого Мити? - вздрогнул Кирилл. Ну Митю помнишь, сына нашей домработницы Клавы? Клаву-то ты вряд ли помнишь, а вот Митя несколько раз заходил при тебе, деньги все занимал без отдачи. Неужели не помнишь? Нет, честное слово, нет, - нарочито весело ответил Кирилл, но мать заметила, что глаза у него стали какие-то пустые, водянистые, бессмысленные. Ей стало жутковато.

Мать снарядила Вику гулять во дворе, а сама села за стол с сыном. Согласилась выпить с ним немецкого пива. Как раз эту кружку мы купили в Нюрнберге, - сказал Кирилл. - Здорово мы тогда там провели время... Тоскуешь? - тихо спросила мать. А ты как думаешь? - печально переспросил Кирилл. - Удивительно, как это в нашей стране можно исчезнуть двум взрослым людям неизвестно куда, и ни следа, ни слуха, ни духа. Фантастика какая-то... А почему ты думаешь, что они именно в нашей стране? Мир велик... Тоже верно. Как же они умели придуриваться, я поражаюсь...Какую бучу затеяли из-за своей омерзительной похоти. Ты знаешь, мам, мне кажется, что эти жуткие люди способны на все. Кирюша, - тихо произнесла мать.

Я давно тебя хотела спросить вот о чем - вы год назад делали в квартире евроремонт. Ты ничего необычного не заметил в папином кабинете?

Кирилл весело рассмеялся. Вернее, сделал вид, что весело рассмеялся, и эта фальшь была очень заметна. Мам, ты опять про сокровища? Ну, эта история стала просто анекдотом. Какие там сокровища? Всем известна эта комичная история с кладом и этим несчастным, как ты его назвала... Митей. Да, да, Митей. Но дело в том, что в кабинете мы не делали практически никакого ремонта, я же тебе говорил. Поменяли окна, дверь, паркет отциклевали, но книжные стеллажи мы не трогали. Ты же сама говорила - там нужно долго разбираться. Я же не мог из-за этого ремонта обращаться кое-как с дедушкиным архивом. Как-нибудь возьмемся с тобой и разберем там все. Время нужно, много свободного времени, а откуда его взять? Слушай, мам, а, может быть, возьмемся прямо сейчас? Ну завтра, например. А то все откладываем в долгий ящик. Я приступаю к работе только с начала марта, пока я совершенно свободен. Давай, завтра поедем в Москву и займемся дедушкиным архивом. Нужное ведь дело. А то с этими проклятыми долларами про все на свете забываем. И на Новодевичьем Бог знает сколько уже не были. Нехорошо.

Кирилл вел себя так естественно, спокойно, что Нина Владимировна тоже пришла в хорошее расположение духа. Черные мысли, подозрения, ночные страхи не то, чтобы совсем исчезли, но ушли куда-то вглубь... Ведь он сам предлагает разобрать архив...И почему она так долго тянула с этим делом? Сколько раз к ней обращались с просьбой передать в Академию Медицинских наук архив Остермана. А она в своих повседневных заботах все откладывала. А ведь отец умер уже почти двадцать пять лет назад, а к его книгам и бумагам так никто и не прикасался, если не считать этой идиотской истории с тайником и мнимыми сокровищами. А теперь... может быть найдутся и настоящие...

Они твердо договорились с Кириллом ехать завтра в Москву и тихо, спокойно разбирать архив.

На следующий день к полудню они уехали в Москву.

Как раз была суббота, у Владислава Николаевича был выходной день. Поручили его заботам внучку и взялись за архив. Надели на рты марлевые повязки, чтобы уберечь легкие от вековой пыли и принялись за дело. Разбирать архив оказалось делом довольно интересным. Иногда среди запыленных научных рукописей попадались или фотография, которой никто никогда не видел, или письмо многолетней давности, или еще что-нибудь, овянное ореолом времени. Мам, смотри, какая фотография! - крикнул Кирилл. Калинин в Кремле вручает деду орден. Дай-ка, дай-ка, ну надо же... А я никогда эту фотографию не видела, отец ее, видимо, прятал... Какой же это, интересно, год? ... Да, где-то как раз примерно тридцать девятый сороковой... Довольно мрачный вид у дедушки. Еще бы...А вот...Какая фотография мамы, какая мама здесь красивая. Погляди, Кирюша.

Кирилл взял в руку дореволюционную твердую фотографию. На ней была изображена очаровательная темноволосая гимназистка с косой, мечтательно глядящая куда-то в сторону. "Любимому Володечке на память от любящей Маруси. 11912 г." Какая красивая была бабушка..., - задумчиво проговорил Кирилл.

Много интересных вещей попадалось им среди отцовских бумаг. Так, а вот...Письмо без конверта, написанное четким мужским почерком.

"Дорогой сын! Время и обстоятельства не позволяют мне забрать наши фамильные драгоценности с собой, я оставляю все тебе и надеюсь, что ты сумеешь воспользоваться ими на благо нашего общего дела и своей семьи. Отдельно прилагаю список драгоценностей. Также прошу тебя сохранить письма Екатерины Второй к нашему прадеду и доставшиеся мне по наследству рукописи А.С.Пушкина - это имеет значение для потомства. Надеюсь на то, что мы еще увидимся в этом мире. А если и не доведется, то не горюй - мы жили так, как нам подсказывала совесть и ни в чем не погрешили перед Отечеством. Господь с нами. Твой отец генерал от инфантерии Владимир Кириллович Остерман. Второго февраля 1918 года."

Так..., - прошептала Нина Владимировна.Так... Значит, все это была правда. А я-то, дура, считала все это старческим бредом. Что там такое? заинтересовался Кирилл.

Мать молча протянуло ему это письмо. Кирилл жадно впился глазами в текст письма. Вот так-то..., - глядя куда-то в сторону, задумчиво произнес он. - Вот тебе и анекдот с тайником... Надо найти список драгоценностей, сказала мать. Конечно. Но лучше бы попробовать найти сами драгоценности. Может быть, тайник был совсем в другом месте... Может быть, дедушка просто заморочил голову... А потом сам забыл по старости лет...

Они решили сделать тотальную разборку кабинета. Стали вынимать все книги с полок и выносить их из кабинета в спальню. Работа оказалась адская, заняла целый день, и при этом большинство книг осталось на своих местах, настолько их было много.

Продолжали и на следующий день, в воскресенье. Где-то к вечеру воскресенье книги были перенесены и загромоздили всю спальню. Часть их пришлось класть и в прихожую. Потом начали освобождать нижние полки от рукописей, бумаг, альбомов, старых газет. Кирилл работал как заведенный, только время от времени выходил на кухню пить кофе и курить. Надо было, освободив стеллажи от книг и рукописей, попытаться сдвинуть их к центру комнаты.

Как ни старались мать с сыном, а время от времени, уложив Вику спать, им помогал и отец, и в воскресенье им не удалось сделать того, что они хотели. Бумаг оказалось неимоверное количество, и это все было так тяжело, что стеллажи оставались абсолютно неподвижными. И Кирилл, и Нина Владимировна, несмотря на марлевые повязки, задыхались от вековой пыли. Господи, что же это за стеллажи окаянные?! - возмущался Кирилл. - Из чугуна они, что ли, сделаны? Ни на миллиметр не движутся. Их прямо здесь собирали, дедушке на заказ. Еще до войны, как только мы переехали в Москву из Ленинграда.

К среде они полностью освободили один стеллаж. Вечером приехал с работы Владислав Николаевич, и они сумели-таки сдвинуть этот стеллаж к середине комнаты...Продавленный пол от многолетней тяжести, пыль, мышиный помет... И никаких следов тайника...

Второй стеллаж был освобожден к вечеру четверга. Его так же сдвинули к середине... Вот оно!!! - указывая на стену, бледный как полотно, закричал Кирилл.

Они увидели в стене железную дверцу. И все трое с ужасом поняли, что дверца эта приоткрыта. И пыли под стеллажом было куда меньше, чем под первым...

Кирилл взялся за причудливую ручку и приоткрыл дверцу. Мать и отец с напряжением глядели на стену.

Открылась дверца, и их глазам предстало обширное углубление в стене... Там ничего нет! - прошептал одними губами Кирилл.

Они втроем стояли и отупело, изнемогая от усталости, глядели в одну точку. Профессионально сделанный тайник...Там многое могло уместиться - и картины, и рукописи, и шкатулки с драгоценностями. Тайник был сделан в стене, примыкающей к лестничной клетке и обит изнутри кожей. Дверца запиралась на ключ. Но ключа не было. Интересные дела..., - сумел выдавить из себя Владислав Николаевич. Очень...Очень интересные..., пробубнил Кирилл. - Смотрите, вон там, на полу какая-то бумажка валяется.

Нина Владимировна подняла с пола бумажку, отряхнула ее от пыли, развернула и прочитала:

"Дорогая дочка Ниночка! Для того, чтобы открыть тайник, надо нажать на точку, немного пониже третьей полки четвертой слева створки правого стеллажа. Точка слегка отличается по цвету от общего фона стеллажа. Тогда эта часть стеллажа выдвинется вперед. И только тогда ты увидишь мой тайник. В книге "Лекарственные травы" вырезано углубление, именно там лежит ключ от тайника.

Здесь, в этом тайнике, лежат наши фамильные драгоценности. Это предметы, представляющие собой колоссальную историческую и материальную ценность. Все это не украдено, это заработано многими поколениями нашей славной семьи. Отец оставил мне все это, эмигрируя в восемнадцатом году за границу. Помимо бриллиантов, сапфиров, изумрудов, старинных золотых монет здесь уникальные рукописи Пушкина, письма Екатерины Второй к нашему прадеду, здесь же пять картин Ван Гога, которые я купил в молодости за гроши у одного мельника, будучи в Голландии. Подлинность их удостоверена экспертами еще до революции. Я специально сделал другой тайник для отвода глаз, зная, что кто-то осведомлен о моем богатстве. Сюда же я положил эти бесценные сокровища, которые умудрился сохранить в эти окаянные дни, перевезти сюда из Петербурга и сберечь для вас, моих потомков. Храни Бог тебя и твоих будущих детей. Твой отец Владимир Остерман. 18 января 1941 года." Но где же они? - тупо спросил Владислав Николаевич.

Долгое молчание, которое разрезал душераздирающий крик Кирилла. Это она, она, сука! Сука!!! Это они с Полещуком обокрали нас! Вот она - правда! Вот для чего понадобилась вся эта комедия с похищением! Они забрали все! Они забрали все и вывезли за кордон! Они теперь живут там на наши деньги!!!

Он упал на пол и забился в истерике. Успокойся, успокойся, Кирюша, подбежала к нему мать. - Не стоит все это того, чтобы так убиваться. Не стоит? Стоит! Стоит! Это наши драгоценности, мы могли бы жить на них так замечательно! А теперь все это у них, у этих двух мерзавцев, этих шарлатанов! Почему их не ищут, их надо найти и расстрелять! Нет, я сам бы их расстрелял, растерзал!

Когда же это она успела все это оттуда вытащить? - удивлялся Владислав Николаевич. Когда? - прекратил свои крики Кирилл. Да, наверное, прошлым летом. Я уезжал в командировку в Вологду, вы были на даче, она оставалась дома одна. И Полещук был как раз тогда в Москве. Я помню, она перед этим подолгу просиживала в кабинете, рылась в бумагах, что-то читала. У нее как-то раз было такое странное выражение лица. Она стала расспрашивать меня про семью Остерманов, я ей стал рассказывать, я думал, ей просто интересно. А она, видимо, нашла какое-то письмо и список драгоценностей и рукописей, которого, кстати, нет. Возможно. Именно там было сказано, где хранится ключ от тайника, которого тоже нигде нет. Ключ-то они нашли, а нажать на потайную кнопку не могли, потому что этого письма они тогда не имели, оно всплыло позже. Дедушка, видимо, настолько законспирировал свой тайник, что хранил в разных местах всевозможные разгадки к доступу в этот тайник. Видно же теперь, что они отодвигали стеллаж, так же как и мы...Короче, они все это вытащили, припрятали где-то, а под Новый Год устроили весь этот цирк. И, главное, не постеснялись уничтожить свидетелей, ни в чем не повинных людей, которых сами же наняли для своей аферы. Заметали все следы. Ну, изверги...Как теперь жить после всего этого, мама?! Как жить? Я не смогу, не смогу...И еще дочь, их дочь...Как я буду ее воспитывать?

При этих словах Владислав Николаевич удивленно вскинул брови, а потом понимающе скривил губы, они с женой пристально поглядели друг на друга. Дочь здесь не при чем, - строго произнесла мать. - Это наша внучка. Мы воспитаем ее. Мы живем не бедно, у нас есть все, что нужно для воспитания ребенка. Не бедно?! - закричал Кирилл. - Вот в нашей нищенской стране это единственный критерий - не бедно! То есть, мы знаем, что наша Вика будет завтра кушать, а другие не знают, что будут кушать их дети. А у нормальных людей другие критерии, другие ценности. Да, у нас есть две квартиры, дача, две машины, но мы могли бы жить гораздо богаче, у нас могли бы быть виллы в лучших местах земного шара, мы могли бы путешествовать по всему миру. И почему, почему всеми этими возможностями теперь располагают это быдло Полещук и моя проститутка-жена? Ну, хорошо, - зашипел он в лютой злобе, - я со свету сживу их родителей - эту ведьму ее мамашу и этих пузанов-галушников. Пусть отвечают за своих паскудных детей! Да успокойся ты! - крикнула мать. - Ты же мужчина, наконец, возьми себя в руки. Вопервых, о пропаже мы должны сообщить в правоохранительные органы.

Кирилл саркастически расхохотался. А кто-нибудь из нас в глаза видел эти сокровища? Это же одно пустословие. Любой солидный человек нам ответит, что все эти письма доказательством не являются, и никаких сокровищ там могло не быть вообще.

Но их ищут и так. Возбуждено уголовное дело. Погибло четверо людей. Кто-то ведь подложил в машину взрывное устройство, наверняка, это сделал Полещук. И когда их поймают, они ответят и за кражу наших ценностей. Попробуй их поймай. Как в воду канули. Звонил как-то отец Володи Максимова. Просил у нас прощения и поражался, как это его сын решился на такое преступление - похищение женщины и ребенка. Я и сам поражаюсь - ну, такой мирный был парень, он занимался у нас транспорировкой груза. Добрый, веселый. Я уверен, это Полещук его подставил. Все просто - договорился с ним, ну, заплатил, понятно, это ведь Полещук его к нам привел, а платили мы ему маловато. А тут наплел с три короба - любовное, мол, дело... его дочь, надо их похитить, романтическая история, как в кинофильме "Кавказская пленница". Володька, видимо, нанял каких-то бомжей, приехали к нам и спокойно их увезли. А потом кто-то другой по указанию Полещука прицепил к днищу машины взрывное устройство. Володька-то думал, что все по доброму согласию, так, инсценировочка для меня, придурка. Он, помнится, недолюбливал меня, с каким-то презрением поглядывал. Откуда он мог знать, что здесь ограбление на миллионы долларов?

И тут-то Нина Владимировна и вспомнила про деревню Жучки и странный разговор с Митей. Решила рассказать об этом разговоре сыну. То есть, этот дом принадлежит приятелю этого Мити?! - поразился Кирилл. Интересная история...- Надо бы этого самого Митю расшевелить, может быть, он очень многое нам может рассказать. Но откуда же его мог знать Полещук? Никак не могу соединить концы с концами. Мне кажется, что про все это неплохо бы сообщить следователю Николаеву, - предложил отец. Надо, надо, поддержал его Кирилл. Мы не можем доказать, что Полещук со своей любовницей ограбили нас на чудовищную сумму, но мы обязаны об этом заявить. А, может быть, где-нибудь на аукционах зарисуются рукописи Пушкина, картины Ван Гога, о которых раньше никто не знал. Следы приведут к нашим общим друзьям. Завтра же и надо позвонить.

Взволнованные, взбудораженные, они пошли спать. Но чудовищная усталость последних дней дала себя знать, и все трое быстро заснули крепким тяжелым сном.

... Трещала голова после жуткой вчерашней попойки... Во рту словно табун проскакал... Но самой неприятной мыслью, пришедшей в голову Мите, была та, что у него не осталось ни единой копейки денег. И он понял, что если он сейчас не выпьет хоть полбутылочки пивка, он просто сдохнет... Митя поглядел на часы всего-то половина шестого...Темно еще совсем... А, может быть, на кухне что-нибудь осталось? Может быть, ребята не допили последнюю бутылку водки?

"Нет", - тяжело вздохнул Митя. - "Это навряд ли... Чтобы они не допили, такого не может быть... Ни за что такого быть не может..."

Он встал со своей грязной постели и поплелся на кухню, где стоял такой запах, что Митю начало ужасно тошнить. Он пошел в свой жуткий сортир и блевал там минут десять. Когда ему немного полегчало, он снова пошел на кухню, где поскользнулся на какой-то слизи, наляпанной на полу и растянулся лицом вниз. Больно ударился о стену и грязно выругался. Потом кое-как встал и с еще не умершей до конца надеждой открыл дверцу старенького "Минска"- Но в холодильнике лежали лишь окаменелая буханка ржаного хлеба и размякший соленый огурец. При виде такого изобилия он едва не заплакал от жалости к себе...

Почти полтинник, а такая собачья жизнь... Жена ушла уже три года назад, с сыном видеться ему не разрешает, мать давно умерла... Никого нет... И работы нет...Даже из дворников его уволили уже полтора месяца назад...

Почему так? У него же золотые руки... Чего он только не умеет? И по слесарному делу и по-плотницкому, и по автомобильному, да и по другим делам тоже...

П о д р у г и м... П о д р у г и м...

Мите вдруг стало страшно, он поглядел в окно, за ним была чернота, была безысходность... Почему они со мной не рассчитались?!!!- закричал он громко. - Обещают, обещают, и никак не рассчитаются...

Он говорил вслух, потому что ему хотелось с кем-то поговорить, ему было тошно и страшно. Воспоминания мучали его, и нестерпимо, совершенно нестерпимо хотелось выпить. И ничего, ни единого грамма в доме... Вообще ничего, ни чая, ни кефира...

Он открыл кран и стал жадно пить, хлюпая, захлебываясь, отрыгивая...

Напившись, сел на продавленную табуретку, обхватил взлохмаченную голову руками и не то, что застонал, а просто завыл, как собака. Глядел на луну в небе за окном и выл. Ему было жутко. Что он сотворил со своей жизнью? Ведь поначалу все шло так хорошо - школа, армия, работа... А потом эта кража со взломом. И все пошло наперекосяк... Все пошло ужасно... Был какой-то светлый период, когда он бросил пить, устроился на работу, женился, родился сын... А потом снова запил...

О н и предложили ему такие деньги, о которых он никогда не смел и мечтать... А заплатили такую малость... Хотя для него и эти деньги показались состоянием, это были настоящие доллары, стодолларовые купюры... Митя с таким важным видом менял их в обменных пунктах, он ощущал себя таким крутым... Купил себе красивую кожаную куртку, джинсы, ботинки, купил сыну подарки и позвонил жене. Но та послала его в известное место.

В расстроенных чувствах Митя зазвал к себе собутыльников, накупил всякой выпивки и закуски. Приятели пришли с телками. Одна приглянулась Мите, и он оставил ее у себя ночевать...

Утром он обнаружил, что нет ни телки, ни долларов... Оставались только рубли, спрятанные под матрацем. На них он и жил, и ел, и пил целый месяц. А вчера пропил последний рубль...

Утешало его только одно - главные деньги у него впереди. Ему позвонили и сказали, что деньги будут после окончания, как выразились, всей операции. Только когда это будет? Когда будет окончание операции? Ему-то нужно сейчас, немедленно...

Что делать? Что? Ему-то строго-настрого запретили звонить... Предупредили, если позвонит, не получит ничего никогда...Таковы условия.

И мучало еще одно - позвонила эта Нина Владимировна Остерман и задала неожиданный вопрос: "По какому шоссе находится домик отца его приятеля?" И он с похмелья и брякнул, не думая: "По Можайскому". А она дальше расспрашивать начала, зараза..."На какой улице этот дом?" Зачем он ответил ей, не подумав? Да, вот к чему приводит пьянство... Ох, зря он это сказал... Копать, видно, начала... А если другие начнут копать?

А и хрен с ним, не до того сейчас, все ерунда, главное - бабки нужны, выпить хочется... И страшно, страшно, страшно... Ну почему все про него забыли?... Ведь он сделал все в лучшем виде... И Санька тоже... Только зачем все это? З а ч е м?!!! Поверил на слово... Ведь такие бабки обещали...

Его размышления прервал телефонный звонок. "Кто же это в такую рань?" поразился Митя и поднял трубку. Здорово! - приветствовал его бодрый голос. Это был голос того, чьего звонка он ждал, словно манны небесной. Это ты? не веря ушам своим спросил Митя. Я, я, кто же еще? - усмехнулся звонивший. Ну... как... когда? - осмелился спросить Митя. - Мне очень нужны деньги. Как, говоришь? Отлично все, вот как... Сейчас приеду, привезу... Правда? оторопел от неожиданно свалившейся ему на голову радости Митя. Конечно, правда, - сурово ответил мужской голос в трубке. - С тобой же серьезные люди договаривались, а не какиенибудь балалайкины. Скоро буду. Жди... Слушай, вот что..., - не выдержал Митя. - Прихвати там где-нибудь в ларьке чего-нибудь... Ну, пивка, водочки... Плохо мне... Прихвачу, прихвачу, презрительно фыркнул звонивший. - Жди.

... Минуты казались Мите часами. Он мигом забыл про свои страхи и угрызения совести. Скоро он получит деньги, баксы, много баксов... Такие деньги.. Десять тысяч долларов... За вычетом пятисот, уже полученных им и так бездарно истраченных... Он теперь купит себе машину, новенькую "шестерочку", сделает в квартире ремонт. Будет бомбить на машине, водить-то он еще не разучился, теперь у него всегда будет кусок хлеба...

Но почему его так долго нет? Был ли звонок вообще? Не приснилось ли ему все это?

Нет, не приснилось! Не приснилось! Вот он, звонок в дверь...

Митя галопом бросился открывать. Вы кто такой? - оторопел он, увидев перед собой совершенно незнакомого человека. Не узнаешь, что ли? - улыбался в усы долгожданный гость. - Гляди внимательней... Да..., - наконец, узнал гостя Митя. Ну и видок же у тебя. На улице ни в жисть бы не узнал. Конспирэйшн, сам понимаешь, поглаживая черную бороду, произнес гость. Дела-то серьсзные... Ну, проходи, проходи, раздевайся... Раздеваться не буду, некогда мне. Отдам тебе деньги и поеду. Дел полно... Выпить привез? Привез. - Гость достал из портфеля несколько бутылок пива и бутылку "Смирновской". Ты прямо как ангел с неба! - напиткам хозяин обрадовался едва ли не больше, чем потенциальным тысячам долларов. Думаешь? усмехнулся гость. Что-то не понравилось Мите в этой странной усмешке, но он не придал этому значения. Бросился на кухню, открыл бутылку пива и стал жадно пить прямо из горла. Так и выпил всю бутылку до дна. Ух, хорошо, приговаривал он. Ну, кайф... Как полегчало сразу... Звякни Саньке. приказал гость. Я ему тоже везу гостинцы. Соответственно его заслугам, разумеется... Это можно, это очень даже запросто... Ради такого дела в любое время звонить можно... А что ему сказать-то? Пусть через полчаса будет на пустыре за своим домом на Лосиноостровской. Я там с ним рассчитаюсь. Быстрее, быстрее, у меня времени нет... Ты только бабки сначала получи, а потом звонить будешь.

Гость вытащил из кармана аккуратную пачку долларов. Протянул ее Мите. Считай. Дрожащими руками Митя стал считать купюры. Ему трудно было поверить в то, что десять тысяч долларов могут быть в такой небольшой с виду пачке. Но все было точно Что, маленькая пачка? Всего-то сто бумажек. Но каких... Ты же мне уже пятьсот дал, - хотел быть честным Митя. Глупости все это. Что считаться? Бери и трать с умом. Не пропей только. А хочешь, с другой стороны, и пропей. Твои бабки, твое дело... Зачем пропивать? Я тачку куплю, ремонтик сделаю. Материалы куплю, и сам запузырю себе евроремонт. Заживу теперь, как человек... Звони теперь. Митя позвонил своему другу Саньке. - Обалдел, в такую рань? - хрипел в трубку Санька. Сейчас ты обалдеешь, - захлебывался от радости Митя. - У меня в руках знаешь что? Знаю, - решил грубо пошутить Санька. - Твой собственный прибор. Баб-то тебе не на что покупать... А вот и ошибаешься, Санек..., наслаждался Митя. - И баб мне есть на что покупать, и дрочить мне без надобности. У меня в руках баксы... только что привезли... В натуре?! А мне?! А тебе подвезут через полчаса. Выходи через полчаса к пустырю. Там с тобой рассчитаются... Вот это кстати, ох, как кстати..., облегченно вздохнул Санька. - А я, между прочим уже и не надеялся. Фирма веников не вяжет, хвастливо заявил Митя. Все. Некогда нам. Через полчаса на пустыре. Но человек будет в гриме, с черной бородой. В руке портфель. Это он. Рассчитается и уедет. Все по уму, как и договаривались. Лады. Жду.

13 Все. Будет ждать, - деловито сообщил гостю Митя. Тогда я поехал, - с какой-то горечью глядя на Митю, произнес гость. И снова этот взгляд не понравился Мите. Дай воды попить, - попросил гость. - В горле пересохло.

Митя налил в стакан воды из-под крана и протянул гостю. А то, может быть, пивка со мной? За успех операции... Нельзя мне. Я за рулем. Боже мой! вдруг воскликнул он. - Что это?! - показал он пальцем в окно. А что такое? - взволновался Митя, глядя в окно с третьего этажа и ничего там не видя. Ну ты совсем спился, я вижу... Там милицейская машина подъехала к твоему дому, а ты ничего не видишь... Ты ничего никому не говорил обо мне? Да что я, враг себе, что ли? Да я и не вижу никакой машины..., - подошел он поближе к окну. Так ты внимательнее смотри, - мрачно произнес гость. Разуй глаза...

Митя приник к окну, но никакой милицейской машины там не видел. Он хотел было повернуться к своему гостю, но не успел. Гость вытащил из портфеля топорик и мощным ударом сзади раскроил Мите голову. Тот и ахнуть не успел. Гость брезгливо поморщился при виде страшного зрелища, но нашел в себе силы достать из кармана спортивных Митиных брюк пачку долларов и положить их туда, откуда они и появились - во внутренний карман своего пиджака. Заживет он как человек, - фыркнул гость, еле сдерживая приступ неукротимо подступавшей к горлу тошноты. Митя валялся на полу в луже крови. В его широко раскрытых глазах застыло выражение недоумения. За что деньги брал?! - брезгливо прошептал гость, затем нашел ключ от квартиры, вышел на лестничную площадку, запер дверь и стал спускаться по лестнице. Выходя из подъезда он нос к носу столкнулся с пожилым человеком, выгуливавшем собаку. Собака яростно залаяла на чернобородого незнакомца. Хорошая собачка, похвалил чернобородый. Охрана моя, - усмехнулся хозяин крохотной шавки.

"Удачно я тебя встретил", - подумал чернобородый. - "Очень даже удачно. Как по заказу."

Он прошел дворами и сел в машину. Ну как? - раздался голос с заднего сидения. - Не сдрейфил? Нет, - ответил чернобородый, заводя машину. - Мне таких не жалко. Противно только очень... Так, едем на Лосиноостровскую, меня там уже ждут. Как ангела небесного, фыркнул он, вспомнив слова глупого Мити. Проехав почтительное расстояние, он открыл окно машины и выбросил ключ от Митиной квартиры. Крепок ты однако, - раздалась похвала сзади. - Не подведи и дальше.... Игра стоит свеч. Стоит, стоит, - подтвердил чернобородый. - Меня там уже заметили, должны запомнить и в Лосинке. Красивый я парень, однако, приметный, видный...

Он рассмеялся, достал из кармана пачку сигарет и закурил. Не имей ты привычку закуривать на ходу. Может плохо кончиться...

Чернобородый ничего не ответил. Он на приличной скорости гнал машину к Лосиноостровской. И был уверен, что все для него закончится хорошо...

... Проснулась Нина Владимировна довольно поздно. Вика уже не спала, играла в кровати. Владислав Николаевич, видимо. Уже давно был на работе, Кирилла тоже не было дома. Нина Владимировна пошла умываться, потом умыла Вику и пошла на кухню заваривать себе кофе. Тогда она выглянула в окно. Во дворе Кирилл в куртке и старой шапке возился с машиной. Она облегченно вздохнула - по-первых, он никуда не уехал, а во-вторых, это означало, что он в достаточно хорошей форме, раз после таких событий в состоянии заниматься машиной.

Они уже позавтракали с Викой, и только тогда вошел Кирилл, пахнущий бензином. Не нравится мне все это, - мрачно заявил он. Что такое? встревожилась мать. Он с минуту помолчал, задумавшись. Не нравится мне, что непонятно откуда, из какой-то трубы валит отвратительный дым. Опасно ездить в таком состоянии, заклинит еще двигатель... Что с ней такое, ума не приложу. Никогда раньше такого не было. И это все? - спросила, улыбаясь, Нина Владимировна. Это не так уж мало, - серьезно ответил Кирилл. - Хуже всего, когда совершенно не понимаешь, в чем дело. А поедешь на станцию, обдерут, как липку. И так денег совершенно нет... Ничего, скоро начнешь работать, будут у тебя деньги, - успокоила его мать. Деньги? - горько улыбнулся Кирилл. Да разве это деньги? Деньги у некоторых других... Ладно, я рада, что ты не комплексуешь и не переживаешь из-за нашего вчерашнего открытия, занимаешься машиной. Еще я буду переживать из-за этого? Да пропади они пропадом! Эти две обезьяны и воспользоваться деньгами не сумеют, все это им еще аукнется. Жалко мне их и все. Особенно Лену. Решила, что называется, почесаться через одно место.

"Не такая уж она жалкая личность", подумала Нина Владимировна. "Завладела такими деньгами и плюс к тому любимым человеком." Но говорить про это сыну не стала. Ей нравилось, что от вчерашней истерики Кирилли не осталось ни следа. А саму ее разбирала досада. За себя, за мужа, за сына. Какими они, однако, оказались нелепыми, неприспособленными к жизни людьми... Им-то раньше казалось, что они живут лучше других, занимаются важным интересным делом, ведут насыщенный полнокровный образ жизни. Но то, что они столько лет жили с миллионами, ходили рядом с ними и понятия о них не имели, а эта девчонка, молодая, неопытная, моментально вычислила эти миллионы, да плюс к тому облапошила ее несчастного, жалкого сына, которого абсолютно не любила и которого постоянно обманывала, с первого дня знакомства, приводило Нину Владимировну в тягостное состояние чуть ли не до отчаяния. Ей было стыдно. И прежде всего за своего сына. Она теперь пытается сделать хорошую мину. Но при плохой игре, ох, какой плохой...Эх, если бы ей попалась эта шлюха, она бы ей все высказала, она бы сумела поставить ее на место...Неужели ей никогда не удастся увидеть ее рядом с любовником на скамье подсудимых? Как бы ей этого хотелось! И чтобы ее надменная мамаша видела свою доченьку униженной, оплеванной, приговоренной к большому сроку заключения. Она же приняла ее как родную дочь, была к ней внимательна и заботлива. И как же она отплатила ей, основной наследнице своего отца! Это она должна была получить все, что лежало в этом тайнике, а уж кому это завещать, это ее дело. А кто получил?

И никто ничего не может сделать..."Пролетары, гегемоны", - ей вспомнился отец в рваном халате и тапках на босу ногу, дымящий своей "Беломориной". Как он был прав! Но почему он так долго молчал про свой тайник? Почему не рассказал ей обо всем раньше?

Как же всех нас губит эта интеллигенность, мягкость, неприспособленность к жизни! Наивность эта, доверчивость... Какие богатые жизненные силы у тех, кто каждую минуту борется за свое право существовать, есть, пить, дышать! А она-то хороша! После таких важных слов отца она не собралась в течение двадцати пяти лет разобрать его комнату, его архивы. А ведь после смерти отца в этой квартире сначала вообще никто не жил, потом ее сдавали в аренду, заперев, правда, кабинет отца. Сдавали, получали якобы приличные деньги, а рядом были миллионы долларов. Они лежали и лежали мертвым грузом, пока не вырос Кирилл, пока не женился, пока не переехал в эту квартиру и пока его молоденькая жена не сообразила того, чего не могли так долго понять ни они с мужем, ни нелепый и беспомощный Кирилл, который строил из себя крутого супермена, а на поверку остался хлюпиком-интеллигентиком из тех, которые в семнадцатом году вставали в очередь на расстрел.

Раздался звонок. Кирилл взял трубку. Что? Что?!!! Что ты говоришь?!!! закричал он. - Где?!!! Надо ехать туда! Хотя... Что толку? Ты уверен? Ну надо же... Слушай, я попозже подъеду к тебе. У меня что-то машина барахлит. Ладно, спасибо, что сообщил. Пока.

Кирилл круглыми глазами глядел на мать. Это Федька, мой приятель. Он сказал, что полчаса назад в центре Москвы видел Полещука. Полещука?!!! Да. Полещук стоял где-то в районе Плотникова переулка и беседовал с каким-то подозрительным мужиком уголовного вида. Полещук был в густой черной бороде, в куртке и кепке. Федька проезжал мимо на машине. Он приостановился и еще раз внимательно посмотрел на эту пару. Он уверяет, что ошибиться не мог. Твой Федька знает о том, что сделал этот Полещук? О том, что его ищут? В общих чертах. Почему же он не обратился к первому попавшемуся милиционеру? Его бы прямо там и задержали. Побоялся, видать. Или не додумал. Надо бы позвонить Николаеву. Надо. Мне позвонить? А ты считаешь, что это должна сделать я?

Кирилл набрал номер Управления. Павел Николаевич? Здравствуйте. Вас беспокоит некий Кирилл Владиславович Воропаев. Вы помните? ...Ну да... Да... Я вот по какому поводу звоню...Дело в том, что мой приятель полчаса назад видел Полещука на Старом Арбате. Да... Он несколько изменил внешность, отпустил густую бороду, но мой приятель утверждает, что обознаться никак не мог... Ясно... Ясно... Спасибо...

Он положил трубку. Что-то Павел Николаевич не очень обрадовался моему звонку и на сообщение о Полещуке отреагировал довольно скептически. Сказал, что Полещук во всероссийском розыске, так же как моя жена. Но...добавил, что поимеет в виду мою информацию. Мне ведь тоже надо было поговорить с Павлом Николаевичем, - сказала Нина Владимировна. - Это ведь чрезвычайно важная информация, то, что я никак не соберусь сообщить ему. Этого Митю необходимо задержать и тщательно допросить. Он должен сообщить очень важные сведения. Таких совпадений быть не может. Ну перезвони ему, - пожал плечами Кирилл. - Давно надо было позвонить. Этот Митя постоянно имеет отношение к тайникам нашего дедушки и всему, что с этими тайниками связано...

Но сразу перезванивать Николаеву Нина Владимировна опять не стала. Было много дел по дому, а главное - разговор предстоял серьезный, и она хотела к нему морально подготовиться. Разговор, вообще, был, что называется, не телефонный. Она решила договориться с ним о встрече и поехать к нему завтра.

Где-то в середине дня она дозвонилась до Николаева и попросила его завтра принять ее. Он предложил ей приехать к нему с утра.

На следующий день Кирилл остался с Викой, а Нина Владимировна поехала к Николаеву. Павел Николаевич, я должна сообщить вам две очень важные вещи. Слушаю вас, Нина Владимировна. Мне вчера Кирилл сообщил одну важную вещь, а вы собираетесь сообщить сразу две, - улыбнулся Николаев. Вы довольно весело настроены, а у нас сообщения мало приятные. Вам придется уделить мне немало времени. Мой рассказ будет длинным. Работа наша такая, Нина Владимировна. Я же следователь. Веду уголовное дело по взрыву автомашины и гибели четырех человек. Все сведения по данному делу и могущие иметь к нему отношение интересуют меня. Слушаю вас.

Нина Владимировна долго рассказывала Николаеву историю с тайником Остермана. Сначала он слушал довольно невнимательно, как ей показалось, но когда дело дошло до последних событий, изрядно оживился. У вас сохранились эти письма? То есть, письма вашего отца и его отца к нему? Конечно. Я их привезла. Вот они. Если можно, дайте их мне на экспертизу. И образец почерка вашего отца, любые строки, написанные его рукой. Вы сомневаетесь в их подлинности? Да, в общем-то, не сомневаюсь. Какой смысл их подделывать? Но мы обязаны все проверить. Тем более, вы говорите, что там были такие

ценности... Вот, возьмите письма, а образец почерка я вам принесу.

Вы хотели еще что-то сообщить. Да. Еще вот что. Тот самый Митя, который ограбил нашу квартиру, через несколько лет, когда вышел из тюрьмы, зашел ко мне попросить взаймы денег. И сказал, что у него золотые руки и что он собирается строить дом отцу своего приятеля в деревне Жучки. А именно в Жучках и прятали Лену и Вику похитители. Я нашла телефон Мити, позвонила и спросила, по какой дороге эти Жучки. Он, не думая, ответил, что по Можайскому шоссе, а потом там замялся, начал отвечать грубо и, мне показалось, что был чем-то напуган. Мне кажется, с ним имело бы смысл поговорить. Эх, Нина Владимировна..., - упреком в голосе сказал Николаев. Об этом-то как раз надо было сообщить мне немедленно. Дайте мне его номер телефона.

Он набрал номер. Никто не подходил. Ладно, Нина Владимировна, спасибо вам за информацию, мы будем держать вас в курсе дела. Принесите мне какие-нибудь письма или бумаги вашего отца, чтобы мы могли отправить это письмо на экспертизу. Давайте ваш пропуск. До свидания.

Николаев узнал адрес Мити, вызвал машину и поехал по этому адресу. Дверь никто не открыл. Тогда он поехал к Юркову, хозяину того самого дома в Жучках по адресу Красноармейская два.

Дома оказался старик-отец. Так, Иван Иванович, - сказал Николаев.Вы помните, что на Новый Год в вашем доме в Жучках держали взаперти женщину и ребенка? Так мы же вам говорили, что знать об этом ничего не знаем и ведать не ведаем, злобно ответил кряжистый, еще вполне здоровый старик. - Вломились к нам в дом и набезобразили там. Грязи только натоптали. Это понятно. А вы знаете такого Мызина Дмитрия Ивановича? Мызина-то? Митьку, что ли? А как же мне его не знать? Кореша они с моим сыном Санькой. А он-то здесь при чем? Не знаю, Иван Иванович, при чем он здесь. Хочу вот узнать. Где работает Мызин? Слесарь он в ЖЭКе, вроде бы. В Медведкове он живет, там же и слесарит. Нет, вру, Санька говорил, в дворники его перевели... Пьет, зараза, как осел... И моего с пути истинного сбивает. А раньше ничего парень был, рукастый. По дому нам помогал, умеет работать, врать не стану. Но страсть как охоч до этого дела...

Николаев получил санкцию на арест Мызина и обыск в его квартире. Когда взломали дверь его квартиры в Медведкове, обнаружили валявшийся в кухне в луже крови труп хозяина с проломленной тяжелым предметом головой.

В тот же день поступило сообщение о том, что на пустыре около станции Лосиноостровская был найден труп мужчины примерно пятидесятилетнего возраста, убитого, видимо, накануне. Его легко опознали, так как он жил в соседнем доме. Это был Александр Иванович Юрков. Он тоже был убит тяжелым предметом, видимо, топором, ударом сзади, точно так же, как и Мызин. Только удар был нанесен с еще большей силой. Голова Юркова была буквально раскроена пополам.

Кассирша на станции Лосиноостровская сообщила, что рано утром на станции толкался какой-то чернобородый, темноволосый мужчина. Он очень нервничал и суетился, несколько раз переспрашивал, когда пойдет в Москву электричка. Сосед Мызина рассказал, что утром, когда он гулял с собакой, он столкнулся в дверях с бородатым мужчиной, который похвалил его собаку. Это было именно в то время, когда, по заключению эксперта и был убит Мызин.

Поиски Полещука в Москве не дали никакого результата.

Николаев решил посетить родителей Полещука и мать Лены Воропаевой.

Сначала он поехал в Солнцево к Полещукам. Те встретили его неприветливо. Нет у нас никаких сведений об Андрюше, - заплакала толстуха-мать. - Сгинул наш сынок без вести. А мне мнится, нет нашего сыночка больше на свете. Не бросил бы он нас, стариков, на произвол судьбы, не верю я в такую его подлость. Любовь зла, - заметил Николаев. Сами говорили, со школьной скамьи влюблены друг в друга. Ради любви чего не сделаешь? Да пропади она пропадом такая любовь! Встретил наш Андрюшенька на горе себе эту Ленку паскудную! Мало девок за ним бегало, сами знаете, он у нас такой красавец писаный, любая бы ему рада была. Учтите, если Андрей появится, посоветуйте ему явиться с повинной. Это ему зачтется. А то мне кажется, он может натворить еще очень много глупостей. Не появится он сюда! - фыркнула мать.Не дурей вас! Чо-й-то ему идти туда, где его по полной программе примут? Ежели, опять же, живой еще! А я не верю, что живой! Не звонит, не пишет, ни слуху, ни духу! Убили, небось, нашего Андрюшеньку, а все беды на него валят! Афанасий! Все телевизор смотришь? А нашего Андрюшеньку все ищут! Все милиция ищет!

Из комнаты вышел толстый усатый Афанасий. От него ощутимо припахивало водочкой. Не должон был Андрюха пропасть, уверял Афанасий. - Не такой он. Открытый он, щустрый, но открытый. Вы не плюйте на то, что моя старуха говорит. Она смышленая... Сами-то не подозреваете, куда мог уехать Андрей? - спросил Николаев. - Откровенно скажите. Понятия не имею, - пожал плечами Афанасий. - В Коростень к братану моему, навряд ли. К сеструхе моей в Киев - зачем? Ну не поедет же он туда, где его могут искать. Да вы и сами все это уж проверили не раз, и к другим моим сыновьям Ваське и Афоньке, небось, наведывались...Нет, ежели живой, прячется, наверное, где-то совсем в другом месте. Есть сведения, что он в Москве. Учтите, что я вам сказал. Он играет в очень опасные игры, - сказал Николаев и откланялся.

Так же неласково встретила Николаева в Ясенево мать Лены Воропаевой. У меня давно уже пропала дочь. Давно - шесть лет назад. Ее украл у меня этот маменькин сынок Кирюша. После того, как она вышла за него замуж, она фактически перестала быть моей дочерью. Она стала чужим холодным человеком. Я ее не узнавала. Я побывала в роли бедной родственницы на их шикарной свадьбе, которую закатили им его родители, потом мы иногда встречались, правда, очень редко, когда Кирилл работал преподавателем в институте. Тогда в Лене еще было что-то человеческое. Но после того, как он стал, так называемым, бизнесменом, к ней стало невозможно подойти. Холодная, высокомерная дама... Мне даже трудно было представить, что это моя дочь Леночка, которую я растила одна, лечила от детских болезней, водила в школу, на музыку, на фигурное катание. Я как-то попросила у нее взаймы, она дала. Но с каким видом, видели бы вы! Я после этого никогда больше не просила у нее, хотя они, видимо, получали в день значительно больше, чем я в месяц. А с Кириллом мы вообще за все эти годы и несколькими фразами не обменялись. А что вы сами думаете по поводу исчезновения Полещука и вашей дочери, Вера Георгиевна? Что я думаю? Я вполне допускаю, что Лена убежала бы с Андреем на край света от этого недоумка Кирилла. Хотя, конечно, странно, что она бросила дочь. А, вообще-то, и в этом ничего странного нет, не с ребенком же им убегать? Вполне допускаю, что ей абсолютно наплевать на меня. Так что, шерше ля фам, Павел Николаевич. Ищите и обрящете. Не так все просто, Вера Георгиевна. Ваша дочь Лена подозревается в очень серьезном преступлении, так же как и Полещук. Так что, если она появится, скажите ей, что ей лучше прийти с повинной. Возможно, ее вина не столь уж значительна, так что ей не стоит выгораживать истинного преступника. Мне говорили, что произошел взрыв. Так что, вы считаете, что Лена виновна в гибели людей? Вы говорите странные вещи. Они ее украли, а она их взорвала за это? Абсурд... Да я этого вовсе не говорил. А что вы имеете в виду? Я пока не могу этого сказать, Вера Георгиевна. Лене всего двадцать четыре года. У нее растет дочь. Если она появится... Павел Николаевич, здесь она появится в последнюю очередь. Прежде всего, ей просто наплевать на меня. И помочь я ей ничем не смогу, в этой квартирке прятать ее довольно проблематично. Тоже верно, - улыбнулся Николаев. Однако, я так говорю, на всякий случай. А куда бы она могла поехать? У нас очень мало родни. Моя сестра умерла. Она жила в Ленинграде. А больше мы ни с кем не общались. Так что, только если к отцу в Новосибирск. У меня есть его адрес, возьмите на всякий случай.

- Спасибо. В нашем деле все пригодится.

На следующий день Николаев получил результаты экспертизы почерка Владимира Владимировича Остермана. Почерк оказался идентичным, письмо к дочери о драгоценностях писал Остерман. Письмо его отца также было признано подлинным - оно было написано именно в те годы. Значит, сокровища действительно были. Дело ясное, что дело темное. Надо искать, сказал Николаев инспектору Константину Гусеву. Теперь мир стал велик. Границы открыты. Их, наверное, уже нет в России. По крайней мере, я бы на их месте не оставался бы здесь, сказал Костя.

- Но Полещука только что видели в Москве. И эти два убийства..., задумался Николаев. - Запросто мог убрать соучастников, это в его интересах... А кто видел? Кто конкретно видел Полещука? Какой-то Федя, знакомый Кирилла Воропаева. Надо допросить этого Федю.

...Толстый, пустоглазый Федя, сотрудник коммерческого банка, подтвердил, что видел на Старом Арбате Полещука. Вы уверены, что это был Полещук или вам только показалось, что это был он? Да близорукостью вроде бы не страдаю, товарищ майор. Он это был. Стоял на углу Плотникова переулка и беседовал с каким-то типом. Я ехал на машине. Остановился. Он меня не заметил, продолжал разговаривать. Я пригляделся - ну он, точно он, Андрюха Полещук. Толь

14 ко бородищу отпустил смачную. В куртке, в кепке. Здоровущий... А собеседник его неприятной наружности. На уголовника похож...

Побывал Николаев и дома у Кирилла на Тверской. Внимательно изучил оба тайника. Каким же образом Лена могла узнать про сокровища вашего деда? спросил Николаев. Да я ей сам рассказывал эту семейную историю про последние дни деда, про тайник под диваном, про ограбление. Лена смеялась, но слушала очень внимательно. А, значит, когда я был в командировке, они с Полещуком все это и взяли. Да еще и помощников, видимо, приглашали, стеллажи-то двигать, работа нелегкая... Еще до этого она стала часто бывать в кабинете, смотрела какие-то бумаги, что-то изучала. Раньше она никогда не проявляла ни малейшего интереса к истории, а ее работа в библиотеке, по-моему кроме раздражения у нее ничего не вызывала. Читала она только женские романы, печатью интеллекта отмечена не была. А тут вдруг такой жгучий интерес..., - с сарказмом говорил Кирилл. - А все, оказывается, имееет вполне реальные причины. И интерес очень даже здоровый. Ладно. Будем надеяться, что эти предметы, похищенные у вас, где-нибудь всплывут. Не иголки же в стоге сена, их еще продать надо. Хотя, к сожалению, пропал список драгоценностей. Мы не знаем, что именно было похищено. Это очень осложняет дело, скрывать не буду. Это очень на руку похитителям. Только рукописи и картины, о которых писал ваш дед, могли бы навести на след. Но даже если они появятся, вам будет довольно сложно доказать, что эти вещи принадлежат вам. Вы это понимаете, Нина Владимировна? Все я понимаю, Павел Николаевич. И не верю, что мы когда-нибудь получим наши фамильные ценности. Я надеюсь только на одно - что вы когда-нибудь найдете этих негодяев, на чьей совести уже четыре человеческие жизни. Будем стараться. Это наша работа, устало улыбнулся Николаев.

Он поглядел на Кирилла, белесого, потного, взвинченного и вдруг внезапно понял он не верит этому человеку ни на грош. В чем именно не верит, он и сам себе не мог объяснить, но не верит, и все тут. Эти бегающие глаза, это бесконечное возбуждение, граничащее с истерикой, все это казалось опытному Николаеву игрой в какую-то роль. И имитация дрожи в пальцах, театральное заламывание рук, закатывание глаз... Фальшь все это... Какой он на самом деле, понять было трудно...

Он вспомнил приятеля Кирилла Федю. Такие же пустые глаза, лживая улыбка, суетливость, потливость...Федя все время отворачивался в сторону, когда говорил о Полещуке, хотя язык у него был подвешен неплохо. "Никакого Полещука он не видел", - окончательно решил Николаев. - "Это Кирилл подговорил его сказать, что он видел Полещука. А зачем он это сделал? Это очень любопытный вопрос, навевающий очень скверные мысли..."

Недоверие Николаева к Кириллу Воропаеву возникло практически сразу при первом знакомстве в Новогоднюю ночь. Все его поведение казалось совершенно неестественным. Потом это его утреннее исчезновение, появление с Викой, какие-то загадочные разговоры о том, что он не может сказать, откуда взял деньги на выкуп Вики. А теперь страшная смерть Мити Мызина и Саши Юркова. Откуда мог знать этих людей Полещук? Да он никакого отношения к ним не имел и иметь не мог. Зато Кирилл мог быть отлично знаком с сыном их старой домработницы... И как только мать догадалась о доме в Жучках, так... Сразу появился на горизонте Полещук, а потом ... и два трупа. Подстроено лихо, но топорно. Но где же, однако, Полещук? А, может быть, тоже...И его глуповатая на первый взгляд мать, совершенно права... Нина Владимировна, сказал Николаев.У меня к вам есть еще кое-какие вопросы. Уделите мне время, зайдите завтра часиков в одиннадцать утра в Управление.

...На следующий день Николаев стал подробно расспрашивать Нину Владимировну о поведении Кирилла в последние дни. Значит, в последние дни он говорить о своих кредиторах перестал? - уточнял Николаев. Ну не перестал, говорит иногда, но поутихло все это несколько. А как собирается жить дальше? Нина Владимировна внимательно поглядела на Николаева. До нее вдруг дошло направление его мыслей. Он собирается продать квартиру, неожиданно резко заявила она. - У нас есть еще одна квартира, плюс дача, в которой можно жить круглый год. Мы с мужем работаем и получаем очень неплохие деньги. А, насколько вы могли заметить, будучи у нас на Тверской, у нас очень дорогая квартира. На такие деньги можно жить долго. И безбедно. Согласны, Павел Николаевич?

Николаев почувствовал резкие надменные нотки в голосе Нины Владимировны. Видимо, он слишком резко начал. Ему стало досадно на себя, на свою неловкость. А в последние дни Кирилл постоянно был дома? - вдруг произнес Николаев и опять понял, что совершил ошибку. Постоянно дома, - с каким-то остервенением, едва скрываемым, ответила Нина Владимировна. - Я могу это подтвердить.

Она вспомнила свои странные мысли на даче, она вспомнила пустые, бессмысленные глаза Кирилла, когда она напомнила ему про Митю. Абсурдные мысли стали обретать реальные и весьма зловещие очертания. Она ничего не сказала Николаеву про немецкого друга Вильгельма и про фирму, торгующую немецкими кухнями. Ей показалось, что такой информацией она может навредить Кириллу.

А в это время Николаев решил сыграть ва-банк. Меня особенно интересует утро того дня, когда вы позвонили мне. Был он утром дома? Был. Он все утро был дома. Он встал и пошел возиться с машиной. А потом мы стали звонить вам. А что такого особенного в том утре?

Николаев внимательно поглядел в глаза Нине Владимировне и медленно произнес: Особенность одна, вернее две - тем самым утром в своей квартире в Медведкове тяжелым предметом по голове был убит Дмитрий Мызин, сын вашей покойной домработницы Клавы.

Нина Владимировна побледнела как смерть. Глаза ее округлились, пальцы задрожали. Николаев протянул ей стакан воды. Пить она не стала, сжала руки в кулак и встряхнула волосами. И это еще не все. Тем же утром на пустыре около станции Лосиноостровская был убит, и тоже тяжелым предметом по голове друг Дмитрия Мызина Александр Юрков. Именно в доме отца Юркова Ивана Ивановича в ночь с тридцать первого на первое прятали Лену и Вику. Вот делато какие, Нина Владимировна...

Она глядела куда-то в одну точку, поглощенная какой-то своей глубокой мыслью. Так что вы думаете по этому поводу, Нина Владимировна? - спросил Николаев. Я ничего не думаю, - взяла себя в руки Нина Владимировна. - Это ваше дело думать, сопоставлять, расследовать. Мы сообщили вам то, что считали нужным. Нас ограбили на огромную сумму, искать наши ценности или нет это уж вам решать. А что касается этих убийств расследуйте. Полещук-то до сих пор не найден. Он бы ответил и вам и нам на все вопросы. А сейчас..., - она понизила голос и сузила глаза. У меня такое ощущение, что вы мыслите совершенно не в том направлении. Мы обязаны мыслить в разных, порой совершенно противоречащих друг другу направлениях, то есть, отрабатывать разные версии, открыто и беззлобно улыбнулся Николаев. - И не обижайтесь на меня так сразу, и не держите на меня зло. Дело расследуется, движется, и я имею право задавать вам любые вопросы, какие сочту необходимыми для ведения следствия, более того - обязан делать это. Разумеется, разумеется, Павел Николаевич. И ни в коем случае нельзя зацикливаться на одной какой-то версии, даже... - Она помолчала и поглядела ему в глаза задорным взглядом, - даже, если она очень заманчива своей парадоксальностью. До свидания, Павел Николаевич. До свидания, Нина Владимировна. Надеюсь на вашу помощь...

"Разумеется, она знает, что-то такое, чего не хочет говорить мне. И ни за что не скажет, если сама того не пожелает. Аристократка... Сначала побледнела, а потом взяла себя в руки. Нет, сама-то она, разумеется, не при чем, а про сына знает что-то...И я начал не с того, не с того начал я", досадовал Николаев. - "Но вот то, что огорошил ее сообщениями про два убийства, это хорошо получилось, очень хорошо..."

День этот, тринадцатого февраля 1993 года, был не самым удачным для Павла Николаевича Николаева. Ночью тяжело заболела Тамара, и под утро ее с воспалением легких отправили в больницу. Николаев провел практически бессонную ночь, ему предстоял тяжелый рабочий день, как назло насыщенный делами до предела. На нем с декабря висело дело об ограблении сбербанков и обменных пунктов, преступники исчезли бесследно. А на днях в деле совершенно неожиданно появился просвет. Причем, случай настолько необычный, что никто ничего понять не мог. В милицию позвонил неизвестный и сообщил, что на окраине Москвы лежит труп известного вора Григория Варнавского по кличке Варнак. Варнака убили на его глазах. Около трупа валяется кейс с пятьюдесятью тысячами долларов. Неизвестный также сообщил адрес квартиры, которую снимал Варнак. Группа немедленно прибыла на место. Все оказалось точно так, как сказал звонивший. При обыске квартиры Варнака там нашли более трехсот тысяч долларов. Почему неизвестный не взял кейс с деньгами, никто понять не мог, как ни ломали голову. Сразу же возникла версия, что именно Варнак и был одним из участников ограблений банков и обменных пунктов валюты. И сегодня необходимо было допросить свидетелей по этому делу, сверять номера банкнот, производить опознание Варнака. А дома оставались одни пятнадцатилетняя Вера и тринадцатилетний Коля, который в последнее время все больше и больше беспокоил отца.

А ведь еще надо было поехать в больницу к Тамаре. Словом, день намечался, мягко говоря, боевой. Как все это можно вместить в один день, ответить на этот вопрос, можно будет только поздним вечером. На час дня было назначено опознание трупа Варнавского, и сотрудники банков и обменных пунктов, ограбленных в декабре, были вызваны в морг. Вторая половина дня будет насыщена до предела. А вот теперь образовывался примерно полуторачасовой перерыв.

Вдохновленный идеей, Павел Николаевич решил еще раз поехать к матери Лены Воропаевой и поговорить с ней. Он вспомнил, что она говорила ему, что по вторникам она идет на работу в школу к часу дня.

Погода в тот день была пасмурная, вьюжная, чисто февральская. Дороги так замело, что подъехать на машине к подъезду Веры Георгиевны окащалось невозможно. Николаев велел водителю припарковаться на улице, а сам пошел пешком. Ветер как раз яростно дул ему в лицо, хлопья мокрого снега залепляли ему глаза. Навстречу ему шел какой-то человек, в сером, мышиного цвета пальто и весьма потертой ушанке. Лицо его показалось Николаеву знакомым, но он никак не мог сообразить, где он этого человека видел. "Профессиональная привычка", - подумал Николаев. - "Всех я где-то когда-то видел."

Он обернулся. Мужчина, сутулясь, пробежал к автобусной остановке. Он был довольно высок. Почти сразу же на его счастье подошел автобус, и он сел в него.

Николаев завернул за угол. Там было уже потише. Ого, Павел Николаевич, - улыбнулась ему Вера Георгиевна, что было не характерно для нее. - Однако, зачастили вы ко мне. А вам это неприятно? Почему же? Жизнь у меня скучная, однообразная. Утром - школьники, вечером - тоска и одиночество. Сама себе готовлю, сама себя кормлю, без всякого желания, так - чтобы не околеть. Зарплата копеечная, слава Богу, что хоть не задерживают, так что хлеб и чай дома почти каждый день. Вас угостить? Нет, спасибо. Я хотел поговорить с вами про Кирилла Воропаева. Вы говорили, что не обменялись с ним и несколькими фразами за пять с лишним лет совместной жизни вашей дочери с ним. Это так? Это так. Вообще-то, Кирилл очень словоохотливый, экзальтированный молодой человек. А по вашим словам получается, что он молчун. Да нет, не молчун он. С другими он очень даже говорун. А со мной он говорил мало, я же вам рассказывала, он глядел на меня, как на пустое место. И самое неприятное в том, что и Лена стала на меня так смотреть. Понимаете, Павел Николаевич, особенно откровенной она не была, она очень любила Андрея, любила с седьмого класса и эту любовь несла в себе. А мне поначалу очень не нравились ее поздние возвращения, этот здоровенный десятиклассник, провожавший ее до подъезда. Он поначалу был выше ее головы эдак на две с половиной, в ней и теперь-то всего метр шестьдесят пять, а тогда...А в нем и тогда уже было под метр дявяносто. А после армии он еще вымахал. И потом мне приходилось видеть его каждый день в школе, педагоги шушукались. Ну что я должна была делать? У вас есть дети? Дочери пятнадцать лет, сыну тринадцать. Да, опасный возраст. Но у моей никого нет. Она такая маленькая, невзрачная. Уроки, подруги, музыка...Никакой, как говорится, личной жизни. Больше сын беспокоит. Компашка у него подобралась пьющая. Еще хорощо, что не курящая что-нибудь пикантное. У нас это сейчас в моде - уход от действительности. Улет, так сказать. Так вот, вернемся к нашим баранам. Я серьезно поговорила с Леной, несколько раз сурово наказала ее. Но они продолжали встречаться. Ей, вроде бы, даже нравилось терпеть наказания ради этой любви. Любовь... страдания... терзания...

Николаев заметил, что сегодня Вера Георггиевна в прекрасном настроении. У нее был такой ироничный тон... Отчего бы это? Так вот, отчаявшись, я предложила пригласить Андрея к нам. Он пришел. Мы посидели, поговорили. Вы знаете, - мечтательно произнесла Вера Георгиевна. - Она была так счастлива...Я напекла пирогов, я раньше хорошо готовила, и Леночка мне помогала. Эх, Павел Николаевич, как они друг на друга смотрели... Ну а дальше что? Дальше он ушел в армию. И Лена ни с кем не встречалась, хотя за ней ухаживало столько мальчиков. Она была верна ему, да и я следила за этим. Ограничивала, так сказать, ее выходы в свет, на всякие там тусовки. Чтобы соблазнов не было. Потом он вернулся, и они снова были счастливы...Тогда начали жить... Я этого не одобряла, я человек старой закалки, но...куда денешься? Они, вроде бы, это право заслужили. Ну а потом... арест, тюрьма... Ленка была беременная...Дальше знаете... А за что, все-таки сел Андрей? Я читал дело, но там все так казенно. Нельзя ли несколько деталей? Ну какие там детали? Андрей углядел у одного товарища богатую коллекцию марок и монет. Потом воспользовался моментом и все это, так сказать, экспроприировал. А при продаже попался. Товарищ этот согласился замять дело и заставил Андрея заниматься какими-то аферами. Что-то они занимали, прокручивали, а потом за все ответил Андрей. Тот же вышел сухим из воды, и при марках и монетах своих, и при деньгах ворованных. А этот на два годика и... Стариной, значит, давно интересовался Полещук? - задумался Николаев. А что, он ей и теперь интересуется? спросила Вера Георгиевна. Да, есть основания полагать, - замял разговор Николаев. Скажите мне вот что, Вера Георгиевна откровенно - как вы думаете, способен Кирилл Воропаев на преступление? Конечно, способен. Это бесхребетный, жалкий человек, я же вам говорила. Ради денег он впутается в любую аферу, он трус, но очень жадный. Он не разрешал Лене давать мне взаймы, зная, сколько я получаю в школе. Сами подумайте, какой это человек. Я не совсем такое преступление имею в виду. Например, убийство? Мог бы он убить человека?

Вера Георгиевна расхохоталась. Убийство? Он? Эта тряпка? Да он муху побоится раздавить, побрезгует. Что вы?! У него на глазах будут насиловать жену и дочь, так он разве что милицию будет звать во всю ивановскую. Нет, убийство и Кирюша вещи совершенно несовместимые... А Андрей Полещук мог бы убить? Андрей-то? - задумалась Вера Георгиевна. - Андрей парень не злой, щедрый, открытый. Но ради дела... Ради защиты, так сказать, чести и достоинства...Он способен на поступок. Я ничего не хочу сказать, но по-моему, в принципе, он мог бы убить. Вот вы например, когда-нибудь лишали человека жизни? - задорно глядя ему в глаза, спросила Вера Георгиевна.

Николаев замялся. Ему неприятно было говорить на эту тему. Но решил ответить, раз вопрос был задан. В шестьдесят девятом году я застрелил насмерть преступника при задержании. Целил в ногу, попал в артерию. Получил за это выговор. Справедливый - стрелять надо уметь лучше. Вы раскаиваетесь в этом? Да, раскаиваюсь. Раскаиваюсь по сей день. Я не палач, это не мое дело убивать. Это был не закоренелый преступник, а просто запутавшийся, отчаявшийся человек. Хотя на нем было убийство. Бытовое. Ему было всего двадцать восемь лет, а мне двадцать два. С тех пор я никого жизни не лишал. Итак, значит, вы считаете, что Кирилл на убийство не способен? Однажды я была у них в квартире, еще до ремонта, и по комнате пробежала мышь. Он так испугался, закричал...А мыши источник инфекции. В доме ребенок. Я сама выловила и раздавила эту мышь. А он при этом морщился и закрывал глаза руками. Какое там убийство, Павел Николаевич? Категорически не допускаю. А кого там убили? Это пока тайна следствия, Вера Георгиевна. Ладно, спасибо вам за информацию. Поеду я. Погодка сегодня, не приведи господь. Подбросьте меня до школы. Тут недалеко. Неохота в такую погоду пешком идти. Да, да, конечно, собирайтесь. У меня есть еще немного времени в запасе.

Вера Георгиевна быстро собралась, надела старенькую потертую шубейку и нелепую вязаную шапочку, натянула сапоги из искусственной кожи на рыбьем меху. Классно одет отличник народного образования, имеющий несколько правительственных наград? - усмехнулась Вера Георгиевна. - Имею шкурную мысль - хоть раз в жизнни приехать на работу на машине, и не на простой машине, а на "Волге" с мигалкой, вы ведь на такой? Хоть бы кто-нибудь из моих подопечных увидел. Вы знаете, как нас сейчас презирают дети за нашу бедность и скудость. Среди них много детей "крутых", они и задают тон в классах. Баксы, баксы, баксы - вот идеал жизни. А наши нелепые идеи о разумном, добром, вечном никому не нужны. При советской власти к нам все же немного уважительней относились. Мне-то еще ничего - я в младших классах работаю, там хоть что-то осталось от детства, от непосредственности, они так или иначе мир познают. А те, кто в старших классах работают, они просто на стену лезут от этого цинизма, от этого кошмарного восприятия действительности. Что вообще затеяло это правительство, этот президент? Культура, образование сводятся на нет, одно торжище кругом, всероссийское торжище, распродажа...Омерзительное время, Павел Николаевич.

Николаев довез Веру Георгиевну до самых дверей школы. Ого, вон наши стоят, воздухом дышат, хорошо, что хоть еще не курят, - указала она на группу малышей, толпящихся у входа. - Вот, увидели меня, а, глядите, как сразу зауважали! криво усмехнулась она. - Ладно, спасибо, заходите еще!

"Вообще-то она знает Кирилла довольно поверхностно", - подумал Николаев. - "Но, в целом, ее сведения о нем совпадают и с моим впечатлением. Жалкий он очень, взбалмошный, не для таких, как он это суровое время, испытывающее людей на стойкость, на силу характера".

Николаев поехал в морг на опознание убитого преступника Варнака. Несколько сотрудниц банков и обменных пунктов, два охранника, внимательно вглядевшись в убитого, признали в нем одного из нападавших и грабивших. Он в тулупе был, с бородой. Но улыбочка эта, он и мертвый словно улыбается, ее с лица не уберешь. Он это, точно он, - подумав, сказал охранник. - Он меня ударил пистолетом в висок. Этот человек был в шикарном длинном пальто и темных очках, я подумала - иностранец. А вот волосы у него мне показались какими-то странными, точно - парик это был, - подтвердила одна из сотрудниц сбербанка. - Страшный он какой мертвый. И улыбается, точно сейчас встанет. Живой был еще страшнее, - сказала ее сослуживица. Помнишь, как он меня на пол уложил... - Губы ее скривились от страшных воспоминаний, она была готова разрыдаться. Ничего, - утешил ее Николаев. - Он многих навсегда на пол уложил, так что вам крупно повезло.

Он составил протокол опознания, поблагодарил свидетелей и поехал в Управление. Настроение у него поднялось еще больше, когда ему сообщили, что и номера банкнот, найденных у Варнака в кейсе и дома совпадают с похищенными из банков и обменных пунктов. Через связи Варнака необходимо было выйти и на остальных налетчиков. Но полнейшей загадкой для следствия остался этот удивительный звонок, сообщивший о трупе Варнака. Неужели настолько процветали эти бандиты, если они готовы были пожертвовать такой суммой, чтобы убив Варнака, свалить все на него? А выстрел был сделан очень профессионально, один, и в голову. Объяснить такую щедрость убийцы было невозможно. Но дело сдвинулось с мертвой точки, и это уже радовало.

Варнака было довольно легко опознать уж очень характерная у него внешность. Яркие черты лица, этот рельефный нос с горбинкой, эти большие, глубоко запавшие глаза и рот, большой рот, скривившийся в омерзительной улыбке, не сошедшей с его лица даже после смерти. Такому человеку трудно затеряться в толпе. А вот бывают лица...Лица... Внезапно Николаев вспомнил лицо того человека, которого он встретил недалеко от дома Веры Георгиевны. Вспомнил, и холодный пот пробежал у него по спине. До него дошло, внезапно дошло, кто это был, и его хорошее настроение улетучилось, как дым... Ну и денек же сегодня, тринадцатого февраля. И впрямь - несчастливое число. Это же был Андрей Полещук, тот самый Полещук, которого они искали уже второй месяц. Никакой черной бороды, и без усов - тогда, в квартире Воропаевых у него были черненькие, коротко подстриженные усики, как же его меняло отсутствие усов! И эта потертая ушанка, пальтецо мышиного цвета... А тогда черное кожаное пальто на меху, норковая шапка, шикарный красный длинный шарф, запах французского парфюма, наполнивший комнату...Совершенно другой типаж.

Это был длинный, сутулый, безусый, некий замшелый интеллигент, не получающий полгода зарплату...Но это был он, безусловно, он. Глаза...Черные хитрые глаза, густые брови...Значит, Кирилл и его приятель Федя не солгали. А он уже просто уверился в их лжи. Значит, Полещук, действительно, в Москве. И каждый день меняет свою внешность. А он-то... Вот тебе и бессонная ночка... Ну, олух, ну осел... Никому, никому он про это не расскажет, какой ляпсус, какой стыд. Если бы он его узнал и задержал, все дело раскрылось бы мигом. Что бы там не было, как бы все не было запутано, но Полещук, безусловно, в курсе всего...

Николаев поглядел на часы - уже половина третьего. На три часа он назначил встречу одному свидетелю по делу Варнавского, он мог дать ценные сведения о связях Варнака за последнее время. Это очень важный свидетель. А часам к пяти он хотел съездить в больницу к Тамаре. Это надо было сделать обязательно, ведь, когда он ночью провожал ее в больницу, она была в ужасном состоянии. Но Николаев понимал и то, что ему совершенно необходимо снова встретиться с Верой Георгиевной. Немедленно встретиться.

Павел Николаевич сидел в кабинете, курил сигарету за сигаретой и мрачно глядел за окно - на вьюгу, все усиливавшуюся и усиливавшуюся, хотя, казалось бы, дальше некуда. Настроение было соответствующее погоде. Это бесподобно - вести дело, опрашивать свидетелей, вызывать к себе, ездить к ним, строить свою версию, и вдруг - встретиться нос к носу с разыскиваемым преступником, о котором он, кстати, и шел говорить со свидетельницей, и как ни в чем не бывало, пройти мимо. А ведь Полещук-то, наверняка, его узнал...То-то он смеется над ним теперь. Эта мысль поразила его больше всего, он прикусил губу от бешенства и стыда. Самое страшное - быть смешным, казаться дураком, хотя бы, самому себе...

Отказаться от допроса свидетеля он не мог, слишком уж важные сведения он мог дать, послать к Вере Георгиевне кого-нибудь вместо себя, например, Костю Гусева, он не хотел, могло бы получиться еще хуже, так и сидел как на иголках.

В каком-то сомнамбулическом состоянии провел он допрос свидетеля. Тем не менее, записал очень важные для дела сведения. Допрос длился более двух часов, свидетеля трудно было расшевелить, он был изрядным тугодумом, а, скорее всего, старался казаться таким. Однако, все, что было необходимо, он поведал Николаеву.

Николаев позвонил в больницу, и ему сообщили, что Тамаре значительно лучше. Тогда он решил ехать сразу в Ясенево. Шел уже шестой час вечера. Встреча с Полещуком не давала ему покоя, жгла его огнем стыда. Он сообщил в уголовный розыск, что по поступившим сведениям разыскиваемый Полещук каждый день меняет свой облик и теперь выглядит совершенно иначе. О том, что он сам видел его, разумеется, умолчал.

- ... Ну, Павел Николаевич! - рассмеялась Вера Георгиевна. - Вы теперь два раза на дню ко мне ездите, не иначе, как скоро свататься ко мне придете.

Николаев был мрачен и суров. Ему вовсе было не до шуток.

Я пройду? Извините, вьюга не прекращается, я весь в снегу, пока от машины дошел. Проходите, проходите, я еще не такая пришла. Обратно-то я как всегда пешочком целую остановку. Для променада.

Николаев разделся, прошел в комнату. Я вижу, что настроение у вас, как и днем прекрасное, - прищурился он, внимательно глядя на нее. А что же мне, вешаться, что ли, от такой чудесной жизни? Мне еще и пятидесяти нет, может быть, еще поскриплю. Дай-то Бог. А сегодня у вас вообще день визитов. До меня-то кто у вас был?

Вера Георгиевна сразу резко помрачнела, глаза стали злыми, неприступными. Был один знакомый, - глядя куда-то в сторону, ответила она. Какой именно знакомый? Вы как, в уголовном кодексе немного разбираетесь? Или мне дать вам некоторые пояснения? Дайте, - продолжая глядеть в сторону, сказала Вера Георгиевна. Поясню, это мой долг. Статьи 189 и 190 УК укрывательство преступлений и недонесение о преступлениях. Речь-то ведь не о краже яблок из соседского сада идет...Итак, какой именно знакомый был у вас сегодня днем? Андрей Полещук, - тихо ответила Вера Георгиевна. Вы можете сообщить, где он находится сейчас? Нет.

16 Вы просто лжете, Вера Георгиевна. Да не знаю я, где он сейчас! вдруг закричала она, глядя прямо в глаза Николаеву.Что он, будет мне сообщить, куда он поедет от меня?! Он же не дурак совсем, знает, что ко мне следователи часто наведываются. Зачем он приезжал к вам? Он сообщил мне, что Лена жива-здорова. Я же мать, в конце концов! У меня одна дочь, а больше никого на свете нет! А вы говорите прекрасное настроение, еще бы первая весточка за все время, я такое передумала... А сам он приехал в Москву по каким-то своим делам еще несколько дней назад. А уж какие у него дела, этого он мне не докладывал. А ко мне зашел передать привет от Лены. Он бы мог сделать это по телефону. Рисковал ведь. Наверняка он передал вам письмо. Ну передал, допустим. Где оно? Я его уничтожила, прочитав. Вы поймите меня тоже - мою дочь ищут, неужели мне хочется, чтобы она оказалась в тюрьме? Перескажите мне содержание письма. Примерно так: "Мама, прости меня, из-за любви к Андрею я предала всех - и тебя, и Вику. Сейчас я в порядке, нам с Андреем очень хорошо вдвоем". Ну, вроде бы, и все. Вы, Вера Георгиевна, вроде бы, считаете меня за идиота. Я следователь из Управления Внутренних дел, а не досужий репортер, собирающий жареный материал для статьи. Я веду дело о взрыве машины и гибели четырех человек. Ваша дочь имеет прямое отношение и к этому, и, возможно, к другому преступлению. А вы мне морочите здесь голову. Мне что, делать больше нечего, как по нескольку раз на дню мотаться к вам? Я просто возьму у прокурора санкцию на ваше задержание, и вы будете отвечать, как соучастница преступления. Хватит! Где Лена? Где они скрываются?!

Женщина молчала, опустив глаза в пол. Я жду! Господи, за что мне все это?! - крикнула Вера Георгиевна. - Почему я должна предать свою дочь, которая только и виновата в том, что любит этого беспутного Андрея? Не скажу я вам ничего, Павел Николаевич. Она проявила заботу о матери, послала весточку, а я ее выдам. Вы же ее арестуете, она будет в тюрьме среди преступников... Нет, я этого не допущу! Она не выдержит! Она ни в чем не виновата! Прекратите устраивать истерики! Неужели вы не понимаете, что она не может всю жизнь скрываться? У нее дочь, в конце концов! Да не враг же вы ей, в самом деле? И, кстати, почему вы считаете, что ее посадят в тюрьму? Полещука-то наверняка посадят, а ваша Лена вполне может отделаться объяснениями с вами и своим законным мужем, если она не совершала никаких преступлений. Мы их найдем и без вас, в конце концов. Я уже дал нынешние приметы Полещука, его ищут по всей Москве, он никуда не денется. Давайте вместе поможем Лене. Ну, Вера Георгиевна... Не знаю я, прямо, что делать... В какое положение вы меня ставите! Гамлетовские вопросы... Послушайте меня! Вы же учительница, вы гражданка России, наконец! - стал говорить какие-то казенные высокопарные фразы Николаев. - Вам ли идти против закона? В Крыму она, в Крыму! - закричала Вера Георгиевна. - Так, по крайней мере сказал мне Андрей. И то я буквально клещами вытянула из него эту информацию. А уж сказал ли он правду, этого я не знаю. А более точных координат он не дал. Насчет Крыма это правда? Это слова Андрея. По-моему, он сказал правду. Он плохо умеет лгать, я всегда замечала, когда он лжет. А больше он вам ничего не рассказывал? Про это похищение, про взрыв? Похищение они задумали с Леной, чтобы заморочить голову Кириллу. А что касается взрыва в машине, он сам ничего не понимает. Он в шоке, это для него что-то жуткое и непонятное. Володя Максимов был его друг, он согласился помочь ему, и чтобы он решил взорвать его и каких-то несчастных бомжей, которых он нанял за гроши это совершенно немыслимо и бессмысленно. Он дал Кириллу деньги, которые снял еще до Нового Года со счета их разоряющейся фирмы, потом Кирилл отвез эти деньги в положенное место, и они снова оказались в кармане Андрея вместе с личными деньгами Кирилла. Большую сумму прикарманил, между прочим, аферист проклятый... И Кирюше намекнул, чтобы язык свой не распускал, поосторожнее был, пригрозил ему. А Кирюшу напугать дело нехитрое. Вы видите, он сам мне все рассказал, хотя мог бы и не рассказывать. Но вот то, что произошло на дороге с этой машиной и теми, кто в ней был, совершенно не понимает и объяснить никак не может. Хорошо. Допустим. Но почему Лену и Вику привезли именно в дом Юрковых в Жучках? Откуда он знал Юркова? Он был знаком с Митей Мызиным, сыном Клавы, домработницы Остермана. Их познакомил Кирилл. Митя иногда делал мелкий ремонт в квартире Полещука. Вот он к нему и обратился, когда понадобилось какоето убежище для всей этой инсценировки. Митя предложил для этого заброшенный дом своего приятеля Юркова. А, значит, для чего Полещук приехал в Москву, он вам не говорил? Да нет же. Сказал только, что у него какие-то финансовые дела, кто-то ему что-то должен, с кого-то он должен что-то получить Мало ему все. Так. Понятно. Можно сказать, что он был с вами довольно откровенен, раз поделился историей всех своих сомнительных действий. Но неужели же он ничего не рассказал вам про их дальнейшие планы? Сколько они собираются так существовать? Живут, наверное, по поддельным документам. Денег у них немало, а сейчас за деньги можно сфабриковать фальшивые паспорта, загранпаспорта. Странно, что они до сих пор не уехали за границу. Извините, я как-то Ялту до сих пор заграницей не считаю. Вообще-то он намекал, что они собираются за границу, что только там они будут спокойны. Говорил что-то про Соединенные Штаты, туда ему хочется. Но пока он не закончил какие-то дела здесь. Видимо, денег маловато для такого дальнего вояжа. Я воспользуюсь вашим телефоном. Вы позволите? мрачно поглядел на нее Николаев. Конечно, - Вера Георгиевна растерянно глядела на него. Алло. Это Николаев. Я уже давал вам сведения, что разыскиваемый Полещук Андрей находится в Москве. Видимо по подложным документам. Внешность меняет каждый день. Еще поступили сведения, что разыскиваемая Воропаева Елена находится в настоящее время в Крыму. Свяжитесь с Уголовным розыском Украины. Более точных данных нет. ... Хорошо... Хорошо... Я еду домой, если что, звоните мне туда.

Он положил трубку. Ладно, Вера Георгиевна, - Николаев усталым взглядом поглядел ей прямо в глаза. Поеду я. Жена в больнице, так я ее и не успел сегодня навестить, дома двое детей, хорошо неподалеку, здесь, в Теплом Стане. У вас есть мой домашний телефон, если появятся какие-либо сведения о Полещуке, звоните. Нам надо найти Лену. Если все, что вы говорите, правда, в ее действиях нет состава преступления, и отвечать она будет только перед близкими людьми и своей совестью. А эти опасные игры с переодеваниями, исчезновениями, похищениями действительно становятся опасными - уже шесть трупов, этого что-то многовато для романтической любовной истории. Шесть?!!! - вытаращила глаза Вера Георгиевна.

Николаев подумал немного, рассказать ли ей про убийства Мызина и Юркова и решил рассказать. Боже мой!!! Боже мой!!! - схватилась за голову Вера Георгиевна. - Какой же все это кошмар! Неужели Андрей? Неужели он на такое способен?! Вот почему вы днем меня спрашивали, способен ли он убить человека? Почему же вы мне тогда сразу не сказали? Это же совершенно меняет дело... Я бы вам сказала, что у меня был Полещук. В какую темную историю он втянул бедную глупую Ленку, которая так любит его...Эх, любовь, любовь, воистину, от нее больше зла, чем счастья. Найдите ее, Павел Николаевич, найдите. Мне кажется, что про Крым он сказал правду. Пусть там прочешут все вдоль и поперек. Лена девушка приметная, на нее каждый первый мужик оборачивается, хотя, может быть, она теперь тоже под убогую работает, как и ее кавалер. И все же, полагаю, ее запросто можно найти, тем более, она приезжая, а сейчас не сезон. Это летом там столпотворение, человека искать, как иголку в стоге сена, а сейчас, в феврале... Я очень вас прошу. А если этот Андрей тут заявится, вы первый узнаете об этом. Я сумею его задержать и найду способ позвонить вам. Ладно, - Николаев поглядел на нее уже более мягко. - Понимать-то я понимаю, только сделать пока ничего не могу. А их затея становится все опаснее и опаснее. Вы еще не знаете некоторых подробностей их исчезновения. А они довольно пикантны. Да? Еще что-то... А что именно? Пока я не могу об этом сказать. Какой же все это кошмар! всхлипнула Вера Георгиевна. - Ну почему у меня такая горькая жизнь?! Я с двух лет воспитывала Леночку одна, и мне казалось, что я все делаю правильно. Она училась в той же школе, где я работала, она всегда была под присмотром. Я не баловала ее, но у нее всегда было все необходимое. Она была скромная, послушная, занималась музыкой и фигурным катанием. Потом любовь с этим беспутным Андрюшей... И деньги, ее развратили и испортили деньги, баксы эти проклятущие... Она так изменилась, когда вышла замуж за Кирилла. Ей понравилось быть богатенькой, она стала входить во вкус. Она ничем не помогала мне, зная, как я нуждаюсь. Она носила норковую шубу, одевалась в бутиках, продукты покупала в супермаркетах. А я в это время покупала к своему жалкому обеду по два соленых огурчика, а к чаю по три конфетки, вызывая презрительные взгляды продавщиц. Не могу же я питаться одной картошкой и кашами? Вы знаете, какая у меня зарплата? Кто придумывает эти зарплаты? Неужели этот негодяй полагает, что на такую зарплату можно прожить целый месяц? Да вообще, кто сказал, что учительница должна влачить такое жалкое существование? Почему у нас все шиворот-навыворот? При советской власти мы хоть кое-как сводили концы с концами, а теперь мы просто гибнем, околеваем мы от бедности и позора. А все что-то продают, перепродают, что творится, а, Павел Николаевич? Я сам получаю немногим больше вашего, а моя жена в библиотеке, наверное, и поменьше. И кормим двоих детей. Вы хоть одна... Это верно, - согласилась Вера Георгиевна. Хоть дома не перед кем стыдиться своего нищенства. Зато у меня дочь богачка, а теперь еще и авантюристка. Нечем мне вас утешить, Вера Георгиевна, - сказал со вздохом Николаев. Держите меня в курсе, это в ваших же интересах. До свидания. Счастливо вам. У вас очень тяжелая и ответственная работа.

Николаев поехал домой. Снегопад несколько стих, но дороги по-прежнему были ужасны.

Его порадовала дочь, которая к приходу отца приготовила котлеты с картошкой и салат из капусты. Дети уже поели, Вера готовила уроки, Коля смотрел телевизор.

Николаев выпил рюмку водки, пообедал и завалился спать, хотя было еще очень рано. Его промашка с Полещуком никак не выходила у него из головы, не давала ему покоя. На его работе голова должна быть всегда ясной, что бы не произошло - болезни близких людей, бессонные ночи, усталость - слишком уж серьезными последствиями чреваты подобные ошибки. Самое скверное, что в данном случае так и оказалось.

Наблюдение за квартирой Полещука на проспекте Вернадского и квартирой его родителей в Солнцево результатов не дало. Злополучный Полещук опять как сквозь землю провалился. Из Крыма пока тоже не поступало никаких сведений.

Так прошел весь февраль. Тамара поправилась, выписалась из больницы. Но тут появилась новая проблема, хоть и вполне житейская. Товарищ, который обещал Николаеву продать свою "шестерку", объявил ему, что продает ее немедленно и, если Павел хочет, то пусть покупает, или он продаст ее другому. А Николаев видел машину, и она ему очень понравилась, она была ухоженная, вылизанная, двигатель работал прекрасно. Дело было за одним - не хватало денег. Он обегал всех своих знакомых в поисках денег, но ему обещали дать взаймы только к апрелю, а только начинался март.

Наконец, с помощью Тамары Николаев раздобыл необходимую сумму, раскрыв ей тайну накопления полутора тысяч долларов. Он сумел убедить ее, что им совершенно необходим личный автотранспорт, нарисовал радужные перспективы автомобильного отдыха, решения кучи назревших проблем и вообще повышения своего и семейного уровня жизни. И именно она заняла у своих родственников недостающие пятьсот долларов.

... И вот наступил долгожданный день. Была суббота, выходной, они с хозяином съездили и переоформили машину, и Павел Николаевич подкатил к подъезду на собственном бежевом "Жигуленке" шестой модели. Он гордо остановил машину, к нему подошли двое соседей-автолюбителей, завязался деловой мужской разговор по поводу достоинств и недостатков купленной машины. Вышла из подъезда и Тамара в накинутой на плечи спортивной куртке, а за ней появился и Коля. Верочка сочла ниже своего достоинства выходить из дома смотреть машину. "Шестерка", - деловито пробасил Коля.А движок какой? Хороший, хороший движок, шестой, не беспокойся. Зверь машина, я плохую не взял бы. Когда только, Паш, ты будешь с ней возиться? - недоумевала Тамара. - Тебе и детьми заняться некогда, а ты еще это себе на шею повесил. Том, машина в идеальном состоянии, отвечал Николаев. - Почему это я должен с ней возиться? Это тебе не наш прежний лимузин. Он указал подбородком на несчастный красный 412-й "Москвич", так и торчавший грудой металла напротив соседнего подъезда. Я сам видел, как Вовка с ней обращался. Он машину с закрытыми глазами собрать и разобрать может. Ты послушай, как движок работает... А? Шепчет, не слышно ведь ничего. Прокатись, Павел, испытай на дороге, - посоветовал сосед. И то верно, - согласился Николаев. - Давай, Том, переоденься, съездим-ка мы к твоей матушке. Навестим и машину заодно проверим на прочность. Что я пока проехал? Тут рядом. А в Отрадное съездить через весь город - это уже что-то. Поедем, - согласилась Тамара - Может быть, там Вадим будет, пусть поглядит, на что деньги давал. Пап! высунулась из окна Верочка. - Тебя дядя Костя срочно к телефону. Говорит, чтобы немедленно подошел! Съездили, короче, - с укором в глазах поглядела на мужа Тамара. Ты чего злишься? - удивился Николаев. Костя, наверное, хочет узнать, купил ли я машину. Сейчас поднимусь!