Кугитангская трагедия

Кугитангтау — пустынное, зелёное среднегорье, поросшее жёсткими травами да кустарниками. Множество ущелий в этих горах: Огибая дикие, каменистые холмы, они словно бы вытекают на равнину, чтобы встретиться с Амударьей. В пору таянья снегов по этим ущельям шумят сели, похожий на мелкие, но очень бурные речки. Горная вода выкатывает к подножию остробокие камни и выносит огромное количество ила. Сели прекращаются, и горячее солнце превращает былые разливы в зелёные луга.

Если же углубиться в горы, то на пути встретится много карстовых воронок, провалов и подземных пустот. Где-то здесь, в горах, хранит свои древние тайны карлюкская пещера Хашамой. Учёные предполагают, что много тысячелетий назад в ней обитали люди.

На предгорной равнине виднеется одинокий холм. По всей видимости, как и сотни других, разбросанных по территории Туркмении, он искусственный, его давным-давно возвели человеческие руки. Когда многочисленные войска Александра Македонского переправились на бурдюках через Амударью и высадились у подножия Кугитангтау, — холм этот уже существовал, и на нём стояла бактрийская крепость. Позднее здесь останавливался Султан-Санджар, когда шёл на карлюков. Прошли через холм, превратив крепость в развалины воины Чингиз-хана. И, конечно, здесь побывали войска железного хромца — Тимура.

Время до нас не донесло, и мы не знаем, как это место называлось во времена великих завоеваний. Позднее большое поселение на этом холме образовалось лет триста тому назад и имя ему было Таупыр — горное село. Постепенно оно разрослось (войн долго не было, а около холма пролегали караванные и водные пути) и стало называться Базар-Тёпе — рыночной холм.

По пятницам в Базар-Тёпе шумели большие торжища. Сюда отовсюду съезжались купцы. На каюках переправлялись через Амударью афганцы и гости из Керки, приезжали люди из более отдалённых поселений — Бухары, Денау, Душанбе, — привозили всевозможные товары. Караван-сарай был постоянно заселён. Гостили приезжие и у местных жителей. Во дворах дымили тамдыры, суетились люди, иногда на весь Базар-Тёпе разносилась песня заезжего бахши. Но такое случалось не часто — базартепинцы больше были приучены к «песне» азанчи, которая пять раз в день исполнялась с высоченной стены глинобитной мечети.

Громадной и величественной была здесь мечеть. Её и построили такой, чтобы всё прочее в сравнении с ней казалось ничтожным. Жалкие глинобитные кибитки, войлочные юрты выглядели перед храмом аллаха скопищем гнёзд. И люди, входя под бирюзовый купол мечети, словно придавленные величием этой обители, сгибались, падали на колени и склонялись ниц.

Со всех сторон к мечети подступали жилища, и лишь широкая рыночная площадь прерывала нагромождение кибиток и юрт, деля Базар-Тёпе на две части. По одну сторону рынка селились люди племени гелекел, по другую — узун. Они не выказывали друг к другу особой вражды, но держались особняком. Каждый считал, что его племя выше и достойнее, но в общем-то как в одном, так и в другом племени люди занимались ремесленничеством, земледелием, скотоводством. Впрочем, баи, аула и муллы искусно создавали и поддерживали межплеменную вражду — это было им выгодно. Ведь с враждующих, которые беспрестанно шли в мечеть с жалобами на своих соседей, святые отцы получали мзду. От этих взяток, подачек и хушир-закята — основного налога в пользу мечети, они баснословно богатели. Безропотное поклонение аллаху, верность адату и шариату, казалось, были написаны на лице каждого базартепинца.

Широкая, разветвлённая система духовенства глубоко вошла в жизнь и быт здешних людей.

К концу прошлого столетия около пятисот хозяйств Базар-Тёпе всецело подчинились старосте Махматкулу-эмину, кази — молле Ачилды, блюстителю порядка. Джафару Махматкул-эмин-оглы и влиятельным аксакалам — вожакам племён. В свою очередь, правители Базар-Тёпе держали ответ перед келифским беком и кугитангским кази, а те входили в состав правящей верхушки эмира бухарского.

Словом, аул Базар-Тёпе был таким же, как и сотни других туркменских аулов. С утра выкрикивал призыв к молитве азанчи, и люди, опустившись на коврики, свершали намаз. Но едва наступал день — начинались иные заботы. Гончары принимались за изготовление чашек и пиал, женщины начинали хлопотать по хозяйству — заквашивали молоко и пекли чуреки, а детвора обычно выгоняла коров, коз и баранов в ущелья, на траву. Дюжие чабаны в мохнатых тельпеках, с кривыми палками в руках и огромными овчарками ходили за отарами, охраняя байское добро. Часть мужчин уходила на разработку соли, которую они добывали в горах и пещерах Базар-Тёпе. По возвращении они измельчали её и продавали приезжим торговцам.

Наличие здесь горной речки Куйтен-Кугитанг сделало это место удобным для развития животноводства, в силу чего тут образовалось много аулов. Речка эта существует и в настоящее время, — по ней постоянно струится вода, — хорошее подспорье для колхоза имени М. В. Фрунзе Чаршангинского района.

В одну из пятниц, к вечеру, когда уставший люд покидал базарную площадь, в горах начали собираться тучи. Пространства от Амударьи до самого подножия гор было пока что светлым, но и тут парило и пахло близким дождём. Тучи постепенно надвигались на равнину, беспокоя всё живое влажным удушьем. Вскоре далеко над вершинами стали вырисовываться синие вертикальные полосы и донёсся отдалённый гром. Возле юрт тревожно замычали коровы, поворачивая длинные шеи, забеспокоились верблюды.

Ишали-ага едва успел возвратиться с базара, пошёл дождь, а затем густой крупный град. Вместе ^с лавиной белых скользких шариков, с неба обрушилась яркая, вспарывающая тучи молния и прогремел прямо над Базар-Тёпе гром.

— Аллах всевышний, всемилостивый; спаси нас, — испуганно прошептал Ишали-ага и, войдя в глинобитную кибитку, крикнул; — Эй, кто тут! Солтанмурад!

Из глубины тёмной комнаты, откликаясь, вышла женщина. Лицо её было испуганным, Ишали-ага понял, что ни Солтанмурад, ни пятнадцатилетняя дочь Янгыл не вернулись ещё с гор. Утром, как всегда, они отправились пасти коз. А теперь их застал град и они, наверное, отсиживаются где-нибудь под скалами.

Ишали-ага вновь направился было во двор, но отпрянул перед ужасающим зрелищем: вся равнина от гор до Амударьи, от земли до неба закрылась чёрным пологом и змеевидными молниями. Град хлестал с ожесточённой силой, и уже со двора к склону холма бежали мутные ручьи. «А что там теперь творится! — подумал Ишали-ага о горных лощинах. — Надо бы поехать туда, но как?» В Базар-Тёпе не слышалось вовсе людских голосов, всё заглушал шум падающего града…

Хлынувший внезапно среди дня ливень, а потом и град застал детей Ишали-ага в неглубокой, травянистой лощине. Солтанмурад в это время, забыв о козах, положившись целиком на свою сестру Янгыл, увлечённо играл с дружками в шашки — дуззум. А Янгыл сидела под деревом на пологом склоне ущелья и перебирала тюльпаны, которые ей принёс с вершины горы соседский юноша Арзы. Девушка давно уже замечала за ним, что он неравнодушен к ней — так и ищет момента, чтобы остаться с ней наедине. А в последние дни он вовсе не отходил от неё, стараясь предугадать все её желания. Утром, едва она заметила, что белая коза отбилась от стада, — Арзы сразу схватил кнут и возвратил козу в стадо. Потом он посмотрел на девушку горячими влюблёнными глазами, и она, не зная, как вести себя с ним, вдруг заговорила о цветах. Тогда Арзы, словно молодой орёл, сорвался с места и помчался в гору. Вскоре он вернулся с целой охапкой ярко-красных тюльпанов.

Первые крупные капли дождя вспугнули Солтан-мурада.

— Эй, Янгыл-джан! — крикнул он. — Не пора ли домой? Дождь пошёл!

— Ох, какой ты трусливый! — насмешливо отозвалась Янгыл. — Дождя испугался! — Ей не хотелось уходить с этого места. Нравилось бесконечно перебирать тюльпаны и чувствовать на себе тёплый, ласковый взгляд Арзы.

Но дождь сразу превратился в ливень, и вскоре посыпался белыми шариками град, ударяя по плечам и голове. Арзы крикнул, чтобы Солтанмурад поскорее гнал коз в пещеру, под скалы, и сам вместе с Янгыл побежал туда. Скорее это была не пещера, а глубокий каменный грот в самой низине ущелья. Пригнав сюда коз, ребята уселись под скалой, и решили переждать разыгравшуюся грозу.

При каждой вспышке молнии в глазах девушки загорались огоньки. Прокатывался по ущелью гром, и белое личико Янгыл словно покрывалось тенью, а взор её становился тревожным и беспомощным.

Прижимая тюльпаны к груди, она оглядывалась на Арзы. Тот чувствовал и понимал, как она нуждается в нём, в его поддержке. Ему так хотелось прижать её к сердцу и говорить ласковые и утешающие слова, но он только думал: «Как она хороша! Как славно, что мы появились на свет в одно время! Как замечательно, что мы живём в одном ауле и знаем друг друга с самого детства! Милая Янгыл, как я тебя буду любить и жалеть, когда ты станешь моей женой!» Мысль о том, что когда-нибудь Янгыл войдёт в его дом, вдруг принесла ему неуверенность и боязнь. «Но неужели кто-то встанет нам на пути? Неужели Ишали-ага не отдаст Янгыл за меня?» — забеспокоился Арзы и с состраданием стал оглядывать Янгыл, словно она собиралась уйти от него навсегда. Придвинувшись поближе к ней, он смотрел на её чистое белое лицо, заглядывал в её большие чёрные глаза, ища в них ответа. Она опустила в смущении веки. И он перевёл взгляд на чёрные косы, лежавшие на груди, и на гульяка, сверкающую у самого подбородка.

— Янгыл, — тихонько позвал он.

— Ну, чего ты, — стыдливо отозвалась она, и Арзы заметил в её глазах слезинки счастья.

Гром ещё несколько раз гулко прокатился по ущелью, ещё сильнее хлынул град, и вдруг всё стихло. В разорванные тучи брызнул яркий солнечный свет, засияла голубизна неба. Наступила такая мёртвая тишина, что казалось — если сейчас громко крикнуть, то обрушатся скалы. По склонам гор почти неслышно стекали ручейки, прибитые к земле травы и цветы выпрямились и зазолотились на солнце.

— Давайте выгонять, — предложил Арзы.

— Кач, кэч! — закричал Солтанмурад и щёлкнул кнутом. Козы с громким блеяньем начали покидать убежище. Вслед за ними Янгыл и Арзы стали подниматься по склону.

— Ох, какая красота после этого града! — восхищённо воскликнула девушка и сразу насторожилась: откуда-то с гор донёсся нарастающий грохот, словно тысячи всадников шли в атаку. И прежде чем они догадались что это такое, увидели, как из-за поворота ущелья вылетел грязно-жёлтый пенистый поток и с бешеным рёвом помчался мимо них вниз, к Амударье. В считанные секунды ущелье превратилось в бурную горную речку. В её коричневых водах неслись сломанные деревья, живые ещё овцы и козы. Янгыл и Арзы с, ужасом увидели, как грязный стремительный потов подхватил и их козу и козлёнка.

Цепляясь за кусты, Янгыл поднялась выше по склону горы и что было сил бросилась в ту сторону, куда вода, унесла козу с козлёнком. Арзы с трудом догнал её и они побежали вместе. Они хотели во что бы то ни стало спасти бедных животных. Внизу ревел горный поток, сметая всё на своём мути. Повсюду слышались блеянье овец а коз, рёв верблюдов, ржание лошадей и громкие крики людей. Янгыл и Арзы увидели, что от Базар-Тёпе к ущелью скачут всадники. Они, конечно, узнали о страшном бедствии и теперь торопились спасти своё добро.

Янгыл и Арзы бежали до тех пор, пока не оказались у широкого разлива. Здесь бешеный поток, потеряв силу, образовал огромное, но спокойное озеро. Сколько камней, сколько трупов животных вынес сюда сель!

Подойдя к самому уреза воды, Янгыл остановилась. Подошёл и Арзы. Вдруг он увидел среди камней ягнёнка. Тут же он вошёл в воду, отвалил камни и вынес барашка на сушу. У Янгыл покатились градом слёзы.

— Это не твой, — попытался успокоить её Арзы.

— Всё равно жалко, — всхлипывая, проговорила Янгыл. — Был живой, резвился, бегал, грелся под животом у матери, а теперь мёртвый…

— Милая, прошу тебя, не плачь, — взмолился Арзы. — Я не могу видеть твоих слёз… Я очень люблю тебя, Янгыл… Хочешь, мы никогда с тобой не будем расставаться, всегда будем вместе?

Девушка посмотрела на него глазами, полными слёз, и улыбнулась. Арзы взял её за руку, легонько сжал пальцы.

— Янгыл, если ты тоже любишь меня, то я скажу своим, что хочу взять тебя к себе в дом…

Янгыл словно вышла из оцепенения. Рукавом кетени она вытерла слёзы, глаза её стали печальнее и строже.

— Ах, Арзы, я могла бы пойти с тобой хоть на край света… Но только я не знаю — сбудется ли моя мечта? Недавно ночью я слышала разговор отца и матери обо мне. Отец сказал ей, что хочет меня отдать за нашего родственника муллу Лупулла.

— Да ты что говоришь, Янгыл… — Арзы был сражён таким страшным ответом. Он побледнел, съёжился от прихлынувшей горечи и бессознательно потирал пальцами горло, — ему нечем было дышать.

— Что с тобой, Арзы? — испугалась Янгыл. — Не надо так отчаиваться. — Она доверчиво дотронулась до его плеча и призналась: — Я тоже не могу жить без тебя… Хочу, чтобы ты знал, что если я умру, то буду принадлежать земле, если буду жива — буду принадлежать только тебе…

Со склона горы донёсся крик. Это Солтанмурад гнал коз. А навстречу ему, от Базар-Тёпе, мчались всадники. Среди них был и отец Янгыл. Как только он увидел дочь, а затем и сына с козами, сразу соскочил с седла.

— Все живы-здоровы, Янгыл-джан? — с беспокойством спросил Ишали.

— Белая коза потонула… и козлёнок, — глухо отозвалась Янгыл.

— Мы спрятались под скалой и там спаслись от града! — горячо стал рассказывать Солтанмурад. — Ох, сколько деревьев, сколько камней сорвало!

Но Ишали-ага не стал выслушивать сына.

— Слава аллаху, кажется, всё обошлось, — проговорил он тихо и распорядился, чтобы дети гнали коз в аул. Сам он вместе с другими поехал в горы — взглянуть на разбушевавшуюся стихию.

Вечером в Базар-Тёпе только и было толков о бог весть откуда взявшемся граде и селе. В семьях подсчитывали урон: многие лишились овец, коз и даже верблюдов. В семье Ишали тоже говорили об этом. Жалели, что пропала дойная коза — теперь молоко придётся брать у соседей. Но больше радовались, что дети вовремя догадались выгнать коз из пещеры, иначе поток погубил бы и их. Стоило промедлить минуту-другую и могло случиться непоправимое.

Янгыл быстро забыла о случившемся несчастье, и её воображение целиком захватил разговор Арзы. Она легла спать, но никак не могла уснуть — он стоял перед её глазами: высокий, широкоплечий и очень красивый. Лицо Арзы было бледным, а глаза выражали мольбу и отчаяние. Впервые девочка ощутила невыносимую тоску по нему… Впервые в полном сознании и с каким-то предчувствием неотвратимой беды она поняла, что не может жить без него. Она стала вспоминать все предыдущие беседы с ним, игры в айтерек, всё, всё, что было связано с ним, и незаметно перенеслась в недалёкое детство. Да, да, путь в эту тревожную взрослую жизнь они начали вместе, едва научились ступать по земле. Тогда же и подружились, и вот теперь детская дружба разрослась в любовь.

В кибитке было душно. Янгыл встала, надела кетени и чувяки и тихонько вышла во двор. Над курганом Базар-Тёпе, над мечетью, мазанками и юртами, над всем предгорным простором, над вершинами Кугитангтау разливался лунный свет, и в этом свете дрожало ночное весеннее зарево. Янгыл стало вдруг до слёз тоскливо. Ей захотелось плакать навзрыд, чтобы как-то освободить душу от неосознанной тоскливой радости. Предчувствие близкого и желанного счастья всю переполнило её.

— Янгыл, — вдруг услышала она голос Арзы. — Милая, не бойся, это я. — Он тихойько вошёл во двор и глаза его светились счастливым страхом. — Я давно здесь тебя жду… Я почему-то решил, что ты обязательно выйдешь ко мне — и ты вышла… Я думаю — это по воле аллаха, иначе бы не догадалась, что я жду тебя, ведь мы не договаривались…

— Ах, Арзы… — девушка закрыла лицо ладонями и почувствовала, как он привлёк её к себе, прижимаясь, к лицу и лбу горячими губами.

Словно тюльпан в объятиях лёгкого весеннего ветра трепетала она, задыхаясь от счастья и смертельного страха. Если бы кто-нибудь сейчас вошёл во двор, то влюблённые не нашли бы в себе сил оторваться друг от друга — так велика была жажда их встречи. За дувалом заблеяли козы. Янгыл тихонько вздрогнула и высвободилась из горячих объятий Арзы. Они подошла к агилу, и их желанное счастье вспыхнуло с новой силой.

Только ты, Арзы, только ты, — повторила она с жаром. — Я готова даже умереть вместе с тобой. — И он, отвечая ей теми же словами, осыпал её поцелуями.

Однако страх и благоразумие, что их могут увидеть вдвоём, заставили влюблённых распрощаться. Арзы, полный счастья и надежды, что завтра снова встретится с Янгыл, как только они выгонят овец к горам, ушёл домой.

Ещё не поднялось солнце, ещё не совсем рассеялся мрак, ночи, а в небе над Базар-Тёпе закружились стервятники. Богатой добычей наградил их горный сель: десятки трупов животных вынес он на съедение голодным хищным птицам…

А к мечети, на заунывный призыв азанчи, собирались правоверные. Белобородые аксакалы и мужчины помоложе — свои и приезжие — стелили молитвенные коврики — намазлыки, потихоньку говорили о вчерашнем бедствии и качали головами. Но вот на мамберу взошёл молла Ачилды: в тюрбане и халате с широкими рукавами. Скорбно углядел собравшихся, и намаз начался…

Чабан Закир-ага, широкоплечий, высокий мужчину лет сорока пяти — молиться в мечеть никогда не ходил. В неё ходили только казн, муллы, старшины племён и другие влиятельные люди, которые ничем, не занимались, кроме как читали наставления своим подчинённым, а между всем этим — вели торговлю. Как и большинство базартепинцев, чабан расстилал свой намазлык на плоской крыше или во дворе и свершал молитву. И сегодня он не изменил раз навсегда заведённому порядку. Однако, бросив коврик под ноги и опустившись на колени, Закир-ага произносил молитвы рассеянно, язык его плохо повиновался, а сердце болело, переполненное предчувствием беды. Да и было о чём печалиться. Закир-ага выпасал овей самого моллы Ачилды. Отара у моллы и без того большая каждый год росла за счёт молодняка и овец, прибывавших в неё по хушир-закяту. Другой бы да его месте постарался сделать жизнь своего чабана, если уж не счастливой, то сносной. Но молла Ачилды, человек до крайности жадный и расчётливый, держал своего, чабана в чёрном теле. Ведя полуголодный образ жизни, Закир-ага давно занимался приработками. И вчера, в пятницу, оставив отару подпаску — чолуку, он направился к Амударье, чтобы подшибить несколько монет на выгрузке и погрузке купеческих судов. Ушёл с самого утра. Дело ему нашлось: таскал с берега на русский пароход мешки с шерстью.

Получив за работу несколько таньга, он был доволен и как мог жестами и добрыми словами поблагодарил русского купца. Тот в свою очередь приглашал его и впредь помогать урусам, и чабан ушёл с берега лишь к вечеру, довольный и весёлый. А когда стал подходить к Базар-Тёпе, то узнал о страшном бедствии. Закар-ага, зашёл к чолуку. Тот лежал на кошме в кибитке и на его зов не поднял головы. Закир-ага встряхнул подпаска за плечо. Чолук всхлипнул, что-то начал объяснять, и чабан с горечью понял, что из отары хозяина восемь овец захлебнулись в горном потоке. Не задерживаясь более, Закир-ага направился к молле Ачилды, чтобы убедиться, действительно ли такое несчастье свалилось на его голову. И если это так, то какое же наказание готовит скаредный молла для него, провинившегося. Молла Ачилды не стал разговаривать с чабаном. Он лишь процедил сквози зубы: «Завтра разберёмся». А когда Закир-ага спросил: «Можно ли мне, хозяин, идти к вашей отаре?», тот зло ответил: «Не надо…»

Совершая утренний намаз, Закир-ага мучительно думал — идти ли к молле, или он пришлёт за ним своих слуг?

Вскоре после того, как он закончил свой намаз, к кибитке подошли два нукера. «Ну, вот, я так и думал», — горестно отметил про себя чабан и стал натягивать на плечи свой видавший виды халат. Нукеры велели ему следовать за ними. Закир-ага не стал расспрашивать. Молча они миновали базарную площадь и вошли в полумрак мечети. В ней собрались человек десять: староста, несколько святых мулл и сам молла Ачилды. Были тут и посторонние, оставшиеся послушать, что сделает молла со своим чабаном. Среди них находился и отец Янгыл — Ишали-ага.

— С волеизъявления аллаха и нашего согласия, приступайте к делу, молла Лупулла, да решится по справедливости наш суд, — со скорбной вежливостью произнёс молла Ачилды. Впервые он выступал не в роли кази, а в роли потерпевшего, но и здесь, пользуясь властью, назначил своего ученика вести суд.

Молла Лупулла сразу задал вопрос чабану — как могло случиться, что его не оказалось у отары во время селя?

Закир-ага не стал запираться и рассказал всё, как было.

— Вы навлекли на себя, Закир-ага, двойной грех, — заключил молла Лупулла. — Первое — бросили хозяйское добро, второе — вошли в сношения с капырами. Урусы грязнят своими каюками священный Джейхун, а вы принесли от них эту грязь в Базар-Тене…

— Истинно так, — с одобрением подтвердил слова своего ученика молла Ачилды и тот, высокий, сутулый, со взгорбленной спиной, зардевшись от похвалы, вдруг выпрямился, потрогал чёрную бородку и провозгласил:

— Именем аллаха и нашим судом праведным повелеваем вам, Закир-ага, до наступления полнолуния вернуть молле Ачилды стоимость восьми овец. За неуплату положенного в срок пострадавший возымеет право на имущество ваше…

Всё это время, пока шёл суд, Ишали-ага с любопытством рассматривал будущего зятя и находил, что хоть с виду он и неказист, но ум у него есть. И как только молла Лупулла вышел из мечети, Ишали-ага присоединился к нему и взял под руку.

— Что и говорить, вы справедливо решили дело, — польстил ему Ишали-ага.

— Послушанию и справедливости учит нас коран, — высокомерно ответил молла Лупулла.

— Я давно хотел с вами вместе выпить по чашке чаю… Не могли бы вы зайти ко мне? — предложил вдруг Ишали-ага.

— С удовольствием, дорогой Ишали-ага. Видно богу угодно, что вы меня приглашаете… Всё от бога…

В комнате у Ишали-ага они сели на белую кошму. Жена хозяина подала чайники и кристаллический сахар — набат. Молла Лупулла, напустив на себя важность, начал беседу о боге и его могуществе.

— Бог есть, единое бытие, разлитое во всех земных тварях. Он вечно обнаруживается и проявляется…

— Значит, содеянный грех чабаном Закиром тоже божеское проявление? — испуганно воскликнул Ишали-ага.

— Разумеется, — невозмутимо отозвался молла Лупулла. — Бог в, чабане увидел дьявола. Ибо он вступал в связь с урусами. И покарал и его, и других за то, что допустили грех…

— Да… да, пожалуй, это так и есть, — согласно закивал Ишали-ага.

— Всё от бога и всё к богу, — заверил молла Лупулла. — Цель сотворения человека — служение богу. Искание истины — совершеннейшая часть этого служения…

Выпив чая и откушав баранины, молла Лупулла почтительно распрощался с хозяином, и Ишали-ага тотчас пришёл к выводу, что зря Янгыл сидит дома, пора её готовить к выдаче замуж за этого человека…

Чабан Закир-ага тем временем решал, что ему делать дальше. Он ходил по двору, заложив руки за спину, гневно говоря жене:

— Четырёх наших овец, которые в отаре, придётся отдать хозяину сегодня же. Пусть возьмёт… пусть подавится! Остальных немного подождёт.

Жена скорбно внимала словам мужа и всё время думала: где же теперь Закир будет добывать хлеб? И он, словно подслушав её мысли, сказал:

— Теперь в Базар-Тёпе мне делать нечего. На кусок здесь не заработаешь. Останешься с детьми, а я пойду на заработки к урусам. Корабли грузить буду, как-нибудь проживём…

Услышав плач и причитания жены, Закир-ага прицыкнул на неё и скрылся в кибитке. Вечером, забросив за плечи полупустой хурджун, чабан спустился с холма Базар-Тёпе и быстро зашагал в сторону Амударьи.

А Арзы и Янгыл в тот вечер, как всегда, вместе пригнали коз. За день они, о многом переговорили, и теперь Арзы решил, что пора объявить своим родителям, чтобы они посылали сватов в дом Ишали-ага.

Янгыл же, едва переступившую порог своей кибитки, Ишали-ага спросил:

— Не устала ли? Всё ли хорошо в горах?

— Хорошо, отец, очень хорошо! — отозвалась Янгыл, удивляясь столь необычным вопросам отца.

— Было хорошо, будет ещё лучше, — таинственно заключил Ишали-ага. — Иди к матери, она ждёт тебя.

Янгыл, войдя во вторую комнату, увидела мать за налаживанием коврового станка. Бике-эдже, взглянув на вошедшую дочь, приветливо улыбнулась:

— Ну, вот, доченька, и твоя пора наступила. Сядешь ткать свой самый лучший узор. Посмотри, какая хорошая пряжа!

Янгыл сразу всё поняла.

— Кто он, мама? — спросила она, покусывая от волнения губы.

— Разве тебе не всё равно, доченька? Да и кто спрашивает об этом? Отдадим тебя человеку достойному…

Янгыл повалилась на кошму и горько заплакала.

В горах светило тёплое ласковое солнце, всё выше и выше поднимались травы, цвели кустарники, и красными островками пламенели маки.

Арзы, как и прежде, пригонял сюда коз, но ничего его теперь не радовало: ни красота гор, ни буйство весны, — юноша всё время думал о Янгыл.

Весть о том, что ей запретили выходить из дому и скоро продадут за калым, подействовала на него столь угнетающе, что первые три дня он проболел — не мог подняться с постели: Он не мог жить без Янгыл, а главное, не мог представить её в объятиях чьих-то чужих мужских рук… По ночам он бредил её именем, горел, словно на него навалилась лихорадка.

Отец юноши, видя это, заслал сватов в дом Ишали-ага. Но посланников там приняли холодно, ответили, что девушка ещё молода и её не собираются выдавать замуж. Сваты обо всём доложили отцу Арзы, а тот как мог успокоил сына. Арзы начал строить иллюзии: «Пройдёт ещё немного времени, и родители Янгыл согласятся». Ему не хотелось думать, что сватам был дан вежливый отказ.

Но именно так оно и было. Мшали-ага и думать не хотел, чтобы его дочь стала женой человека из другого, не его племени. Отказав одним, Ишали-ага зовёт не собирался скрывать, что выдаёт дочь за человека именитого и достойного. По Базар-Тёпе уже ходили слухи о скорой свадьбе Янгыл и моллы Лупулла — любимого ученика кази.

Арзы ничему этому не хотел верить, и, находясь в предгорьях со своими козами, сжигал своё сердце сомнениями: «Неужели Ишали-ага откажет?»

Тем временем Янгыл ткала свой свадебный ковёр. И пока у неё плохо это получалось. Но рядом с ней постоянно находилась мать и подсказывала, как вязать и обрезать узелки, рассказывая попутно, какие ковры бывают на свете. Мать всё время твердила, что девушка-невеста должна отобразить на ковре свою любовь к будущему мужу. Но Янгыл всё время думала о своём любимом и бедном Арзы, и ковёр у неё получался с печальными оттенками. Эрсаринская роза на ковре не цвела и не радовала, а была поникшей и толкала на глубокие раздумья о несчастной любви.

Между дел Янгыл забавлялась с малышами своего старшего брата Таджи. Глядя на двух маленьких девочек, она задумывалась о свеем будущем и сознавала, что и у неё когда-то будет ребёнок, и от мысли, что этот ребёнок будет от нелюбимого, приходила в смятение. «Ведь самое большое счастье на земле, — думала Янгыл, — когда встречаются двое, по взаимной любви соединяют свои судьбы, рождается новый, третий человек и живёт, и растёт, и переживает тех, что дали ему жизнь. И сам он в своё время кому-то подарит жизнь. И так без конца…»

Мысль о том, что ей придётся жить не с Арзы, убивала в девушке все радости жизни. Глаза её, наполненные печалью и слезами, вызывали сострадание даже у матери, но ненадолго. Бике-одже, видя, что дочь опять о чём-то думает, начинала утешать её, а потом и ругать за слёзы и вздохи. Тут же следовали правоучения и наставления о безропотном подчинении воле родителей, о законах шариата. Разбитая душевно, Янгыл снова принималась за ковёр. Руки её двигались безвольно, и в измученной душе не было ни капли надежды вырваться на свободу и встретиться со своим любимым. Да разве эта встреча спасла бы её от отчаяния и могла бы изменить что-либо в её судьбе, — ведь судьба её уже решена. Встреча с любимым только разбередила бы и без того измученное сердце.

Отчаяние же Арзы дошло до предела, когда он узнал, что очень скоро его любимую отдадут этому длинному, сухожилому, чахоточному мулле Лупулла. Арзы в отчаянии начал искать встречи с Янгыл. «А как же наша клятва? Неужели она нарушит её?» терзаясь, спрашивал, он себя и, точно повзрослев, хорошо понимал, что их клятва — всего лишь искренний порыв горячо любящих сердец, а жизнь совсем-совсем иное.

Вечерами он подходил к двору Ишали-ага и часами простаивал в надежде, что выйдет Янгыл, и им удастся встретиться вновь. Он видел её мать, отца, братьев, сестрёнок. Однажды, увидев её, Арзы подойти побоялся и только издали помахал ей рукой и заметил, что она остановилась, посмотрела в его сторону, а затем скрылась в кибитке. Он ожидал её почти до утра и, наконец, дождался. Янгыл вышла, когда уже занимался рассвет.

— Арзы, опомнись! Я любила тебя и буду любить вечно, — произнесла она со слезами. — Но скажи, есть ли сила, которая помешала бы моей горькой судьбе? Если есть — скажи, что мне делать, и я выполню!..

Арзы не нашёлся, что ответнть ей в утешение, и только еле слышно прошептал:

— Янгыл, ты всё равно будешь со мной…

В передней комнате закашлял Ишали-ага, и тихо скрипнула дверь. Старик успел заметить, как от дувала метнулась человеческая тень и донеслись торопливые шаги. Янгыл обмерла и залепетала невпопад слова оправдания, но Ишали-ага грубо схватил за плечо, сильно сжал его, а затем втолкнул девушку в комнату…

Прошло ещё несколько дней, и Арзы стал чувствовать на себе насмешливые взгляды. А потом пошли и разговоры, что сын Хаким-ага ведёт себя недостойно, крутится возле дома Ишали-ага. Теперь юноша лишился последнего утешения — даже к дому любимой он не мог подойти, чтобы хоть издали взглянуть на неё. Впервые он понял, что такое слёзы отчаяния. Они пришли вместе с сознанием своего бессилия. Как подкошенный он упал в траву и плечи его сотрясались от беззвучных мужских рыданий.

…В день свадьбы Янгыл, когда весь народ оставался в Базар-Тёпе, Арзы ушёл в горы. Словно помешанной, слонялся он по их склонам и не понимал — как ему жить дальше. От своего деда он слышал легенду о Меджнуне, который, сгорая от любви, проводил дни в пустыне, — но раньше он не верил, что любовь может принести такие страдания человеку. Слушая легенду, Арзы улыбался, насмехаясь над чувством Меджнуна. Но теперь он испытывал его сам. Видеть, как отдают его любимую другому, было свыше его сил. Он даже представить себе не мог, что вот Янгыл усадили в кеджебе, вот процессия двинулась к дому моллы Лупулла, вот ввели её к нему в кибитку, сейчас она должна развязать на нём кушак и снять с ног сапоги… Кровь приливала к лицу Арзы от таких видений, а рука машинально хваталась за нож: о, как бы он расправился со своим соперником! Но едва злость отходила от сердца, заговаривал разум. Нет, молла Лупулла тут ни при чём. Не за этого, так за другого бы отдали Янгыл её родители, но только не за него. Это он знал наверняка. Слишком бедна была его семья, да и племя его не такое знатное, как племя отца Янгыл.

Его наречённая пока неизвестна ему, но ясно, что она будет из бедного рода и из его племени. Отец и мать знают — кто она. По старому обычаю выбор невесты происходит задолго до свадьбы, иногда за несколько лет, — почему же не знать им?

Так и было: родители Арзы давно держали на примете дочь своего дальнего родственника. Сыну они пока об этом не говорили, да и зачем? Всё равно будет так, как они захотят. Чего доброго — мальчишка может встретить свою наречённую! А встреча до свадьбы со своей невестой непристойна и неприлична.

Арзы вернулся к себе домой лишь поздно ночью. А на другой день, когда возобновился свадебный той, он вновь подался в горы. Юноша опять провёл бы время в тоске и отчаянии, но что-то толкнуло его к реке. Приближаясь к берегу, он ещё издали увидел очень странное на вид судно. Оно было раз в десять больше туркменского каюка и по бокам его торчали, словно у арбы, громадные колёса. На берегу толпились туркмены, разглядывая судно и изъясняясь жестами с человеком в белой фуражке, какие носят урусы.

Это был русский капитан парохода «Обручев». Он подвёл пароход к берегу, чтобы выгрузить кое-какие товары, и прибрежные жители тотчас же окружили его. К своему удивлению Арзы увидел, что рядом с урусом стоит базартепинец Закир-ага. При виде его Арзы сразу догадался, что бывший чабан теперь работает амбалом — грузит на русский пароход товары. Юноша приблизился к собравшимся на берегу, и Закир-ага увидел его.

— Хов, Арзы-джан! — позвал он и подошёл сам.

— Что тебя сюда привело? Наверное, обидели? А то пойдём со мной к урусам, будем их каюк грузить и разгружать вместе. Плавать будем туда-сюда, весь белый свет увидишь…

— Про такое я, Закир-ага, не знал и об этом не думал никогда. А на реке появился просто так, — потупившись, отозвался Арзы, при этом подумав: «Бежать надо, из дому… Забыть надо Янгыл, всё равно, видно, ей не быть моей…»

Потоптавшись на одном месте, Арзы спросил:

— Закир-ага, а вы на этом пароходе живёте?

— А как же, сынок!

— А когда назад поплывёте?

— Через два дня, сынок, не раньше. А может, и через три…

— Закир-ага, похлопочите за меня перед урусами.

— Обязательно, сынок. Ты только с отцом договорись, чтобы знал.

Отец Арзы Хаким-ага не стал особенно возражать, услышав от сына об уходе на Амударью. О русских он уже слышал, но, как и многие, побаивался их: «Как бы не обидели урусы сына, не надсмеялись над ним». По здравый рассудок победил.

Ладно, Арзы-джан, — согласился Хаким-ага после долгого раздумья. — Я доверяю Закиру-ага, он неплохой человек, хотя и прозевал овец своего хозяина моллы Ачилды. Ты во всём его слушайся, а уж он сумеет постоять за себя и за тебя.

Арзы тяжело вздохнул.

Ночью он только и думал о Янгыл. Душа его переполнялась отчаянием, сердце готово было разорваться на части. Она, его любимая, сейчас, в эти минуты, с Лупулла… Он молил аллаха, чтобы скорее приблизился рассвет, чтобы скорее выйти из дому, убежать с этого кургана и услышать спокойный плеск Амударьи! Наконец, на небосклоне засияла звезда Чолпан. Арзы встал, собрался, взвалил на плечи хурджун, распрощался с отцом, матерью и быстро отправился в путь.

Вечером того же дня он был на русском пароходе «Обручев». Закир-ага привёл его на палубу и, пока торговцы скупали у туркмен кошмы, шерсть и ковры, показал это «хитрое» по устройству судно. Арзы осмотрел каюты и паровую топку, где во время стоянки никого не было. А когда «Обручев» двинулся снова в сторону Чарджуя, юноша увидел всех, кто жил на этом «неуклюжем каюке».

Закир-ага подвёл Арзы к боцману и, как мог, объяснил ему, что это и ость тот парень, о котором он уже говорил. Боцман придирчиво оглядел юношу, особенна обращая внимание на плечи и мускулы рук. Вроде остался доволен и сказал: «Можно зачислить в команду временно, а там будет видно». Капитан, казалось» вовсе не придал значения появлению нового человека на корабле. Он постоянно находился у руля или же спорил с лоцманом по поводу речных глубин и мелей.

На палубе занимались всяк своим делом человек десять матросов. Тут же прохаживались казаки. Они отправлялись в рейсы в качестве охраны парохода и грузов. Плавать русским судам по Амударье в ту пору было небезопасно.

В памяти были ещё свежи недавние битвы, и о них чистенько велись рассказы. Много раз Арзы слышал, что урусов больше, чем солдат у Соломона мудрого, что они заняли Ташкент, Самарканд и другие города, но как им это удалось — не знал. Здесь, на пароходе, он узнал о падении Ташкента, о том, как кокандский полководец Алимкул дал сражение русским в окрестностях города, потерпел поражение и сам погиб в битве. Тогда эмир бухарский арестовал русское посольство и заявил царю, чтобы солдаты освободили город. Царь не согласился, и эмир двинул свои войска. Опять произошла жестокая битва, Огромное войско эмира было разбито, и русские войска взяли Ходжент, Джизак, Ура-Тюбе… Года через три они вошли в долину Зеравшана, заняли бывшую столицу Тимура — Самарканд и двинулись дальше, на Бухару. Тогда эмир, испугавшись, что потеряет свою власть, пошёл на перемирие и подписал договор, по которому бухарское ханство становилось фактически зависимым от России.

Одновременно русские наступали со стороны Каспия. В 1877 году был взят Кизыл-Арват. Через два года, приблизившись к Геок-Тёпе, войска генерала Лазарева, а затем генерала Ломакина, потерпели поражение и отошли к Каспию. И только через три года генерал Скобелев сумел овладеть этой крепостью и двинуться дальше. Последовательно, без боя и сопротивление были заняты Асхабад, Мерв, Байрам-Али. Русские вошли о Чарджуй и соединились с войсками ташкентского направления. Теперь их разделяла лишь многоводная Амударья. Вскоре для постоянного сношения Ташкента с Красноводском и из выгодных стратегических соображений решено было построить через Амударью железный мост.

В те годы осваивались русскими и речные просторы Амударьи, Начав путь в глубину Средней Азии от Арала, речники казённого пароходства, а точнее Амударьинской флотилии продвинулись к Хиве, а затем к Чарджую и дошли до Термеза. Дальше, в горах, начинались притоки Аму-Вахш, Кафирниган. По ним можно передвигаться только на каюках. Но и туда направили русские свою экспедицию, которая, помимо прочих обязанностей и дел, подтвердила, что судоходство по Аму больших судов возможно лишь до Термеза.

В трюме, на палубе, в каютах «Обручева» было столько разных товаров, что Арзы удивился: ведь в своём ауле кроме кошм, хурджунов и ковров он ничего не видел. А тут штабелями лежали выбеленные кожи, тюки материи, шёлкоткацкие станки «дункан», всевозможная посуда, деревянные и железные бочки, ящики с гвоздями и мотки проволоки…

Закир-ага завёл юношу в тесную каютку. На полу лежал скатанный матрац, в углу — металлический чайник-тунче и несколько пиал.

— Вот здесь будешь жить, Арзы-джан, — сказал Закир-ага. — А тут не так уж плохо, жить можно, если Аму наш каюк не разобьёт, — Закир-ага засмеялся, заметив, что при последних словах юноша испуганно огляделся. — Но ты не бойся, сынок. Хозяин кази или бай скорее твою жизнь разобьют, чем нас наша кормилица Аму. Ложись-ка теперь, отдыхай, сынок… Да скажи мне, что с тобой случилось под глазами у тебя синяки, лицо жёлтое, да и не ешь, не пьёшь ничего?

— Ничего не случилось, Закир-ага, — тяжело вздохнув, сказал Арзы. — Просто надоело коз пасти, вот и решил по-иному жить…

Ночью «Обручев» подошёл к пристани Керки, и боцман поднял амбалов. Полусонные, в темноте, вместе с матросами они тянули чальный канат. Пароход медленно шёл к берегу, наконец ткнулся носом в песок и словно застыл. Грузчики вернулись в каюту.

Среди ночи Закир-ага проснулся оттого, что услышал чей-то голос. Сначала он не мог понять слов, а затем догадался, что это его юный друг разговаривает во сне:

— Янгыл, не надо… Янгыл, уйди от них… Янгыл, Янгыл, Янгыл… — в исступлении произносил Арзы.

Закир-ага, видя, как тяжело Арзы даётся сон, толкнул юношу. Тот вскрикнул, перевернулся на другой бок, затих, но через некоторое время вновь стал звать Янгыл.

Утром, когда пили чай, Закир-ага спросил:

— Я слышал, Ишали-ага продал дочку?

— Откуда вы узнали, Закир-ага? — вздрогнув, спросил Арзы. — Вас же не было в Базар-Тёпе.

— Знаю, сынок, знаю… Болеешь ты из-за неё, тоже знаю. Бредишь ночью, имя её не сходит с твоих губ.

— Эх, Закир-ага, не видать мне теперь Янгыл. А жить без неё я не могу. Как ложусь спать, думаю — пусть аллах возьмёт мою душу, всё равно мне…

— Но, но, парень! — повысил голос Закир-ага. — Ты брось, такие слова говорить. — И, помолчав, добавил с завистью: — У русских совсем по-другому. Калыма за невесту не берут, наоборот, приданое с родителей невесты требуют. Да и не так строго насчёт обычаев. Русские девушки и за татар, и за туркмен могут замуж выйти. За это государство их не судит. А уж о любимом человеке и говорить нечего. Если русская полюбила, то тут хоть земля провались, а всё равно своего добьётся, чтобы её за любимого выдали замуж…

Сверху, с палубы, донёсся свисток боцмана, и грузчики поднялись наверх.

Над Керками алел рассвет. Глинобитные стены домов, башни крепости и тюрьмы, запылённые деревья — всё утопало в утреннем зареве. На берегу толпились десятка два-три горожан с вёдрами, чашами, бидонами. Боцман скомандовал, чтобы грузчики выкатили бочку с керосином.

Закир-ага, а за ним и Арзы, схватив багры, бросились к большой железной бочке. Несколько матросов налаживали трап. Грузчики поддели бочку баграми, и она тяжело подалась к трапу.

— Эй, хожоин! — радостно блеснув глазами, крикнул Закир-ага. — Зачем на землю керосин таскать? Пусть народ сюда идёт. Здесь, на пароходе продай.

— Молчать, стерва! — прогремел боцман. — Ишь, научились по-русски лопотать. Не твоего ума дело. Что тебе приказывают, то и исполняй!

Закир-ага недоумённо и обиженно пожал плечами и навалился на багор. Арзы нахмурился и подумал: «Да, выходит, баи и имущие везде одинаковые — и у нас, туркмен, и у русских».

Бочку скатили на берег. Толпа туркмен обступила её, ожидая приказчика. Наконец он спустился с палубы, позёвывая и потирая руки…

— А ну, подайся назад! — оповестил он своё появление бодрым окриком. Подпоясавшись грязным фартуком и засучив рукава, он снова крикнул: — Налетай, подешевело, расхватали, не берут! — Но первого, старика с большим цинковым ведром, оттолкнул от бочки. — Да куда же ты, мусульман, суёшь мне бухарские деньги? Ты что думаешь, твой эмир век будет сидеть на троне? Провалится он в тар-тарары и его деньгами хоть печку разжигай. Давай серебром, золотом, а ещё лучше натурой.

Керкинцы платили за керосин серебром, но больше — кустарными поделками, коврами и ковриками, всевозможными украшениями. Приказчик за каждую вещицу азартно торговался. Матросня и казаки, как могли, помогали ему, окрутить того или иного покупателя. Если на его голову начинали сыпаться проклятья горожан, он сбавлял тон.

— Ну, ладно, ладно, мусульман, вот тебе в придачу за твою ерундовину, — нагибался и доставал из ящика пригоршню гвоздей. — Возьми, дом себе тесовый построишь. Брёвен нет в следующий раз привезу.

К обеду торги закончились, но «Обручев» не спешил отправляться в путь. Ждали начальника керкинской тюрьмы — Касым-бека. Он приехал на дородном белом скакуне, наряженный в богатый халат и жёлтые, с серебряной отделкой, сапоги. На его голове красовался тельпек. Вслед за Касым-беком к берегу подъехала большеколесая арба с коврами. Приказчик теперь был тих и не торговался, он влез на арбу, пересчитал ковры и велел амбалам и казакам отнести всё это добро в каюту капитана. Капитан «Обручева» взял Касымбека под руку и стал расспрашивать о житье-бытье, здоровье, а затем повёл его к себе в каюту.

Как только бек сошёл с палубы и сел на коня, боцман дал команду отчаливать. Матросы и грузчики бросились к баграм и, упираясь ими в берег, оттолкнула; судно от причала. «Обручев» запыхтел, лениво завращал огромными колёсами и вырулил на фарватер.

Грузчики стояли у борта и смотрели на удаляющийся город.

— Этот Касым-бек — не только начальник тюрьмы, — с усмешкой сказал Закир-ага, — он, оказывается, к тому же и купец.

— Откуда у него столько ковров? — наивно удивился Арзы.

— Вах, сынок, кому, как не ему иметь богатство! Сколько у него в зиндане людей томится? И если оттуда хоть один вышел, то считай, что Касым-беку родственники узника всё своё добро отнесли.

— И много в зиндане люден?

— Много, сынок, очень много, — строго выговорил Закир-ага и добавил, — но не это меня удивляет. Оказывается, в этом мире люди делятся не на мусульман и христиан, а на богатых и бедных. Касым-бек, как видишь, дружит и торгует с капитаном этого парохода и не боится, что этот капитан — капыр. Для Касым-бека важно, что капитан богат, имеет много золота. А твоими друзьями становятся вот эти русские бедняки-матросы.

— Значит, русские тоже: есть богатые и есть бедные?

— А как же, Арзы-джан! Вон спроси матроса Ивана — много ли у него богатства, учатся ли его дети? А у капитана сын — в гимназии, у Касым-бека, говорят, двое сыновей в бухарской медресе. Богатые русские чиновники специально приближают к себе богатых мусульман, чтобы легче было с бедняков шкуру сдирать. Теперь такие времена — даже сам его высочество эмир бухарский с русским генерал-губернатором из одного казана плов едят…

— Вах, неужели эмир не боится оскверниться? Он же — святой сейид!

— Не только с русскими пьёт-ест, но и законы их перенимает. Вот, хотя бы в той же Бухаре. Раньше еврею после заката солнца вход в город был запрещён, теперь евреи и русские товары везут когда хотят. Раньше еврею нельзя было ездить на лошади, носить цветную одежду, подпоясывался он только верёвкой. Теперь бухарского еврея не отличишь от мусульманина. Сами мусульмане тоже постепенно подстраиваются к русским обычаям и законам. Некоторые узбеки в Новой Бухаре, говорят, одежду железнодорожных служащих одели. А ещё есть такой закон: если мусульманин живёт в городе, где распространяется русская власть, то он обязан подчиняться русским законам. Говорят, недавно в той же Бухаре один узбек зарезал свою жену. По мусульманскому обычаю муж со своей женой может сделать всё, что хочет, может даже убить. А русские схватили узбека, судили и отправили в Сибирь. Родственники обратились за помощью к эмиру, но тот даже не удостоил их ответом. Вот так, Арзы-джан. Поживёшь среди русских и не такое узнаешь и увидишь. Вольнодумцы у них ещё есть. На самого царя покушались, чуть бомбой не убили. Те совсем иного склада и говорят, что женщинам надо дать свободу. Женщина сама себе должна создать счастье…

— Это как понимать, Закир-ага?

— А очень просто, Арзы-джан. Вот, например, дочь Ишали-ага захотела бы выйти замуж только за тебя к непременно бы вышла. А если бы Ишали-ага стал препятствовать ей, то его бы назвали отсталым человеком и осмеяли на весь мир…

— Ох, Закир-ага, — обрадованно воскликнул Арзы, — неужели такое может быть?

— Может и будет, сынок, всё может быть…

Разговор на Арзы подействовал ободряюще. Ему вдруг показалось, что Янгыл ещё не совсем потеряна. Найдутся люди, помогут ему восстановить правду: пристыдят Ишали-ага, а Янгыл скажут: «Выбирай сама себе мужа!» Вот тогда Янгыл отвернётся от моллу Лупулла, улыбнётся и обнимет за плечи Арзы. Всё это было похоже на сказку, и Арзы понимал, что размечтался чрезмерно, но грёзы доставляли ему такое удовольствие, что он не мог думать о чём-то другом. Весь день он размышлял о Янгыл, и сердце его заливалось сладкой тревогой. «Она будет моей, она будет моей, будет, будет», — упрямо повторял он про себя. Без неё ему было слишком тоскливо на этом свете.

В Чарджуе «Обручев» встал на причал неподалёку от строящегося железного моста. Боцман предупредил грузчиков, чтобы далеко не отлучались — будет работа. Закир-ага и Арзы сошли на голый пустынный берег. Отсюда хорошо было видно, как строили люди мост. Три баржи стояли поперёк реки, с них опускали в воду с помощью лебёдки большие металлические столбы, и на всю окрестность разносились дружные команды, похожие на стон: «раз-два — взяли, раз-два — взяли!» Оба берега — чарджуйский и фарабский — были завалены всевозможными строительными материалами. На запасных путях стояли платформы с бутовым камнем, мраморовидным известняком, привезёнными из-Зиадинского карьера. Строительный материал завозился отовсюду. Камень для облицовки устоев везли из Самарканда, фашины — из Теджена, железные конструкции моста доставлялись Брянскими заводами, Никополь-Мариупольским заводом и обществом К. Рудзского и К⁰ в Варшаве, портландцемент поставляли общества Глухоозерских заводов… Грандиозность размаха строительства моста поражала воображение не только туркмен, но и видавших виды чиновников и специалистов-железнодорожников.

Во второй половине, дня матросы с «Обручева» подогнали к судну баркас. Боцман велел всем амбалам садиться в него и сел сам.

— Гони к Фарабу! — отрывисто скомандовал он. Матросы налегли на вёсла. За бортом запенилась коричневая речная вода. Арзы недоумевающе поглядывал на Закира-ага. Тот, осмелясь, спросил у боцмана:

— Господин начальник, куда пойдём? Моя Чарджуй базар мала-мала ходить надо…

— Сиди, сиди! Какой чёрт тебе базар!

До ночи они грузили в баркас тяжеленные, подмокшие мешки с солью. Везли их на чарджуйский берег, к «Обручеву», складывали в трюмы и отправлялись за солью снова. Последний рейс Арзы плохо помнил. В голове у него мутилось от усталости, ноги подкашивались. Он, покачиваясь, добрался до каюты, упал на подстилку и уснул. Когда проснулся, пароход полным ходом шёл по течению в благодатную Хиву.

Своим чередом шла жизнь в Базар-Тёпе.

В первый свадебный день Янгыл отвезли в кеджебе в дом моллы Лупулла. Отшумел той, и она стала гелин — молодой замужней женщиной. С тупой, бессмысленной покорностью исполняла Янгыл обязанности супруги. Делала всё, что её заставляли, механически: без слёз и без улыбок. Холодной, ничего не выражающей маской сделалось её лицо. В первый же день замужества она почувствовала, что душа её будто раздвоилась. В присутствии мужа и его родственников Янгыл чувствовала себя рабыней, но стоило ей оказаться наедине с собой, как в её взгляде появлялась уверенность. Она чувствовала себя горной орлицей. Её воображение рисовало счастливую жизнь с Арзы. И это её поддерживало.

Иногда в гости к ней заходила подруга Джемал. Насколько помнят обе, они никогда не расставались в детстве и очень любили друг друга. И уж, конечно, одна другой доверяла свои самые сокровенные тайны. Джемал хорошо знала о любви Янгыл и Арзы. До замужества Янгыл частенько поверяла подружке свои девичьи тайны, зная, что Джемал умеет держать язык за зубами. В дни, когда Янгыл запретили выходить в поле и объявили о скорой свадьбе, Джемал несколько раз пыталась помочь Янгыл устроить встречу с любимым. Но ничего из этого не вышло — за Янгыл строго присматривали, и Джемал, от горечи и своего бессилия, поделилась своими заботами с матерью. Старая Мехри-эдже пришла в ужас, узнав, что будущая жена моллы Лупулла носит в своей голове постыдные мысли и мечтает о другом человеке. Мехри-эдже приказала дочери никому больше об этом не говорить, — ведь, сказанное может вызвать большой гнев родителей Янгыл и навлечь беду на них. Кроме того, Мехри-эдже потребовала от Джемал, чтобы та и носа своего не показывала в доме Янгыл…

Джемал ничего не оставалось делать, как послушаться своей матери, и она перестала бывать у подружки. Но когда состоялась свадьба и Янгыл зажила семейной жизнью, Джемал вновь зачастила к ней в гости. Разве можно было допустить, чтобы Янгыл — замужняя женщина — могла вновь заговорить о своём любимом, Арзы? И в то же время, как не сказать Янгыл новость, что Арзы совсем ушёл из Базар-Тёпе. Ведь это должно успокоить Янгыл! И Джемал рассказала всё, что знала об Арзы. Каково же было удивление Джемал, когда она услышала от Янгыл, что никогда она не забудет своего возлюбленного, вечно будет пом-ишь и думать только о нём, будет мечтать о встрече с ним. Безрассудное откровение замужней подружки настолько перепугало Джемал, что она решила впредь не переступать пороги её дома. К горю и страданиям Янгыл прибавилась ещё и тоска одиночества.

Хозяйство, где теперь жила с мужем Янгыл, состояло из двух домов и двух смежных дворов, разделённых дувалом. Посреди думала зиял проём с косой деревянной дверцей. Это вход со двора моллы Лупулла во двор его старшего брата Хамзы, который давно уже жил отдельно, с красавицей-женой Гызлархан-Шетте и не имел от неё ни одного ребёнка. Родители братьев жили с младшим сыном.

Утром Янгыл просыпалась от тычка в ногу. Это старуха — мать мужа, Огульбостан-эдже, оповещала, что пора доить коз, заквашивать молоко, разжигать тамдыр.

Впотьмах Янгыл выходила во двор и приступала к делу. Доила ли она коз, сбивала ли масло, — она неизменно слышала позади себя ворчливый голос свекрови: «Поживей, поживей, овечка! Дома-то тебя не научили как следует руками двигать. А здесь я тебя научу!» Янгыл вовсе не отвечала на ворчливость старухи. И та, вдоволь натешившись, уходила во двор к старшему сыну. Оттуда некоторое время тоже доносился её голос. Но Гызлархан-Шетте умела постоять за себя и всегда выходила победительницей.

Янгыл разжигала тамдыр, и в это время к ней подходила весёлая, улыбающаяся Гызлархан-Шетте.

— Слышала, как я эту старую ведьму отпугнула? — хвасталась она. — Нет, я не из тех, из кого можно сделать служанку. Я сама смотрю, кого бы в слуги найти. — Гызлархан-Шетте на время умолкала, внимательно разглядывая Янгыл, и произносила то, что повторяла изо дня в день: — А всё-таки, гелин, живот твой растёт. Каждый день растёт. То ли поправляется на сытном хлебе мужа, то ли беременна? — с завистью заканчивала она.

— Ой, бросьте вы, Гызлархан-Шетте, — смущённо защищалась Янгыл. — И не стыдно вам такое говорить.

— Ну, ну, не обижайся, — успокаивала её Гызлархан-Щетте. — Конечно, живот портит красоту женщины, но что поделаешь…

Янгыл едва успевала испечь чуреки, как снова слышались недовольные покрикивания свекрови. Гелин заворачивала чуреки в сачак и спешила в комнату. Там за чаем сидел её муж молла Лупулла. Он уже успел совершить намаз — на лице его были смирение и усталость.

Молла Лупулла лениво отламывал кусочками чурек и макал его в чашку с подогретой каурмой. На жену он никогда не кричал, он просто не обращал на неё никакого внимания. Обременённый мыслями о боге, он постоянно твердил одно и то же: «Молиться надо больше, молиться…» И это в его устах звучало упрёком всем, к кому бы он ни обращался: к жене, отцу или матери.

Изредка в дом к молле Лупулла заходил сам кази молла Ачилды. Белолицый, благообразный старик с седенькой клинообразной бородой, в белом тюрбане и малиновом халате, он садился на ковре и всецело завладевал вниманием хозяев, а если были гости, то — и вниманием гостей.

— Всевышний им не простит… не простит, — произносил он с угрозой, когда разговор о делах входил в самый разгар. И непонятно было сидящим, кому он грозил: то ли русским, которые беспрепятственно плавали на пароходах и каюках по Амударье и не позволяли туркменам без разрешения водить лодки по реке; то ли самаркандскому шейху Сафа — предводителю ордена каландаров за его непротивление христианскому злу, поселившемуся на мусульманских землях; то ли самому эмиру бухарскому — почитателю европейского…

По пятницам Янгыл удавалось заглянуть в дом своих родителей. И тут, уткнувшись лицом и плечо матери, она давала волю своим слезам, высказывай свою нелюбовь к мужу. Бике-эдже успокаивала дочь.

— Такая женская доля, Янгыл-джан, — ласково говорила она. — Я ли тебе не хочу счастья. Да я только и мечтаю о том, чтобы тебе жилось, как ханше. Когда ты плачешь, плачу и я. Когда смеёшься, то и моя душа радуется. Знай, что родная мать всегда думает о своих детях и никому не позволит их обижать. Вот родится ребёнок — веселее тебе будет…

Поговорив с матерью, Янгыл уходила во двор и начинала расспрашивать Солтанмурада о разных новостях. Спрашивала сначала о незначительном и постепенно приближалась к самому главному.

— А Арзы — твой друг, говорят, совсем уехал из Базар-Тёпе? — наивно спрашивала Янгыл и видела, как у брата растягиваются в лукавой улыбке губы.

— Вах, Янгыл, — отвечал бойко Солтанмурад. — Да он больше с тобой дружил, а меня звал к себе просто так.

Янгыл испуганно оборачивалась по сторонам, зажимая брату рот ладонью.

— Да ты потише, братец. Зачем так громко?

— Ладно, Янгыл-джан, — с серьёзным видом выговаривал Солтанмурад. — Когда я узнаю что-нибудь об Арзы — я тебе скажу непременно. Только зачем тебе теперь знать о нём?

— Да интересно всё-таки…

Так, в тихих заботах, в тоске и мимолётных коротких радостях миновала зима, и в первом весеннем месяце Янгыл родила девочку. Но дочь не принесла в дом радости.

Молла Лупулла, несмотря на свою немощь и вечные болезни, от которых он никак не мог избавиться ни амулетами, ни заклинаниями, — воспринял рождение девочки как оскорбление. Это от него-то, благородной крови и племени человека — родилась дочь?! Нет, он ожидал только сына. Ему надо было сына, который унаследовал бы склонности отца и всю свою жизнь провёл бы в вечном поклонении аллаху. Он даже отказался взглянуть на дочь. А Огульсолтан-эдже проворчала, едва роженица пришла в себя после родовых мук:

— Неблагодарная ты женщина, Янгыл. Неужели не могла угодить мужу? Сына надо было родить, сына! — И злобно подытожила: — Да разве ваше ишачье племя способно угодить хорошим людям? Нет, от вас не жди хорошего…

Прижимая новорождённую к груди, Янгыл заливалась горькими слезами.

Однажды ночью, как раз под пятницу, Янгыл проснулась от громкого плача свекрови. «Что-то случилось!» — подумала Янгыл и выскочила во двор. Плач доносился из комнаты мужа: там он в последнее время жил и совсем не подходил к жене, потому что был слишком болен. Она навещала его изредка: подавала ему пить и есть, но он ничего не принимал. Сейчас, выскочив во двор и вбежа вв комнату мужа, Янгыл увидела склонившуюся над сыном мать и его самого — жёлтого, без каких-либо признаков жизни…

— Что случилось, эдже, почему вы плачете? — с испугом выкрикнула Янгыл, но, приблизившись к постели мужа, вдруг поняла, что молла Лупулла мёртв. Мать в исступлении билась над его трупом. Вскоре прибежал отец, брат Хамза, Гызлархан-Шетте, и двор наполнился заунывными, полными отчаяния, воплями. А из соседских дворов на плач уже спешили люди…

Следующие два дня прошли для Янгыл, как во сне. Покойника обмывали, одевали. Приходили люди — взглянуть на модлу Лупулла. Пожаловал и сам кази молла Ачилды с приближёнными. Затем мертвеца положили на носилки, и похоронная процессия бегом отправилась на мазар.

Янгыл с холодным, неподвижным лицом, с сухими горящими глазами сидела в углу комнаты и ни о чём не думала. Ей было совершенно безразлично, что происходит вокруг неё.

Над Амударьей разгуливала зима. Правда, заморозков ещё не было, и вода, как и тысячи лет назад, с уверенной силой мчалась по её широкому руслу. Но беспрестанно шли дожди или мокрый снег, и оживления не чувствовалось ни на суше, ни на воде. Лишь изредка со стороны Термеза появлялись запоздалые каюки. Спешно, не задерживаясь на стоянках, проносились они мимо, к Чарджую.

В декабре возвращался из своего последнего рейса «Обручев». Когда пароход достиг места, откуда виднелись берега Чаршанги и прибрежных селений, от парохода отделилась лодка и направилась к селению. Четверо дюжих матросов вели судёнышко поперёк реки, налегая с силой на вёсла. В лодке на мешках сидели Закир-ага и Арзы.

Когда лодка пристала к песчаному берегу и оба амбала, выйдя на сушу, выволокли свои мешки с пожитками и подарками, русский матрос сказал:

— Ну, друзья, желаю вам счастья. Свыклись мы с вами, расставаться жаль. Отдыхайте, если удастся, а по весне — ждём на корабль…

— Спасибо, Иван, — отозвался Закир-ага и всем четверым поочерёдно пожал руки.

— Молодец твоя, батька. Очень молодец! — проговорил Арзы и тоже попрощался с матросами.

Лодка направилась вновь к пароходу, а Закир-ага и Арзы взвалили мешки на плечи и зашагали к селению. Когда они уже подошли к крайним кибиткам; с реки донёсся гудок парохода. Грузчики догадались — это кочегары Алим и Мишка дали прощальный гудок.

— Да, жалко расставаться с ними, — серьёзно сказал Закир-ага и помахал рукой в сторону уходящего парохода.

Арзы тоже помахал.

Был полдень, и амбалам без труда удалось уговорить турмена-яшули, одного из жителей этого села, чтобы он дал им верблюда — свезти до Базар-Тёпе вещи. Арзы направился к подножию гор, где паслись верблюды, и скоро привёл одного из них. Тут же уложили его, взвалили ему на горб и привязали мешки, подняли на ноги и двинулись к горам. Верблюд шёл широким размеренным шагом, и путники с трудом поспевали за ним. Оба молчали. Молчали напряжённо. Ибо только теперь, когда им предстояла скорая встреча с близкими, каждый почувствовал, что сердце его переполнено невыразимой радостью.

В воображении Арзы замелькали лица отца, матери, братишки, но не надолго. Тотчас же их вытеснил образ любимой — то улыбающееся, то плачущее лицо Янгыл. Юноша попытался отогнать это видение, потому что сознание его давно твердило, что она теперь жена другого, и он не должен покушаться на чужое семейное счастье. Но это же сознание спрашивало: Есть ли оно там у них? А может быть, семейное горе?» Мысли его, противоречивые и вздорные, не давали покоя сердцу. И чем ближе подходил он к Базар-Тёпе, тем тяжелее становилось у него на душе…

Поздно вечером, когда в закоулках Базар-Тёпе уже никого не было, и только бегали собаки, — Закир-ага и Арзы распрощались, чтобы завтра встретиться вновь. Закир-ага повёл верблюда к себе Арзы вошёл во двор и постучал в дверь. И тотчас услышал голос матери, а затем в сильном волнении, в темноте почувствовал на своих плечах тяжёлые руки отца — Хакима-ага и прижимающегося к груди брата. На многочисленные вопросы родных Арзы отвечал:

— Слава аллаху, всё хорошо… Всё хорошо… Вот приехал…

Мать Сона-эдже ласково приказала младшему:

— Аллаяр-джан, ну-ка зажги поскорее огонь. — Арзы услышал, как в темноте зачиркал Аллаяр железкой о кремень и посыпались искры. Тогда Арзы, чтобы удивить родных, вынул из кармана коробку спичек.

— Э-хей, — удивлённо протянул Хаким-ага. — Вон ты, оказывается, с чем приехал! Это спички, да?

— Да, отец, это и есть спички, о которых мы раньше много раз слышали, но не видели. А у русских спички у каждого в кармане.

— Да, видно, русские богатый народ! — позавидовал Хаким-ага. Арзы рассмеялся.

— Нет, отец, твоё представление о русских совсем неправильное. У русских, как и у нас — есть богатые, есть и бедные. Почти два года я ел из одного котла и пил из одной кружки с русскими матросами, но за два года только один раз побывал в каюте капитана, когда он велел отнести ему туда два ковра. Эх, отец… Тёмные мы… Мало знаем, а мир такой сложный…

— Но, но, ишь, какой образованный стал, — недовольно проговорил Хаким-ага.

— Может и не образованный, но кое-что новое узнал, — отозвался Арзы и принялся развязывать мешок.

Между тем Аллаяр, с помощью матери, отыскал и кое-как зажёг мазутную коптилку — пузырёк, в котором плавал фитилёк из ваты, а конец его торчал над горлышком. Тусклый свет даже не осветил всех предметов в комнате. Арзы подошёл к нише и дунул на коптилку. Вновь стало темно.

— Сынок, зачем ты потушил? Пусть светит, — сказала Сона-эдже. — Мы тебя столько не видели, а ты себя в темноту прячешь.

— Сейчас, сейчас, мама, — загадочно проговорил Арзы, доставая из мешка двадцатилинейную керосиновую лампу. Он наполнил её керосином, зажёг фитиль в надел на лампу стекло. В комнате стало необычно светло, как днём.

— Вот это самая лучшая русская лампа! — гордо оповестил Арзы.

Хаким-ага, Сона-эдже и Аллаяр сначала не могли поверить чуду и всё время закрывали глаза от яркого света. Потом, когда Арзы прикрутил немного фитиль, они принялись рассматривать «огненную машину». Тем временем Арзы начал доставать из мешка подарки и выкладывать их на кошму. Отцу он привёз русские юфтовые сапоги, матери — шерстяной платок и отрез материи, Аллаяру — игрушечный паровоз, с колёсами и большой трубой. Братишка никак не мог понять, да и взрослые тоже, — что это такое? Арзы назвал его паровозом и объяснил, что это и есть тот самый, которого все туркмены называют «огненной шайтан-арбой».

Долго Арзы в этот вечер рассказывал о своих путешествиях по Аму, о людях, с которыми пил-ел, об обычаях русских, о железном мосте и о многом другом. Потом сам спросил:

— Ну, а что у вас нового?

Хаким-ага нехотя ответил:

— Что может быть нового у нас? Люди живут, рождаются, умирают, так и идёт жизнь.

Сона-эдже не вытерпела, сказала:

— Помнишь, сынок, дочку Ишали-га? Вы вместе коз когда-то пасли?

У Арзы перехватило дыхание. Он собрал все силы, чтобы не выдать себя, спросил равнодушно:

— Помню, мама, а что случилось с ней?

— Не посчастливилось ей с мужем. Только ребёнка от него родила, стала воспитывать, а тут и муж умер…

— Как! — воскликнул Арзы. И испугался. Он не почувствовал ни горя, ни радости. Весть о смерти моллы Лупулла повергла его в смятение. Ему вдруг захотелось бежать к Янгыл и сказать ей, что она не одинока, что есть человек, который всё время думает о ней. Это он, Арзы…

Хаким-ага заговорил о долгой болезни моллы Лупулла, о табибе из Керки, который приезжал по просьбе самого моллы Ачилды, и постепенно перевёл разговор на другое.

Спать легли поздно. Утром, когда Арзы проснулся, кроме матери дома никого не было: отец отправился по своим делам, Аллаяр погнал скот в горы. Арзы выпил пиалу чая и отправился побродить по селу.

Он шёл, здороваясь с встречными. Иногда его останавливали и спрашивали: давно ли приехал, хорошо ли в других краях? Арзы не очень охотно отвечал и всё время смотрел на другую сторону мейдана, где в тесноте глиняных кибиток находилось жильё Лупулла. Там сейчас жила Янгыл.

Арзы прошёл мимо мечети, мимо базарных лавок в сам не заметил, как оказался в закоулке, в который он вовсе не собирался идти, но против своего желания пришёл. Он быстро прошагал мимо дувалов Лупулла, подчёркивая всем своим видом, что ему совсем неинтересно быть здесь. Глаза его помимо воли жадно заглянули во двор, но никого он там не увидел и огорчался. Хотел возвратиться назад и пройти ещё раз тон же дорогой, но тут неожиданно увидел Джемал. Она стояла у своего двора с двумя тунче: видимо, ходила за водой вниз и только-только поднялась. Джемал часто дышала оттого, что быстро поднималась по крутояру, а может быть, при виде Арзы у неё появилось волнение. Она была в том же стареньком кетени и кавушах, в каких её видел Арзы два года назад. Но фигурка девушка стала более гибкой и изящной, а лицо округлилось и стало привлекательным.

— Вай, не сон ли это? — воскликнула Джемал. — Кажется, это ты и есть, Арзы?

— Да, Джемал, это и есть тот самый я, — улыбнулся юноша, обрадованный встречей с подругой Янгыл.

После обычных вопросов о житье и здоровье Арзы без обиняков попросил:

— Джемал, скажи ей, пусть сегодня, когда стемнеет, выйдет ко мне сюда.

Джемал кивнула и скрылась за дувалом. В закоулке появился старик на осле, цепким взглядом смерил юношу и покосился на проём в дувале, куда ускользнула девушка. Арзы не стал дожидаться, когда она выйдет вновь: и без того заметили, что он разговаривал с девушкой, надо было уходить, чтобы не навлечь подозрения.

В сумерках он зашёл к Закиру-ага и застал у него гостей. Человек десять сидели посреди кибитки на кошме, пили чаи с русским сахаром, а кибитку освещала такая же, как у Арзы, двадцатилинейная керосиновая лампа.

Арзы, поздоровавшись со всеми, сел на ковёр сбоку. Закир-ага сразу сказал:

— Вот Арзы-джан не даст соврать. Если мне не верите, он подтвердит.

— Убей меня, Закир-ага, — с сомнением выговорил одни из гостей, — но только я никак не могу поверить, чтобы женщины не закрывали ноги до самых колен.

— Арзы-джан, скажи ему, как повариха Машка ходила не только с голыми ногами, но и с голыми плечами.

— Да, это так, яшули!.. У русских женщин о стыде совсем другое понятие.

— Ну, вот, — Закир-ага победоносно оглядел собравшихся и продолжал: — А летом русские девушки приходят из Чарджуя на берег, раздеваются и купаются в реке.

Сидящие дружно засмеялись: таких чудес им ещё не приходилось слышать.

— Вах, неужели эмир не видит всего этого бесстыдства! — возмутился седобородый дехканин, сидевший рядом с Закиром-ага.

— Как же не видит, — улыбнулся Закир-ага. — Если хочешь знать, яшули, у эмира в гареме больше половины капырок: русские, инглизки, испанские женщины есть… Даже, говорят, у него есть из Франции одна…

— Что это Франция?

— Ай, какая-то страна так называется, — быстро отозвался Закир-ага и завершил. — И если уж говорить самую правду, то эмир больше любит европейское, чем своё. Люди говорят, да и вы сами, наверное, слышали, что в Бухаре он бывает мало.

— Это верно, — подтвердил кто-то из сидящих.

— А бывает он, — продолжал Закир-ага, — на своей родине — в Кермине. Там его величество построил европейские дома. Там у него всё время гостят послы из Англии, Франции, России. Там и гарем его из европейских женщин… Думаете, почему многие мусульмане начинают жить на европейский лад? Да потому, что эмиру хотят понравиться, делают всё так, как делает он… Теперь самые модные дома в Ташкенте, Бухаре, Самарканде используются для развлечений. Не веришь — поезжай, да прихвати с собой побольше золота…

— Ах, не приведи аллах, — сказал седобородый яшули и плюнул. — От капыров всё пошло…

— Эта машинка светлая, как солнце — тоже от капыров, — веско сказал Закир-ага и показал на лампу. — Не всё плохое от капыров, яшули. Много они привезли и хорошего: керосин, сахар, спички, соль…

— Да, это так, — согласился яшули.

Закир-ага, чтобы не дать затухнуть оживлённой беседе, предложил шутливо:

— Так что, яшули, керосин, сахар — тебе, а молодые, как я вижу, больше интересуются женскими прелестями…

Всё весело рассмеялись.

Как только совсем стемнело, Арзы вышел из дома Закир-ага. Он переходил базарную площадь и чувствовал, как у него всё внутри дрожало. Но нет, не от страха, а от страстного желания встретиться с Янгыл и от незнания — как она его встретит. Да и встретит ли? Может, и не выйдет к нему. Да и Джемал может не выполнить просьбы Арзы — побоится.

Словно призрак, метнулся он в уже знакомый ему закоулок и остановился, прислушиваясь. Где-то поблизости залаяла собака, но скоро успокоилась. Освоившись в темноте, Арзы тихонько пошёл ко двору Лупулла. Достигнув узкой деревянной дверцы в дувале, он остановился, но тотчас отошёл в сторону, потому что со двора донеслись мягкие, словно крадущиеся шаги. «А вдруг это не она!» — подумал Арзы и затаился. Едва слышно скрипнула дверца, и стал виден силуэт женщины. Она кашлянула, и Арзы, набрав полную грудь воздуха, скорее не сказал, а выдохнул:

— Янгыл…

Женщина быстро, почти бегом приблизилась к нему и всхлипнула.

— Арзы, ты ли это? Арзы-джан…

Он придержал её и обнял, падающую ему на плечо. Затем стиснул её в объятиях, и так они стояли с минуту, не смея пошевелиться — слишком желанна и радостна была встреча.

Наконец, опомнившись, что стоят посреди дороги, они быстро пошли к пологому скату кургана. Здесь был большой омёт весеннего сена, ещё пахнувшего раздольной степью. Арзы сбросил с себя чекмень и, усадив Янгыл, сел рядом с ней. Он не сознавал того, что делают его рука и губы. Он не произносил ни слова. И она молчала, обливаясь слезами счастья. Она чувствовала, как его горячие ладони сдавливали её грудь, как влажные губы обжигали лицо и шею, и сама прижималась к нему, сжигаемая нерастраченной страстью молодой, беззаветно любящей женщины…

Так тучи, сверкая жаркими молниями и перекатывая гром, проливаются животворящим весенним дождём. Так Аму в половодье рушит берега и заливает прибрежные равнины, а потом на них цветут пышные травы. Так ветер, налетев на дерево, срывает с него листву и пригибает ветви к земле, но стройное, гибкое дерево не поддаётся. Оно наливается соками и отягощается плодами… Но разве всё это может сравниться со страстью двух влюблённых!

— Ох, каким же я был глупым ягнёнком, — нарушил молчание Арзы. — Я думал, что белый свет состоит только из нашего Базар-Тёпе. Если б я знал, что в мире много мест, где можно укрыться, я бы никогда не отдал тебя, Янгыл, другому… Но и теперь ‘ не поздно, Янгыл… Надо бежать…

— Бежать! — Янгыл вздрогнула. — Да, да, бежать… Бежать, если ты знаешь, куда надо бежать… Только… у меня ведь ребёнок, Арзы-джан…

— Я знаю, Янгыл. Я всё знаю…

— Но ты не знаешь, что мать покойного мужа отобрала у меня дочь и не подпускает меня к ней. Она считает, что это я виновата в смерти её сына. Она думает, что моя нелюбовь к нему загнала его в могилу… Она ещё больше ненавидит меня и не даёт мне моего ребёнка…

Арзы призадумался, выговорил дрожащим голосом:

— Янгыл, нам надо бежать… бежать.

— Да, Арзы, я понимаю. — И слёзы опять потекли ручьём по её щекам.

Они простились, договорившись, что снова встретятся завтра на этом Же месте.

После тайной встречи с Арзы, Янгыл только и думала о побеге. Все её мысли были о том, как они выйдут за аул и скроются где-нибудь в горах, куда никто не заходит, а дальше — будет видно. Она торопила минуты: ей хотелось, чтобы поскорее наступил этот чае бегства, ибо терпеть жизнь, полную унижения и горя, было ей больше невмоготу.

Новая опасность грозила ей и каждый день могло осуществиться страшное. Вот уже с месяц, — она об этом хорошо знала, — как родители мужа вели между собой толки о том, чтобы отдать Янгыл брату моллы Лупулла — Хамзе. Ведь она была собственностью в этом доме, и что обычаю её могли выдать замуж без её согласия.

Хамза, как только узнал о намерении отца и матери, возрадовался. Его любимая Гызлархан-Шетте, с которой он жил вот уже несколько лет, до сих пор не родила ему ни сына, ни дочери. Всем уже было ясно, что она бесплодная женщина. «Янгыл, — рассуждал Хамза, — если станет второй женой, от неё будут дети». Выгодно было ему и то, что за Янгыл уже не надо платить калыма.

И вот, когда ещё Япгыл не знала о намерении стариков, Хамза начал захаживать во двор к ним всё чаще и чаще, а заодно он справлялся о здоровье и самочувствии Янгыл. Молодая вдова чувствовала, что с ним что-то творится неладное, но понять пока не могла. Но вскоре ей стало всё ясно.

Однажды Янгыл собралась печь чуреки и направилась к тамдыру. Притворив дверцу в дувале, она увидела, как по айвану мечется растрёпанная Гызлархан-Шетте и бросает мужу в лицо гневные, обвинительные слова:

— Да я прежде во что угодно превращусь, чем впущу в свой дом эту гелин! Нет, не быть тому, чтобы в моём доме распоряжалась Янгыл! Я была и останусь у тебя единственной…

Дальше Янгыл не захотела слушать перебранку супругой: и так было понятно — что к чему. Янгыл только сжала кулаки и про себя проговорила: «Нет, никогда этого не будет. Скорее я покопчу с собой, но в руки этому шакалу не дамся…»

В ту ночь, когда Янгыл встретилась с только что возвратившимся Арзы, Хамза, поругавшись со своей женой, направился во двор к родителям. Проходя мимо комнаты Янгыл, двери которой выходили на айван, накрытый камышом и смазанный глиной, Хамза остановился: «Что если я навещу её сейчас?» — подумал он и тихонько постучал. Ответа не последовало. Хамза постучал сильнее, затем позвал Янгыл дрожащим от волнения голосом. И одному аллаху было известно — что могло произойти дальше, — ведь Янгыл в это время была в объятиях своего возлюбленного. Если бы обнаружилось, что её нет дома, начались бы тотчас поиски. Но беде не дала случиться Гызлархан-Шетте:

— Ах, вон ты что задумал! — крикнула она, вбегая в родительский двор. — Только попробуй войти к ней… Только попробуй!

Пристыжённый Хамза отступил и начал уговаривать свою жену прекратить шум. Гызлархан-Шетте схватила его за руку и уволокла за собой…

Утром Гызлархан-Шетте и Янгыл, как всегда, встретились у тамдыра.

— У, чёрное племя! — зло прошипела Гызлархан-Шетте. — К ней мужчина ночью стучится, просит, чтобы открыли, а она только и ждёт, чтобы он потихоньку вошёл да ублажил её! Хоть бы людей на помощь позвала.

— О чём говорите, Гызлархан-Шетте? — не понимая, в чём её обвиняют, испугалась Янгыл.

Гызлархан-Шетте рассказала всё, что произошло у её двери вчера ночью. Янгыл от страха затаила дыхание: ведь могло выясниться, что её не было дома!

— Я так крепко спала, что ничего не слышала, — соврала Янгыл. — Но поверьте мне, я никогда не допущу к себе вашего мужа.

На другую ночь о случившемся. Янгыл рассказала Арзы. Обнимая её, Арзы успокаивал и обещал: не пройдёт и двух дней, как они будут далеко-далеко от Базар-Тёпе и никто никогда не узнает — где они поселились. Побег был назначен на послезавтра, за четыре часа до рассвета. Как только прокричат первые петухи, Янгыл начнёт готовиться к побегу. Крик вторых петухов она должна услышать у входа в ущелье. Арзы придёт туда или, скорее всего, будет ждать её та ад.

Но за день до побега Хамза вновь пожаловал во двор родителей и вновь постучался к Янгыл.

— Гелин-джан, — шептал он сквозь дверь нежным голосом. — Всё равно ты будешь моей. Открой же, гелин-джан. Зачем нам ждать того дня, когда нас узаконит молла Ачилды? Открой же…

Янгыл не отвечала, думала, что Хамза уйдёт. Но когда послышались упрёки и угрозы, она распахнула дверь и на весь двор подняла шум, чтобы убирался вон этот бесстыдник. На шум прибежала Гызлархан-Шетте, и Янгыл начала ругать и её.

— Это так вы караулите своего мужа! Не успели вы уснуть, а уж он бежит к другой!

Ссора вскоре утихла. Хамза, пригрозив Янгыл, что припомнит ей это, отправился домой, а свекровь упрекнула Янгыл:

— Зачем же шум поднимать, гелин… Дело уже решённое — не сегодня-завтра отдадим тебя старшему нашему сыну. Детишек у него нет… Ты уж позаботишься о продолжении нашего рода…

Янгыл ничего не ответила, только стиснула зубы и, войдя в комнату, хлопнула дверью.

День накануне побега она провела с дочкой. Ласкала её, гладила по головке и с ужасом убеждалась, что девочка отвыкла от неё, не признаёт и всё время тянется к бабке. К вечеру, когда Янгыл решила убежать вместе с ребёнком, девочка так сильно расплакалась, что пришла старуха и грубо выхватила ребёнка.

— Вай, горе-то какое, за ребёнком не можешь ухаживать! — и унесла девочку на свою половину.

Закрывшись в комнате, Янгыл дала волю слезам, а потом долго думала о своём будущем. Но едва прокричал первый петух, она встала с постели и начала собираться. В торбу сунула чурек и окара с каурмой, надела халат, набросила на голову пуренджик и тихонько отворила дверь. Она постояла, прислушалась — нет ли кого рядом? — и, удостоверившись, что все кругом спят, закрыла осторожно дверь и, крадучись, вышла со двора. Она заспешила по тёмному закоулку, узкому и грязному, сдавленному глинобитными стенами, и вскоре оказалась на окраине, возле омёта, где провела две самых счастливых ночи с Арзы. Сразу за омётом начинался каменистый спуск с холма. Осторожно ступая, чтобы не поскользнуться и не упасть, Янгыл вышла на равнину и побежала на условленное место.

Арзы уже ждал её. Счастливо, но с некоторым страхом в голосе, смеясь, он обнял её, и они быстро пошли по ущелью.

— Теперь нас никто не найдёт, — на ходу говорил Арзы. — До утра мы уйдём на самый край света. Доберёмся до какого-нибудь аула, назовёмся мужем и женой и будем жить.

Янгыл едва успевала за ним. Чувствовала она себя, как птица, у которой раньше вырвали из крыльев, перья, но теперь они отросли и можно лететь куда угодно.

Наступил рассвет, поднялось солнце. Возлюбленные поднялись на высокую гору, укрылись за скалой и решили отдохнуть. Отсюда была видна амударьинская долина и бугорком выглядел Базар-Тёпе. Людей издалека нельзя было различить. Оба напряжённо смотрели в ту сторону, откуда ушли. Обоим было жаль, что, может быть, никогда больше не придётся встретиться с родными. Янгыл удручённо вздохнула:

— Бедная моя мама… Как она меня любит. Ей трудно будет пережить, позор своей дочери…

— Ты считаешь позором наше бегство? — испуганно воскликнул Арзы.

— А как же, Арзы-джан. Ведь, говорят, в законе записано, что за такие дела женщину предают смерти.

— Да, в адате так и пишут… А у русских за убийство судят и отправляют на каторгу в Сибирь.

— Пусть будет в жизни так, чтобы женщин не убивали, — откликнулась Янгыл. — Ведь каждый может найти себе человека по сердцу. Как много парней и девушек!

— Будет когда-нибудь такое… Обязательно будет, — убеждённо сказал Арзы. — Когда много людей думают об этом, значит, они сделают жизнь по-своему… — и он привлёк к себе Янгыл, начал ласкать её, и так, в объятиях, в тени под скалой, они и уснули.

Проснулись, когда солнце стояло высоко над головой. Янгыл достала из торбы чурек, чашку с каурмой. Наспех они закусили и двинулись дальше.

Горы, горы, горы… Бесконечные горы, казалось им, вздымались на их пути, и не было никаких признаков человеческого жилья. Только однажды с вершины они увидели отару овец, очень похожую издали на ползающих муравьёв, да и то эта отара наелась где-то у речных берегов.

Когда солнце стало опускаться, обливая горы кровью заката, Арзы забеспокоился. Впервые в этот день у него появилась неуверенность в успехе бегства. Шли они в таком тяжком молчании, и Арзы всё время про себя досадовал: «Как же я не подумал — куда именно идём? Наверное, надо было бежать другой дорогой, вдоль Аму? Но тогда бы увидели нас люди и сразу же сообщили. А если бы сесть в каюк? Тоже опасно. Тоже сразу же распространился бы слух…» И он пришёл к выводу, что идти в горы — самое верное. Но у кого и где в горах жить? Чем питаться? Все эти вопросы не давали ему ни минуты покоя.

С наступлением темноты Арзы охватил страх, но он не подал вида, чтобы не испугать Янгыл. Где-то совсем близко зарычал зверь, наверное, пятнистый барс. Арзы почувствовал, как стынет кровь в его жилах, но, собрав всю свою волю, он засмеялся:

— Посмотри-ка, вздумал напугать нас. И успокоил её. — Ты, Янгыл, не бойся, он на людей не нападает. Давай-ка лучше устраиваться на ночлег, а то в темноте можно сорваться в пропасть. Переспим, а утром — отправимся в сторону Термеза. — Арзы вспомнил, что в ауле Акташ около этого города живут его родственники, и подумал: хорошо бы поселиться у них. Только до Термеза очень далеко, умрёшь в дороге от голода…

Арзы решил ни о чём не думать: будь что будет. Каждая мысль о дальнейшем продвижении приносила ему неуверенность и отчаяние. Вновь обнявшись, возлюбленные уснули под скалой и чуть свет, доев остатки чурека и выпив последнюю воду, стали спускаться по склону горы в ущелье — всё-таки низиной идти легче.

Спускаясь, они достигли середины горы и тут увидели скачущих по ущелью всадников. Люди махали камчами и выкрикивали слова угрозы. Арзы и Янгыл, окаменев от неожиданности, сразу догадались, что это погоня за ними. Янгыл, вскрикнув, вновь заспешила в гору, но Арзы окликнул её:

— Янгыл-джан, стой… Подойди ко мне!

Дрожа от страха всем телом, Янгыл подошла к нему.

— Дай твою руку, Янгыл-джан, — взволнованно, но твёрдо сказал Арзы и обнял возлюбленную. Так они стояли и смотрели вниз, а всадники неторопливо поднимались в гору, зная, что беглецам теперь не уйти от них.

В переднем всаднике Арзы узнал родственника Янгыл — Сапарчапыка, за которым ехали на конях ещё четверо, в их числе и аульный следопыт. Подъезжая, Сапарчапык криво усмехнулся, нахмурился и процедил сквозь зубы страшное ругательство, а подойдя вплотную, наотмашь ударил камчой по лицу Арзы. Второй удар пришёлся по плечу Янгыл. В следующую минуту, не давая опомниться беглецам, все пятеро навалились на них, связали им руки и повели в ущелье.

— Поганый нечестивец, — прохрипел Сапарчалык, — говори, что у вас было с ней?

Арзы промолчал, только гордо вскинул голову.

Этот же вопрос задал Сапарчапык Янгыл. Но ещё в те короткие страшные минуты, когда преследователи приближались к ним, Арзы успел предупредить Янгыл, чтобы она ни в чём не сознавалась. Янгыл, вспомнив предупреждение Арзы, отрицательно покачала головой.

Сапарчапык вновь замахнулся камчой..

— Врёшь, потаскуха, врёшь! Говори правду!

Но, как ни бесновался Сапарчапык, Янгыл не произнесла ни слова. В сухих горячих глазах молодой женщины не было ни страха, ни раскаяния, только сожаление, что ей и Арзы не удалось уйти, и теперь их ждёт страшное наказание.

Янгыл посадили на лошадь. Арзы же покрепче затянули руки и верёвку привязали к седлу, Сапарчапык велел ехать в Базар-Тёпе. Кони шли мелкой трусцой. Арзы едва-едва успевал перебирать ногами и всё время думал, что если они поедут чуть быстрее, то он упадёт и разобьётся насмерть.

Но Сапарчапык не торопился, его мучил стыд за сестру. Позор, какой навлекла на свою голову Янгыл, касался и его. Он мучительно думал: как заставить поверить отца умершего Лупулла, что между Арзы и Янгыл ничего не было, и доказать, что он, Сапарчапык, сделал для этого всё возможное. И ещё у Сапарчапыка была причина не спешить. «Если приедем в аул засветло, — думал он, — то наверняка соберётся народ, будут разговоры и пересуды». А этого Сапарчапыку допускать не хотелось.

В Базар-Тёпе возвратились уже на закате солнца. И как ни старался Сапарчапык явное сделать тайным, ничего из этого не получилось. Ещё когда всадники отправились на поиски беглецов, весь аул уже знал о случившемся и с нетерпением стал ждать дальнейших событий. Теперь их встречала целая толпа, собравшаяся на склоне у въезда в аул. Люди напряжённо молчали, и в этом молчании чувствовалось глубокое сочувствие. И лишь немногие из жителей аула плевались и поносили всяческими ругательствами нарушителей адата.

Процессия быстро проследовала ко двору умершего Лупулла. Здесь их уже поджидал отец покойного — Байрам Сопи. Опершись трясущимися руками на палку, он гневно плюнул и отвернулся, когда Янгыл ссадили с лошади, а Арзы привязывали к агилу.

— Байрам Сопи-ага, аллах над нами смилостивился, страшного не произошло, — энергично заговорил Сапарчапык. — Мы вовремя схватили их и не дали свершиться грехопадению вашей гелин…

Старик только гневно пожевал губами и снова плюнул. Рука его уже подняла палку, чтобы опустить её на голову невестки, но он тут же передумал. Толпы людей во дворе и около двора смотрели и думали: «Что же будет дальше?»

Байрам Сопи, наконец, принял решение и рассудительно заключил:

— Арзы отведите к отцу и скажите, чтобы держал его на привязи. А эту — заприте!

Арзы тотчас же отвязали от изгороди агила и быстро повели к его дому. Дойти успели лишь до базарной площади, как вдруг откуда-то появились нукеры Махматкула-Эмина, и один из них крикнул:

— Эй, вы! Ведите этого негодяя следом за нами. Зиндан давно скучает по нему.

В мечети только что закончился вечерний намаз. Но правоверные не спешили расходиться по домам, ждали: «Сейчас приведут богоотступника». Сам молла Ачилды, побледневший и молчаливый, прохаживался у входа. Увидев нукеров и связанного Арзы, он злобно проговорил:

— Вот оно, исчадье ада! — и повелительным жестом указал на кельи, куда сажали провинившихся.

Арзы втолкнули в темницу. Падая, он слышал, как заскрипела затворившаяся дверь, а в углу кельи запищали и разбежались в разные стороны крысы. Ночью к нему вошли молча несколько человек, и прежде чем он сообразил, что от него хотят, в сплошной тьме свистнула, точно живая, камча и нестерпимо ожгла шею. Потом он почувствовал такие же ожоги на лице, плечах, ногах. Боль была настолько нестерпимой, что Арзы не мог удержаться, чтобы не закричать. И он кричал, пока не потерял сознание.

Утром отец юноши, с помощью Закир-ага, уговорил моллу Ачилды, чтобы тот смилостивился над несчастным. Закир-ага вернул бывшему хозяину долг с процентами, а Хаким-ага подарил ему кусок красной русской материи. После этого Арзы в полубессознательном состоянии, поддерживаемый под руки, был выведен из темницы и доставлен домой.

Прийдя в себя, он понял, что лежит на кошме дома. «Лучше бы мне умереть», — подумал он с болью и горечью и тотчас услышал слова отца:

— Вот что я тебе скажу, сынок. О той гелин забудь раз и навсегда! Не для тебя она предназначена, не тебе послана аллахом. Обычай туркмен велит тебе не прикасаться к той, которая не тебе суждена. Смерть и презрение постигают того, кто нарушает этот древний обычай. Судьба твоя в наших руках. Ты ещё качался в люльке, а мы уже позаботились о тебе, приглядели тебе девушку. Она из бедного дома, но из нашего рода…

Арзы тяжело вздохнул и отвернулся. Хаким-ага продолжал:

— Аллах поможет, соберём калым и привезём тебе невесту.

Обливаясь слезами, Арзы кусал губы. «Неужели люди не понимают, что существует такое чувство, когда нельзя заменить любимую никакой другой девушкой? Неужели никто в Базар-Тёпе не представляет, как может страдать сердце по той, кто тебе дороже жизни?».

Нет, наверное, у каждого была своя любовь, да раздавил эту любовь чёрствый дедовский обычай. И Арзы решил подчиниться воле закона, решил набраться сил, чтобы забыть о Янгыл. «Надо только побыстрее уехать из Бачар-Тёпе, — про себя повторял он, — надо побыстрее уехать».

Был тёплый апрельский день, тепло пригревало туркменское солнце, когда Арзы и Закир-ага вновь появились на «Обручеве». Несколько суток они поджидали пароход на берегу. Но вот настал долгожданный час: в полдень «Обручев», сообщая о своём прибытии басистым гудком, приблизился к кугитангским берегам, и амбалы, быстро сев в лодку, переправились на судно.

Теперь их здесь встретили как друзей, как старых однокашников. Капитан, слегка улыбнувшись, сказал боцману:

— Смотри, как нам верны туркмены. Какой уж год с нами!

Боцман Бахно похлопал Закир-ага по плечу, Арзы взъерошил волосы и, внимательно оглядев его, сожалеючи покачал головой:

— Эка, брат сермяжный, как тебя отделали! Плёткой, что ли?

Арзы смутился, прикрыл ладонью ещё незаживший шрам на щеке.

Закир-ага охотно пояснил:

— Арзы-джан девочку одну шибко любил… Папашка его другому отдал… Арзы-джан девочку взял, скандал был…

— Слыхал, слыхал, что у вас девочек крадут, — отозвался боцман, сказал ещё несколько непонятных слов и потерял интерес к вновь вернувшимся грузчикам.

Зато внизу, у кочегаров, было радости от встречи больше. Мишка и Алим, потные и чумазые, встретили грузчиков, как родных братьев. Закир-ага первым делом развязал торбу, дослав оттуда каурму в чашке, челпеки, и всё это высыпал на постеленный прямо на полу платок. Арзы тоже достал угощения. Принялисьобедать. Разговор пошёл самый откровенный, хотя друзья и понимали слова с трудом. И здесь не остался незамеченным шрам Арзы. Кочегар Мишка, жалея своего изувеченного друга, со свойственной ему горячностью, вдруг высказал по этому поводу свою мысль:

— Слушай, браток, неужели и у вас там, в аулах, существует любовь? У вас же всё, говорят, за деньги? А за деньги какая может быть любовь?

Арзы насупился, губы его искривились в обиде. Закир-ага, видя и понимая своего молодого друга, сказал:

— Зачем так шутишь, Мишка? Раз человек — значит любовь!

Обиженный Арзы тихонько попросил Закир-ага, чтобы перестали говорить о нём. Закир-ага, согласно кивнув головой, перешёл на шутку.

— Ай, ладно, Мишка… Твой дом пойдём — твоя любовь посмотрим. Твой девка есть, марджа есть?

— Есть, есть, — радостно отозвался кочегар. — Хорошая девка, красивая, только не я её, а она меня украла.

Все засмеялись, и разговор постепенно перешёл на другое. Алим вспомнил, как тяжело они грузили таран: капитан не стал нанимать грузчиков в Чарджуе и заставил работать кочегаров, а этот таран в тюках очень тяжёл весом.

Таран в ту пору считался самым дефицитным сырьём у кустарей. — Спрос на него был повсюду, особенно в отдалённых местах. Корень тарана произрастал где-то в Ферганской долине. Там его добывали, делали из него дубильные вещества для приготовления кож и торговали им всюду. Существовали даже специальные таран-базары, где он стоил пятьдесят копеек пуд. Но везти его из Ферганы в Термез, да ещё в большом количестве, делом было нелёгким. Вот и скупали пароходчики таран у узбеков, грузили на палубу и везли в самые отдалённые окраины. Им нужны были хорошие барыши.

Выгружать таран действительно было тяжело. Тюки были огромные и неловко держались на спице. Особенно это почувствовал Арзы, у которого после побоев всё ещё болела спина. Еле передвигаясь по трапу на Термезскую пристань, Арзы про себя молил аллаха, чтобы поскорее перетаскать этот проклятый груз. Но в конце работы всё же не выдержал. Обессиленный, шатаясь, отошёл в сторону и присел. Тут как тут появился боцман и недовольно крикнул с угрозой:

— Но, но! Дело — делом! Будет час, отдохнёшь!

Арзы еле поднялся и снова взбежал по трапу на палубу. Он побоялся открыться перед боцманом, что болит спина, чего доброго скажет: «Не нужен мне больной амбал». Вечером, после разгрузки, Арзы высказал свои опасения Закиру-ага и тот удовлетворённо сказал:

— Правильно, что не сказал, сынок. Помни всегда, что мы им нужны пока здоровы и что-то умеем делать. Больного этот мир не примет нигде.

Через день, когда пароход освободился от тарана и керосина, от соли и сахара, от домашней утвари и огородного инвентаря, началась загрузка трюмов и палубы фруктами. К пристани со всех сторон ползли арбы, гружёные канарами с яблоками и абрикосами. И по воде на каюках везли туркмены и узбеки фрукты.

Грузчики брали канары прямо с арб, с лодок, взбегали по трапу на пароход и укладывали груз в штабеля. Капитан и боцман стояли рядом, подгоняя и поправляя, если что не так было сделано.

Ещё когда плыли сюда, в Термез, Арзы всё время думал: где-то здесь, в ауле Акташ, живёт его родной дядя по матери — Джора-ага. Арзы много слышал о нём, но никогда не видел, потому что дядя к ним не приезжал. И только отец Арзы два раза ездил к нему и всегда хвалил этого человека.

Во время погрузки на пароход к пристани съехалось много дехкан, и Арзы, улучив момент, спросил у одного торговца:

— Не скажете ли, уважаемый, где находится аул Акташ?

— Недалеко отсюда. Фарсах — не больше, — отозвался торговец. — А зачем тебе понадобился Акташ?

— Дядя у меня там живёт, Джора-ага зовут.

— Вон, видишь человека, который лошадь в арбу впрягает?

— Да, вижу…

— Так это и есть твой дядя.

— Спасибо вам! — обрадованно воскликнул Арзы и тотчас направился к человеку, запрягавшему лошадь.

Увидев подходившего грузчика, тот покосился на него и не очень учтиво спросил: «Чего надо?».

— Вы и есть наш Джора-ага? — осмелев, спросил Арзы. И быстро, хотя не очень связно, потому что волновался, начал рассказывать о матери, об отце и других родственниках, какие живут в Базар-Тёпе.

— Вот так встреча! — не столько обрадовавшись, сколько удивившись, воскликнул Джора-ага. — Значит, ты и есть сын Хаким-ага? Ну, что ж, пойдём ко мне в гости. Тут не так далеко. Посидим, поговорим… Я очень рад встрече с племянником.

— Нет, нет, Джора-ага. Скоро наш, пароход в Чарджуй пойдёт. Уходить никак нельзя, — с сожалением ответил Арзы.

— Жаль, жаль. — подумав, отозвался дядя и спросил: — А когда снова приплывёте?

Арзы пожал плечами — разве ему известно? Джора-ага хотел было увести Арзы в чайхану на пиалу чая, но тут, как всегда, вмешался боцман Бахно. Казалось, он только и делает, что следит за Арзы.

— Эн, Арзы, чёрт тебя побери! — закричал он с палубы и начал ругаться.

Арзы оглянулся на палубу и быстро сказал ляде:

— Опять этот злой верблюд орёт. В следующий раз, дядя, я обязательно побываю в вашем доме. Я запомнил… Акташ… — И Арзы, попрощавшись с ним, быстро направился к арбам, где сбрасывал на землю канары Закир-ага.

— Уж не дядю ли ты встретил? — устало спросил он.

— Да, Закир-ага, того самого дядю, о котором я говорил.

— Ну, молодец. Значит, два мешка тебе на спину и то не устанешь, — пошутил Закир-ага. И амбалы потащили груз на палубу.

Незадолго до захода солнца «Обручев» отправился в обратный путь. Ещё на пристани грузчики увязали весь груз проволокой и верёвками и сейчас осматривали — всё ли везде хорошо закреплено. На Амударье хоть и небольшая волна, но бурная. Иногда качает здорово, того и гляди кого-нибудь выкинет за борт. Но, слава аллаху, недостатков не обнаружилось. Арзы и Закир-ага на палубе, возле штабелей груза, расстелили халаты, свершили вечерний намаз и сели пить чай. После трудных дел и молитвы говорить обоим не хотелось, они молчали и каждый думал о своём.

Стоило только погрузиться в себя, как перед глазами Арзы всплыл образ любимой. Вот Янгыл обвивает своими тонкими подвижными руками его шею, её губы шепчут клятву в вечной любви… Вот она прижимается к нему всем своим существом, а внизу, из ущелья, поднимаются дьяволы Сапарчапыка. Как теперь живёт Янгыл? Что с ней? Неужели Хамза силой взял её? Да, наверное, что так… По ведь она любит меня!

Арзы почувствовал, как в его глазах закипают слёзы обиды, слёзы невыразимой тоски. Боясь, что Закир-ага заметит предательский блеск в его повлажневших глазах, он отвернулся и долго смотрел на зелёный кугитангский берег, вдоль которого тянулись предгорья и горы. Вершины их постепенно меняли окраску. Сначала они были солнечно-золотыми, потом тёмно-оранжевыми. Но вот солнце скрылось за горизонт, и горы словно приблизились и стали тёмно-бархатными. Где-то там, в горах, Базар-Тёпе и Янгыл. «Что ты сейчас делаешь, любимая? Плачешь? Смеёшься? Нет, ты никогда не засмеёшься в стенах чёрного дома Байрама Сопи. Ты можешь в нём только плакать и думать обо мне, так я думаю о тебе…» Арзы сам не заметил, как под действием одолевающих его мыслей запел. Эя пел заунывную, тоскливую песню, бог весть когда услышанную от бахши на мейдане. Никогда раньше Арзы не приходили на память эти слова, а вот сейчас всплыли из самой глубины сердца.

Закир-ага с удивлением взглянул на своего, молодого друга, нахмурился. «Опять затосковал по своей Янгыл, — с неприязнью подумал он. — Неужели ни угрозы, ни избиения, ни кара аллаха, ни расстояния не могут погасить в его сердце любовь?». Закиру-ага не нравилась тоска Арзы: юноша в такие минуты менялся на глазах, становился бледным и безучастным ко всему окружающему. Вот и сейчас он пел, но даже не замечал, что поёт и привлекает внимание и Закир-ага, и русских матросов. Однако Закир-ага не стал мешать юноше, и, смягчившись, подумал: «Пусть выплачется».

Но из тоскливого состояния Арзы вывел кочегар Мишка, поднявшийся из трюма. Увидев выражение лица туркменского друга, он остановился перед ним в недоумении, улыбнулся и громко произнёс:

— Не дури, парень. Не дури!..

Арзы вздрогнул и смущённо замолчал, глядя на кочегара. Закир-ага примирительно сказал:

— Ай, ничего. Арзы девочку сильно любит…

Кочегар, сразу посерьёзнев, опустился на колени и сел рядом с грузчиками.

— Слушай, Арзы, — сказал он, играя своими плутоватыми глазами, — вот ты пытался умыкнуть её, увёл куда-то в горы и попался. Надо было в город везти.

— В какой город? — невесело улыбнулся Закир-ага. — В городе у Арзы никого нет.

— Ну и пусть никого нет. Ко мне можно. У меня место нашлось бы.

Закир-ага и Арзы внимательно посмотрели на кочегара, не понимая, шутит он или говорит всерьёз. А тот, видя, что к нему проявляют интерес, заговорил ещё азартнее:

— Слушай, браток, ты так и сделай, валяй — кради свою девушку и прямо сюда, на пароход. Доплывём до Чарджуя, а там сам чёрт тебя не найдёт и дьявол не тронет. Будешь под русским законом жить, никто тебя, не обидит!

Закир-ага скептически улыбнулся:

— У туркмен свой закон, Мишка… Туркменчилик знаешь?

— Да нет, не слыхал покуда.

— Арзы зато знает, — сказал строго Закир-ага.

Арзы стоял у борта, смотрел на амударьинские волны, освещённые полной луной. Река в эту ночь была спокойна и величава. Мерный шум её могучих вод казалось всё вокруг подчинял себе. Робко мерцали далёкие огоньки чабанских костров, таинственно сквозь призрачный лунный свет проглядывали горы. Закиру-ага показалось, что Арзы, не выдержав своего горя, бросится в воду. Бросится и утонет, чтобы не страдать. Подойдя к нему, он властно положил руку на плечо юноше, спросил:

— Ты чего надумал, сынок?

— Я убью его, — решительно выговорил Арзы.

— Кого, Арзы-джан?

— Хамзу убью… — В доказательство, что не отступит от задуманного, Арзы извлёк из ножен пичак.

— Потом что будешь делать, сынок? — уже более спокойно спросил Закир-ага.

— Увезу Янгыл к Мишке. Там жить будем…

После того, как привезли Янгыл из ущелья, Байрам Сопи закрыл её на замок и не открывал до следующего полудня. Потом свекровь принесла ей кусок чёрствого чурека и тёплой воды в окара, чтобы невестка не умерла с голоду.

Вечером, едва стемнело, на соседнем дворе разразилась ссора между Гызлархан-Шетте и её мужем. Было слышно, как, приговаривая, плакала навзрыд женщина и как Хамза поносил её самыми скверными словами. Затем, когда плач постепенно прекратился, возле дверей Янгыл появился Хамза и постучал, не таясь, кулаком:

— Хов, гелин-джан, открой-ка, свой пришёл!

Янгыл, как бывало и раньше, когда Хамза пытался вломиться к ней, затаилась и не ответила ни слова. Тогда Хамза начал выкрикивать угрозы, и Янгыл, не выдержав, крикнула из-за двери, чтобы он убирался прочь. Хамза несколько раз дёрнул дверь, но, видя, что это бесполезно — удалился.

На другой день снова явилась свекровь и сначала принялась уговаривать Янгыл подчиниться Хамзе и не гневить бога, но, видя молчаливое сопротивление, не сдержалась и ударила её палкой по спине. Дело дошло до моллы Ачилды. Тот, величественный и строгий, вошёл во двор своего бывшего ученика и велел оставить его с вероотступницей.

— Знаешь ли ты, женщина, — спросил он вежливо, — чему учит шариат?

Янгыл упорно молчала. Непрерывные домогательства измучили её. Она думала теперь только о том, чтобы поскорее ушёл этот важный человек. А кази однотонно, слащаво и в тоже время повелительно наставлял её: «Неповиновение женщины перед мужем своим — тягчайший грех и карается аллахом». И прежде чем удалиться, он предупредил Янгыл, что отныне её законным супругом является старший брат его умершего любимого ученика — Хамза. Янгыл всхлипнула и закрыла за ним дверь, так и не сказав ни слова.

Прошёл, ещё день. Янгыл никто не беспокоил, видимо, дали возможность освоиться с новым положением, понять, что теперь она принадлежит Хамзе. И только Гызлархан-Шетте, на этот раз не очень смело, чтобы не слышал её слов кто-либо другой, сказала Янгыл у тамдыра:

— Не пускай его к себе, Янгыл-джан. Не ты ему нужна, ему нужен от тебя ребёнок. Он считает меня бесплодной, хотя это ещё неизвестно, кто из нас лишён плоти… Не пускай, не ты ему нужна…

— И не пущу, — отвечала твёрдо Янгыл.

— Вот, вот, Янгыл-джан, этого я от тебя и хотела услышать. Я знала, что ты пожалеешь меня, несчастную, — Гызлархан-Шетте всхлипнула и отёрла рукавом халата-пуренджика глаза.

Янгыл ушла от неё повеселевшей, почувствовав вдруг, что она и впрямь стала смелее и увереннее. «Пусть только сунется!» — думала она и сжимала кулаки.

Неожиданно днём, когда дверь в кибитку была открытой, Хамза переступил порог перед изумлённой Янгыл, которая занималась по хозяйству и даже не слышала приближающихся шагов.

— Разве так встречают мужа? — со злой усмешкой спросил он.

Янгыл молчала, ожидая, что же будет дальше, что ещё скажет Хамза?

— Когда муж заходит в собственный дом, — продолжал он, — жена должна… — и вдруг сорвавшись, грозно крикнул: — принеси хотя бы чай и приготовь обед!

Янгыл только и ждала этого сигнала и слишком поспешно рванулась к двери, чтобы убежать и спрятаться от него, но Хамза, уловив её скрытое намерение и спохватившись, что жертва может ускользнуть, грубо схватил её за руку и притянул к себе.

Янгыл рванулась, чтобы высвободиться из его цепких рук, но силы были слишком неравные, и она, задохнувшись в беспомощном крике, словно соломинка, подломилась и рухнула почти в бессознательном состоянии у его ног.

После этого чёрного дня, после его ненавистных ласк, Янгыл пыталась не подчиниться ему, но Хамза жестоко избил её и после уже не стал спрашивать её, любит она его или нет, а приходил к ней когда вздумается и обращался с ней, как с собственностью, вещью.

В первые дни Янгыл не находила в себе сил, чтобы показаться открыто на глаза Гызлархан-Шетте. И когда они случайно, сошлись у тамдыра, первая жена Хамзы зло прошипела:

— Бесстыдница. Не ты ли говорила, что не дашься ему в руки: «Лицо исцарапаю, руки искусаю», — передразнила она. — Но, видно, по вкусу пришёлся мой муж? Если бы он был ненавистен тебе, ты давно бы убежала в горы, бросилась с утёса в пропасть. Но ты не спешишь туда, гелин… Ну, погоди, проклятая, я отомщу тебе, — и Гызлархан-Шетте в бешенстве сжимала свои кулаки и потрясала ими. Янгыл, словно ошпаренная кипятком, сорвалась с места и, вбежав в кибитку, упала на кошму и залилась слезами.

Вечером Хамза стал выяснять — по какому поводу поссорились жёны? И вскоре на дворе Гызлархан-Шетте послышались женские вопли и мужская ругань. Видно, Хамза благоволил к молодой жене.

Янгыл, отчаявшись, терпела всё это, словно покорная овца. Сначала она надеялась, что приедет Арзы и тогда появится какая-то надежда. Но слухов о его приезде не было. Янгыл иногда спрашивала о нём у своей подружки Джемал, которая теперь уже не разделяла её смелых взглядов на любовь и искренне восклицала:

— О боже, Янгыл, да опомнись! — с некоторый страхом и возмущением говорила Джемал. — О любви ли думать на твоём месте?

Янгыл не обижалась, только вздыхала и горько сетовала:

— Ты думаешь, Джемал, что любовь — это только ласки? Нет, дорогая, любовь — это муки души и терзания сердца, любовь-это то, с чем нельзя справиться по собственному желанию. Я пыталась забыть Арзы, видя безвыходность нашего положения… Но я не смогла и не могу до сих пор. Я не мыслю свою жизнь без него. Поверь мне!..

— Так ты сойдёшь с ума, — испуганно говорила Джемал и торопливо покидала Янгыл, сделав печальный вид, будто прощалась с покойником.

Янгыл постепенно теряла веру в смысл своего существования. И уже злобные слова Гызлархан-Шетте — убежать в горы и броситься в пропасть — не казались ей просто злобными. Она всё чаще и чаще думала, что это самый лучший выход из её положения. Теперь она трезво стала обдумывать — каким образом незаметно выйти из дому и добраться до вершины, а там… И вот в один из таких мрачных дней Янгыл почувствовала, что под сердцем у неё бьётся живое существо. Оно напомнило ей о себе и подсказало, чтобы мать подумала и о его участи. Янгыл всплакнула. Всесильный инстинкт материнства победил. Янгыл осталась жить, если можно было назвать это жизнью. Она была настолько равнодушной ко всему, что казалась совершенно отрешённой от всего: молча и безучастно она принимала заботу мужа, также не трогала её больше злобная ругань Гызлархан-Шетте, и она не считала нужным вступать с ней в перебранку, просто не замечала её, что ещё больше выводило из себя гордую и самолюбивую женщину.

Подошло время, и у Янгыл родился сын. Радости её не было предела, тем более что все окружающие сочли роды преждевременными, а она-то знала, что это не так — ведь это был сын Арзы, её любимого и незабываемого Арзы, которому она отдалась со всей страстью любящей женщины незадолго до того, как стала женой ненавистного Хамзы. Она была убеждена в этом, так как хорошо помнила не только месяц и день, но даже часы, проведённые с Арзы. Да, это был его сын! Она уже смирилась с мыслью, что ей больше никогда не увидеть любимого, но сознание того, что это крохотное существо — его кровь и плоть давали ей сила жить.

Янгыл заглядывала мальчонке в глаза и про себя шептала: «Это Арзы». Ощупывала его маленькие пухлые ручонки и думала: «Это Арзы». О, какое счастье внесло это маленькое создание в её жизнь! Янгыл расцвела и похорошела.

Но «преждевременные» роды у Янгыл насторожили всех: и Байрама Сопи, и старуху-свекровь, и, конечно, Гызлархан-Шетте. Они догадывались о причине этих преждевременных родов, но по молчаливому согласию скрывали эту тайну от Хамзы.

Янгыл изо дня в день только и ждала, когда свекровь, наконец-то, объявит сыну о недоноске. Но старуха упорно молчала. Сначала думала о содеянном грехе Янгыл, а потом убедила себя в том, что та родила раньше оттого, что с ней плохо обходились. Гызлархан-Шетте была не из тех, кто упустит момент затеять скандал, тем более, что это было ей наруку. И она первой объявила мужу о недоноске и причинах. Хамза потемнел и, сверкнув глазами, помчался к матери. Мать подтвердила, что роды преждевременны, но старалась разубедить сына, чтобы не думал ничего плохого — такое с женщинами случается от тяжёлой работы, от слабого здоровья. Хамза поверил матери, но, несмотря на это, червь сомнения поселился в нём и начал подтачивать его. От Янгыл он не скрывал своего сомнения и, бывая у неё, цедил сквозь зубы:

— А может быть, это не мой ребёнок? Может, у тебя было что-нибудь с тем ублюдком? Вспомни-ка хорошенько, — издевался он.

Янгыл упорно отмалчивалась, хотя муж продолжал допытываться и кончал обычно угрозой: «Сгоришь в геенне огненной, если солгала. Аллах такое не прощает…»

Когда ребёнку исполнился месяц, прочистились его замутнённые глазки, появилась улыбка, а вместе с ней и резче обозначились черты лица — лица Арзы — начались для Янгыл другие истязания. Скандал разжигала старшая жена Хамзы — Гызлархан-Шетте. Она теперь не кричала и не плакала, как прежде, а зло смеялась над мужем:

— Хов, муженёк, да ты посмотри лучше на своего птенчика, ну чем не Арзы: и рот, и глаза его, — и если было не пронять этим мужа, и он не приходил в бешенство от её слов, она, прекращая смех, глубокомысленно заканчивала: — Видит и чует аллах — от него и пахнет не нашим, а их племенем.

Хамза не выдерживал и разъярённый приходил к Янгыл и начинал избивать её. Побои сопровождались допросами и угрозами. Гызлархан-Шетте издали наблюдала за издевательством и злорадствовала про себя: пришла пора вовсе отучить мужа от этой женщины.

Однажды, когда Янгыл доила козу в агиле, Гызлархан-Шетте тихонько вошла в комнату своей соперницы. Ребёнок спал в колыбельке, раскинув ручонки, и улыбался во сне. Гызлархан-Шетте оглянулась на дверь, приподняла голову мальчика и проткнула ему темечко иголкой. Ребёнок только вскрикнул и затих. А злая женщина поспешно удалилась в свой двор. Янгыл заметила поспешно удалявшуюся Гызлархан-Шетте, и сердце её сжалось от недоброго предчувствия. «Зачем приходила она в мой дом?» Янгыл закончила доить козу и заспешила в комнату, к ребёнку. Когда она подошла к люльке, то не услышала обычного дыхания ребёнка и, приподняв мальчика, увидела кровь на его головке и лице. В предчувствии неотвратимого горя, Янгыл резко схватила ребёнка, ощупала его и, поняв, что ребёнок мёртв, закричала не своим голосом.