Кугитангская трагедия

Ребёнок был умерщвлён и в этом обвинили Гызлархан-Шетте. Но разве легче стало от этого Яигыл.

Теперь ежедневно она приходила на могилу сына, плакала и думала о своей горькой судьбе. Здесь никто не мешал ей вспомнить во всех подробностях всё, что с ней произошло.

Неизвестно, чем бы закончились страдания Янгыл: бросилась бы она в пропасть или смирилась бы со своей горькой судьбой, но случилось нечто неожиданное, что снова вселило в Янгыл надежду. Она только что потратилась с могилки сына и сразу услышала недовольный голос свекрови:

— Где ходишь, бесстыжая! Сходи на источник, в доме нет ни капли воды.

Янгыл молча взяла два тунче и направилась вниз по тропинке, где у подножия холма был колодец, откуда базартепинцы брали воду. Янгыл опустила и подняла бадью с водой, наполнила оба тунче и уже хотела уходить, как вдруг увидела проходящего мимо человека в старом тельпеке, сбитых чарыках и длиннополом халате. Он тихо зашептал:

— Янгыл, это я — Арзы…

От неожиданности Янгыл вскрикнула и выронила один тунче. Вода с бульканьем хлынула на камни, а молодая женщина застыла в оцепенении: не призрак ли это? Но призрак ожил и вновь заговорил голосом Арзы.

— Янгыл, не подавай вида, что ты узнала меня, проходя мимо, проговорил он. — Как стемнеет, приходи сюда, к колодцу… Ничего с собой не бери, всё есть… Ты поняла меня, Янгыл-джан?

— Да, Арзы, — едва-едва вымолвила она, потому что губы её сковал суеверный страх.

Арзы скорым шагом прошёл мимо, а Янгыл торопливо подняла тунче и вновь, подойдя к колодцу, набрала в него воды. Еле переводя дыхание, она быстро пошла в гору, всё ещё не веря, что это было наяву. И только успокоившись немного, она уверилась: «Голос был Арзы». А поразмыслив, она догадалась, что он специально переоделся в нищего старика, чтобы его никто не узнал. И у Яегыл тотчас созрело решение: «Как только стемнеет, будь что будет — пойду к нему».

Медленно, ох, как медленно тянулось время. Казалось, солнце остановилось над Кугитангтау и не хочет опускаться вниз. Казалось, свёкор Байрам Сопи никогда не перестанет тешить своего жеребёнка в агиле: уж слишком долго он похлопывал его по крутой шее и кормил морковью. Скорей бы уж ушёл в кибитку и улёгся на покой. Казалось, свекровь никогда не перестанет сплетничать с соседкой: так и будут они сидеть во дворе и перемывать кости всех знакомых и заезжих. А время шло своим размеренным ходом и не надо было его торопить. Когда ему приказываешь «скорей!», то оно в отместку тянется медленнее. В мучительном ожидании вечера Янгыл, как затравленная, металась по комнате. И едва закрылись двери в помещении стариков, она выскользнула со двора и заспешила к колодцу.

Арзы уже дожидался её. И быстро повёл он её от Базар-Тёпе в сторону Амударьи. За каменистым холмом их дожидался человек с двумя лошадьми. От отдал молча одну лошадь Арзы и тотчас вскочил на другую. Арзы вполголоса быстро проговорил:

— Теперь, Янгыл-джан, мы будем умнее. Пусть попробуют они нас догнать.

Вместе они сели на коней и рысью поскакали в сторону реки. Отъехав от Базар-Тёпе вёрст десять, свернули на запад. Лошади пошли шагом: надо было дать им отдохнуть. Ехавший впереди всадник подождал, пока подъедут Арзы с Янгыл, и сказал:

— Ну, вот теперь, Арзы-джан, считай, что нас сам шайтан не возьмёт.

— Спасибо вам, Закир-ага, — с чувством проговорил Арзы. — Если бы не вы, снова бы из моей затеи ничего не вышло.

— Ладно, ладно, сынок, — отозвался Закир-ага. — За помощь меня благодарить не надо. Лучше помолись за меня аллаху, чтобы снял с меня грех. Ведь в краже я виноват в равной мере с тобой. — Закир-ага засмеялся, и Арзы не понял: то ли шутит его старший друг, то ли действительно побаивается бога?

Они ехали всю ночь, то и дело пуская коней вскачь и вновь переводя на шаг. Под утро остановились в ауле у знакомого рыбака. Закир-ага назвал своих спутников братом и сестрой. Им отвели комнату для ночлега. Днём спутники отправились дальше. Проводив молодую чету ещё немного, Закир-ага, наконец, распрощался с ними, сказав:

— Ну, Арзы-джан, значит так… Весной приеду на «Обручеве», там и встретимся. Только будь осторожней, чтобы не узнали кто ты и откуда. Не приведи бог…

Закир-ага направил коня в сторону Амударьи, там сел в каюк, и на другой день был в Келифе. Арзы и Янгыл через три дня достигли аула Акташ и поселились у Джора-ага.

Дом Джора-ага, — жилище узбекского типа, с плоской крышей и айваном — был обнесён высоким дувалом. Во дворе стоял сарай. Раньше в нём держали коз, теперь его очистили, прорубили в нём небольшое оконце в стене, вмазали стекло и молодые стали жить-поживать.

Первые дни влюблённые отчасти из-за боязни, а больше из-за того, что впервые предавались своему чувству не тайно, почти не выходили из своего жилища, чтобы не попасться кому-нибудь на глаза. Только поздно вечером, когда затихала жизнь аула, Янгыл подсаживалась к жене и детям Джора-ага, а Арзы дожидался возвращения дяди и тоже усаживался на кошме айвана, и они вели долгие беседы.

— Нет, племянник, — говорил Джора-ага, — ты пока не спеши с работой. Показываться тебе на глаза аульчанам рискованно. Сам ведь знаешь: из Базар-Тёпе сюда за урюком, яблоками приезжают, увидят, опознают — беда тогда. Да и наши к вам на базарные пятницы ездят. Не приведи аллах, если Байрам Сопи узнает — пощады не жди.

Арзы соглашался с дядей и был благодарен ему за заботу и внимание к ним, степенно рассуждая:

— Если вы ничего не имеете против, дядя, то я пока и не буду искать другой работы: как ездил на русском пароходе, так и буду ездить. Весну и лето — в дороге, зимой — здесь с вами, с Янгыл… Если быть поосторожнее, то никто не узнает, что я у вас живу.

Однако человек — не волк, весь век прятаться от людских глаз невозможно. Прошло некоторое бремя, и Арзы стал вести себя менее осторожно. Иногда, выходя днём во двор, встречался с соседями или друзьями Джора-ага, которые всегда внезапно заходили в гости. И Янгыл они не раз уже видели за работой, когда та помогала жене Джора-ага валять кошмы и почти всё время находилась на айване: не могли же они сидеть сложа руки и есть чужой хлеб. Сначала новые жильцы побаивались этих случайных встреч во дворе, но потом привыкли. На вопросы соседей: откуда молодожёны, хозяева отвечали, что прибыли из Бухары.

Окончательно освоившись на новом месте, Арзы каждую ночь вместе с Янгыл вели разговоры — как они будут жить дальше.

— Конечно, весь век у дяди жить не будем, Янгыл-джан. Как только скопим немного денег — построим свою кибитку. Можно даже поставить её рядом с этим двором: как раз рядом арык, за водой далеко не ходить, — мечтал вслух Арзы.

— И козу с козлёночком купим, — обрадованно добавляла Янгыл. — Ты помнишь, Арзы-джан, тогда, в сель, нашу козу унесло с козлёнком? Я до сих пор не могу забыть об этом — так мне их жалко!..

— Ай, ты совсем ещё ребёнок! — смеялся Арзы, привлекая Янгыл к себе. Лаская и осыпая её лицо и шею поцелуями, он обещал: — Клянусь тебе, Янгыл-джан, от верблюда, от лошади откажусь, но козу с козлёнком тебе куплю…

Всю зиму они прожили дружно и радостно, предаваясь своему глубокому и светлому счастью. Ни единого грубого слова, ни одного обидного взгляда они не слышали и не видели друг от друга. Мир казался им тем самым раем, о котором говорят люди, мечтая о загробной жизни. Для них этот рай был здесь, на земле… Когда-то печальная и поблекшая, Янгыл теперь расцвела и повеселела. Только и слышался её звонкий ликующий голос. Она успевала помогать хозяйке по хозяйству, забавляла её детей и всё время про себя думала: «О, аллах, неужели так и будет длиться моё счастье? Как это хорошо!»

Ранней весной, когда они уже начали поговаривать о скорой разлуке, о том, что вот-вот придёт русский пароход, и Арзы отправится с ним в Чарджуй на заработки, в один из дней в калитку постучал приезжий… Джора-ага спросил: не ошибся ли гость адресом? Тот ответил, что ему нужен Арзы. Хозяин опешил — и ответил:

— Уважаемый, вы не сюда пришли. Здесь, нет какого Арзы. Хозяин этого дома я.

— Да вы не бойтесь меня, Джора-ага, — стал успокаивать гость и окончательно озадачил хозяина.

— Откуда вы знаете моё имя? — совсем уже перетрусил Джора-ага.

— От Арзы знаю…

Арзы в это время стоял на пороге своего жилья и прислушивался к разговору. Голос показался ему знакомым. «Да это же Закир-ага», — с радостью догадался он и бросился к калитке. На ходу он растопырил руки, чтобы заключить своего старшего верного друга в объятия, но тот опередил его: обхватил Арзы своими: железными ручищами и приподнял его над головой.

— Ай, джигит, молодец, ай, молодец, берекелла! — несколько раз повторил он, приподнимая юношу. Опуская его в последний раз на землю, просто сказал: — А Джора-ага — старый волк, его не проведёшь. — И они все рассмеялись.

Встреча принесла истинную радость Тут же, на айване, уселись все. Жена Джора-ага поставила чай и угощение. И когда первая радость улеглась, Закир-ага сказал:

— Не буду пугать тебя, сынок, но и радовать не стану: ищут вас с Янгыл повсюду. Сначала думали, что Янгыл одна в горы убежала, руки на себя наложила. Все горы облазили — не нашли. Потом кому-то пришла на ум, что Арзы почему-то не приехал зимовать домой: не украл ли он снова Янгыл и где-то с ней прячется? Теперь все думают так. Ко мне приходили, спрашивали о тебе. Я сказал, что ты в Чарджуе, у русского кочегара остался зимовать…

— Ай, молодец, Закнр-ага! — обрадованно, воскликнул Арзы. — Пусть теперь ищут русского кочегара. Я сам пока не знаю, где он живёт, а они тем более его не найдут.

Закир-ага, однако, не очень-то восторгался и не разделял преждевременную радость Арзы. Покачав головой, он удручённо сказал:

— Вроде бы мы с тобой не дураки, сынок, но глупость большую допустили. Надо было бы привезти сюда одну Янгыл, а тебе остаться в Базар-Тёпе и вместе со всеми искать исчезнувшую Янгыл, тогда бы и Хамза… и Байрам Сопи, и все остальные поверили, что ты тут ни при чём. А уж после, когда бы всё улеглось, через месяц-другой, уехать вроде в Чарджуй, а сам бы сюда явился, к ней…

Арзы задумался, но лишь на мгновенье, и со свойственной для юности беспечностью подумал: «А как бы я жил всю зиму без Янгыл, а потом бы нще дето на пароходе — тоже без неё? Нет, это уже слишком!»

Закир-ага тем временем рассуждал:

— Неплохо было бы, если бы Янгыл понадёжнее укрыть.

— У Арзы больше нигде ни родных, ни знакомых нет, — отозвался Джора-ага. — Да и какая разниц: будет она жить здесь или в другом ауле?

— Это верно, Джооа-ага, — согласился Арзы. — У чужих и обидеть могут. Здесь её место.

Закир-ага переночевал у гостеприимного хозяина и рано утром стал собираться на пароход. Сборы были короткими: торбу через плечо и шагай себе. Но долго пришлось дожидаться Арзы. Он никак не мог расстаться с Янгыл. Когда он уже оделся и готов был отравиться в путь, она вдруг припала к его груди и с болью заглядывая ему в глаза, зашептала:

— Я совсем не могу без тебя, Арзы-джан, — слёзы полились по её щекам. — Даже одного дня. А ты, ты уезжаешь на всё лето!..

— Нет, не на всё лето, — успокаивал её Арзы. — Один рейс в Чарджуй сделаем и вернёмся сюда и снова встретимся. Ещё один-два дня поживу с тобой и опять в дорогу. Разлука не должна тебя пугать Янгыл-джан. Главное, ты жди меня и думай о том, что каждую минуту мои мысли с тобой…

— Я тоже… и мой мысли, Арзы-джан, всегда были о тебе и всегда будут с тобой. Ты только скорее возвращайся.

— Возвращусь и подарков тебе привезу, моя Янгыл. Скажи, чего тебе привезти? — как ребёнка спрашивал Арзы.

— Я не знаю, Арзы-джан. Ничего мне не надо, сам быстрей приезжай — это самый лучший подарок.

— Я привезу тебе… Нет, не скажу пока, что я решил тебе привезти. Потом увидишь…

После долгих, горячих объятий они, наконец, вышли из кибитки. И здесь Янгыл шла рядом с ним, придерживая за руку и заглядывая любимому в глаза. И, наверное, так бы и игла с ним всю дорогу, но, увидев хозяина и гостя, поджидавших Арзы, Янгыл вдруг засмущалась, крепко сжала его руку, всхлипнула и остановилась. Арзы оглянулся, улыбнулся ей, но в душе его вдруг поселилась такая тревога, что ему показалось, будто распрощался с любимой: навсегда.

— Ну, что, Арзы-джан, нам давно пора, — проговорил Закир-ага. Поблагодарив хозяина за гостеприимство, Закир-ага покинул двор и вышел на дорогу. Арзы последовал за ним.

На «Обручеве» их ждали. Шла уже работа: грузили сушёные урюк и яблоки прошлогоднего урожая. Закир-ага и Арзы сразу же включились в дело. Осадок от печального расставания с Янгыл стал исчезать, грудь Арзы переполнилась невыразимой любовью к ней и предчувствием радостной встречи с ней. В руках появилась лёгкость, он трудился, словно играя, мешки не казались ему тяжёлыми. Взбегая на палубу, весело покрикивал, шутил с матросами, и те сразу поняли, что в его жизни произошла перемена в лучшую сторону: куда делась его былая тоска и печаль. «Видно, парень женился», — решили друзья.

Едва пароход отчалил от Термеза и грузчики расположились на обед, к ним подсели матросы. Мишка и Алим оставались пока внизу, подавали мазут в топку. Из трубы «Обручева» валил густой, чёрный дым. Огромные колёса парохода с силой отбрасывали и расплёскивали амударьинские волны. Но вот «Обручев» выбрался на фарватер и, гонимый течением, пошёл легче. Вовсе не стало слышно гула паровых котлов, только мерно и могуче шумела Амударья.

Вскоре кочегар Мишка поднялся на палубу. Алим остался у топки.

— Ну, что, парень, — заулыбался Мишка, — говорят, свадьбу справил, а меня на пир не пригласил.

— Садись, садись, кушать будем, — засуетился Арзы, схватил Мишку, за руку и усадил рядом.

— Это как же, а? Вот, кореш, — продолжал шутить Мишка. — А я-то думал, что погуляю на твоём тое!

Арзы смущался, а матросы и Закир-ага вместе с ними хохотали, похлопывая его по плечу.

Арзы понимал, что домогательства кочегара — всего лишь шутка. Но слова Мишки всё же беспокоили его. «Да, тоя не было, — думал он. — Такая моя судьба — даже тоя нельзя сделать. Даже жену от чужих глаз приходится прятать, чтобы не узнали», — и он тяжело вздохнул.

— Мишка, той обязательно будет, — сказал Арзы. — Приплывём назад, в Термез, всех приглашу…

— По рукам? — обрадованно воскликнул Мишка.

— Давай по рукам, — живо согласился Арзы, и они соединили руки.

Закир-ага покосился на Арзы и обеспокоенно подумал: «Откуда ему взять денег, чтобы той справить?», — но, видя повеселевшее лицо молодого друга, успокоился: «Ничего, добавлю своих, Джора-ага поможет — будет той!»

К весёлой компании матросов подошли боцман Бахно и мичман. Они выпили с ними по чашке чаю. Подшучивали над Арзы. Даже меланхоличный и строгий капитан вдруг снисходительно заметил:

— Народ честный, гостеприимный, только забитый, видно… Жаль, жаль… Просвещение туркменам не помешало бы..

Среди всей команды Мишка особенно отличался своим расположением к туркменским грузчикам. Он всегда был готов разделить их горе и радость. Так, незаметно пароход подплыл к Чарджуйской пристани. Едва команда сошла на берег, как Мишка обратился к своим:

— Вот что, братцы, давайте зайдём ко мне..

Приглашение было настойчивым, и Закир-ага с Арзы не решились обидеть своего русского друга. Только Алим отказался: здесь у него была знакомая, к которой он при каждом удобном случае захаживал. Вот и сейчас заторопился.

Мишка жил по ту сторону железной дороги, в Уральской слободке. Окраина была сплошь заставлена низкими хибарками. Множество грязных переулков пересекало её. Здесь селились рабочие Чарджуя: железнодорожники, рыбаки, мастеровые и ремесленники. Убогостью и беднотой веяло из каждого двора. Введя гостей во дворик, небольшой, пустой, с двумя чахлыми деревцами, Мишка сказал:

— Ну, вот это и есть мои хоромы. — И громко крикнул: — Таня, где ты там?

Из мазанки с маленькими оконцами вышла молодая женщина и, удивлённо взглянув на мужа и гостей, всплеснула голыми руками:

— Приехал уже! Вот хорошо, вот хорошо. А я заделалась прачкой. День нынче тёплый, солнечный, решила постирать. Вы уж извините меня, люди добрые…

Спустя полчаса, гости вместе с Мишкой и его женой сидели за большим дубовым столом, ели щи и жареную рыбу. Говорили обо всём житейском, что только приходило на ум, но больше о том, как живут туркмены, чего сеют, какие получают доходы. Непринуждённость была полная, но гости, а особенно Арзы, тяготились необычной обстановкой: впервые он сидел рядом с русской женщиной, которая не стеснялась его, не прикрывала от него лицо, а, наоборот, открыто следила за ним, чтобы он не стеснялся и ел, нахваливала они угощение:

— Щи хорошие, ешь, ешь, парень. Ещё подолью.

Арзы оглядывался по сторонам и находил, что русская изба почти ничем не отличается от туркменской кибитки. Тоже пустые стены. Вся и разница, что у русских — кровать да сундук, а у туркмен — кошмы да торбы.

После обеда туркмены сразу заторопились. Закир-ага сказал:

— Спасибо за хлеб-соль, Мишка. Теперь отпусти нас. На базар пойдём. Арзы своей невесте подарки купить будет, — с улыбкой закончил он.

Они распрощались, договорившись встретиться на «Обручеве».

Едва туркменские гости вышли, как Мишка привлёк к себе жену и ласково сказал ей:

— Таня, а у меня к тебе просьба. Вот тот молодой туркмен, Арзы, на днях устраивает той, ну вроде свадьбы, чтоли. Подарок бы ему надо сообразить… На тое вручу.

— Женится? — обрадованно воскликнула женщина. — Вот счастливый! А хороша жена-то?

— Говорят, как ангел божий.

— Давай, Миша, платок мой пуховый ей подарим. Всё равно он у меня лежит: какая зима в Чарджуе?

— И у них в Кугитанге тоже зимы не бывает, — смеясь, ответил Мишка. — Может, быть, ещё что-нибудь придумаешь?

— Что же думать? — огорчённо ответила жена. Больше у меня ничего хорошего нет. Разве что платье своё отдать?

— Нет, русское платье она носить не станет — у них другие.

— Ну, тогда плавок. Это же дорогой платок, — стстала уговаривать Мишку жена, — из козьего пуха. Помнишь, как раз ты меня сватал, когда его мне отец из Оренбурга привёз?

— Ну, валяй, Татьяна, заворачивай подарок. Да ещё деньжонок малость ссуди. Привезу урюку с мешочек.

Жена сунула руку под матрац, вынула небольшой узелок и достала из него несколько рублевок.

— Только береги, не трать зря. Иначе до получки не хватит.

Переночевав дома, Мишка утром, чуть свет, отправился на пароход. На палубу ступил на восходе солнца. Друзья его уже проснулись и свершили утренний намаз. Из начальства пока никого не было — ни капитана, ни боцмана. Появились они лишь к полудню, и почти тотчас же к пристани начали съезжаться арбы с товарами. Началась погрузка.

Через несколько суток «Обручев» подошёл к пристани Термез. День был невыносимо жаркий. В этих местах жара всегда достигала рекордной цифры — 44 градуса. И сейчас температура лишь чуточку была пониже. Матросы не очень-то торопились покинуть палубу, всё равно нигде не спрячешься от зноя. Лучше уж переждать жару в кубрике. Но каким нетерпением горел Арзы. Он никак не мог дождаться той минуты, когда судно подойдёт к причалу, и он сойдёт на берег. Арзы держал на плече торбу с подарками для Янгыл и думал сейчас только о ней, своей любимой.

Закир-ага тем временем отбивался от наседавшей на него команды. Оказывается, Мишка о женитьбе Арзы сказал Алиму, тот другим матросам, а там дошло и до боцмана. Команда «Обручева» решила собрать деньжат для тоя Арзы и Янгыл. И вот, когда Закир-ага стал объявлять всем, чтобы завтра шли к молодому другу на той, — команда и решила вручить собранные деньги для молодых.

— Господа, не надо так… Зачем деньги… Сами сделаем той.

— Какие мы тебе господа, — смеялся Мишка, который первым бросил в котёл деньги, взятые у жены на урюк. — Знаешь, Закир-ага, — вразумлял он — у вас говорят: палка по согласию летит дальше, а у нас: с мира по нитке — голому рубаха. Это одно и то же. Ты давай беря деньги, да займись, чтобы той на славу получился. Всей командой в гости пожалуем. Боцман обещал заглянуть тоже, — закончил Мишка.

Закир-ага, радуясь за своих молодых друзей, всё же принял для них собранные матросами деньги. И тут же решил: в то время, как Арзы отправится к себе домой, он, Мишка и Алим займутся в Термезе покупками для тоя. Потом, когда Арзы приедет из Акташа, все направятся на свадьбу к нему…

Предложение — погулять на тое у Арзы приняли все. Только капитан, когда боцман Бахно пригласил его, скептически усмехнулся и сказал строго:

— Вы забываетесь, боцман. И нарушаете субординацию… Впрочем, вам не вредно побывать на туземной свадьбе. Потом расскажете, — закончил он примирительно.

Как только «Обручев» пришвартовался к берегу и был брошен трап, Арзы быстро сбежал на пристань и устремился к базару, где стояло много лошадей и арб. Грузчик поспрашивал — не едет ли кто в Акташ, чтобы его подвезли, но таковых не нашлось, и он пошёл пешком, не в силах ждать дольше. К вечеру он был в ауле и, подойдя к дувалу дядиного двора, постучал к дверцу. Долго ему не открывали, и Арзы начал беспокоиться — не случилось ли беды? Но вот послышались шаги и голос:

— Кто? — это был голос жены Джора-ага; и Арзы радостно отозвался:

— Это я, тётя, Арзы. Открывайте быстрее!

Дверь мгновенно отворилась, и тётка, обхватив голову обеими руками, устремилась к айвану и подняла вон. Её плач подхватили и дети. Из дому вышел Джора-ага и, прихрамывая на одну ногу, горестно посмотрел на племянника и покачал головой. Арзы понял, что случилось несчастье, но пока не мог догадаться — какое именно: умер кто или убили кого?

— Янгыл! Где Янгыл?! — вдруг осенённый внезапным подозрением закричал Арзы. Ведь все были в сборе, кроме неё, а разве она не выбежала бы к нему навстречу, услыхав, что он приплыл.

Женщина и дети не переставали плакать, а Джора-ага, подойдя вплотную к племяннику, горестно сказал:

— Если считаешь меня виноватым, то убей меня, Арзы-джан. Но я не мог ничего с ними сделать. Они ворвались в дом ночью. Их было человек семь, не меньше. Они избили меня за то, что скрывал тебя и Янгыл, не известил в Базар-Тёпе, что вы находитесь у меня. Они взяли её с собой. Они и меня хотели взять, чтобы потом судить, но только избили и бросили, как собаку, у дувала… — несвязно и взволнованно оправдывался Джора-ага.

— Значит, Янгыл опять в Базар-Тёпе? — мучительно выдавил из себя Арэы, с трудом удерживая закаляющие от гнева и обиды слёзы.

— Да, Арзы-джан, они увезли её в Базар-Тёпе и пригрозили, что расправятся с ней.

Арзы стоял, словно окаменевший. Он не находил в себе сил, чтобы что-то предпринять. Джора-ага взял его под руку и повёл, как слепого, к айвану. Арзы сделал несколько безвольных шагов и вдруг, словно очнувшись от забытья, от глубокого шока, в какой был повергнут случившимся несчастьем, — выдернул руку и, слегка оттолкнув дядю, быстро зашагал к выходу и выскочил на дорогу.

— Арзы, Арзы-джан! Вернись, сынок! — принялся кричать ему вслед Джора-ага. Но Арзы не отозвался на его крики. С шага он перешёл на бег и так добежал до самой пристани.

Взбежав на палубу «Обручева», он заметался по ней из стороны в сторону, ища Закира-ага. Матросы, оба кочегара — Мишка и Алим, а вместе с ними и Закир-ага только что вернулись с базара, накупив всякой всячины, необходимой для тоя, и сейчас всё накупленное увязывали в узелки и укладывали в баулы, чтобы было легче нести в Акташ. В этот момент, словно помешанный, в каюту ворвался Арзы. Увидев сразу много людей, он как бы собрался с мыслями, призадумался. На лице и в глазах засияла надежда, что эти люди не дадут его Янгыл в беду, спасут её от верной гибели, вернут её ему. Он хотел рассказать друзьям о своём несчастье, но не мог выговорить ни слова: только крупные слёзы хлынули из его печальных глаз. Перепуганный Закир-ага тряс его за плечи, спрашивал настойчиво:

— Да что случилось, сынок? Арзы-джан, да скажи же, не молчи! Ну, говори же…

Заслышав суматоху, вниз по лестнице спустился боцман, оглядел всех непонимающе и спросил строго:

— Что происходит?

Все вдруг смолкли. Бахно взглянул на Арзы и понял, что беда случилось с ним, и уже гораздо спокойнее, с участием спросил:

— Опять, небось, с невестой нелады? А мы на иой собираемся.

— Янгыл опять в Базар-Тёпе увезли, — с горечью, не переставая плакать, выговорил Арзы.

— Кто увёз?

— Хамза, Сапарчапык…

— Ну и дела, — с досадой проговорил боцман и выругался. — Что ж, на них управы что ли нет?

— Помоги ему, начальник, — с надеждой в голосе попросил Закир-ага. — Молиться за тебя будем… Помоги Арзы.

— Чёрт-те что творится! — окончательно разозлился Бахно. — Взять бы сейчас человек десять матросов с ружьями, да задать им трёпку, чтобы знали, как таскать чужих невест. Проклятье, ей-богу, — не унимался боцман. И вдруг круто повернулся и ещё быстрее, чем спускался по лестнице, поднялся по ней наверх. Капитана он отыскал на пристани и рассказал ему о случившемся. Тот усмехнулся:

— Ну вот, Матвей Иванович, вы стремились побывать на туземной свадьбе, а чёрт помешал. Что же вы от меня хотите?

— Думаю, надо бы послать матросиков, да отобрать невесту… Жаль парня, честный малый, всем он нравится, да и мне тоже…

— Ну и дурак же ты, боцман. Сколько лет ты живёшь в Туркестане?

— Шестой год, ваше благородие, — с готовностью ответил Бахно.

— Шестой год живёшь среди туркменцев Кугитанга, а не знаешь, что они не наши люди, они подданный эмира бухарского. Не вздумай туда с матросами заявиться, накличешь на свою голову, беду, а то и петлю на шею или пулю в лоб.

— Господи Иесусе! — перекрестился Бахно.

— Словом, дурак, — подытожил капитан и отвернулся от него, давая понять, что разговор окончен.

До отхода «Обручева» и уже в пути матросы беспрестанно обсуждали — как помочь своему другу-туркмену? Находились смельчаки, которые прелагали тайком отлучиться с парохода и привезти Янгыл. Но все их благие порывы больше походили на мальчишеские выходки, нежели на серьёзные действия зрелых мужей. Как бы то ни было, но пока шли разговоры, Арзы не терял надежду, что его Янгыл отберут у Хамзы и обязательно привезут на пароход. Он вопросительно заглядывал в глаза Мишки, Алима и видел в них такую решимость, что не сомневался: эти люди — настоящие друзья, они помогут в его беде. Но решительны они были оттого, что, как и боцман Бахно, не знали многого.

В Келифе «Обручев» сделал остановку. Ночь была тёмная, к тому же бешено разгуливал весенний ветер, и по Амударье катились бурные полны. Капитан не рискнул ночью, да ещё в такую погоду вести судно дальше. Как только пришвартовались, Бахно построил матросов на палубе и предупредил с угрозой.

— Слышал о наших затеях… Сам кое-кому сочувствую, но помочь не в силах. Помните, что места эти принадлежит келифскому беку, который подчиняется эмиру бухарскому. Следовательно, никаких самовольных действий вершить нельзя, а вмешиваться в дела здешних туземцев — тем паче. За непослушание — под суд! У меня всё. Разойдись! — закончил он безаппеляционно.

Мишка, Алим, Закир-ага и ещё несколько матросов решили попытаться уговорить Бахно, чтобы он разрешил им отлучиться до рассвета, но тот был непоколебим и, тараща глаза, возмущался до крайности:

— Вы что же, войну решили новую затеять?

— Упаси бог, Матвей Иваныч, — воскликнул Мишка.

— Ну, тогда головы у вас ослиные, а не человечьи…

Упрашивали боцмана до полуночи, но безрезультатно. Наконец все согласились, что боцман прав: вмешиваться в чужие дела русским запрещено и рискованно. Понуря головы, разбрелись по каютам.

Зайдя к себе, Закир-ага тихонько окликнул Арзы, но тот не отозвался. Он повторил его имя погромче, ответа по-прежнему не последовало. Тогда Закир-ага зажёг фонарь и окинул взглядом каюту и то место, где должен был лежать Арзы. Но его нигде не было. Закир-ага вышел с фонарём на палубу, он и тут не нашёл своего молодого друга. «Неужели ушёл в Базар-Тёпе? — мелькнула страшная мысль. — Но ведь это равносильно самоубийству. Его обязательно схватят в убьют!»

— Арзы-джан, — несмело позвал Закир-ага, но никто не отозвался. Тогда он крикнул погромче: — Арзы, где ты там? Отзовись!

Наконец, убедившись, что его на палубе нет, Закир-ага быстро пошёл к матросам, надеясь найти его там. Ребята уже улеглись и тихо разговаривали. Арзы, оказывается, с самого вечера никто не видел. Тогда Закир-ага решил сойти на берег, но, подойдя к борту, увидел, что трап убран. Амбал постоял в раздумье, затем разделся, поднял одежду над головой и спустился в воду.

Арзы тем временем скакал во весь дух в Базар-Тёпе на лошади.

Ещё с вечера, когда «Обручев» причалил к пристани и он узнал, что матросам запрещено ввязываться в его дела, он сразу же сошёл на берег с единственной мыслью: немедленно ехать в Базар-Тене и во что бы то ни стало спасти Янгыл. Он несколько раз прошёлся по аулу, ища человека, который согласился бы отвезти его. Жители все уже готовились ко сну и никто не отозвался на его просьбу. Тогда он решился на отчаянный поступок. На краю аула, возле кибитки, стоял привязанный конь. Арзы подошёл к лошади, тихонько отвязал её, вывел на дорогу и, вскочив в седло, галопом помчался в Базар-Тёпе. Никто не увидел и не услышал этого: жители аула были уже погружены в глубокий сон.

Арзы неистово гнал коня, боясь погони, и лишь изредка давал ему отдых, переводя с бега на шаг, а затем снова пускал вскачь. К Базар-Тёпе он прискакал в полночь. В пути у него созрел довольно дерзкий, но вполне реальный план. У подножья кургана он привязал лошадь к корявому кусту тамариска и, поднявшись в аул, направился прямо к дому Хамзы. Он думал вызвать Янгыл, вывести её со двора, а затем посадить на лошадь и везти прямо на пароход.

Арзы подошёл к дверце в дувале, тихонько толкнул её — она оказалась открытой. У парня перехватило дух от радости и скорой возможности увидеть свою Янгыл. Крадучись, словно кошка, он достиг дверей комнаты, где жила Янгыл, и потянул за ручку на себя. Дверь легко подалась.

— Янгыл, — тихонько позвал он. — Янгыл-джан, это я… Ну, отзовись же!

В комнате стояла мёртвая тишина. Никого, видимо, в ней не было. Осмелев окончательно, Арзы вошёл в комнату, начал ощупывать всё, что попадалось ему под руку. Постели в комнате вовсе не было. В углу какие-то тряпки, а у порога — тунче. Да и пахло в комнате нежилым духом. Внезапно до его слуха донёсся чей-то смех. Он приоткрыл дверь и прислушался. Смеялись в соседнем дворе, где жил Хамза со своей красавицей Гызлархан-Шетте. Арзы задумался, но лишь на мгновенье. В следующую секунду он извлёк из ножен пичак и пошёл во двор. Он с какой-то дикой дерзостью распахнул дверь в комнату Хамзы и увидел несколько мужчин, сидящих за чаем, на ковре. При виде его, да ещё с кинжалом в руках, сидящие (их было четверо) застыли в оцепенении.

— Где Янгыл? — хриплым от волнения голосом тяжело выговорил Арзы.

Растерявшийся Хамза вдруг начал икать и никак не мог выговорить ни слова. На помощь ему пришёл более хладнокровный Сапарчапык, брат Янгыл.

— Йигит, зачем же пугать людей среди ночи? — сказал он миролюбиво и широко улыбнулся. — Зачем ты спрашиваешь о ней? Разве ты за неё уплатил калым? Давай-ка не горячись, йигит, спрячь свою острую игрушку, да садись, поговорим как следует…

Арзы стоял, не двигаясь с места. Хамза, прислушиваясь к спокойному голосу Сапарчапыка, тоже обрёл дар речи:

— Арзы-джан, — сказал он заискивающе. — Мне теперь всё понятно. Она тебя любит больше, чем Лейли своего Меджнуна, тем более, что ты жил с ней, а я в ней не нуждаюсь. Я отдам её тебе. Но ты сядь, выпей, чая, закуси с дороги… а заодно поговорим о калыме.

— Садись, Арзы-джан, садись. Да убери свой пичек. Садись, — дружелюбно приглашали его и другие..

Наивному Арзы почудилась в их словах искренность, и он подумал, что дело можно уладить мирным путём: «Ну что же, заплачу калым и Янгыл будет моей». Он сунул пичак в ножны, нагнулся, чтобы снять чарыки, и тут Сапарчапык, словно дикая кошка, прыгнул на него и подмял под себя. Хамза схватил висевшую на стене волосяную верёвку и, изрыгая ругательства, принялся обкручивать ноги и руки яростно отбивающемуся Арзы… Но что он мог сделать один с четырьмя сильными мужчинами?

За три дня до этого происшествия кази молла Ачилды возвратился из Самарканда, где он гостил у ишана — главы каландаров. Богоугодное дело — смирение и созерцание, но только в том случае, если жизнь в городах, кишлаках и аулах проходит без смут и отступлений от учения Магомета. Но те же богоугодники превращаются в злющих ос, в гнездо которых ткнули палкой, когда в мире не всё так, как им бы хотелось, как учит коран.

Молла Ачилды за усердие на ниве служения аллаху, за непреклонность и волю в исполнении адата и шариата получил от ишана новый наряд: тюбетейку — шайда, конусообразную шапку — кулях, жезл — муттако, пояс — камар, чашку из скорлупы кокосового ореха — калисул и много других предметов, предназначенных служителю ислама. Однако, как понял молла Ачилды, самаркандский ишан одарил его этими вещицами, не только за — старание. Главный ишан давал понять, что религиозная власть в Туркестане попирается новыми обычаями и законами, занесёнными капырами. Каждый служитель мечети — большой или малый — должен усилить во имя аллаха и процветания ислама свою власть и влияние на народ.

По приезде в Базар-Тёпе кази молла Ачилды собрал всю свою религиозную знать, аксакалов и имел с ними долгую беседу об укреплении веры. Служители культа и правоверные мусульмане дали обет и впредь стоять за знамя ислама и сохранение всех его, канонов. А через три дня после этого в доме Хамзы был схвачен богоотступник, сын Хакима — Арзы, о котором в последний год только и шли толки в Базар-Тёпе.

Обрадованный кази, что исчадье ада само по велению аллаха угодило в его руки, вновь собрал мюридов и вынес решение ускорить суд и воздать должное за содеянное по всей строгости закона.

Для Хаким-ага и его семьи это известие явилось полной неожиданностью. Отец знал, что сын его, не посчитавшийся с аллахом, где-то скрывается между Чарджуем и Термезом, но никогда не думал, что Арзы вновь явится в аул и попадёт в руки своих врагов. Заплакали в доме мать и младший братишка Арзы. Застонал и сжал зубы Хаким-ага, зная, что ожидает его сына: «Что теперь делать? Как спасти его?» — думал он и не мог найти разумного способа.

Через некоторое время в дом Хаким-ага вошёл бледный, с усталыми и запавшими глазами Закир-ага. Хозяин скупо кивнул на его приветствие и после затянувшегося молчания сказал:

— Ну, вот, Закир-ага, люди не зря говорят, да и сам я так думаю, что связи с урусами к хорошему не приведут…

— Хаким-ага, не надо так говорить. Русские попирают божеские законы во имя оздоровления и просвещения нашего края. Мы живём так, как они жили триста лет назад, и им это не нравится…

— Это не их дело, Закир-ага. Не будь их, не будь этих урусов и их пароходов, Арзы не посмел бы растоптать святая святых и украсть у человека жену…

— Разве урусы научили его этому, Хаким-ага? Арзы сам отстаивал свою любовь и свободу выбора. Так устроен каждый человек. Каждый хочет строить свою жизнь, как ему нравится. А в любви и свободе выбора жены необходимость у каждого. Не суди, Хаким-ага, ни сына, ни его новых друзей, урусов. Уверяю тебя, Хаким-ага, будь Базар-Тёпе русским поселением, а не туркменским аулом эмира бухарского — урусы спасли бы сейчас Арзы. Может быть, они ещё успеют помочь ему? Сам капитан «Обручева» расспрашивал обо всём и записывал на бумагу. Эту бумагу пошлют генерал-губернатору, а тот передаст её эмиру. Ты ведь знаешь, Хаким-ага, наш эмир только тем и живёт, что угождает русским. Думаю, если генерал поговорит с ним, эмир не даст совершиться злодеянию.

Услышав всё это, Хаким-ага насупился:

— Нет, Закир-ага… Я сам поеду к нашему повелителю. Я упаду перед ним ниц и выпрошу милость моему сыну. — Решение его было мгновенным, и он верил, что добьётся милости владыки.

В тот же день Хаким-ага выехал и на четвёртый день был в Кермине, где пребывал в это время эмир.

Убитому горем отцу пришлось отдать все свои сбережения, чтобы его допустили до Казы-келяна. И министр, пренебрежительно выслушав просьбу бедняка, усмехнулся:

— Что же ты, старик, находишь несправедливым, если твоему сыну поделом отрежут голову?

Хаким-ага, дрожа от страха, поспешил заверить, что все законы считает справедливыми, и приехал он к владыке просить лишь милости для своего сына. Казы-келян пожал плечами и пообещал сказать обо всём, что произошло в Базар-Тёпе, эмиру.

Два дня и две ночи пребывал Хаким-ага у ворот эмирского дворца. Беспрестанно молился, чтобы повелитель сжалился над сыном. И вот, наконец, стража объявила, чтобы Хаким-ага шёл следом за ней.

Его привели в летний остеклённый зал. Эмир, в окружении придворных, сидел посреди подушек, пил шербет.

— Правда ли, старик, то, о чём рассказал мне Казы-келян?

— Сущая правда, всемогущий, всемилостивейший наш владыка.

— Значит твой сын, — высокомерно продолжал эмир, — пренебрегая всеми законами и топча обычаи… Нет! — сорвался он, — не будет ему милости. Пусть будет всё так, как положено. Если я проявлю слабость один раз, то в другой раз сердце моё станет ещё мягче, — эмир рассмеялся. — У тебя один сын, старик?

— Два, — прохрипел Хаким-ага.

— Хватит тебе и одного, — довольный своим остроумием, эмир снова зло засмеялся. — Можешь идти!

А тем временем Арзы сидел в келье при мечети. Когда стражники приносили ему скудный обед и развязывали руки, он даже не притрагивался к пище. Потом стражники открывали дверь кельи и снова связывали его руки. Он и спал так. Скорее всего это был не сон, а бред, чёрный, пугающий бред. Он словно проваливался в глубокую пропасть, летел в неё и отчаянно пытался замахать руками, как птица крыльями. Но руки не слушались его и не делались крыльями. Арзы понимал, что наступает смерть, и с криком просыпался.

Он поднимался, опираясь спиной о стену, стучал ногой в дверь.

— Чего тебе? — грубо отзывался стражник.

— Скоро рассвет? — спрашивал Арзы.

— Скоро, — ворчливо отзывался стражник и добавлял более охотно: — Скоро не увидишь ни дня, ни ночи. И некому будет тебе задавать глупые вопросы…

А в доме своего покойного, первого, мужа, тоже со связанными руками, держали Янгыл. В отличие от Арзы, на её глазах всё время кружились люди и каждый считал своим долгом стыдить молодую женщину за распутство, каждый плевал на неё и посылал на её голову, самые страшные проклятья. Янгыл не плакала — слёз уже не было — и смотрела на всех безучастно и отрешённо.

Последняя ночь перед судом была лунной. Серп светила, как кривая сабля из светлой дамасской стали, висел над мечетью, над головой Арзы. Узник думал: «Обрушился бы гнев аллаха на здого кази и его мюридов, на его нукеров и палачей». Но призывая бога к возмездию, он вдруг начинал думать, что серп луны, похожий на саблю, вышел на небо, как предзнаменование его смерти. За три дня, смирившись со своей участью, он уже не жалел себя и не боялся смерти. Но стоило ему подумать о Янгыл, как сердце его сжималось от смертельного предчувствия неотвратимой, беды. Яркими картинами проплывали в его воображении счастливые дни и ночи, проведённые с ней, и от того, что им пришлось испытать высшее земное счастье, у Арзы прибавлялись силы, но и хотелось плакать от жалости к себе и любимой. «Неужели всему этому прекрасному, что довелось нам с ней испытать, пришёл конец? Неужели настало время расставаться с жизнью? Аллах всемогущий, спаси нас, защити!» — исступлённо шептал он, всё ещё надеясь на милость божью.

И только под утро Арзы забылся в тяжёлом сне, но не надолго: он был разбужен злым окриком стражника, который красноречивее любых других слов сказал ему, что это конец и милости божьей не будет.

— Эй, ты, проснись! Омой лицо и руки, да исполни последний намаз. Такова воля моллы Ачилды!

Арзы, будто уже неживой, бессознательно свершил всё, что от него требовали, и когда он начал приходить в себя и сознавать, что начинается новый день, поднимается над Кугитангом солнце, которое скоро навсегда скроется для него, — дверь кельи грубо отворили и выволокли его на свет.

На окраину аула, на самое возвышенное место, расположенное по левую сторону дороги, где и раньше кази и муллы вершили правосудие, со всех концов Базар-Тёпе стекались люди. С этой вершины хорошо была видна местность вокруг: ущелья по которым весной клокотали бурными потоками сели, равнина, на которой всегда паслись овцы и верблюды, склон холма, до самой низины усыпанный камнями.

На возвышении уже были расстелены ковры и кошмы для правителей аула: кази, приближённых старшин и других советников. Они важной процессией приблизились к возвышению, когда весь народ уже был в сборе, и чинно расселись на приготовленные места. Вокруг них расположилась надёжная охрана — стражники в тельпеках, белых бязевых рубахах и штанах, подпоясанные кушаками и вооружённые старыми секирами.

Молла Ачилды расположился в центре священнослужителей. На нём был надет подаренный ему самаркандским ишаном наряд. В конусообразной шапке и белом халате он являл собой человека, не похожего на всех прочих, и этим подчёркивал свою персону и необычность дела, ради которого по его воле был собран сюда весь базартепинский люд.

Когда блюститель порядка Джафар Махматкул Змин-оглы доложил своему отцу — правителю аула Махматкулу-Эмину, а тот в свою очередь — молле Ачилды о том, что весь народ собран и пора приступать к правосудию, — кази поднялся с ковра и объявил собравшимся, что жители аула приглашены сюда для того, чтобы видеть, как свершается богоугодное дело.

— Велик аллах и всё подвластно всевышнему, — начал он, озирая испытывающим взглядом собравшуюся толпу. — Непререкаемы повеления его и законы. Аминь…

— Аминь, — единым вздохом повторила толпа.

Молла Ачилды, убедившись, что чернь, как и прежде, повинуется ему безропотно и нет повода страшиться не протеста, заговорил смелее:

— По воле аллаха ныне мы собрались вынести наказание двум богоотступникам, поправшим законы шариата, Эти двое, — да попадут их чёрные души в ад, да гореть им в геенне огненной, — вопреки шариату совершили страшный грех: вступили в незаконный брак, который никогда не будет узаконен и благословлён. Каждый, кто идёт на такой шаг, должен нести суровое наказание аллаха…

Говорил он долго и путано, часто повторяя одно и то же: что и ауле Базар-Тёпе сын Хакима-ага — Арзы и дочь Ишали-ага — Янгыл виновны в том, что вопреки воле родителей и, нарушая законы шариата, совершили непоправимое святотатство, вступив в незаконную связь, за что должны нести заслуженное наказание.

Наконец, выговорившись, он повелел привести грешников. Толпа всколыхнулась и заговорила, загалдела разом, обратив свои взоры в сторону базарной площади, откуда показались стражники, ведущие связанного Арзы. С другом стороны, из переулка, вывели Янгыл. Чем ближе подводили их к месту судилища, тем теснее оцепляла их стража. Охрана была самой надёжной: вряд ли кто из дайхан, — если б даже захотел, — сумел бы помочь освободиться подсудимым из цепких лап блюстителей шариата.

Арзы и Янгыл велели сесть поодаль друг от друга.

Арзы впервые после долгой разлуки увидел её, и всё его существо устремилось к ней. Он смотрел на неё жадными глазами, силясь улыбнуться, чтобы дать понять ей, что не надо бояться. Но сам он испытывал такое страшное напряжение от всего происходящего, что не мог ничем подбодрить свою возлюбленную. Он лишь заметил, что Янгыл сильно изменилась: похудела, лицо её осунулось, а под глазами синие круги. Он перевёл взгляд на столпившийся и переговаривающийся народ и вдруг увидел Закира-ага. Его старший друг сурово взирал на кази и его приближённых, но, как и все, был отгорожен от них тесной стеной стражников. Увидев, что Арзы смотрит в его сторону, Закир-ага поднял руку, давая понять ему, чтобы держал себя, как подобает мужчине.

Никто пока не знал, что именно ждёт вероотступников, нарушивших шариат. Даже Закир-ага и тот, подбадривая своего молодого друга, не догадывался и не предвидел слишком страшного исхода. По его мнению, кази должен был пойти на снисхождение, а именно: объявить, что Арзы обязан, внести за Янгыл калым, назначенный Хамзой, и судилище на этом окончится. «Если случится так, — рассуждал Закир-ага, — то найдутся и добрые люди, которые помогут Арзы выкупить свою Янгыл. И в первую очередь поможет ему он». И сейчас, когда кази о чём-то совещался с приближёнными муллами и правителем Базар-Тёпе, Закир-ага разговаривал о выплате калыма, будто вопрос об этом уже решён, с отцом Арзы, вернувшемся ни с чем от эмира.

— Да спаси его аллах, — с надеждой в голосе, бледный от волнения и страха за судьбу сына, прошептал Хаким-ага. В его голове до сих пор зловеще гудели слова эмира: «Сколько у тебя сыновей, старик?..» — «Два». «Хватит, тебе и одного».

Наконец, молла Ачилды отошёл ото всех, выпрямился, приосанился и, чётко выговаривая каждое слово, со злорадством произнёс:

— Именем аллаха, всевышнего, всемилостивейшего, но карающего за грехи, объявляем, что нарушившие шариат сын Хакима — Арзы и дочь Ишали — Янгыл приговорены к умерщвлению путём забрасывания их камнями. Аминь.

На этот раз «аминь» произнесли лишь те, кто стоял к кази поближе, да и те полушёпотом: столь страшное наказание сковало уста толпе. Все, стоявшие за живой изгородью стражи, словно окаменели, услышав приговор. Затем почувствовалась какая-то растерянность, послышался тихий ропот, затем люди зашевелились и все разом заговорили, выказывая недовольство по поводу столь нечеловечески жестокого наказания для молодых людей.

История знала сотни способов человеческого истребления или просто смерти. Провинившихся сжигали на костре, рубили им головы, четвертовали, топили в реках, сбрасывали с минаретов, Но эта казнь затмевала своей жестокостью все другие. Она страшна тем, что отражала собой первобытное зверство: приговорённых забрасывали камнями до тех пор, пока над ними не возвышался холм — могила заживо погребённых в ней несчастных.

Молла Ачилды, немного оробевший, что не нашёл поддержки всего народа, ещё громче стал убеждать в справедливости своего решения. Сидящие рядом с ним старшины, во главе с Махматкул-Эмином, в знак поддержки согласно кивали головами. А отдельные даже подтвердили, встав с мест, что кази поступил совершенно справедливо и будь его решение мягче, он и сам был бы наказан аллахом за нарушение шариата. Народ всё ещё стоял в суровом молчании, не смея выступить в защиту молодых людей: действительно всё свершилось так, как записано в шариате. А разве можно нарушать закон всевышнего? Всякое возражение в открытую могло бы вызвать гнев правящей верхушки и тогда одному аллаху ведомо, как бы наказали наместники роптавшего. Видя, что дайхане боятся помочь беде, видя своё и их бессилие, но не в силах сдержаться, Закир-ага вдруг шагнул к возвышению, растолкав стражников, и повернулся к народу.

— Люди! — громко и ясно воскликнул он. — Опомнитесь, люди, и не дайте погибнуть молодым… Только чистая любовь привела их сюда, только в этом их преступление. Неужели за то, что они так сильно полюбили друг друга, они должны принять чёрную смерть? Люди, заявите свой протест кази!

Вновь в толпе начался ропот и возмущение, но ещё быстрее по велению кази стражники схватили Закира-ага за руки и быстро увели подальше от места судилища. Когда стража со смутьяном скрылась за базарной площадью, молла Ачилды спокойно и величаво, с чувством собственного достоинства и с брезгливой гримасой на лице заявил:

— Этот человек имел связь с урусами, а поэтому ничего хорошего он не мог сказать. Приступайте, люди, к свершению приговора! — грозно заключил кази.

В толпе вновь возник ропот, но большинство, как по команде, обратило свои взоры на мать Янгыл, которая стояла, низко опустив голову. Она знала, что по закону должна первой бросить камень в свою дочь, как бы подавая сигнал всем остальным. Мать стояла, как изваяние, едва владея собой. Её лихорадило от страшного надвигающегося ужаса. Она не могла пошевельнуть даже пальцем. По щекам её катились крупные, горячие слёзы, и губы искривили отчаяние и жалость к своей дочери. Как могла она, родившая в муках это дорогое дитя, подойти и убить его? Это было сверх её сил, хотя отравленное ядом религии сознание сверлило ей мозг: «Если ты не ударишь свою дочь, то не перейти тебе через мост в рай, то упадёшь ты в ад, в геенну с кишащими змеями…»

Молла Ачилды нетерпеливо и с гневом в голосе напомнил, что первый камень — камень матери. Стражники тотчас же подскочили и вытолкали вперёд старую, убитую горем женщину, туда, где сидели Янгыл и Арзы. Мать трясущимися руками омыла лицо и, не выдержав, заплакала в голос:

— Янгыл-джан, дитя моё… Я ли тебя не любила, я ли не качала тебя в колыбели. О, аллах, отврати беду от рук моих! Не заставляй меня убивать собственное дитя!..

Янгыл, рванувшись с места, сделала несколько шагов и упала перед матерью на колени.

— Мама, мамочка… Что же это… За что, мама? Спаси меня! — зарыдала дочь, обхватив руками колени матери и содрогаясь всем телом.

Мать прижала голову дочери к своей груди, и обе забились в неутешном плаче. Этот поступок для моллы Ачилды показался слишком непозволительным, и он, строго оглядев всех присутствующих, словно говоря; «Не слишком ли мы затянули всё это?» — быстро сошёл с возвышения. Но стражники опередили его и грубо оттянули несчастную мать.

Гневно дыша, молла Ачилды принялся ругать её:

— Воистину сказано: грех порождается грехом! Как ты смеешь, негодная, прикасаться к дочери, которая осквернила себя чёрной скверной, впала в греховный блуд, опозорив не только тебя и мужа твоего, но и люден всего нашего аула?! Только наказанием, предначертанным и вынесенным судом нашим праведным, ты можешь, женщина, снять с себя вину за своё грешное дитя! Так выполни же волю аллаха и народа! Не накликай на него беду! Не дай всем впасть в грех! — кази мгновенно поднял с земли камень и вложил его в руку матери. — Ты первой должна ударить блудницу! Ну, бей же, исчадье ада, или я прокляну тебя как вероотступницу! Бей, пока не поздно или гореть тебе в аду в геенне огненной… Бей! — кази выкрикивал всё это, вращая страшными, как у удава, глазами, словно гипнотизировал ум и волю женщины.

Бедная мать, дико вскрикнув, вдруг бросила камень в свою дочь.

Янгыл отшатнулась, хватаясь руками за воздух, и её лицо тотчас же залилось кровью…

— Бей ещё, бей, — приказывал кази матери, но женщина уже не могла этого повторить, увидев кровь на лице дочери. Она, точно сумасшедшая, ринулась в толпу и вопли её утонули в сотнях возбуждённых голосов.

Люди все одинаковы, по их разнят силы религии, силы страха перед всевышним. Трусы всегда в таких случаях становятся злодеями. Янгыл, не найдя защиты у матери, шатаясь, словно пьяная, с залитыми кровью глазами, направилась к стоявшим полукругом женщинам. Все они ей были знакомы. Ещё недавно встречались у колодца, обменивались своими печалями и радостями, ругали правителей и служителей духовенства. Но теперь некоторые из них, глядя на кази, как заворожённые, спешили выполнить его гнусную волю. Одна из женщин, явно для того, чтобы показать свою чистоту перед богом и мужем, подняла с земли камень и, решительно подойдя к Янгыл, ударила её в грудь.

Янгыл опустилась на колени, моля о пощаде, и, возможно, нашлись бы такие, кто мог сказать хватит, но откуда-то вынырнула Гызлархан-Шетте с перекошенным от злобы лицом и закричала, переполняясь злорадным гневом:

— Бейте потаскуху, люди! Бейте, чего стоите! Каждый, кто бросит в эту блудницу камень, заслужит всепрощение аллаха, — и Гызлархан-Шетте, нагнувшись и схватив большой камень, с злобной силой бросила его в Янгыл. Несколько женщин, заражаясь изуверством, также начали бросать камни в Янгыл. Янгыл не устояла и, вскрикнув, упала наземь, обнимая землю руками. Но вновь она собрала остатки сил, встала, и шатаясь, пошла к сидящим яшули. Из них никто не бросил в неё камня, но и никто не сказал слова в её защиту. Напрасно Янгыл молила о пощаде — старики молчали, покашливая в бороды, и отворачивали от неё лица.

Поняв, что ждать помощи неоткуда, она будто обрела новые силы: перевела дух, оглядела всех вокруг, и её большие печальные глаза отразили последнюю мольбу о пощаде. В них отразилось сильное, нечеловеческое желание жить, жить во что бы то ни стало и быть счастливой. Теряя окончательно силы, она отыскала взглядом сидящего Арзы и в отчаянии крикнула:

— Арзы, прощай! Арзы… — и сделав к нему два шага, она рухнула вниз лицом на землю.

Последний крик гибнущей женщины эхом отозвался в родных горах. Весь живой мир готов был помочь ей, но никто ничего не смог сделать против суеверного страха, против старого проклятого шариата, против блюстителей ислама, против бесчеловечных диких порядков.

Прощальный крик любимой пробудил Арзы от охватившего его оцепенения. Он поднялся на ноги и попытался разорвать верёвки на руках, но только застонал от бессилия. Широким шагом он направился к ней, но жест кази заставил стражников преградить ему путь. Молла Ачилды спокойно произнёс, как о самом обыденном:

— Доканчивайте начатое.

Их отвели в лощину, что расстилалась под курганом. В ту лощину, где по весне бушевали селевые воды, где камнями, несущимися с гор, заваливало и убивало овец и коз. Но сейчас не было горного селя, и камнями забрасывали не овец, а людей, забрасывали за то, что они были преданы, великой силе любви. Вспомнила ли Янгыл, что когда-то на этом месте утонули её коза и козлёнок, что здесь из-под камня Арзы вытащил барашка и пытался оживить его. Возможно вспомнила и ужаснулась, что ей и Арзы уготована та же участь.

Здесь, в лощине, Арзы и Янгыл усадили рядом лицом в сторону Мекки. Молла Ачилды в сопровождении мюридов подошёл к ним, чтобы прочитать последнюю, предсмертную молитву. Народ снова начал роптать, чтобы скорее заканчивали эти страшные мучения. Но что для кази народный ропот? Не обращая на это никакого внимания, он спокойно продолжал свою молитву. Лишний с самого утра дождь промочил кази до последней нитки: от конусообразной шапки и нарядного белого халата до чарыков. Но он был так увлечён захоронением живых молодых людей, что едва ли замечал всё это.

Только он произнёс первые слова молитвы, как Арзы вдруг прервал его.

— Эй, — с вызовом крикнул он, — если ты человек, то развяжи мне хоть руки!

Кази ухмыльнулся и велел страже выполнить просьбу.

Как только были освобождены руки, Арзы кинулся к Янгыл и прикоснулся к её окровавленному лицу. Янгыл встрепенулась, словно птица, которую смертельно ранили, но она жаждет жизни, готова за неё бороться.

— Янгыл, — проговорил ободряюще Арзы, — Янгыл, жизнь моя, надежда моя, я с тобой. Ну, открой глаза, не бойся этих шайтанов! Всё равно мы сильнее их, ведь там, на том свете, мы будем вместе, и они не разлучат нас…

— Арзы… — только и смогла выговорить Янгыл. Обессиленная, она больше не произнесла ни слова, только глаза досказали остальное: в них он увидел невыразимую тоску и печаль по уходящей так рано жизни, немеркнущую любовь, ради которой она принесла себя в жертву, и ещё, что поразило его в глазах любимой, — в них не было и тени раскаяния.

Арзы с нежностью прижал её окровавленное лицо к своей груди и начал успокаивать словами, которых он никогда раньше не произносил. Столько в них было любви, столько нежности и ласки, столько бесстрашия перед грядущим и отрешённости от настоящего! Кази всего передёрнуло, и он закричал:

— Ну, чего стоите? Давайте сюда палас!

Четверо служителей мечети, словно очумелые, подбежали со старым паласом, накинули его на Арзы и Янгыл, придавили его края тяжёлыми камнями и отошли.

И снова раздался властный голос кази.

Град камней посыпался на палас… Люди не услышали ни крика, ни стона, только лязгающий стук падающих камней, похожий на всхлипывание.

Над местом, где только что сидели, обнявшись, Янгыл и Арзы, вырос большой каменный холм.

А дождь всё лил, словно слезами омывая каменную могилу. Базартепинцы, опомнившись, не глядя друг на друга, спешили уйти от этого страшного места, в душе проклиная кази и себя. Последним покинул место казни молла Ачилды. Он поглядел на рукотворный холм — место захоронения непокорных молодых людей, — боязливо оглянулся по сторонам и степенно пошёл, хотя у него от страха тряслись поджилки.

— Янгыл, Янгыл-джан, — раздалось в тишине. — Вставай, родная, они ушли… Янгыл-джан… — Мать не могла даже подумать, что её дитя лежит уже бездыханной…

В тот вечер в ауле стояла необычная мёртвая тишина. Люди боялись смотреть в глаза друг другу и, чтобы не встречаться, не выходили из дому. Только у Закира-ага во дворе слышались людские голоса. Это пришли те, кто был возмущён свершённым преступлением. Они собрались на совет: как быть дальше, что предпринять?

…Прошло три дня. Ночью Закир-ага и его друзья извлекли тела Арзы и Янгыл из-под камней и захоронили их по-человечески: в вырытых могилах, на склоне большого холма. Слуги кази, по его приказу, пытались найти тех, что опять нарушили святой закон. Ходили по домам, выспрашивали, вынюхивали. Подозрение, конечно, пало на Закир-ага, но когда они пожаловали в его кибитку, жена амбала сказала, что хозяина нет дома, он взял торбу и ушёл к урусам.

Вскоре после этого происшествия в газете «Закаспийское обозрение» появилась статья. Её автор — капитан парохода «Обручев» — рассказал во всех подробностях об изуверской казни Арзы и Янгыл. Удивляясь первобытной дикости законов, средневековой отсталости народов Средней Азии, он приводил ещё ряд фактов расправы над женщинами, туркменчилика и упрекал эмира Бухары за отсутствие какого-либо прогресса в его владениях.

Эмир Сейид-Абдул-Ахад-Богодур-хан в ту пору находился на своей родине, в Кермине. Он часто принимал европейских гостей, давал пышные обеды и вёл беспрестанные разговоры о благоденствии народа.

В один из дней он принимал представителя Туркестанского губернского управления некоего господина Зуева, Они сидели на живописном айване и пили холодный шербет. Вокруг благоухали розы, журчало вода, царственно вышагивали павлины.

— Его императорское величество государь-самодержец, — говорил Зуев, — через здешнего губернатора Иванова уведомляет вас, ваше высочество, что ваша просьба о постройке летней резиденции в Железных Водах на Кавказе удовлетворена…

Эмир в знак благодарности благосклонно кивнул головой и заговорил о том, что только с выходом его знати, его управителей в европейский свет, возможен прогресс культуры и просвещения народа славной Бухары.

— Что и говорить, — поспешно согласился Зуев и с огорчением добавил, — культура в ханстве и… законы желают быть несколько европезированными… Вот хотя бы последний случай на Кугитанге, в Базар-Тепе… Двух молодых людей забросали камнями только за то, что они без согласия религии и родителей захотели устроить семейное счастье…

Эмир насторожился, поводя большими чёрными глазами.

— Да, да, ваше высочество, — подтвердил Зуев, — об этом подробно рассказано в «Закаспийском обозрении». Разумеется, статья, может быть, несколько преувеличивает, словом, не совсем объективна. Однако, ваше высочество, резонанс этот столь изуверский факт вызвал огромный. Это лишний козырь для наших врагов в Европе, подтверждающий их высказывания, что нахождение русских в Туркестане не несёт его народам ни прогресса, ни цивилизации…

Выслушав русского гостя, эмир недоумённо пожал плечами, огорчённо вздохнул и повелел немедленно вызвать керкинского бека, который в это время прибыл в Кермине с прошением к эмиру.

После долгого и обильного обеда господин Зуев покинул владыку Бухары. Простились они довольно любезно, но Богодур-хан был явно расстроен осведомлённостью русских. Вечером, встретившись с Казы-келяном, он спокойно, но повелительно заговорил:

— Нам кажется, что мы слишком милы к нашим ишанам… Мечеть ныне много допускает лишнего… Если ишаны не могут понимать наших замыслов, если они мешают нам в проведении высокой современной культуры, то…

Казы-келян, конечно, был уже в курсе событий, происшедших в Кугитанге, и, догадавшись о чём ведёт речь эмир, угодливо спросил: не тем ли он рассержен, что произошло в Базар-Тёпе?

— Да, это испортило нам настроение, — поспешно признался эмир. — А вам следовало бы доложить о газетной статье немного раньше. Но, может, и теперь у вас есть что-нибудь по этому случаю?

— Да, ваше высочество… Из Базар-Тёпе прибыли люди: они просят наказать кази и правителей аула за содеянное.

— Утром приведите их ко мне.

На следующий день, пригласив на приём Казы-келяна и керкинского бека, эмир специально послал за представителем губернаторства Зуевым.

Посланник из Ташкента был принят в аудиенц-зале в тот момент, когда шёл, разговор эмира с керкинским беком. Войдя, Зуев услышал гневные слова, обращённые к беку:

— Твои аулы, бек, всегда были отсталыми. И теперь, когда твой эмир столько проявляет заботы об улучшении жизни народа и его просвещении, ты стоишь сбоку и ничего не делаешь! — Увидев вошедшего Зуева, эмир жестом пригласил его сесть, продолжая поучать бека: — Как ты мог допустить такой случай, когда у тебя под носом забрасывают людей камнями?

— Ваше высочество, — взмолился бек, — но ведь Базар-Тёпе не так близко…

— Ну, тогда мы передвинем тебя поближе к Базар-Тёпе. Отныне ты будешь управлять келифским бекством! — злорадно сверкнув глазами, закончил эмир.

Керкинский бек смиренно опустил голову, с горечью сознавая, что не надо было бы произносить ни одного слова. Теперь придётся покинуть благодатный Керки и отправиться в глухой, забытый Келиф…

В это время слуга доложил о просителях из Базар-Тёпе. Эмир кивнул, чтобы их ввели. На пороге появились и сразу упали на колени два седобородых яшули. Эмир попросил их приблизиться. Они подползли и словно застыли в земном поклоне.

— Мы прочитали ваше прошение, — сказал эмир. — Виновные будут наказаны…

— Всемилостивейший, всемогущий владыка! — взмолился один из просителей. — Покарай беззаконие! Юноша мог выкупить гелин… — в голосе старика слышались слёзы, и эмир понял, что проситель не верит его словам. Сейид-Абдул-Ахад-Богодур-хан, сердито усмехнувшись, сказал:

— Мы дважды не повторяем сказанного! Вот сидит керкинский бек. Его мы пошлём сейчас же, чтобы он схватил кази и правителей Базар-Тёпе и бросил в темницу. Теперь идите!

Базартепинцы отползли от владыки и скрылись за дверью. Эмир дал знать, чтобы удалился и керкинский бек и, переглянувшись с Казы-келяном, Богодур-хан сказал Зуеву:

— Как видите, я всё делаю, чтобы в эмирате был покой и прогресс. Но исполните и вы мою просьбу: напишите в газете о том, что Богодур-хан наказал виновных…

— Несомненно, несомненно, — радостно закивал Зуев.

Эмир хлопнул в ладоши, чтобы подали завтрак…

Керкинский бек, выйдя от эмира, тотчас велел юз-баши собираться в путь. Спустя час, сотня всадников неслась по равнине в сторону Амударьи. Бек сердито молчал и все, подчиняясь его настроению, гнали коней молча. Каждый думал: что-то произошло неладное и надо быть осторожным, чтобы не потерять голову по-глупости…

Бек ругал себя за свой длинный язык, но ещё больше проклинал самого эмира — слугу урусов, как считал он. Бек хорошо знал всю его родословную и считал, что эмиратом управляет вероотступник, жалкое порождение сатаны. «Какой ум могла дать ему его мать — персиянка, эта хитроумная Шамшат? — негодовал бек. — Какой это эмир, если не может сказать слова по-туркменски? Какой же это эмир, если, побывав у русского царя в Петербурге, вернулся оттуда со званием генерал-адъютанта его императорского величества и титулом ваше высочество? Какой это эмир, если строит всё на европейский лад, уничтожает зинданы, отменяет пытки и казни, сокращает армию, говоря, что эмират надёжно охраняют русские солдаты? Нет, это не эмир, не его высочество, не генерал-адъютант, не всемогущий и всемилостивый, а жалкая собака, предатель своего народа», — так бек проклинал своего владыку и не мог погасить в своём сердце обиду и злобу, которые мешали ему спокойно дышать.

На одной из остановок, когда ели баранину и пили чай, спросил своего юзбаши:

— Хамдам, ты не знаешь, кто тот человек, который сообщил русскому капитану о казни в Базар-Тёпе?

— Говорят, он амбал и работает на русском пароходе. И тот, которого завалили камнями, тоже был амбалом на том же пароходе, — с готовностью ответил верный слуга.

Бек ухмыльнулся, задвигав сухими челюстями:

— Значит, говоришь, на русском пароходе… Ну, тогда мне понятно, почему его светлость Сейид-Абдул-Ахад-Богодур-хан придаёт такое значение какой-то ничтожной казни.

По прибытии в Керки, бек распорядился, чтобы немедленно позвали к нему начальника тюрьмы Касым-бека. Тот явился тотчас же, но долго ждал, пока бек смоет с себя дорожную пыль и наговорится с жёнами и детьми. Наконец, Касым-бека провели на айван, где хозяин, в полосатом шёлковом халате и домашних туфлях, полулежал на ковре и перед ним стоял фарфоровый чайник со стопкой пиал и ваза со сладостями.

Керкинский бек Мохаммед-Керим-оглы был всегда расположен к главному тюремному стражу. Да и с кем ему было бы состоять в близком знакомстве, если не с начальником тюрьмы? Они делали одно «богоугодное» дело. Глава бекства сажал в тюрьму, в основном, за неуплату налогов и податей, а начальник тюрьмы брал большие взятки с узников, вернее с их родственников, чтобы освободить тех из-под стражи.

Сейчас предвиделся особенно огромный барыш — пешкеш. Водь в тюрьме должны были оказаться самые именитые люди Базар-Тёпе: кази, правитель аула и главный надзиратель порядка. Мохаммед-Керим-оглы, едва Касым бек опустился на ковёр и взял в руки пиалу, сказал:

— Сегодня же пошли в Базар-Тёпе нукеров. Пусть схватят всех, кто повинен в убийстве тех двух и привезут в твою тюрьму.

— Но молла Ачилды произвёл умерщвление с соизволения самого… — попытался возразить Касым-бек.

— Вот и хорошо, что он молла Ачилды, — засмеялся довольный бек. — Хорошо, что богат и поплатится за свою свободу, если сумеет получить её, своим богатством. А насчёт ареста — не беспокойся, Касым-ага. Всех троих велел бросить в темницу сам Богодур-хан.

— Вах валла! Да будет исполнена его воля! — произнёс испуганно тюремный страж, заслышав имя эмира.

Вскоре он распрощался с хозяином, чтобы в точности выполнить повеление эмира.

Прошли сутки, другие, и правители Базар-Тёпе были доставлены в Керки. Каменное здание тюрьмы стояло у самого берега Амударьи. Два корпуса, разделённые между собой узким двором, куда постоянно вводили преступников и откуда выезжали стражники, наводили на горожан и приезжих страх. Тем более, что одной-стороной тюрьма примыкала к караван-сараю и по ночам сюда доносились вопли и плач узников и покрикивания надзирателей. К караван-сараю выходил как раз тот корпус, в котором в тесных многочисленных каморках содержались особо опасные преступники. В другом, противоположном корпусе, размещались надзиратели и начальник тюрьмы.

Касым-бек — злодей опытный, лишённый вообще какой-либо доброты, да к тому же непревзойдённый взяточник, допускал такую изощрённость, что узники, чтобы получить свободу, отдавали всё до нитки.

Едва привезли в тюрьму правителей Базар-Тёпе, он сразу рассудил: раз сам эмир повелел их посадить в тюрьму, значит только сам эмир и может освободить их. А из этого следовало, что какие бы подарки ни предлагали родственники богатых базартепинцев, всё равно Касым-бек не вправе выпускать арестованных на свободу. А чтобы не лишить себя удовольствия подработать на них, начальник тюрьмы решил всех троих рассадить таким образом: старосту Махматкул-Эмина — в камеру, где сидели воры, кази моллу Ачилды — к юродивым-попрошанкам, а блюстителя порядка Джафар-Махматкул-Эмина-оглы — к разбойникам — калтаманам.

Прошла ночь, а утром Касым-беку донесли, что кази моллу Ачилды ночью всего заплевали больные-юродивые и что он немедленно просит свидания с начальником тюрьмы.

Касым-бек велел, чтобы привели кази к нему. Того вскоре доставили, и кази, едва переступил порог канцелярии, упал перед ним на колени. Начальник тюрьмы с усмешкой в голосе, но довольно вежливо сказал:

— Вы делаете мне честь, молла Ачилды. Ещё ни один кази не становился передо мной на колени. Так, что вам не нравится в той камере? Это самое спокойное место у нас.

— Касым-ага, — произнёс кази, — завтра приедут мои родственники, и они сделают всё, что угодно душе вашей — переведите меня в другую камеру, от этих сумасшедших!

Касым-бек, уточнив сначала, когда именно приедут родственники кази, приказал посадить его в одиночную камеру.

Почти такая же история произошла и с двумя другими базартепинцами, которые также просили перевода в другие камеры.

Прошла ещё одна ночь, и действительно из Базар-Тёпе пожаловали ходатаи, которые за большие дари просили узникам даровать свободу. Касым-бек взятки, конечно, принял, обещая своё ходатайство перед эмиром через керкинского бека. Ходатаи ушли ни с чем, лишь унеся небольшую надежду на спасение своих близких.

Касым-бек уже собирался к Мохаммед-Кериму-оглы, чтобы посоветоваться с ним, как поступить дальше: подарки были приняты богатые, но разве отпустишь узников Базар-Тёпе без ведома эмира? Вдруг Касым-беку донесли, что из Базар-Тёпе прибыла ещё одна группа просителей с богатыми подарками для него. Начальник тюрьмы недоумевал: «Кто же эти и за кого они будут просить?» — и велел пропустить прибывших к себе.

В канцелярию вошли несколько аксакалов и с ними отец казнённого Арзы — Хаким-ага. Касым-бек усадил их на кошму у порога и приготовился благосклонно выслушать. Один из аксакалов сказал:

— Мы были у самого высочества Богодур-хана и добились, чтобы вершители расправы были осуждены!

— Воля его высочества выполнена, — угоднически улыбнулся Касым-бек. — Ваши правители сидят в темницах. Вы можете в этом убедиться, если желаете…

— Не стоит на них смотреть, Касым-ага, — ответил аксакал. — Мы верим, что они в надёжном месте… Но, Касым-ага, не нам вас учить священным законам адата, не нам вам подсказывать, что пролитая кровь оплачивается кровью…

— Яшули, — усмехнулся Касым-бек. — Так-то оно так… Неписаный закон существует, но существуют и иные законы, которые написал сам эмир при помощи русского царя: казни запретить, зинданы закрыть… Раньше мы злодеев держали в ямах, а теперь в камерах. Раньше бросали убийц с минаретов или отрубали им головы, а теперь они должны сидеть и ждать — какое наказание вынесет его высочество Сейит-Абдул-Ахад-Богодур-хан! Ведь эмир не сказал, что отрубит им головы… — многозначительно закончил Касым-бек.

Просители переглянулись, выпили по пиале чаю и после продолжительного молчания тот же аксакал сказал:

— Всё теперь в ваших руках, Касым-бек… Вот это должно убедить вас в том, что всем троим правителям Базар-Тёпе в этом мире больше делать нечего. — С этими словами аксакал достал тугой мешочек, набитый золотом, и передал его начальнику тюрьмы. Касым-бек, довольный, улыбнулся и заглянул в мешочек, а аксакал поторопился заметить, что в этом мешочке — просьба всех жителей Базар-Тёпе, чтобы тот не вздумал отказать им.

Уходя, базартепинцы сообщили начальнику о том, что они остановились в караван-сарае и не уедут до тех пор, пока не увидят трупы своих кровников.

В этот же день Касым-бек долго находился в гостях у Мохаммеда Керим-оглы. После долгих размышлений и рассуждении оба пришли к единому выводу — уничтожить базартепинских правителей. Ходатайствовать перед эмиром опасно, хотя вначале керкинский бек думал добиться милости эмира, чтобы самому не ехать в Келиф. Освободить наказанных эмиром без его ведома опасно вдвойне: можно лишиться головы, если не по милости эмира, то по милости ходатаев-дайхан из Базар-Тёпе. К тому же взятка простых дайхан не так уж мала — целый мешочек золотых монет…

В один из дней в одиночной камере, где находился молла Ачилды, обнаружили, что он мёртв. Через некоторое время был задушен калтаманами староста Махматкул-Эмин… С третьим Касым-бек поступил хитрее, чтобы отвести от себя подозрения. Подложив ему в пищу яда замедленного действия, он выпустил его ночью из тюрьмы, сказав на прощанье:

— Благодари своих богатых родственников, Джафар. Это они тебя выручили…

Джафар Махматкул Эмин-оглы добрался до своего дома, пожил два дня, а на третий, во время еды, внезапно умер. Решили, что от отравленной пищи.

Керкинский бек Мохаммед-Керим, конечно же, откупился перед эмиром и остался властелином Керки. А Касым-бек за свою изворотливость и изобретательность был приглашён начальствовать тюрьмой в великой благодатной Бухаре.

…Закир-ага, плавая на «Обручеве», часто вспоминал своего молодого погибшего друга. И когда закончили строительство чарджуйского моста, он с товарищами невольно вспомнил Арзы, который когда-то так мечтал увидеть новый мост.

Закир-ага за это время сильно изменился, постарел. Чувствуя, как тают его силы, он вынужден был оставить своих русских товарищей. Как не было ему жаль, но в один из рейсов он сообщил об этом боцману Бахно, а тот доложил капитану, что в следующее лето старик уже не придёт к ним на пароход. И так как кончалась навигация, капитан не возражал отпустить уже сейчас Закир-ага. Мишка, Алим и другие матросы тепло попрощались со своим туркменским другом и на память подарили ему фотографию с видом парохода «Обручев», а в придачу к ней — спасательный пояс… Старик был тронут этим до глубины души, и, взвалив мешок на плечо, быстро зашагал к своему аулу, зная, что навсегда оставляет своих друзей.

Стояла поздняя осень. Над Амударьей плыли перистые облака. От хмурых Кугитангскнх гор веяло опустошённым покоем. Словно полчища диких орд пронеслись по ним, вытоптав зеленотравье и разогнав всё живое. Но в сущности в это жаркое лето ничего подобного здесь не произошло, если не считать, что из Базар-Тёпе, семья за семьёй, ушли все жители. «Обручев» совершал свой последний в сезоне рейс.

На судне шла обычная жизнь. Каждый был занят своим делом. Но когда пароход стал приближаться к Кугитангским горам, все стали вести себя по-иному. Вспомнили о недавней трагедии, происшедшей в этих местах с их другом — красивым, трудолюбивым парнем.

Взволнованно, со слезами на глазах, смотрел вдаль на горы кочегар Мишка, и когда миновали Келиф, он вдруг молча опустился на колени, и начал произносить слова молитвы. Необычно было видеть весёлого балагура в таком виде, и матросы поняли, что эта молитва по Арзы, и все, как один, молча сняли свои бескозырки. Мишка тяжело вздохнул, трижды перекрестился и быстро спустился в машинное отделение. Не прошло и минуты, как над просторами Амударьи, над горами Кугитангтау понеслись пароходные гудки — прерывистые, тревожные.

Так русские друзья-речники выразили свою скорбь и боль по юному Арзы и его возлюбленной Янгыл, ушедшими так рано из жизни.

И по сей день, проезжая мимо этих мест, где они были заживо погребены, проезжие невольно замирают и, склонив голову, отдают дань уважения светлой памяти и безграничной мужественной любви двух молодых людей, сознательно принявших мученическую смерть, презревших её ради верности настоящей дружбе, любви и счастья.

Вместе с ними говорим и мы, их потомки: «Вечная память вам, Арзы и Янгыл».