Куплю тебя, девочка

Глава 41

— Я подумал, ты успела проголодаться.

Смотрю внизу. Никита стоит под самым деревом и держит пару яблок.

— Мог бы принести что-то более питательное, — сажусь так, чтобы ноги свисали.

Никита ослепляет меня улыбкой, подкидывает яблоко и с хрустом кусает.

— Самое питательное всегда со мной, — говорит он с набитым ртом, а я глаза закатываю. На что Никита кидает второе яблоко, которое я ловлю. Кусаю и наблюдаю за тем, как Никита демонстрирует преодоление своего детского страха и залезает на соседнюю ветку нашего дуба. Он указывает головой на вырезанное сердце, половины которого принадлежали каждому из нас. До сих пор помню, после какого момента это было. Когда мы обсуждали побег после слов Мымры о том, что мы одни из тех, кого увезут в Европу.

— Ну что, нашла, что искала? — спрашивает он, я расширяю глаза и задаю вопрос, ответ на который знать не хочу.

— А ты, конечно, знал, что мне положены и документы. И квартира. Даже пособие?

— Это копейки, — отмахивается Никита. — Да и разницы между паспортами я не вижу.

— Разница в моем настоящем имени. У тебя твое есть! У тебя даже родители есть. А у меня только это имя.

— А я?

— А ты женишься, — напоминаю и хочу спрыгнуть, потому что рядом с Никитой, и при этом его не касаясь, мне находиться сложно. Но он, не мешкая, дергает меня за лямку майки и тянет на себя. Второй рукой обхватывает затылок и, балансируя только чудом, надавливает лбом на мой и смотрит в глаза.

— Это временная неприятность, Ален. Ты же понимаешь.

— Жаль, Надя не слышит, что она лишь неприятность. Да еще и временная, — иронизирую я и хочу отодвинуться, но Никита держит крепко. Или мое желание держаться от него подальше не настолько сильное. А может эта позиция максимальной близости к нему кажется моему глупому сердцу настолько правильной, что я даже не пытаюсь прервать касание.

— Я не могу просто так сорвать свадьбу, которую ждут столько людей.

— Тогда оборви отношения со мной, — прошу я, смотря в его глаза, стремительно хмелея. Чувствуя, как тело превращается в желе от новой дозы безумия, которое вижу и в глазах напротив. Но в них оно другое. Острое. Жадное. Грязное. И вот уже пальцы одной руки на затылке сжимают волосы, а другой забираются мне под светлую футболку. Скользя по плоскому животику, цепляют легкий бюстик, пробираются под него, сжимают между пальчиками сверхчувствительные соски.

Эти не затейливые, такие привычные движения вынуждают меня задыхаться от ядовитой похоти. Она подобно ртути уже выжигает в теле все разумное и адекватное. Оставляет только невыносимый, болезненный голод. И мы оба знаем, что его снедает такой. И мы оба знаем, что утолить мы сможем его только в друг друге.

— Не могу. Ты моя свобода. С тобой я чувствую, что все эти годы находился в оковах правильного поведения. Не дерзил, не шлялся где попало. Все тайком, все самое веселое приходилось делать за спинами родителей. От них я только слышал, как должен себя вести, какой пример должен подавать братьям, друзьям. Я устал быть хорошим, дай мне шанс быть свободным хотя бы с тобой. С тобой, моя Аленушка, — шепчет он у самых губ, опаляя яблочным дыханием, и пока я совсем не опьянела, признаюсь.

— Ты делал все, чтобы сохранить видимость приличий, а я, как не смешно, все время пыталась быть приличной…По-настоящему.

— Моя приличная девочка, — произносит мягко Никита и касается губы. Мягко на первый взгляд. Но только на первый. В следующий момент пробирается языком внутри и затевает настоящее соблазнение. Вызывает по всему телу дрожь, внутри живота бурю. Руки сами тянутся к желанному чужому мужчине, обнимают за шею. Я прижимаюсь к Никите всем телом, обнимая ногами так, чтобы ощущать уже твердую выпуклость, рвущуюся наружу.

— Алена, — внезапно отстраняется Никита и смотрит на меня осоловелыми глазами, в которых мелькает разум. — Что ты имела в виду под «быть приличной»?

И только я хочу ответить, может быть даже рассказать, что его мнение было ошибочным. Что у меня был только один полноценный раз, и меня заставили. А все остальное время я просто отбивалась от уродов. И что стоять на улице и торговать своим телом для меня стало бы адом. И пусть он знает, что именно воспоминания о мальчике были для меня тем якорем, которые держали меня на стороне света и вынуждали проявлять жестокость только в отношении врагов. Но все волшебство момента рушится, когда снизу слышится голос Камиля.

Что? Что он здесь делает?

— На посту засекли фуру, документы хрустящие, внутри свиньи. И какого хера ты телефон выключил? — говорит так, словно бежал, и Никита в миг забывает обо мне и делается серьезным. Достает телефон и выругивается. Спрыгивает с дерева и поднимает голову.

— Ален, тебя водитель заберет.

У меня от такого Никиты дыхание перехватывает. Словно в секунду мальчишка и папенькин сынок стал мужчиной. А внутри горит адреналин. И в голове вопросы о стрельбе и убийстве сразу находят ответы.

Я добегаю до машины Никиты в ту же секунду, что и он. Но дверь он не открывает.

— Это небезопасно, останься.

— Или я еду с тобой. Или в машине Камиля. Он точно не будет против, — поворачиваю я голову в сторону кудрявого и тот подмигивает. И я сразу делаю шаг в его сторону.

— Стоять! — орет Никита и открывает дверь. — Живо садись и попробуй только меня ослушаться! Выпорю.

— Да, мой капитан, — сажусь рядом, в предвкушении сама не знаю, чего. Но судя по всему чего-то очень опасного. Пристегиваюсь и сразу спрашиваю…

— Что происходит?

— Попытка что-то изменить в этом гнилом мире.

— Значит, ничего не изменилось? — делаю вывод, пока мы мчим по трассе все дальше от поста, на котором тормозила фура.

— Однажды отец сказал, что мы можем только держать голову над дерьмом, чтобы в нем не утонуть. Но само дерьмо никуда не денется, пока люди будут хотеть наживы и удовлетворять свои извращенные желания.

Полностью согласна, даже не поспоришь. Грустно только, что и сам Никита недалеко от этого всего ушел. Эту мысль не высказываю, но делаю неопределенный звук покашливания, на что Никита реагирует бурно.

— Не надо меня с ними сравнивать! Ты думаешь, мне так нужны все богатства мира?

— Все — нет, но и без машины ты бы не смог, верно? — напоминаю я условие отца, из-за которого он стремительно затеял сделку и начал свой проект.

— Если сидеть и ничего не делать, дерьма будет только больше. Я хотя бы пытаюсь. Делаю что-то, чтобы таких девочек, как ты, мальчиков, как я… Тех, кто попадает в жестокий мир, становилось меньше.

И я могу его понять, я и слова против сказать не могу. Хотя и хочется съязвить, что дело не в благородных порывах, а в чувстве вины. Из-за меня. Потому что не искал, а только ждал, что любимую подружку, как игрушку принесет папа. А он, сволочь такая, забил на, по сути, чужого ребенка, своего закармливая обещаниями и перспективами геройской карьеры. Его понять можно… Но и обвинять при этом меня в чем или осуждать — это лицемерие.

— Юрий знает о ваших рейдах? — спрашиваю, наблюдая, как рядом едут еще две иномарки. Камиля и Артура. Мушкетеры, блин

— Он не одобряет, говорит, что в думе я смогу сделать больше. Для этого нужна репутация, понимаешь…

Понимаешь, Ален. Понимаешь, Ален. Понимаю, но принять не могу.

— А такие рейды ей ведь тоже способствует?

— Не без этого, — кивает он и смотрит вперед, переключая скорость на максимальную, так что приходится схватиться за ручку, чтобы не удариться. — Но мы не афишируем. Только пару раз нас заметили.

— А девушки ваши знают?

— Да, но мы не пускаем.

— Или они не просятся? — смеюсь я, и Никита бросает на меня раздраженный взгляд.

— А есть что-то, в чем ты не разбираешься?

— В своих чувствах, — пожимаю плечами, продолжая вглядываться в ставший родным профиль. Сейчас все тело поет дифирамбы Никите, настолько он выглядит мужественным, взрослым, сексуальным. Не будь дел, я бы прямо сейчас залезла на него, чтобы ощутить, насколько все это мне не только кажется. Но это все фантазии. А на деле… — Значит, я не только мешаю твоей личной жизни. Но и могу помешать изменить ситуацию. Тогда наши отношения становятся еще опаснее. Готов ли ты рисковать?

— С тобой я готов на что угодно, но сейчас помолчи. Вон она, — вглядывается Никита вдаль в задницу крупной фуры. Берет телефон. — Камиль? Готов? Артур?

Парни дают знать о своей готовности, а я даже представить не могу, что нас ждет.

И страх, скрещенный с предвкушением, стекает к самым пяткам, словно они в снегу оказались.

Парни нагоняют фуру, начинают зажимать, но фура не тормозит.

Водитель начинает агрессировать и бортовать легкие гоночные машинки.

В итоге, Артур чуть не переворачивается.

Быстро тормозит, и мы его подхватываем.

Никиты разгоняется снова. Проверяет пистолет, который взял из бардачка. При этом позволяет Артуру, который на меня даже не смотрит, сесть за руль. Они переговариваются. Они заняты. Они великолепны в своем адреналиновом безумии. Смотрю, как они что-то решают, и вдруг Никита вылезает в окно.

— Стой! — кричу, но Артур мне шикает:

— Заткнись, пока не высадил.

Мне бы заорать на него, но я вся погружена, словно в кино попала, в происходящее.

Тело напряженно в ожидании развязки. Какой угодно, главное, чтобы Никита не пострадал.

Мы снова приближаемся к фуре. Теперь ее поджимает только Камиль. Подпирая то с одной стороны, то с другой. Затем Никита, прижавшись к крыше, вдруг делает широкий прыжок, оттолкнувшись всем телом.

Хочется закрыть глаза и дождаться, когда все закончится. Особенно, когда мужик в фуре достает двустволку.

Никита умудряется ее выхватить. Выбросить. Ударить водителя. Заставить того затормозить.

Я выскакиваю из машины. Покрытая липким потом страха, бросаюсь к Никите. В этот момент не до приличий и стеснения. Сейчас это мне кажется глупым, и я проверяю Никиту на наличие ран и порезов.

— Ты больной! Ты самый лучший! — шепчу я, прижимаясь всем телом, на что Никита стирает мои слезы и кивает на фуру.

— Сначала дела, удовольствие потом.

— Всем удовольствие? — слышим Артура, но Никита показывает ему средний палец, я усмехаюсь сквозь слезы. Давно меня так не штормило от погони. Тем более обычно догоняют меня.

Парни ведут толстого мужика открывать фуру. Камиль смотрит документы. Хрустит, поворачивает.

— Поддельные…

— Уроды! Знаете, как это называется! — орет, так скажем, задержанный.

— Закрой пасть и открывай! — тычет Никита лицо мужика в запаянную клемму. И тот ее срывает. Меня пронзает боль прошлого. Мы с Никитой переглядываемся, вспоминаем, как ехали в такой же фуре. Со свиньями. Но его потом быстро обнаружили родители. А у меня никого не было. По сути и сейчас нет.

Дверь кузова открывается, и мы видим кучу орущих кур разных расцветок. Часть начинает вылетать, а другая остается в клетках. Никита и Камиль поднимаются наверх, проверяют стену, стучат по ней. Но это бессмысленно. Сразу видно, что никакой ниши нет.

Неужели все зря?

— Что за хрень? — ворчит Артур, а мужик ржет, потряхивая сальным пузом.

— Обломались, придурки! Я ваши лица запомнил, вам с вашей шлюшкой не жить!

Я бью его по затылку, но не за его слова, а потому что напрягаю слух и сквозь куриное кудахтанье слышу писк.

Не ошиблись. Они здесь.

— Не могли же мы ошибиться, — общаются парни.

— Если все было чисто, то он не пытался нас убить, — предполагает Никита, давая мужику новый подзатыльник. Я с ним согласна.

Так что продолжаю прислушиваться к звукам. Начинаю думать. Ниши в стенках уже давно не актуальны. Спрятать незаконный живой груз можно и по-другому.

Я наклоняюсь вниз, и все парни реагируют мгновенно, словно я для них это делаю. Мне интересно, какое расстояние должно быть от днища до колес. И мне кажется точно не такое широкое.

— Никита…

— Да?

— А если дно вскрыть?

И только я произношу слова, как мужик с пузом отталкивает Артура, выхватывает его пистолет и приставляет мне к виску.