Кушетка

Из чрева „Колизея” донесся рев. С толпой зрителей они вошли в туннель, а выйдя из него, увидели причину рева: одна из команд выбегала на поле.

Линдсей приостановился, изучая обрывок билета.

— Сюда, — сказал он. — Наш сектор направо.

Янц кивнул с рассеянным видом, свет прожекторов слепил ему глаза.

— Дэйв, мне необходимо позвонить.

— Сию минуту?

— Да. Я хочу позвонить Лэнгтону прямо сейчас. У меня такое ощущение, что нам не следует медлить.

Он повернулся к туннелю.

— Ты иди, займи места, я буду через минуту.

Линдсей поднял было руку, но Янц уже прокладывал локтями дорогу во встречной толпе. Чем-то это напоминало футбольную игру: атакующий против „стенки” блокировщиков. Краем глаза он уловил блеск часов „Колизея”. Без двух минут семь.

Проход освободился. Янц двинулся в темноту.

На пути доктора появился молодой человек. В полутьме было видно, как он улыбается.

Янц остановился.

— Чарльз... Я как раз думал о тебе...

Чарльз не ответил. Он шагнул вперед, его рука нырнула в карман куртки. В темноте туннеля блеснуло узкое лезвие.

Янц отступил назад, к стене, но Чарльз рванулся к нему. И то же самое сделал топорик.

Выкатив глаза, Янц следил за тускло мерцающим лезвием.

Боли он не почувствовал — только рев. Где он возник — на трибунах или внутри него — Янц не понял.

Чарльз отпрянул и исчез в туннеле. Рев заглушил, затмил все. Звук, волна за волной, захлестывал его, не давал уцепиться за стену. Колени подгибались. Рев толкал его.

Нет, не рев. Люди. Люди в туннеле, спешившие на игру. Он падал. Но не мог упасть. Люди толкали его, несли с собой.

Постарайся заговорить. Надо успеть сказать... Нет... Рев заглушает все. Толкает вниз. Вниз, вниз, вниз...

Теперь рев звучал отдельными всплесками. Чарльз торопливо шагал, пересекая наискосок стоянку. Его машина была припаркована у тротуара, на два блока дальше.

Он приблизился к газону за кустами, огляделся и, удостоверившись, что улица пуста, швырнул топорик в кусты. В доме позади газона залаяла собака. Чарльз двинулся дальше, высматривая свою машину.

Мимо прошел старик. Чарльз окинул его быстрым взглядом, но успокоился: старик нес парусиновый мешок, набитый рекламками, которые разбрасывал в припаркованные вдоль тротуара машины.

Старик был неопасен. Да и неоткуда взяться опасности. Янц исчез. Оружие исчезло.

Сейчас Чарльз был обычным молодым человеком, он садился в машину, заводил мотор и катил, посвистывая, к Фривею.

А почему бы ему и не посвистывать?

Он собирается увидеться со своей девушкой.

21

Ожидая Чарльза, Терри начала бегло просматривать учебники, просто чтобы убить время, но потом увлеклась и не слышала, как открылась дверь.

Чарльз!

Он улыбнулся ей и вошел в приемную. Терри закрыла учебник и встала, и какое-то чувство толкнуло их навстречу друг другу. Чувство? Когда их губы встретились, она поняла, что это нечто большее, чем чувство. Это была судьба.

Он целовал ее так же, как той ночью, когда она отбивалась, и были сломаны наручные часики.

Возможно, здесь и скрывался ответ: сегодня она не сопротивлялась, она шла навстречу, ощущая его тепло, его губы, мягкую твердость пальцев и свирепую нежность...

— Пойдем туда.

Он отпустил ее и кивнул на кабинет.

— Чарльз, дело сделано?

— Все прекрасно. Я свободен.

Ты хочешь сказать, что получил то наследство?

— Я свободен! Теперь я могу делать все, что хочу! Все!

— Ты мне расскажешь?

— Да. Там.

Он взял ее за руку и повел в кабинет.

Терри вошла, затем обернулась, заметив, что он остановился на пороге.

— Милый...

— Да. Сейчас.

Чарльз всмотрелся в затемненную Комнату. Улыбка исчезла. Он коле¬бался, словно в первый раз увидел все это.

„Как будто заблудился”, — подумала Терри и удивилась собственной мысли. Но Чарльз выглядел таким растерянным...

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего, — голос его был едва слышен. Это всего лишь кушетка.

Он двинулся вперед.

— Я больше не боюсь.

Терри слегка удивилась неожиданной перемене в его настроении. Теперь Чарльз стоял возле дядиного кресла, придвинутого к кушетке.

— Ты собирался рассказать мне, что случилось, — заговорила она.

— Да. Сию минуту.

Он опустился в кресло, положил руки на подлокотники. Заметив, что девушка наблюдает за ним, Чарльз улыбнулся.

Терри вдруг поняла.

— О! Ты теперь доктор... правда?

— Да.

Это походило на игру. Здесь, в медицинском кабинете... Кабинет — святая святых, место тайн, интимности...

Она посмотрела на руки Чарльза, скользящие взад-вперед по подлокотникам. Сильные пальцы двигались, ласкали...

Терри даже не заметила, как вытянулась на кушетке.

— Отлично, — заявила она, — я буду твоей пациенткой.

...Как ребятишки, играющие в доктора и больную...

— Спроси меня о чем-нибудь, — прошептала она.

Сидя в кресле, Чарльз склонился к ней. Он тоже играл в эту игру. Он казался таким торжественным, таким сильным.

— Они больше не смогут помешать мне, — сказал он.

— В чем помешать?

Его рука ласкала волосы девушки: не совсем обычные отношения психотерапевта с пациенткой. Но ощущение было приятным. Настолько приятным, что можно и не ответить на вопрос.

— В чем? — повторила она.

— В том, чтобы делать это.

Правильный ответ. Чарльз гладил лицо Терри, склонялся над ней, целовал ее в шею. Нежно, очень нежно отыскивал губы девушки. Терри ощущала его совсем рядом, и это уже была не игра, это не имело названия, но этого она хотела и страшилась. Руки отталкивали его, но губы говорили „да” и тянулись вперед, к его губам... Звонок.

Телефон.

Терри попыталась сесть, но Чарльз не позволил.

— Пусть звонит. Никто не знает, что мы в кабинете.

Звонок рвал тишину.

— Нет, — она шевельнулась. — В медицинском бюро знают, что я здесь.

Чарльз взглянул на нее. В слабом свете, проникающем в полуоткрытую

дверь, казалось, что он смотрит сквозь девушку.

— Почему ты сообщила им?

— Я... я всегда так делаю, на случай, если будут срочные известия от дяди.

Звонок повторился. Голос Чарльза заглушил его.

— Да, конечно... Я забыл.

Терри почувствовала, как он отодвигается, и услышала его шепот:

— Почему ты не отвечаешь?

Она поднялась, поправила волосы и подошла к столу.

— Да... кто это? О, Дэйв!..

Она слушала, не понимая, пока доносившиеся из трубки слова вдруг не обрели смысл.

— О, боже! Где?.. Да, сейчас же!..

Видимо, она все-таки повесила трубку, потому что вдруг поняла, что стоит возле стола и рыдает. Чарльз обнимал ее, а она говорила:

— Мой дядя... на сегодняшнем матче... закалыватель...

Наверное, Чарльз понял, потому что кивал и обнимал ее, пока она не сумела взять себя в руки.

— Я должна ехать! Немедленно!

Чарльз пошел за ней к двери.

22

Это был самый чудесный момент в его жизни. Стоять там, в дверях, смотреть на эту проклятую кушетку и в первый раз видеть то, чем она и была в действительности, — всего лишь кушетку. Что она такое? Дешевая мебель и не более того.

Вся эта чушь насчет дыбы осталась в прошлом. Он понял, что свободен, свободен окончательно и навек.

Свободен от прошлого, от забот, отравлявших его настоящее. В первый раз за много лет он мог смотреть в лицо действительности, признавать ее, радоваться ей.

Он не лгал Янцу, не лгал себе. Он знал, что нуждался в помощи. Но теперь нужда отпала — Янц помог ему.

Его смерть была... какое словечко употреблял Янц? Его смерть была травмой. Именно так. Травмирующим инцидентом. Событием, вернувшим ему разум. Он предчувствовал, что все так и будет. Чарльз понимал, вернее, часть его „Я” понимала, что он болен.

Когда внутри у него звучали голоса, Чарльз сознавал, что здесь что-то не так, что все вокруг плохо, ненадежно и потенциально опасно. Доктор Янц... Кушетка...

Но доктор Янц мертв.

А кушетка — всего лишь кушетка.

Так славно теперь сидеть в кресле доктора. Так легко и так спокойно. Янц не был богом — если, конечно, не становится богом всякий, кто садится в это кресло. Здесь возникало ощущение силы. Великой силы.

Потом на кушетке оказалась Терри — пациентка Терри — гибкая, свежая и прелестная, и он познал, что значит быть богом, быть всемогущим.

И прикосновение к Терри служило еще одним доказательством того, что он вплотную соприкоснулся с действительностью.

Но зазвонил телефон.

Все пошло прахом.

Но потом до него дошло: телефон тоже часть реальности. И он перестал сердиться, потому что понял: телефон должен был зазвонить, а Терри — ответить. Она должна была узнать, что случилось.

Но как это случилось — тайна. Этого никто никогда не узнает. Правда, для того, чтобы не узнали, Чарльз должен совершить определенные поступки и проявить надлежащие чувства. Притворство — тоже часть реальности.

Он должен притвориться удивленным, огорченным и заботливым. Он должен поехать с Терри в госпиталь на опознание тела, стоять с ней рядом на похоронах, ждать, пока вернется к ней самообладание, а потом...

Все, что угодно. Все, чего он пожелает. Он может делать с любым человеком, что хочет.

Он вел машину быстро и уверенно, а Терри тихо плакала рядом с ним. Автомобиль врезался в ночь, рассекая тени. Чарльз ощущал мощь мотора как свою собственную.

Мчаться вперед — это символ жизни, которой он достоин. Пусть все убираются с дороги. Никто никогда не сумеет больше встать у него на пути... никто его не остановит.

Вот и госпиталь. Зачем парковаться на улице? Подъезжай прямо ко входу. Почему бы и нет? Тебя ждут.

Здесь оказался доктор, которого он однажды встретил в приемной — как его зовут? Линдсей. Да, доктор Линдсей. Он открыл дверцу для Терри и удивленно посмотрел на Чарльза. Или показалось?

Нет, не показалось. Это реальность. Реальность. Он удивился, этот Линдсей. Обнял Терри за плечи, повел вверх по лестнице. А кто здесь еще?

Репортеры. Да, конечно, репортеры. Прекрасно. Они следят за этой историей. Все правильно. И если ему зададут вопрос, он даст правильный ответ. Правильный неправильный ответ. Правильный-неправильный...

Иногда верное — неверно. Вот заголовок повести, куда более важной, чем все, когда-либо написанное.

Следом за Терри и Линдсеем и по коридору, к лифту. Все прочие остались позади,

В госпиталях всегда такие большие лифты, и они так медленно движутся. Очень медленно.

Терри опять рыдала, Линдсей что-то тихо сказал ей, потом добавил вслух:

— Когда я выходил тебе навстречу, как раз получил сообщение: его оперируют.

— Оперируют? — она взглянула Линдсею в глаза.

— Говорят, еще есть шансы.

Значит, Янц жив!

Этого не может быть. Чарльз отвернулся. Наверное, это ловушка: его хотят одурачить.

Лифт остановился, открылись двери. Чарльз понимал, что нужно бежать, но... Слишком поздно.

Люди, поджидавшие в коридоре, направились к лифту.

23

Вины Крицмана тут не было.

После полудня шеф взял руководство операцией на себя. Все силы полиции были стянуты в район нижнего города, и дополнительные отряды расставлены в стратегических узлах, с интервалом в два квартала. В Специальных выпусках новостей по радио и телевидению передавали экстренные предупреждения: „Всем! Всем! Всем!”

Про “Колизей” тоже не забыли. Вообще-то он находился в ведении управления уличного движения, но количество нарядов удвоили, по всему стадиону и на подходах к нему расставили сотрудников в штатском и наладили связь. Полиция сделала все, чтобы обеспечить безопасность и не отменять матч.

Сам Крицман думал о нижнем городе. В шесть лейтенант отправил людей на Мэйн, Олив и Бродвей — осмотреть бары, ночлежки, закусочные.

Задерживали по малейшему подозрению. Времени не хватало: только- только отвезли задержанных в управление и к семи вернулись на посты.

В семь часов нижний город, конечно, не обезлюдел, но там стало спокойней.

И спокойствие это не нарушалось.

Когда позвонили из “Колизея”, Крицман бросился в туалет, где его вырвало как мальчишку, новичка, впервые увидевшего труп. Он помнил себя новичком — это было давно.

Дело черного Далии. Оно так и осталось нераскрытым. А сколько таких убийц бродит по улицам? А этот, нынешний — сколько еще будет продолжать свое дело?

Звонок:

— Номер три, лейтенант.

Анонимный звонок. Проклятье! С чего он вообще привязался к Крицману? Прочитал фамилию в газете? Но почему он продолжает звонить? Чего он хочет добиться?

Может, специалисты по мозгам правы? Паранойя. Нужно самому быть сумасшедшим, чтобы понять мотивы его поступков.

Ну, это совсем несложно. Еще несколько таких звонков в и Крицман будет готов к длительному отдыху в сумасшедшем доме. Пусть газеты воют. Это их дело. Неважно. Хотел бы Крицман посмотреть на самого замечательного журналиста или комментатора, если бы тому пришлось взять на себя ответственность за предупреждение преступлений или за арест таких вот преступников.

Каждый день — тысячи звонков, тысячи проверок, и полиция со всем справляется. Справляется, потому что существуют определенные закономерности, и если их знать — получишь желаемый результат.

Но время от времени возникает дело вроде этого — и тогда все вдруг становятся советчиками, крикливо требующими от специалистов мгновенного результата.

Результат. Вот карта города — поди и найди убийцу. Когда найдешь, сообщи мне. Я буду в сумасшедшем доме.

Но Крицман не отправился в сумасшедший дом. Он умылся, причесался, завязал галстук и вышел в коридор за Боннером.

В госпиталь они поехали вместе.

И когда они туда прибыли, Крицмана ожидал очередной удар.

Имя сегодняшней жертвы — Янц В. Л., доктор медицины.

Вот тебе и на! Всего три часа назад в кабинете окружного прокурора этот доктор...

— Может, случайное совпадение? — высказался Боннер.

Тут есть над чем подумать. Окружной прокурор вместе с шефом полиции находятся на пути в госпиталь. Когда они прибудут, этот вопрос стоит обсудить.

Сейчас важно другое. Директор госпиталя сообщил, что Янц жив и находится в операционной.

Значит, есть шанс.

— Рана в груди, — сказал Боннер. — Следовательно, он должен был видеть того, кто его ударил. Если доктор выживет...

— Замолчи! — сорвался Крицман, потому что именно об этом думал, именно на это надеялся, и, черт возьми, именно об этом молился про себя.

А чуть позже стало не до надежд: появилась пресса! Пресса! „Пресса давит, как пресс...”

— Как вы думаете, лейтенант, доктор Янц сможет опознать закалывателя?

— Есть какие-нибудь свидетели из „Колизея”?

— Вы уверены, что это тот же самый убийца?

Что им сказать?..

— Единственный, кто может ответить на ваши вопросы, — это доктор Янц. Потерпите, пока мы выясним, будет ли он в состоянии говорить.

— Он выживет?

— В данный момент я знаю об этом не больше вашего.

Позвонил Скоби, сообщил, что наряд из „Колизея” приволок толпу так называемых свидетелей. Никто ничего не видел — они просто проходили через туннель в тот момент, когда Янц упал.

Крицман отправился на розыски доктора Линдсея. Линдсей был с Янцем на стадионе. Он сказал, что Янц пошел кому-то звонить. Вероятно, так оно и было.

Линдсей не стал бы шататься по городу, убивая людей топориком для льда. Или стал бы?

„Параноик кажется нормальным. В этом-то и состоит вся трудность подобных случаев”.

Линдсей сам так сказал.

В любом случае надо с ним поговорить, выяснить все детали: никогда не знаешь заранее, что может пригодиться...

Крицман нашел доктора наверху — Линдсей разговаривал по телефону с секретаршей Янца, она же — его племянница, Терри Эймс. Девушка сейчас приедет в госпиталь.

Племянница. Еще одно осложнение.

— Позвольте мне встретить ее, — попросил Линдсей. — Она очень расстроена.

Она расстроена...

Ладно, пусть идет. Все равно делать нечего. Можно только ждать. Ждать известий из операционной.

Они с Боннером стояли неподалеку от лифта, когда их снова нашли репортеры.

— Ничего нового, лейтенант?

— Как мы поняли, приезжает его племянница?

— Где она была во время убийства?

— Да не лезьте вы все сразу! — Это Боннер пытается удержать фронт. — По одному, пожалуйста.

Открылась дверь лифта. Вышел Линдсей. А с ним — симпатичная блондинка и молодой парень в темном костюме. Линдсей вывел девушку. Она плакала.

— Лейтенант Крицман — мисс Эймс.

Лейтенант кивнул.

— Мы вас ждали.

Он больше ничего не успел сказать — налетели репортеры.

— Это его племянница?

— Минутку, мисс... я бы хотел спросить вас...

Крицман загородил девушку:

— Попозже, ребята, очень вас прошу!

Он поискал взглядом, куда бы спрятать девушку, и заметил приближавшуюся старшую медсестру. Она заметила умоляющий взгляд Крицмана и прибавила шаг.

— А ну-ка, — сказала она, — быстро все вниз!

Она погнала репортеров к лестнице, не обращая внимания на шумные протесты, — словно овчарка, сгоняющая стадо.

— Вниз! На первом этаже прекрасное фойе. Там можете шуметь сколько угодно.

— Что слышно о докторе Янце?

— Я прослежу, чтобы вам сразу сообщили, как только что-то прояснится.

Она загнала их в лифт, и дверь закрылась.

Крицман повернулся к девушке.

— Когда я смогу увидеть дядю? — спросила она.

— Не сейчас. Рядом с реанимационной есть комната для ожидающих. Хотите пока посидеть там?

— Я пойду с вами, — сказал девушке Линдсей.

Он открыл дверь перед Терри, а когда она вошла в комнату для ожидающих, повернулся к Крицману и спросил едва слышным шепотом:

— Какие-нибудь новости?

Крицман покачал головой.

— Никаких. Скажите ей, что убийца не попал в сердце.

Линдсей кивнул и исчез.

Боннер, прищурившись, посмотрел на стенные часы.

— Пожалуй, я пойду вниз, задержу прессу до приезда прокурора.

— Валяй.

Сержант направился к лестнице - неторопливые госпитальные лифты его раздражали. Крицман посмотрел ему вслед, затем обернулся.

Молодой человек в темном костюме все еще стоял в коридоре, у двери комнаты для ожидающих.

Репортер?

Крицман подошел к нему.

— По-моему, мне не сказали вашего имени, — сказал он.

— Кэмпбелл. Чарльз Кэмпбелл.

Мягкий голос, приятная улыбка. Не репортер. Кто же?

— Вы знакомы с доктором Янцем?

— Да, я друг мисс Эймс.

Это объясняло его присутствие.

Юноша перестал улыбаться. Теперь он был очень серьезен.

— Лейтенант, каково ваше мнение? С доктором Янцем все будет в порядке?

— Хорошо, если бы так. Мы только на это и надеемся.

Крицман пригляделся. Парень побледнел, губы его скривились. Такое же выражение лица Крицман видел в зеркале - час назад, перед тем как его вырвало.

— Эй, — сказал он, — у вас такой вид, словно вам нужно глотнуть свежего воздуха.

— Что?.. А, это от неожиданности, — молодой человек отвернулся. — Не беспокойтесь, со мной все в порядке.

— Ну... — Крицман пожал плечами. — Я пойду, пока еще есть время, выкурю сигарету.

Он подошел к лестнице и начал спускаться. Когда поворачивал на площадке — оглянулся. Молодой человек стоял на том же месте, не шелохнувшись.

24

Значит, это и есть Крицман.

Какое разочарование! Крицман. Всего лишь фараон, глупый фараон, он даже не видит того, что находится у него прямо под носом.

Хотя вряд ли стоит жаловаться на это. Прекрасно, что он не видит. Прекрасно, что никто не видит.

Чуть раньше, в лифте, услышав, что Янц жив, Чарльз не поверил этому. Но чертовски похоже на правду: все об этом говорят. Если, конечно, они не сговорились.

Но это выяснится позже. А сейчас он должен проверить.

Жив ли доктор Янц?

Нужно взвесить все „за” и „против”. „За” — разговоры в госпитале. „Против” — его опыт.

Он ударил Янца и видел, как тот упал, видел кровь на лезвии — следовательно, Янц мертв.

Правда, здесь говорили, что он не попал в сердце. Но это чушь. Он ведь не промахивался раньше. Не похоже, чтобы он мог так ошибиться. А потому, если это не заговор, то ошибаются они. Доктор Янц мертв.

Чарльз поднял голову и оглядел пустой коридор. Пустой коридор с гулким эхом. Да, с эхом, потому что он услышал:

— Чарльз, я как раз думал о тебе...

Чей-то фокус? Но он узнал тихий шепот. Да никто и не мог знать, что доктор Янц сказал это в туннеле.

— Чарльз, я как раз думал...

Его голос. Его слова. Вот оно — доказательство. Янц жив.

Жив. Значит, он действительно не попал в сердце. И Янца оперируют. И если операция пройдет успешно — Янц придет в себя и все расскажет. Обязательно расскажет!

Теперь Чарльз понял, откуда исходит этот голос. Доктор Янц сейчас под наркозом, и Чарльз прочел его мысли. Телепатия. Способность, данная немногим избранным вроде него, Чарльза.

— Как раз думал, Чарльз... Думал...

Нет! Янц не должен думать. Не должен говорить. Нужно заставить его замолчать. Сейчас же.

Чарльз пошел по коридору — и тут увидел ее, стоящую в тени, у стенки. Кто-то прикатил ее и оставил — для него.

Хирургическая тележка.

Тележка со стеклянными контейнерами, хромированная, сверкающая. Полная ножей.

Чарльз осторожно приблизился, пристально глядя на инструменты. Такие чистые, такие сияющие, такие острые...

Медсестра так быстро вышла из лифта, что едва не натолкнулась на Чарльза, прежде чем тот успел отступить.

— Простите, — сказала она и улыбнулась.

Затем подошла к тележке и покатила ее по коридору. Тележка двигалась беззвучно, как во сне. Как в кошмарном сне, когда протягиваешь руку за тем, что тебе позарез необходимо — но это тотчас убирают прочь...

— Чарльз...

Голос пытался что-то сказать ему. Он доносился из коридора с той стороны, куда уехала тележка. Значит, Янц должен быть там... Ну конечно. В операционной.

Чарльз пошел за тележкой. Никто не следил за ним.

— Чарльз...

Тележка исчезла в дверях. Он подошел ближе и увидел надпись: „ОПЕРАЦИОННАЯ”

Он здесь.

Чарльз открыл дверь. И очутился в нише. Направо — еще один коридор. Слева — шкафы для инструментов и раздевалка. За шкафами выстроились вдоль стены умывальники.

Какой-то человек мыл руки; позади него держала халат медсестра. Человек протянул руку за резиновыми перчатками, надел их, затем сделал шаг назад, надел халат. Перчатки и халат превратили его в доктора. Потом медсестра подала ему белую шапочку и марлевую повязку. Теперь доктор казался безликим существом. Безликим...

Сопровождаемый медсестрой мужчина в белом прошел по коридору и исчез в дверях.

Чарльз пригляделся к шкафам. Открыл дверцу. В целлофановых мешках висели белые халаты. А вот и коробка с перчатками, маски, шапочки.

Он должен спешить. Сюда могут войти. Его торопил голос: „Чарльз... я думал... думал о тебе...”

Разумеется, никто больше не слышит голоса. Потому что это — телепатия. Чарльз все понял. Никто не услышит, никто не узнает о вошедшем в операционную Чарльзе. Всего лишь еще один врач. Никакой опасности. Никакой.

Все произойдет так же, как прежде. Только вместо улицы нижнего города он пойдет вдоль операционного стола.

Безусловно, риск велик. Но Чарльз обязан рискнуть. Сделать дело и уйти, прежде чем кто-либо сумеет понять, что случилось. В маске и халате его не узнают. Потом он нырнет в какую-нибудь палату дальше по коридору и сбросит с себя это барахло.

Опасно. Да, необходимо трезво взглянуть в лицо реальности. Это очень опасно. Однако другого выхода нет.

Если Янца снимут с операционного стола живым, если он заговорит...

Путь оставался всего один: по коридору к двери. Иди медленно, спокойно. Ты одет в белое, священный цвет медицинской власти. Никто не остановит тебя, не задаст вопроса...

Ослепительно яркий свет отражался от белого кафеля стен. Вокруг стола толпились хирурги. Медсестра взглянула на Чарльза, но тут же снова опустила взгляд, ее лицо ничего не выражало.

Чарльз подошел ближе и заметил еще один стол. Стол со сверкающим автоклавом. Одна из сестер подняла крышку, достала инструмент. Что-то длинное и тонкое.

Чарльз остановился у автоклава. Нельзя делать резких движений. Нельзя привлекать внимания. Надо ждать, когда все повернутся к нему спиной. Настало время принимать решение.

Рука нырнула в автоклав. Чарльз опустил стальной предмет в карман халата, не разглядывая. Он лишь ощутил тяжесть металла на ладони. Так. Пора.

Тихое бормотание... Металлическое клацание инструментов... И еще что-то... а, мешок на стенде. Расширяется и сжимается. Что это такое? Мешок пульсирует. Издает свистящий звук. Чарльз понимает, что говорит мешок:

— Спеши, Чарльз. Я скажу... Спеши, Чарльз. Я скажу...

И — быстрее:

— Спеши, Чарльз... Спеши — скажу... Спеши — скажу...

Чарльз шагнул к изголовью стола. Медсестра повернулась, когда он задел ее.

— Осторожней, — прошептала она.

Чарльз кивнул, продвигаясь дальше.

Затем на него посмотрел мужчина в халате и в маске. Раздраженный взгляд сквозь очки:

— Смотреть надо.

Чарльз начал было кивать, но глаза мужчины следили за ним. Из-за маски послышалось:

— Сестра, кто этот человек?

Чарльз торопливо отвернулся.

Но голос преследовал:

— Минуточку, доктор... Скажите, пожалуйста, кто вы...

Чарльз удалялся от голоса, чувствуя, как на лбу выступает пот. Не получилось. Надо убираться.

Чарльз вышел из операционной, но невнятные голоса еще были слышны. Говорят о нем? Он напряг слух. Нет, разговор о чем-то другом. Он уловил еще несколько слов.

— Конечно... реанимационная... восстановят силы... перевезем...

А потом:

— Что за странный человек был... выяснить...

Наверное, они думают, что перехитрили его. Но вместо того — подсказали, что делать. Подсказали более легкий способ... Он должен просто ждать. Ждать, пока Янца перевезут в реанимационную.

Чарльз торопливо вышел в коридор; его правая рука в кармане халата поглаживала рукоятку скальпеля.

Чарльз явственно слышал похоронный звон колоколов.

25

У входа в госпиталь Крицман бросил окурок и наступил на него. Потом еще раз прижал каблуком, вглядываясь: не осталось ли тлеющих крошек? Когда он поднял взгляд, из-за угла показался Боннер.

— Их не видно, — сообщил он. — Есть что-нибудь новенькое?

— Пока нет, нужно запастись терпением.

В дверях появился санитар, посмотрел на стоящий у тротуара автомобиль, затем обратился к Боннеру:

— Извините, сэр, но ваша машина мешает. Отведите ее в сторону.

— Это не моя, — ответил Боннер. — Это машина племянницы доктора Янца.

— Мисс Эймс? — Крицман подошел к „харман-ги”, заглянул внутрь. — Она оставила ключи, я отгоню машину.

Он открыл дверцу, включил зажигание и вдруг заметил на полу машины бумагу. Крицман поднял ее, развернул и прочел: „Болельщики! После сегодняшней игры посетите бар. „Спортсмен”! ”

Крицман отошел от автомобиля, держа в одной руке ключи, в другой — рекламный листок.

— Что это? — спросил Боннер, взглянув на бумагу.

— Потом расскажу, — Крицман бросил ему ключи. — Отгони машину, я иду наверх.

В лифте он внимательно рассмотрел рекламку. На обратной стороне листка было грязное пятно, видимо, отпечаток каблука.

Дверь лифта открылась. Лейтенант подошел к комнате ожидания. Перед дверью стоял полицейский в форме. Он кивнул Крицману. Лейтенант вошел в комнату.

Пусто.

У Крицмана похолодело в животе, когда он вспомнил, что Линдсей был с доктором Янцем на матче...

Бели Линдсей с девушкой уже сбежали...

Он заставил себя глубоко вздохнуть и вышел в коридор. Патрульный стоял у двери.

— Доктор Янц в реанимации?

— Да, сэр. Его только что перевезли из операционной.

— Все еще без сознания?

— Да, сэр. Когда кончится наркоз, доктора переведут в отдельную палату.

Хорошая новость. Значит, через час или даже немного раньше, он сможет поговорить с Янцем. Но сейчас важно другое...

— Скажите, вы случайно не видели доктора Линдсея и мисс Эймс?

— Разумеется. По крайней мере, я думаю, что это были они. Блондинка и парень в очках?

Крицман нетерпеливо кивнул.

— Они как раз выходили, когда я занял пост. Парень говорил что-то насчет того, чтобы пойти выпить кофе.

— Куда-то на улицу?

— Нет, они собирались в столовую для медсестер, на втором этаже.

— Спасибо.

Крицман сбежал по лестнице.

Найти столовую не составило большого труда, нетрудно было найти и этих двоих. Они действительно пили кофе. Девушка выглядела немного лучше — вероятно, уже знала об исходе операции. То есть, конечно, если она хотела, чтобы дядюшка выкарабкался. Этот рекламный листок...

Крицман вошел в столовую с листком в руке. Линдсей посмотрел на него.

— Кофе?

— Нет, спасибо. Я должен идти... Окружной прокурор скоро приедет.

Он встал перед мисс Эймс.

— Кстати... вы ведь сегодня не ходили на матч?

— Нет. А что?

— Просто спросил. Вот это оказалось в вашей машине.

Он протянул ей рекламку. Девушка прочитала ее, и Линдсей — тоже. Они обменялись озабоченными взглядами.

— Не понимаю, откуда это, — сказала Терри.

Крицман сложил бумагу и сунул в карман.

— Ну, должно быть, их подбрасывали в машины по всему городу.

— Вы знаете, что мой дядя уже в реанимации?

Лейтенант кивнул.

— Приблизительно через полчаса он должен очнуться. Я узнаю у главврача. Когда разрешат, вы сможете пойти вместе с нами. А пока — извините меня...

Он повернулся и вышел в холл.

Линдсей поднял свою чашку.

— Знаешь, я никак не ожидал застать тебя сегодня в кабинете.

— Я ждала Чарльза.

Он поставил чашку.

— А где Чарльз?

В последний раз я его видела наверху, у комнаты ожидания, — Терри покачала головой. — Должно быть, ушел домой.

Линдсей нахмурился.

— Терри, ты говоришь, что ждала его в кабинете?

— Да. Он одолжил у меня машину. Ему нужно было в обед встретиться со своим адвокатом.

— Когда он приехал?

— В семь.

— Ровно в семь? Ты уверена?

— Конечно, уверена, — она замолчала. Потом тревожно спросила: — Что ты имеешь в виду, Дэйв?

— Да так... вспомнил один разговор с твоим дядей.

— Дэйв...

— Знаю, — он встал. — Нервы. Слишком много кофе.

Она улыбнулась ему.

— Я рада, что ты здесь. Это ожидание...

Понимаю.

Он снова сел.

— Но все, что мы сейчас можем, — это ждать.

26

...Чарльз тоже ждал — ждал, когда опустеет коридор. Потом вытер пот со лба и подошел к полицейскому, стоящему у двери с табличкой „Реанимация”.

Патрульный сделал шаг в сторону.

— Добрый вечер, доктор.

Чарльз кивнул и вошел в палату.

Все оказалось очень просто.

Чарльз представлял себе реанимацию совсем другой. А здесь — просто ряд каталок вдоль стены. Все пустые. Все? Нет, постой, та, что в конце ряда...

Сквозь паутину соединительных проводов Чарльз заметил неподвижное тело. Доктор Янц. Лежит и ждет его... ждет это ...

Это было в кармане. В руке Чарльза.

Чарльз подошел и встал рядом с каталкой. Его взгляд остановился на лице Янца. Лицо было маской. Маской смерти.

Конечно, Янц жив « он дышит, тонкие голубые вены пульсируют на висках возле закрытых глаз.

Он медленно достал из кармана скальпель. Блеснуло острое лезвие.

Больше — никаких промахов. Никаких ошибок.

Чарльз посмотрел на скальпель, потом на горло доктора Янца. Инструмент дрогнул в руке. Блеск...

— Доктор!

Она вышла из-за ширмы в другом конце палаты: медсестра в белом халате. С журналом в руке.

Он едва успел краем глаза уловить внезапное движение и спрятать скальпель в карман... Потом обернулся.

— Вы уже перевозите его? — спросила медсестра.

— А... Да...

Она кивнула.

— Старшая сестра меня не предупредила. Вы позвали санитара?

— Нет.

— Я вызову.

— Все в порядке, — поспешно заверил он. — Я сам.

Подойдя к изголовью каталки, он толкнул ее. Каталка двинулась легко и бесшумно. Бесшумно, как смерть.

Медсестра открыла дверь, и каталка выскользнула наружу. В тишине Чарльз слышал только один звук: звук слабого, хриплого дыхания доктора Янца.

Полицейский взглянул на них, когда сестра взялась за другой конец каталки.

— Перевозите?

Молчание.

— Перевозите?

— Да, сержант, — поднял голову Чарльз. — Ах да, вы бы не могли сообщить старшей сестре? Скажите ей, что пациент переведен в отдельную палату.

— Хорошо.

Так. Благополучно миновали полицейского, избавились от старшей сестры. Куда теперь? В лифт, конечно. Только необходимо отделаться от этой пиявки-медсестры.

Дверь лифта открыта. Очередная удача. И коридор пуст. Впрочем, удача его и не покидала. Вообще-то, удача — это просто результат точного планирования и единства с реальностью.

Он вошел в лифт, втянул за собой каталку. Медсестра собиралась войти следом, но Чарльз знал, что необходимо сказать, — и вообще он теперь знал все на свете.

Он улыбнулся сквозь маску.

— Ах да, сестра...

— Да, доктор?

— Я забыл сказать сержанту номер палаты.

— Я вернусь.

Она повернулась, чтобы идти, и Чарльз сказал ей вслед:

— Передайте, что мы едем в шестьсот седьмую.

Он протянул руку и нажал на верхнюю кнопку.

Когда дверь закрылась, он уже сжимал в руке скальпель.

27

— Позволь взять твою чашку.

Терри кивнула, поднимаясь. Линдсей, держа чашку, повернулся — и едва не столкнулся с вошедшим Крицманом.

— Извините, лейтенант.

Крицман достал сигарету.

— Рад, что поймал вас. Я выяснил насчет рекламного листка.

— И что же?

— Сержант Боннер связался с отделом распространения. Эти листки разбрасывали только в радиусе четырех кварталов от „Колизея”.

Линдсей взглянул на Терри.

— Я думаю, нужно найти Чарльза.

— Ладно, можно позвонить ему. Он, наверное, уже дома.

— Здесь за углом есть телефон для посетителей, — сказал Крицман.

— Монетку? — спросил Линдсей.

— У меня есть.

Терри вошла в будку и закрыла дверь.

Крицман и Линдсей стояли в стороне. С губы лейтенанта свисала незажженная сигарета. Проходившая мимо санитарка неодобрительно на нее взглянула.

Крицман бросил сигарету на пол. Одним ухом он слушал Линдсея, пытаясь в то же время уловить то, что говорила Терри. Потом кивнул Линдсею.

— Говорите, этот молодой человек брал вечером ее машину? — спросил он.

— Да. Потом он пришел в кабинет Янца. Терри говорит, что ровно в семь, но она могла и ошибиться на несколько минут.

— Не исключено.

— Сколько потребуется, чтобы добраться от „Колизея” в нижний город в это время?

— Четыре-пять минут.

Линдсей нахмурился.

— Добавить еще две минуты на то, чтобы подняться по лестнице, и все сойдется.

Крицман пожал плечами. От „Колизея” до кабинета Янца можно добраться и быстрее.

— Расчет времени сходится, — сказал он Линдсею. — Но не забывайте, что человек, которого мы ищем, совершил убийство и вчера вечером, в семь часов. И позавчера тоже.

Он помолчал немного.

— Вы знаете, где Чарльз Кэмпбелл был в это время?

Линдсей нахмурился сильнее.

— Да. Он пациент доктора Янца. Вчера и позавчера он был на приеме.

— Вы уверены в этом?

Линдсей кивнул.

— Позавчера я сам видел его.

Вот и все.

Крицман повернулся, заметив, что Терри открыла дверь телефонной будки. Она выглядела расстроенной.

— Его нет дома.

Она подошла к Линдсею, поправляя волосы.

— Дэйв, я не понимаю, куда...

Линдсей уставился на ее руку.

— Что это?

Он схватил ее за запястье.

— Часы, — сказал он.

— Ну и что?

— Разве ты не помнишь? Тогда, вечером, в кабинете. Я был там, когда пришел Чарльз... У тебя часов не было.

Линдсей опустил ее руку.

— Ты спросила, не опоздал ли он. А он тебе ответил, что сейчас ровно семь. Разве ты не понимаешь? Он ведь мог и солгать.

— Но зачем?..

Внезапно Терри осенило. Крицман понял это по ее глазам, по вспыхнувшему в них ужасу.

— Дэйв, это невозможно, он не...

Линдсей собрался ответить, но Крицман вмешался.

Нет смысла спорить, — сказал он. — Если что-то не так, то мы через несколько минут об этом узнаем. Давайте поднимемся и посмотрим, не очнулся ли доктор Янц.

Когда они дошли до верхней площадки, то увидели Боннера и помощника окружного прокурора, разговаривающих с медсестрой перед дверью реанимационной. Постовой заметил лейтенанта и толкнул Боннера; тот пошел навстречу Крицману.

— Что случилось? — рявкнул Крицман.

— Мы не можем выяснить, куда перевезли доктора Янца.

— Перевезли?!!

Помощник окружного прокурора кивнул на медсестру.

— Она говорит — в палату шестьсот семь. Но там никого нет.

— Кто вам сказал, куда его увозят?

— Доктор. Он пришел за больным.

— Какой доктор?

— Я его не узнала, на нем была маска...

— Куда он повез Янца?

Постовой пожал плечами.

— Они поехали на лифте.

— Пошли.

Подойдя к лифту, Крицман уставился на индикатор. Лифт полз вниз. Медленно, очень медленно...

Крицман стукнул по кнопке вызова.

— Быстрее! — пробормотал помощник прокурора.

Лифт остановился с глухим стуком.

Они подались вперед, пристально глядя на дверь. Дверь раскрылась. Лифт был пуст.

28

Чарльз поднял скальпель, не сводя глаз с горла Янца. Янц был по-прежнему без сознания. Хорошо.

Но, быть может, и не очень хорошо. Лучше было бы, если бы Янц знал, что происходит. Это придаст делу завершенность. Чтобы он открыл глаза и видел приближающееся лезвие.

Впрочем, нельзя желать слишком многого. Во всяком случае, пока жив Янц.

Чарльз наклонился.

Скальпель со свистом сорвался вниз... Внезапно Чарльз моргнул и замер. Слишком громкий свист. Потом он понял, откуда исходит звук. Лифт остановился. Дверь открылась.

Он едва успел спрятать в рукав оружие.

Вошли две медсестры. Одна — высокая и угловатая, другая — маленькая, довольно привлекательная. Они мельком взглянули на Чарльза, поскольку были увлечены разговором.

Чарльз отступил назад, когда маленькая девушка нажала на кнопку. Дверь закрылась с шумом. Высокая сестра тарахтела:

— Так я ей и говорю, почему бы не устроить просто закуску, ну, сэндвичи и прочее? Нет смысла устраивать большой прием.

Низенькая отмахнулась.

— Для Приличного обеда квартира все равно мала. Да и стульев не хватит.

Высокая рассмеялась.

— Мне все равно, сколько у них стульев, лишь бы стаканов хватило.

Чарльз стоял возле каталки и ждал. Лифт остановился, высокая двинулась к выходу.

— Я переоденусь. Встретимся внизу, минут через пятнадцать.

— О’кэй, — согласилась малышка.

Дверь снова закрылась. Лифт пошел вверх.

Хриплое дыхание Янца спивалось с гудением лифта. Маленькая медсестра стояла лицом к двери. Чарльз смотрел в спину девушке. Куда она едет? Что затевает? Она не сказала ни слова, но это ничего не значит. Возможно, она догадалась...

Тем хуже для нее. Потому что они одни. И Чарльз ощущает сталь скальпеля в руке.

Сестра повернула голову. Теперь она смотрела на Чарльза и улыбалась. Он заставил себя кивнуть. Она перевела взгляд на Янца. Протянула руку...

Она протянула руку и поправила одеяло, натянув его на плечо пациента.

Чарльз почувствовал, что сдерживает дыхание. И, глубоко вздохнул. Медсестра еще раз улыбнулась и отвернулась к двери.

Лифт остановился. Скользнула в сторону дверь. Медсестра вышла. Краем глаза Чарльз уловил лишь быстрое движение, словно что-то мелькнуло. Дверь закрылась.

Теперь он был готов. На этот раз — ни колебаний, ни задержек. Слишком рискованно. Ну...

Он поднял руку, чувствуя скальпель запястьем. Скальпель — острый...

Вовремя вспомнив об этом, Чарльз разжал пальцы. Скальпель, клацнув, упал на пол лифта.

Чарльз быстро поднял его. Держи его, стисни...

Он замер, встретившись взглядом с Янцем.

Янц пришел в себя! Он все знает!

Глаза доктора сузились. Губы шевельнулись, что-то произнося. Чарльз не слышал слов.

Ударить и бежать!..

На этот раз он не заметил, как остановился лифт. Не слышал, как открылась дверь. Но краем глаза увидел...

Увидел комнату. Длинную темную комнату. Комнату, где стояли кушетки.

Кушетки. Насколько хватало взгляда — кушетки, ряд за рядом, притаившиеся в сумраке...

Это похоже на сон. Но это не сон. Он больше не видит снов, он покончил со снами. Это реальность...

Всегда нужно помнить о реальности — вот в чем секрет. Но кушетки оставались тайной. Кушетки поджидают его.

Чарльз встряхнул головой. Он вдруг понял. Стеклянная крыша, вид на город... ну да! Это соляриум — солнечная палата, где выздоравливающие отдыхают днем. А сейчас — вечер, здесь пусто. Здесь никого не бывает вечером, а кушетки ждут.

Лифт загудел, внизу кто-то нажал кнопку. Чарльз повернулся. Темно. Пусто. Никто не придет...

Прекрасно.

Чарльз взглянул на Янца: тот закрыл глаза, ухватился руками за края каталки. Чарльз вытянул каталку из лифта.

Пусть лифт едет вниз. Нужно только убедиться, что он доедет до конца. Чарльз нажал нижнюю кнопку на панели. Дверь закрылась, лифт пошел вниз, стрелка индикатора над входом тоже пошла вниз...

Чарльз обернулся и взглянул на ближайшую кушетку. Перевел взгляд на другую... Очертания предметов становились четче и расплывались, становились четче и расплывались...

Это сон.

Нет! Конечно, нет. Это просто огни за окном, далекие огни города — и свет безликой неоновой рекламы, которая вспыхивала и гасла, — только и всего.

Да. Толкая каталку в проход между кушетками, он видел мерцающие огни за окнами. Ого, похоже, весь город следит за ним!

Все следят за ним.

Они только притворялись, что ничего не знают, но на самом деле им все известно. Огни — это сигналы, точно так же, как и колокола, которые он слышал внизу. Сестры в операционной, и та, в реанимации, и девушки в лифте — они появлялись не случайно, они следили, шпионили за ним, чтобы помешать...

На мгновение он забыл, что же он должен сделать. Что-то плохое, что-то запретное... Каждый раз, когда Чарльз собирался это сделать, кто-то появлялся... И даже Янц — он ведь открыл глаза, так? Значит, он тоже следил.

Впрочем, пусть следят. Пусть видят. Он все равно это сделает. Теперь нельзя останавливаться... Нельзя останавливаться... нельзя...

Но Чарльз остановился. Остановился и вытер мокрый лоб. Лицо под маской вспотело. Он сорвал маску. Теперь незачем прятать лицо. И зачем прятать скальпель? И вообще что-то прятать?

Пусть все смотрят. И кушетки пусть смотрят.

Но кушетки не обращают на него внимания. И вблизи нет никого, кто мог бы увидеть. Это и есть реальность, помнишь?

И не теряй ее из виду, эту реальность... Раз уж Янц действительно умрет.

В этом суть. Нет никакого заговора. И все, что он должен сделать — это избавиться от Янца, избавиться сейчас же. Это и было задумано с самого начала.

Соляриум неподвижен. Только огни мерцают, появляются, исчезают, вспыхивая на зеркальной поверхности скальпеля. Красивые огоньки, золотые, голубые, красные... Красное лезвие.

— Чарльз...

Снова эхо. Откуда? Изнутри?

Нет, взгляни вниз.

Янц в сознании, да, глаза открыты, губы шевелятся.

— Чарльз...

Шепот. Наклонись, чтобы слышать. Объясни ему. Он должен понять. Это важно.

— Вы знаете, что я должен сделать? — спросил Чарльз.

Он ждал, глядя на Янца.

— Я должен, — подчеркнул Чарльз. — Я все рассчитал.

Скажи ему, скажи, что не происходит ничего неправильного. Чтобы он знал.

— Я убил тех, других, чтобы никто не заподозрил, когда я убью вас. Просто убил их наугад.

Янц смотрел молча.

Он еще не понял. Объясни ему.

— Вы ведь читали газеты — они ищут убийцу-маньяка, а это не я! Потому что у меня — алиби. Каждый вечер ровно в семь я был у вас. Но я знал о футболе. Я собирался убить вас там, в семь часов!

Почему Янц ничего не говорит? Почему только смотрит, словно не верит ни единому слову, как будто знает нечто, какую-то тайну... ТУ тайну? Проклятое лицо...

Пусть лучше смотрит на скальпель. Скальпель движется вниз...

— Чарльз...

Что он шепчет? Послушай...

— Чарльз...

Едва слышный голос, словно издали.

— Я долго думал... Ты должен понять. Главное — это другой.

Другой?

— Кто-то, кого ты действительно хотел убить...

Закрой глаза, Чарльз, отгони все прочь, останови... Огни кружатся каруселью, лицо Янца — как будто он знает...

— Кто он, Чарльз? Это твой отец?

Слышать это — все равно, что снова оказаться на кушетке. И увидеть ВСЕ. Отца, стоящего в дверях. Седые, пепельные волосы. Да, он курил сигару, жуя окурок, как Майерс, и как тот человек, что глядел на заводную игрушку в нижнем городе...

И очки он тоже носил, как тот человек, что переходил улицу.

Но это, конечно, всего лишь совпадение. Это не имеет значения. Значение имеет только то, что сейчас он смотрит на Чарльза, и глаза у него ледяные, а рот — мраморный.

Чарльз услышал собственный голос, где-то очень далеко:

— Да! Он — тот самый! Он всегда был...

Был далеко?.. Нет... сейчас, здесь — отец стоит в дверях, глядя на него. Канун Дня Всех Святых... На Чарльзе — военная форма, а на Руфи — ведьмин плащ. Под плащом — черное платье, и одна бретелька соскользнула, и Чарльз хотел поправить ее, вот и все, он лишь коснулся бретельки и погладил волосы сестры...

А старик кричал, надвигался, стиснув громадные кулаки. Мощный голос гремел...

Чарльз заорал, перекрикивая этот голос:

— Он не знал, что мы собирались на маскарад, это была наша тайна... Он разозлился, как дикарь...

Кричит и срывает плащ с плеч Руфи. Бросает его на пол. Чарльз отступает и упирается спиною в стол. Что-то давит сзади. Это пояс от костюма, он не успел его надеть. А на поясе — ножны, а в ножнах — короткий меч, похожий на кинжал...

Кортик. Вот что это было. Кортик.

Рука вслепую нащупывает оружие. А чтобы отец не заметил, Чарльз продолжает говорить:

— Потом он стал по-всякому обзывать Руфи, говорил ужасные вещи. Я не мог этого вынести, я не мог этого вынести...

Боже, теперь он бьет ее по лицу! Бьет Руфи! Он не должен делать этого...

Чарльз схватился за рукоятку кортика, вытянул его из ножен. Лезвие было длинным и тонким. Он поднял руку и шагнул вперед.

А потом отец обернулся. И резко ударил, выбив оружие. Затем схватил Чарльза за ворот, тряхнул и отшвырнул в угол, на кожаную кушетку.

Чарльз лежал, раскинув руки, задыхаясь, и видел, как отец наклонился и поднял кортик. Над отцовским плечом — стенные часы. Тик-так. Семь часов.

Нет... Не дать ему... Не дать ему сделать мне больно...

Отец приближается, направив лезвие на него. Чарльз съежился, но лезвие приближалось. Длинное, тонкое, острое... Как на топорике для льда.

Нет... нет!..

Вдруг ледяные глаза и мраморный рот растворились. Отец смотрел на него сверху и смеялся... Тогда Чарльз закричал:

— Нет... пожалуйста... нет!..

Чарльз открыл глаза.

— Я ненавидел его, — признался он. — Это правда. Я ненавидел его.

Снизу до него снова долетел шепот.

— И именно поэтому ты хотел убить меня. Потому что в твоей душе я занял место отца.

Чарльз покачал головой и улыбнулся. Теперь он больше не боялся и мог открыть тайну:

— Но ты и есть мой отец!

Свою тайну он мог бы сейчас выкрикнуть в лицо Господу Богу — ведь нож устремился вниз...

— Ты— это всегда был ты!

Нож опустился.

29

Крицман увидел его, едва лишь открылась дверь лифта.

Лейтенант схватил патрульного за руку:

— Вот он!

Патрульный прицелился и выстрелил. Раздался звон стекла: патрульный промахнулся, но тут же снова поднял оружие.

— Погоди, — сказал Крицман.

Выстрел и звон бьющегося стекла остановили Чарльза. Он замер возле каталки, со скальпелем на раскрытой ладони, глядя на людей.

Крицман шагнул вперед, патрульный за ним, и следом — сержант Боннер, Линдсей и Терри. Теперь в руке Крицмана был револьвер.

— Ну-ка! — крикнул лейтенант. — Отойди от него.

Чарльз уставился на револьвер. Начал отступать. Его пальцы сжали рукоятку скальпеля.

— Я не хочу убивать тебя, — сказал Крицман: — Брось эту штуку.

Он сделал еще шаг вперед.

— Брось ее.

Чарльз заколебался.

С каталки донесся шепот:

— Делай, что тебе говорят, Чарльз...

Крицман услышал позади рыдания Терри.

Боннер и патрульный медленно шли вперед за Крицманом. Все ближе и ближе...

Чарльз заморгал, глядя на них. Потом посмотрел на Терри. Губы его шевельнулись, он что-то шептал, слово или имя...

Похоже, он сказал: „Руфи...” Или „Терри”?

Чарльз все еще держал скальпель. Теперь он опять перевел взгляд на доктора Янца.

Палец Крицмана застыл на курке.

— В последний раз, — сказал он. — Брось это!

Чарльз не слышал, он смотрел вниз, прислушиваясь.

— Делай, как тебе говорят, Чарльз...

Крицман увидел, как на лице Чарльза появилась улыбка. Ладонь раскрылась, скальпель со звоном упал на пол.

Чарльз кивнул каталке, а потом сказал нечто странное:

— Да, — сказал он, — да, отец...

Когда Крицман подошел к нему, Чарльз все еще улыбался. Улыбка показалась лейтенанту странной.

Это была улыбка ребенка.

30

Миссис Квимби сидела на кухне, допивая молоко. Было за полночь, но Джин еще не собиралась спать. Она сидела здесь же, в замызганном старом халате, и слушала радио. Обязана что ли миссис Квимби терпеть эту ужасную музыку? Миссис поставила стакан и поднялась, завязывая пояс халата.

— Самое время немного отдохнуть.

Джин замотала головой. Ее лицо выражало недовольство.

— Ну, ма, подожди еще минутку!

— Но уже поздно.

Джин снова встряхнула волосами. „Грива, — подумала миссис Квимби.— Почему Джин не подстрижется? Что она сказала про радио?”

— Я хочу послушать новости о докторе Янце. Та девушка была очень расстроена, когда звонила... Надеюсь, она нашла Чарльза.

Миссис Квимби улыбнулась.

— Я уверена, что нашла. Он не из тех, кто заставляет другого волноваться.

Джин взглянула на мать, и миссис Квимби кивнула.

— Очень жаль, но ты, кажется, его не интересуешь.

— Кому он нужен?

—Поверь, — сказала миссис Квимби, я бы очень хотела, чтобы каждой девушке встретился такой милый парень, как Чарльз.

Джин собралась было ответить, но музыка умолкла. Джин прибавила громкость.

Голос диктора грянул, как гром:

—... прервана из-за специального выпуска новостей...

Миссис Квимби в нетерпенье нагнулась к радиоприемнику.

— Полиция Лос-Анджелеса арестовала таинственного убийцу, заколовшего двух человек в среду и в четверг, и пытавшегося сегодня...

Слушая диктора, миссис Квимби ощущала легкое разочарование: ее книга вырезок оказалась испорчена.

Ее утешала только одна надежда. Возможно, завтра произойдет новое убийство...

Примечания:

1 – Д.М. – доктор медицины.

2 – Таким топориком раскалывают лед и извлекают его из формы, топорик напоминает миниатюрную алебарду с длинным острием, продолжающим руку.

3 – В готической архитектуре – водосток на крыше здания в виде скульптуры мифического животного.