Unknown

Что касается американцев, то их недоверие к японскому кредиту было столь велико, что они потребовали точного определения конкретного источника доходов японского правительства, который даст возможность исправно погашать платежи по займу. В качестве такого источника в контракте японцы указали доходы таможен.

Получение денег сразу придало новые силы и уверенность британским посланцам в Чили и Аргентины, но и даже после этого в переговорном процессе не все было гладко. Сантьяго и Буэнос-Айрес не могли открыто продать свои корабли Японии, равно как не могли продать их Соединенным Штатам и Британии без ущерба для их, так называемого нейтрального статуса. Был необходим третий посредник, для которого подобный шаг не нанес бы ущерб его международной репутации.

В качестве такой страны рассматривался такие страны как Эквадор, Коста-Рика и даже Панама, с которой заинтересованные стороны вели энергичные переговоры. Заканчивалась первая декаде августа. На полях Южной Америки тайные переговоры выходили на финишную прямую, а на полях далекой Манчжурии, все только начиналось.

Глава XIV. Ляоян - могила надежд.

После неудачи в сражении под Вафангоу, командующий Маньчжурской армии генерал-адъютант Куропаткин только и делал, что пятился на север по направлению к Ляояну. Делал он это под лозунгом о необходимости накопления сил для генерального сражения с армией маршала Оямы.

Бывший туркестанец, прошедший свои основные военные университеты на просторах Средней Азии, Куропаткин так и остался заложником доктрин времен покорения Хивы и Коканда. Начав командовать русской армией в Маньчжурии, он только и делал, что сколачивал подвижные воинские соединения, которые по замыслу командующего должны были остановить продвижение противника.

Для этого он изымал из дивизий полки, из полков батальоны, создавая причудливый калейдоскоп из воинских соединений. Комментируя действия командующего, военные горько шутили, говоря, что в нынешней войне генералы будут самостоятельно командовать батальонами, а полковники ротами, тогда как полки и дивизии находятся в непосредственном подчинении самого командующего.

Слова эти били, что называется не в бровь, а в глаз. Уже первые бои на реке Ялу и под Вафангоу наглядно показали, что туркестанская тактика в этой войне не работает. Это в безводных просторах Туркестана, действие набольших и подвижных отрядов приносило победу над плохо организованным врагом, но на полях Маньчжурии русским противостоял другой противник. Высадившись в Корее и на Ляодуне, японцы успешно громили русские войска по частям, используя численное превосходство.

Изучая донесения и доклады по итогам первых боев можно было сделать определенные выводы, тем более что разнообразия в боевой тактике у японцев не было. Всех их действия отличались шаблонностью и предсказуемостью, но при этом у них было упорство и уверенность в своем самурайском превосходстве над белыми дикарями. Именно оно позволяло им одерживать победы в схватке с сибирскими корпусами. Все это было видно и понятно, однако генерал Куропаткин не спешил делать выводы.

Возможно, сделать правильные выводы командующему мешала работа русской разведки, действия которой можно было охарактеризовать только одним словом – плохо. Главным источником разведывательной информации в Маньчжурской армии были местные китайцы и казачьи разъезды, что иногда после очередной скоротечной стычки с противником, привозили в штабы полков и дивизий взятых в плен японцев.

По этой причине русские штабы ничего не знали не только о планах противника, но даже не располагали приблизительной численностью противостоящего им врага. Последнее обстоятельство сыграло пагубную роль в последующих сражениях с противником. Видя успех японцев под Кинчжоу, Ялу и Вафангоу генерал Куропаткин упрямо считал, что противник превосходит его по численности минимум в два раза, хотя это совершенно не соответствовало реальной действительности. Численность трех армий маршала Оямы к началу июля на 36 батальонов была меньше армии генерала Куропаткина, но Алексей Николаевич этого не знал.

По этой причине он считал дальнейшее отступление Маньчжурской армии неизбежным и всячески внушал своими приказами подобную мысль своим подчиненным. Впрочем, свою лепту в этот разнобой вносил и наместник Алексеев, считавший необходимым постоянно давать «ценные» советы и замечания генералу Куропаткину. По его мнению, Маньчжурская армия должна была наступать с целью снятия блокады Порт-Артура.

Главной ударной силой должен был стать Южный отряд под командованием генерала с лихой фамилией Зарубаев, имевший в своем составе 42 тысячи человек и 106 орудий находившейся в районе Дашичано. На Дагушанском направлении его должен был прикрывать отряд генерала Засулича общей численностью 24 тысячи солдат и офицеров при 72 орудиях.

Однако первым по замыслу наместника в бой должен был вступить Восточный отряд генерала Келлера имевшего в своем составе активных 25 тысяч штыков, а также 84 пушки. Его наступление должно было отбросить 1-ю японскую армию генерала Куроки и тем самым устранить угрозу её выхода в глубокий тыл Маньчжурской армии.

Стремящийся вписать свое имя в анналы этой войны, несмотря на сопротивление командующего, наместник сумел продавить свой план боевых действий, но японцы не позволили ему осуществить его. Узнав от своих шпионов о грядущем наступлении Восточного отряда генерала Келлера, маршал Ояма сыграл на опережение. По его приказу, 10 июля войска 2-й японской армии генерала Оку начали наступление против Южного отряда генерала Зарубаева.

Восемнадцати русским батальонам, оборонявшим южные подступы Дашичано, противостояло две японские дивизии, имевшие двойной перевес в артиллерии. В течение двух дней японцы непрерывное атаковали позиции русских войск, однако не смогли добиться успеха.

Главный их удар приходился по центру, где оборону держали солдаты Барнаульского полка. После артиллерийской подготовки японцы дважды атаковали их позиции, но каждый раз были вынуждены отступать, так и не продвинувшись вперед, ни на пядь. Особенно тяжело пришлось русским воинам во второй раз, когда дело дошло до штыкового боя. Никто не хотел уступать другому, но солдаты полковника Орлова опрокинули противника и заставили его отступить.

Обозленные неудачей японцы открыли ураганный огонь по русским позициям, но им в ответ загрохотали орудия батарей переброшенных из резерва. Ответный огонь русских артиллеристов не только не позволил японцам вести прицельный огонь по окопам пехотинцев, но и сорвал третью атаку противника. Меткий огонь канониров по местам скопления, изготовившихся к новой атаке солдат врага заставил японцев отказаться от штурма.

Ничуть не изменилось положение дел и на следующий день. Несмотря на численное превосходство, японским дивизиям не удалось одержать победу над русскими батальонами, оказывавшими им яростное сопротивление. Впервые за все время боев, действия русской артиллерии превосходили противника в результативности стрельбы.

К концу второго дня русские солдаты чувствовали себя победителями. Они были готовы продолжить сражение и одержать обеду над врагом, но главнокомандующий имел иное мнение. Заслушав доклад генерала Зарубаева и, несмотря на всех признаки достигнутого успеха, Куропаткин приказ отряду утром третьего дня покинуть свои позиции и отступить к Ляояну.

- Силы отряда истощились в результате непрерывных, двухдневных боев. В резерве отряда осталось всего шесть батальонов, тогда как к противнику постоянно подступают свежие пополнения. Дальше оборонять позиции Дашичано, чья протяженность составляет 16 верст, не имеет смысла, из-за угрозы окружения отряда превосходящими силами противника – горько изрек Куропаткин с видом человека вынужденного подчиняться сильнее его обстоятельствам.

Трудно передать те чувства, что охватили русских солдат, когда им объявили приказ командующего. Добившиеся неоспоримого успеха, они не могли понять, почему они должны отступить, без существенного давления со стороны противника. Военные люди они были вынуждены подчиниться приказу генерала Куропаткина, несмотря на всю его ошибочность.

Отступление отряда Зарубаева позволило японцам объявить всему миру о новой победе японского оружия, несмотря на то, что потери русских не превышали восемьсот человек, а у Куроки они доходило до полутора тысяч человек. Кроме этого японцам удалось захватить порт Инкоу, имевший важное военное значение. Через него командование Порт-Артура поддерживало связь со ставкой наместника и штаба Куропаткина.

Вслед за армией Куроки в наступление перешла 4-я армия генерала Нодзу. Под Кангуалином она потеснила отряд Засулича, несмотря на то, что противник не имел численного превосходства над ним.

Виной всему была инструкция полученная генералом от Куропаткина, в которой как в зеркале отражался весь боевой настрой командующего. Суть её заключалась в том, что Засуличу следовало задерживаться на каждом шагу, но при этом драться следовало без упорства и в случае сильного давления со стороны японцев отходить к Ляояну.

Стоит ли удивляться, что японцы легко одержали вверх в бою под Кангуалином над семью батальонами русских, тогда как остальные семнадцать бездействовали и легко отступили при слабом нажиме со стороны противника.

Возможно, безрадостное положение мог бы исправить Восточный отряд под командованием генерала Келлера. В прошлом лихой кавалергард, а ныне боевой генерал с широкой седой бородой вряд ли бы стал покорно придерживаться инструкций полученных сверху. Видя его отнюдь не показную храбрость своего командира, солдаты были готовы «задать макакам перцу», но излишняя смелость как раз и сгубила генерала.

Находясь на переднем крае обороны, Федор Эдуардович своим видом привлек внимание противника, не замедлившего открыть огонь из полевых орудий. Выпущенная японцами шрапнель буквально изрешетила храбреца, окрасив седую бороду героя в красно-рыжий цвет. Осматривая тело погибшего, врачи насчитали в нем 37 попаданий пуль шрапнели, что ни давало Келлеру, ни единого на спасение.

Гибель генерала самым пагубным образом сказалась на судьбе отряда. Известие о смерти командира не только подорвало боевой дух простых солдат, но и нарушило управление подразделениями. По этой причине, бросивший в атаку своих солдат генерал Куроки, смог не только выбить русских с хорошо укрепленных позиций на Янзелинском перевале, но и заставил отойти их к Ляояну.

В боях с противником, Восточный отряд потерял убитыми и ранеными около двух тысяч человек, 140 человек пленными и были брошены 2 орудия. Одержанная победа, не только в очередной раз вселила уверенность солдат в своего боевого генерала. Сбросив противника с перевала, армия Куроки получила возможность соединиться с главными силами японской армии на подступах к Ляояну.

Начавшийся во второй половине июля сезон тропических ливней и сильной жары внес изменения в наступательные планы маршала Оямы. Не в силах бороться с природными явлениями бравые самураи были вынуждены взять тактическую паузу, что было выгодно их противнику.

Несмотря на изнуряющую жару и удушливую влажность, русские солдаты трудились над тремя линиями своей обороны под Ляояном, возведение которых началось ещё с марта месяца. Используя затишье перед бурей, они сооружали новые линии заграждений из колючей проволоки, закладывали фугасы, волчьи ямы, отрывали дополнительные окопы. Казалось, что вся Маньчжурская армия в едином порыве хочет доказать правдивость слов своего командующего, который как мантру повторял, что Ляоян – будет его могилой.

Одновременно с этим, по железной дороге в Ляоян прибывало подкрепление из России. Конечно, не в том количестве, что было способно раз и навсегда убедить свято верившего Куропаткина в «правило больших батальонов» в его превосходстве над врагом. Однако их появление на вокзалах, их свежая решимость сражаться за «царя и Отечество» придавало бодрости угасшим от непрерывного отступления «маньчжурцам» и наводило грусть на японских шпионов.

Ловко действуя под видом мелких торговцев, они сообщали маршалу Ояме все, что творилось в Ляояне, правда, с определенным опозданием. Кроме сведений чисто военного характера касающихся численности войск противника и его расположение, японцы пытались добыть информацию о настроении русского главнокомандующего, переживавшего не лучший момент в своей жизни.

Постоянные неудачи в войне с японцами и неуверенность в своих действиях, самым скверным образом сказалось на генерале Куропаткине. Из статного, серьезного офицера царской свиты, который мог справиться с любым порученным ему делом, ставшего по милости царя военным министром, Алексей Николаевич превратился в задерганного, сильно уставшего и поседевшего человека. Полностью ушедший с головой в штабную работу, он был занят составлением огромного числа различных приказов, инструкций, указаний и разъяснений командующим отрядов и их помощников.

Погрузившись в этот непрерывный бумажный водоворот, Куропаткин стремился держать под полным контролем действие своих войск, однако хорошо изложенное на бумаге очень часто не совпадало с действительностью. И чем больше он этим процессом занимался, тем явственнее понимал свою неспособность удержать процесс командования в своих руках. Что-то постоянно шло не так, как должно было идти и стремление Куропаткина быстро исправить это, порождало новый ворох бумаг, правильных по своей сути, но совершенно бесполезных на деле.

Осознание собственного бессилия переломить этот процесс, неспособность управления совершенной иной и такой непривычной ему армией сильно угнетало генерал-адъютанта. Страх того, что руководимые им войска не смогут не то, что победить противника, но даже остановить его, сильно угнетало командующего. Именно поэтому, он все чаще и чаще называл Ляоян могилой, и не было рядом с ним человека способного заглянуть в душу Куропаткину, приободрить его и, разогнав руками черные думы над его головой, придать уверенности в собственных силах.

Впрочем, один человек, беседы с которым приносили определенное облегчение командующему, в Ляояне все же был. Это был художник Верещагин, перебравшийся из Порт-Артура в ставку к Куропаткину. Душа баталиста чувствовала себя запертой в стенах осажденной крепости, и просторы Маньчжурии подходили ему как ничто другое.

Верещагин хорошо знал Куропаткина, по туркестанской и балканской кампании, находясь в походной свите генерала Скобелева. На правах старого знакомого он иногда наносил визиты главнокомандующему, и чем ближе становилось сражение с врагом, тем откровеннее становились их разговоры.

Проявляя присущий ему такт, художник, чей мундир украшал георгиевский крест IV степени, дающийся только за личное мужество, большей частью слушал Куропаткина. Выказывая ему свое понимание и сочувствие, и при этом ни словом, ни делом не осуждая командующего.

Нисколько не сомневаясь в честности и порядочности Верещагина, расстелив на столе карту ляоянских позиций, придавив её непослушные углы литыми подстаканниками, генерал вводил художника в курс дела.

- За четыре месяца мы смогли создать три пояса обороны, - говорил Куропаткин, увлеченно водя по карте тупым концом красного карандаша. – Первый находится в 30 километрах к юго-востоку от города в районе Айсадзина, Ляндясана и Анпиня. Общая протяженность наших укреплений составляет около семидесяти пяти километров, что не позволит противнику совершить фланговый обход, как он делал это ранее.

- Да, у японцев не хватит сил держать такой фронт и одновременно попытаться обойти нас с флангов – согласился Верещагин с любовью рассматривая расстеленную перед ним карту. Подобный интерес был вызван совсем не стремлением приобщиться к штабным тайнам командующего. В подавляющем большинстве они были известны баталисту от говорливых офицеров штаба. Художника очень интересовала сама карта, так как являлась большим дефицитом в Маньчжурской армии. Те карты, что находились в распоряжении офицеров полков и корпусов были британскими или немецкими и редким исключением российскими.

Об этих проблемах Верещагин два раза говорил Куропаткину, но воз был и ныне там. Карты окрестностей Ляояна было мало, и решать эту проблему никто не торопился.

- Зачем они, честно говоря, нужны? Под Ляояном офицерам можно обходиться и без карты, ведь все прекрасно видно на расстоянии вытянутой руки друг от друга – на полном серьезе уверял художника бывший министр.

- А в чумизе и гаоляне заблудиться не боитесь? – холодно уточнял баталист и от его вопроса генерал покрылся красными пятнами. Заросли гаоляна на подступах к городу были очень густы, достигали высотой трех метров и взрослый человек мог свободно в них заблудиться, потеряв ориентацию.

- Как-нибудь с божьей помощью не заблудимся – произнес Куропаткин, но уверенности в его голосе было, ни на грош.

- Вторая линия нашей обороны состоит из Мастунского, Цофантунского и Кавлицунского участков общей протяженностью в 35 километров. Как видно, через нашу оборону проходят две дороги, по которым и будет наступать противник.

Первая из них – это старая китайская дорога, прозванная «дорогой Мандаринов». По ней можно наступать. Однако плохое состояние дорожного полотна, а также примыкающие к ней с востока горные склоны, серьезно затрудняют любые наступательные действия на этом направлении.

Более предпочтительно для наступления японцев нам видеться направление Южно-Китайской железной дороги пересекающей нашу оборону в её западной части. Рядом с ней проходит дорога с хорошим покрытием. Также местность в этом районе исключительно равнинная, что позволяет проводить быстрые маневры по переброске войск, но и здесь имеются свои минусы. С обеих сторон от дороги находятся топкие крестьянские поля и густые заросли гаоляна, через которые нужно пробиваться.

Голос рассказчика приобрел некоторые академические нотки просветителя, и генерал сам стал верить, что дело обстоит именно так, как он рассказывает.

- Что касается третьей, главной линии нашей обороны, то она обходит город с трех сторон и расположена в пяти километрах. В отличие от первых двух линий, что по своей сути являются опорными пунктами обороны, то эта линия сплошная. Она состоит из трех непрерывных линий окопов и траншей, а также важных узлов обороны в виде 8 фортов и 8 редутов. Кроме этого мы укрепили городские стены Ляояна. Защита конечно не очень надежная, но её надо взять – многозначительно произнес Куропаткин, чем вызвал улыбку у Верещагина.

- Вижу, что вы действительно сделали все, чтобы Ляоян стал могилой. Могилой замыслов и надежд маршала Оямы - попытался приободрить собеседника Верещагин.

- Все в руках божьих – смиренно молвил генерал, глубоко в душе боясь прихода противника.

- Генерал Скобелев говорил, что все в руках командира, который должен сделать все, чтобы одержать победу над врагом – напомнил баталист, чем только усилии грусть командующего.

- К сожалению, сейчас не та война дорогой Василий Васильевич. В грядущем сражении под Ляояном сойдется такое количество людей, которого не было ни в битве при Гавгамелах, ни при Заме – горестно воскликнул Куропаткин, желая подчеркнуть сложность управления предстоящей битвой, но Верещагин пропустил его слова мимо ушей.

- По-моему командующий Южной группой генерал Зарубаев и командующий Восточной группой генерал Бильдерлинг грамотные и опытные войны, способные не только остановить врага, но и разгромить его.

- Так-то оно так, но в грядущем сражении любое ошибочное действие может привести к непоправимым последствиям и всякое решение командиров должно быть согласованно со штабом.

- Не ошибается тот, кто ничего не делает. Каждый командир может допустить оплошность, и каждый командир может её исправить – вновь обратился к наследию генерала Скобелева художник, но ссылка на «белого генерала» пришлась не по вкусу Куропаткину, видевшего свою главную задачу в контроле выполнения отданных им приказов.

- Лучше будет, если перед этим он доложит в штаб и получит одобрение своих действий, или не одобрение.

- Но на это уйдет время, а ситуация может измениться и тогда будет поздно докладывать в штаб и принимать решения.

- Докладывать в штаб никогда не поздно, - наставительно произнес Куропаткин, как бы просвещая художника. – Ведь в штаб стекается информация с других участков борьбы, которая может быть решающей в принятии того или иного решения.

- Вспомните взятие Ташкента, ваше высокопревосходительство. Тогда победу во многом удалось одержать благодаря тому, что штурмовавшие его батальоны действовали самостоятельно в уличных боях, - напомнил генералу Верещагин. – Все их общения со штабом заключалось либо в победных реляциях, либо в просьбах о немедленной помощи.

- Тогда была другая война, Василий Васильевич – укорил собеседника Куропаткин, приводившего, по его мнению, откровенно неудачные примеры.

- Война действительно была иная, но тактика осталась прежней - не согласился с генералом художник и разговор о войне прекратился. Каждый остался при своем мнении.

В отличие от Куропаткина, приведший к стенам Ляояна свои армии японский командующий маршал Ояма не испытывал трудности в управлении войсками и был полностью уверен в себе. Его главной проблемой являлось время. Армия генерала Ноги застряла на подступах к Артуру и без дополнительной помощи быстро взять его не могла. Отошедший к Ляояну Куропаткин каждый день получал подкрепления из России, а прорвавшаяся во Владивосток русская эскадра создавала серьезную угрозу транспортным путям снабжения японских армий.

В сложившихся условиях, Ояме было необходимо как можно быстрее дать противнику генеральное сражение под Ляояном и попытаться развязать квантунский узел. По этой причине, не дожидаясь окончания сезона дождей, маршал решил атаковать оборону противника, наступая по старой дороге «Мандаринов» по обе стороны от которой находились просовые поля.

Разрыв между силами 4-й и 2-й армия наступавшими на юге и 1-й идущей с востока составлял свыше 40 километров, что делало фланговый обход русских позиций невозможным. Рискни Оку начать «растаскивать» свои войска по флангам у противника появлялась благоприятная возможность расколоть фронт и разгромить японцев по частям.

Ничуть не лучшим вариантом была попытка удара по центру русских позиций, используя для этого ударный кулак, численно превосходивший противостоявшие ему силы на этом участке фронта. Перевес в живой силе не гарантировал японцам быстрый и полный прорыв русской обороны, но зато в том, что Куропаткин ударит по ослабевшим флангам, можно было не сомневаться.

Единственным разумным выходом из создавшегося положения было одновременное наступление на фланги армии Куропаткина. И сделать это Ояме предстояло, не имея численного превосходства над противником, засевшего в глухую оборону.

Сопровождавшие армию Оямы англичане только охали и вздыхали, обсуждая трудности, с которыми в предстоящем сражении столкнется маршал. В их понимании стоящая перед японским главнокомандующим задача была трудная и выполнимая исключительно большой кровью, но с их оценкой не был согласен генерал Куроки. Славный выходец клана Сацума не проводил калькуляцию сил и возможностей в отличие от своих заокеанских советчиков. Перед ним была поставлена задача, которую предстояло выполнить доблестным потомкам богине Аматерасу, либо геройски пасть во славу императора.

Боевой дух своего командира полностью разделяли солдаты и офицеры 1-й армии. Несмотря на то, что они только совершили тяжелый переход по горам, не имея даже намека на дорогу. С трудом выдирая ноги из чавкающей грязи, таща на себе в страшной духоте орудия и снаряды к ним, они были полны твердости и решимости, идти в бой. Задать трусливому противнику, что укрылся за линией окопов и колючей проволоки новую взбучку и под руководством своего любимого командира одержать очередную победу.

Одним словом в армии Куроки царил подлинный самурайский дух, вперемешку с желанием быть первыми в грядущем сражении в отношении других японских армий. Что поделать, прагматичный цинизм в рядах военных был, есть и будет всегда.

Утром 11 августа Куроки первым начал наступление на позиции Восточного отряда со стороны гор, что было полной неожиданностью для Куропаткина, ожидавшего главного удара против Южного отряда. Умело создавая непрерывными видимость наступления вдоль всего фронта, генерал Куроки готовился нанести свой главный удар в районе перевала Хунгша, чьи склоны считались труднопреодолимыми.

Постоянно поступавшие в штаб генерала Куроки сведения от разведки рисовали радующую его сердцу картину. Склоны перевала обороняли малые силы противника, не подозревавшие ничего о планах самураев.

Создавалась явная аналогия со сражением на реке Альме времен Крымской войны. Тогда, французы атаковали русские позиции, в неприступном казалось месте, и одержали победу благодаря малочисленности её защитников.

В ночь на 13 августа японские войска напали русских защищавших вершину горы Козарея, и одержал успех. Неожиданная атака японцев застигла врасплох защитников перевала Хунгша и заставила их отступить. Только на северном склоне горы русские солдаты смогли отбить наступление самураев. Стремясь сломить сопротивление врага, Куроки бросил на подавление сопротивления врага новые силы, но атака и на этот раз была отбита.

Чем сильнее был нажим со стороны японцев, тем яростнее становилось сопротивление русских. Они стояли насмерть, тая с каждой новой атакой противника, но не позволили ему захватить стратегически важные склоны Козареи.

Командующий X корпусом генерал-лейтенант Случевский быстро понял, что захват перевала Хунгаш открывал японцам путь в самое сердце русской обороны и настойчиво просил генерала Бильдерлинга помочь ему резервами, но тот не хотел его слушать. Ловко обманутый умелой иллюзией ложных атак, он упрямо ждал начала главного наступления врага в совершенно другом месте.

Только к вечеру Случевскому удалось убедить его в серьезности намерений японцев в районе Козареи. Для спасения положения необходимо было подкрепление, с помощью которого можно было выбить противника с перевала и восстановить оборону. За рекой Тан, позади соединений корпуса стояли 8 батальонов при 44 орудиях, но бросить в бой их можно было только с разрешения Куропаткина.

Его также подобно Бильдерлингу пришлось долго уговаривать и убеждать в опасности сложившегося положения в районе горных позиций русской обороны. Поглощенный отражением наступления на юге 2-й и 4-й армий Оку и Нодзу, он считал действия Куроки отвлекающим маневром. Свыше 100 тысяч снарядов выпустили враги по русским позициям в этот день и нигде японцы не смогли продвинуться вперед ни на шаг.

Долгое раздумье высокого начальства обернулось прорывом оборонительных позиций X корпуса. К десяти часам вечера Куроки сломил сопротивление защитников Хунгша и занял перевал. Только тогда, Куропаткин отдал приказ генералу Янжулу идти на помощь Случевскому и совместными действиями отбить у противника потерянные позиции на горе Козарея.

Получив порядком, запоздалый приказ Случевский и Янжул стали готовиться к ночному штурму и уже заняли наступательные позиции, когда из штаба главнокомандующего пришел новый приказ. Напуганный тем, что штурм перевала может обескровить и так ослабленные за время боев силы корпуса, при численном превосходстве со стороны противника, генерал Куропаткин приказал отступить.

- Отходя и нанося противнику тяжелые потери у Лангцушана и Анпина, корпусам приказано отступить к Ляояну, где армия будет сконцентрирована – гласил приказ Куропаткина, полностью игравший на руку противнику. С оставление первой линии обороны, генерал-адъютант позволял всем трем армиям противника соединиться друг с другом и действовать против него единым фронтом. Это давало возможность маршалу Ояме попытаться охватить русские позиции под Ляояном с флангов и сделать противнику свой «Седан».

Когда утром следующего дня, едва дождавшись пока покрывший землю туман, не растает, солдаты генерала Оку бросились на штурм русских позиций и неожиданно для себя обнаружили отсутствие противника.

Изумленный генерал сначала не поверил сообщению с передовой, а когда он решил начать преследование отступающего врага хлынул проливной ливень. Бурные потоки воды затрудняли быстрое передвижение солдат, а толстый слой грязи не позволял орудиям и повозкам ехать по дороге. Под своей тяжестью они проваливались в чавкающее болото адской смеси, вместе с впряженными в них лошадями.

Все дорогие ведущие к Ляояну оказались прочно забиты фурами, телегами, двуколками и прочим колесным парком. Чтобы спасти положение солдаты были вынуждены разбирать поклажу и идти вперед, выполняя приказ командующего.

Имея фору в несколько часов и поддержку небес, русские полки смогли спокойно отойти ко второй линии обороны, на которой Куропаткин намеривался разбить противника. Ни один из командиров отрядов, ни Зарубаев и Бильдерлинг не высказал упрека по поводу столь неожиданного отступления после успешного отражения наступления врага. Генералы покорно согласились с принятым командующим решением, но баталист Верещагин не стал молчать.

- На мой взгляд, полностью повторилась картина штурма Плевны, когда наши молодцы прорвали оборону турок и захватили окраину города. Подоспей вовремя подкрепление и крепость пала, но долгое согласование в штабе привело к потере времени и мы были вынуждены отступить под давлением превосходящих сил врага – прокомментировал художник ситуацию с боями на перевале Хунгша.

Его слова вызвали бурную полемику среди офицеров штаба. Большинство твердо стояло за то, что ситуация с корпусом генерала Случевского была сложная и сразу оценить и понять положение было трудно.

- Как японцы перли на позиции генерала Зарубаева! – громко восклицали обиженные словами Верещагина штабисты. – Как говорят очевидцы, они буквально засыпали наши позиции снарядами. Никто не думал, что после такого обстрела кто-нибудь уцелеет, а они не только остались живы, но и сумели отбить все атаки противника.

- Снимаю шапку перед героизмом наших солдат и памятью тех кто пал, - Верещагин встал и склонил голову, - и мне вдвойне больно от того все это оказалось напрасным и мы отступили, только из-за того, что не смогли вовремя послать подкрепление нашим чудо героям.

Слова художника породили гробовое молчание, которое прервал полковник Линьков.

- Василий Васильевич! Ведь вы же не сторонний в армии человек. Вы прекрасно знает, что на войне бывает всякое и не всегда, мы успеваем сделать то, что должны были сделать или хотели сделать – упрекнул штабист Верещагина и тот не стал развивать спор, считая, что сейчас не время вскрывать язвы и бичевать пороки Маньчжурской армии. Не желая усугублять и без того напряженную обстановку, он ограничился лишь коротким пожеланием.

- Очень надеюсь на то, что на новых позициях, нашим корпусам ничто не помешает сделать то, что они должны сделать.

Когда штабные доброхоты донесли командующему слова художника, тот хмуро дернул щекой и сказал, что он тоже на это надеяться.

Объединенным армиям маршала Ояма понадобилось два дня для того, чтобы подойти к второй линии русской обороны. По хорошему счету измотанным борьбой с грязью и жарой солдатам нужно было дать отдых, но главнокомандующий не хотел ждать, ни одного лишнего часа и утром 17 японцы начали штурм вражеских укреплений.

К подобным действиям маршала подталкивало стремление как можно быстрее разгромить врага. От генерала Ноги приходило одно неутешительное сообщение за другим и Ояме, успех под Ляояном был нужен как воздух.

Кроме этого к немедленному продолжению наступления, маршала подталкивало ошибочное решение, основанное на недостоверных данных разведки. Прибывшие в Ляоян большое количество поездов с подкреплением из Мукдена, японские шпионы приняли за приготовление русских войск к отступлению. Опираясь на эти сведения, Ояма посчитал, что Куропаткин не будет защищать Ляоян, скрытно отступит на Мукден, как отступил с арьергардных позиций.

Находящиеся в штабе маршала британские наблюдатели, глядя на многочисленные траншеи, бетонные доты и густые ряды колючей проволоки были совершенно противоположного мнения. Они в один голос говорили, что противник будет упорно обороняться, Ояма не хотел их слушать.

- Если Куропаткин намерен дать сражение, тем хуже для него. Мы устроим ему Седан, очередная годовщина которого как раз наступает – гордо заявил он своим белолицым гостям и те не стали спорить, предоставив Судьбе разрешить этот спор.

Судьба жестоко посмеялась над маршалом Ояма, который решил свой главный удар наносить с юга, силами двух армий, приказав генералу Куроки вести отвлекающие действия. Весь день солдаты армии Оку и Нодзу безуспешно штурмовали позиции русских войск. Часто их атаки завершались штыковой схваткой, и каждый раз победа оставалась за русскими.

По свидетельству британских журналистов посетивших места этих боев, подступы к русским позициям были усеяны телами одетых в хаки погибших японцев, сброшенными вниз ударами штыков. Тела лежали так густо, что идущие на новый штурм солдаты не могли поставить ногу и были вынуждены наступать на тела и лица погибших товарищей.

Уверенный в том, что очередная атака принесет ему успех, маршал Ояма хладнокровно бросал в одну атаку за другой свои подразделения и, увлекшись наступлением, пропустил контратаку противника. Удар русских солдат создал серьезный кризис в управлении японских войск. Вторая армия японцев оказалась под угрозой быть отрезанной от основных сил с последующим разгромом и уничтожением. Создалась непосредственная угроза и штабу самого Оямы, однако маршал проявил завидное мужество и стойкость.

Выказывая достойный пример напугавшимся британцам, он полный достоинства сидел на своем стуле и, не обращая на приближающиеся звуки перестрелки и криков «Ура»! продолжал отдавать приказы.

Положение удалось стабилизировать введением в бой последнего резерва – 4-й дивизии. Поддержи генерал Куропаткин наступление 12-го Восточносибирского полка и вражеский фронт был бы прорван, но главнокомандующий в очередной раз промедлил и упустил шанс на победу. Утомленные непрерывными атаками врага, а также изнуряющей жарой, русские солдаты были вынуждены отступить и угроза захвата штаба Оямы, была ликвидирована.

Обозленный неудачами первого дня маршал Ояма утром 18 августа продолжил штурм русских позиций правого фланга их обороны, но результат оказался прежним. Всего, чего сумели достичь японцы за 36 часов изнуряющего наступления – это захватить несколько холмов к югу от главного пункта русской обороны Шоушана, где находился штаб генерала Штакельберга.

К концу второго дня все резервы двух японских армий были исчерпаны. Во многих ротах после непрерывных атак оставалось около половины солдат. В действиях 2-й и 4-й армий наметился кризис, но наступление 1-й армии генералу Куроки все изменило.

В ночь на 18 августа он начал переправу часть войск через разлившуюся реку Тайцзыхэ. Не встретив серьезного сопротивления со стороны оборонявших берег русских подразделений, японцы смогли серьезно потеснить их, заняв деревню Сыкваньтунь и прилегающие к ней высоты, с которых был виде Ляоян.

Неожиданная активизация противника на левом фланге сильно напугала генерала Куропаткина. Продолжая считать, что противник превосходит его по численности и, растратив большую часть резервов при отражении атак японцев на юге, Алексей Николаевич посчитал необходимым сократить периметр фронта и отступить на главную оборонительную линию Ляояна. Высвободившиеся в результате этих действий войска, он намеривался бросить против солдат Куроки, усиленно окапывавшихся на захваченном плацдарме.

Подобные действия вызвали бурное непонимание у половины офицеров армии. Её составляли те, кто сражался на переднем крае обороны и считавшие действия командующего, мягко говоря – ошибкой. Оставшуюся часть составляли штабисты и командиры, близкие к Куропаткину, видевшие в его действиях исключительно вынужденный шаг, призванный спасти сражение.

В возникших спорах они активно цитировали слова разговора генерал-адъютанта с Верещагиным, усомнившимся в целесообразности отступления на третью линию обороны. За последние дни художник стал негласным вождем несогласных офицеров с действиями командующего, способного напрямую спросить его об этом.

- Благодаря этому маневру мы сможем обрушить на вражеские двадцать тысяч свой шестьдесят тысяч человек – сказал Куропаткин, делая магические пассы над картой сражения.

- И когда это случиться? – быстро уточнил баталист.

- В самые ближайшие дни. Сначала нужно собраться, затем сблизиться и только потом атаковать.

- Боюсь, ваше высокопревосходительство, что японцы не будут ждать окончания наших сборов и сами ударят – не согласился с ним Верещагин и оказался прав. Куроки не стал изображать условного противника и, переправив через бурлящий поток реки пушки, стал обстреливать Ляоян.

Артиллерийский огонь японцев был сродни холодному душу для главнокомандующего и его штаба. Грохот жестокой реальности вносил свои жесткие коррективы в красиво нарисованные на бумаге академические выкладки Куропаткина. В битве за Ляоян наступал кризис, и все зависело от одного правильно принятого решения и его немедленного исполнения.

Стоя у окна железнодорожного вагона, в который по настоянию командующего был переведен штаб армии, Алексей Николаевич нервно вздрагивал при каждом разрыве вражеского снаряда.

Едва начался обстрел, Куропаткин отдал приказ войскам генерала Бильдерлинга атаковать врага и к вечеру сбросить японцев в реку. Вместе с нарочным к месту атаки отправился и Верещагин, сказав, что не может сидеть в штабе, когда на передовой решается судьба сражения.

Главный удар по врагу наносили войска генерала Орлова, чьи батальоны должны были преодолеть густые заросли гаоляна. Наступающий вечер и плохое знание обстановки сыграло с русскими солдатами скверную шутку. Идя в наступление на врага, пехотинцы просто напросто заблудились в зарослях, утратили связь между собой и вместо единого удара кулаком, получился хлопок пятерней. В жесткой штыковой атаке японцы были выбиты из деревни Сыкваньтунь, но благодаря неудаче батальона капитана Герасимова, они удержали в своих руках прилегающие к ней высоты, откуда велся обстрел Ляояна.

Светлый промежуток дня стремительно сокращался. Получивший сообщение о неудаче атаки батальонов Орлова генерал Бильдерлинг решил отложить наступление на утро следующего дня, но тут в дело вмешался Верещагин. Ничуть не смущаясь того, что он был штатским человеком, а его собеседник военным, Василий Васильевич назвал подобное решение крайне опасным.

- Если сегодня до вечера не отобьем у противника Нежинские сопки, завтра это будет сделать труднее во сто раз. Японцы уже доказали нам, что зацепившись за палец смогут отхватить всю руку. Ваше превосходительство, прикажите генералу Орлову повторить атаку и поддержите его действия орудийным огнем. Я по себе знаю, как веселее наступать солдатам, слыша за собой родные пушки – обратился к генералу художник и тот не смог ему отказать.

Осторожный немец хорошо знал, то влияние, что имел знаменитый баталист в военной среде страны и отказ Бильдерлинга наступать мог сильно ему аукнуться впоследствии.

На подготовку атаки ушло время, и артподготовка была проведена ещё засветло, а вот в атаку, солдаты шли уже в сумерках. Вместе с солдатами, в атаку на врага пошел и Верещагин. С револьвером в руке, под охраной двух солдат, он смело вышагивал вперед, не обращая внимания на выстрелы и свист пуль над головой.

Как не упорно защищали японцы свои позиции, но они не смогли остановить натиск русских солдат. Вырвавшись из объятий гаоляна, не обращая на залпы вражеской пехоты, они смогли сойтись с врагом и навязать им рукопашную схватку.

Выказывая полное презрение к смерти, защищавшие Нежинские сопки, солдаты генерала Куроки не отступили ни на шаг, погибнув под штыками озверевших от крови и потерь русских солдат. Сопки были взяты, стоявшие на них орудия были приведены к молчанию, но было мало захватить высоты, нужно ещё было их удержать.

Утомленные двойной атакой, нестерпимой жарой и сводящей с ума влажностью, русские солдаты были уверены, что дальше продолжать боевые действия невозможно, но японцы были иного мнения.

Отброшенные с позиций, с которых можно было угрожать тылу русской армии, японцы контратаковали, стремясь во, чтобы то ни стало смыть позор поражения собственной кровью. Ведомые самурайским духом и приказом любимого командира, не смотря на наступившую ночь, солдаты смело бросились в атаку, демонстрируя противнику невиданную выносливость.

Очень может быть, что занявшие сопки и деревню Сыкваньтунь русские солдаты не смогли бы отбить натиск врага, но тут им на помощь пришла передовая техника в лице телефона. Идя в атаку, капитан Герасимов приказал связистам тянуть телефонный провод.

Как только не ругались телефонисты, пробираясь вперед через заросли гаоляна. Как и кем, только они не называли капитана но, в конце концов, приказ Герасимова помог остановить врага. И вновь при этом отличился Василий Верещагин. Только упоминание его имени, заставило Бильдерлинга приказать артиллеристам открыть огонь по врагу немедленно и при этом не скупиться.

Не имея точных данных по целям, артиллеристы били в ночь исключительно по площадям, но и этого оказалось достаточно, чтобы сорвать атаку противника. Сила самурайского духа двигавшего солдатами генерала Куроки была неудержимой, но шрапнельные пули и разрывные снаряды, обрушившиеся на них среди ночи, были неудержимы. Те, кто оказался у них на пути были сокрушены и втоптаны в грязь, а те, кто все же смог добежать до сопок, были сброшены вниз ударами безжалостных штыков.

Когда Верещагин с победной реляцией прибыл в штабной вагон командующего, там царило нехорошее напряжение, что сразу насторожило баталиста. За время пребывания в штабах, а в особенности в штабе Куропаткина, его ухо научилось хорошо различать все нюансы поведения штабных работников. В этой обстановке, Верещагин чутко слышал гул надвигающейся беды.

Обычно, перед тем как зайти в кабинет командующего, Василий Васильевич спрашивал у адъютанта, сможет ли Куропаткин его принять. Главнокомандующий есть главнокомандующий, но на этот раз он смело к двери, не сказав адъютанту, ни слова и тот покорно пропустил его.

На баталисте не было окровавленных повязок, его мундир не был прострелен, а рука не висела на перевязи как полагалось вестнику с поля боя на лубочных картинках. Единственное, что было не в порядке в его облике – это сапоги художника и полы его шинели, изрядно испачканные грязью и исцарапанные гаоляном. Однако сам вид Верещагина, его лицо, его глаза не позволяли ни секунды сомневаться в том, что он прибыл с передовой, из самого пекла боя и имеет право шагнуть в кабинет командующего без доклада.

- Господин генерал-адъютант – победа! Враг отброшен к реке! Его пушки уже не ведут огонь по Ляояну, и угроза повторения полностью Седана снята! – громко воскликнул Верещагин, желая тем самым сбросить тяжелый груз с его плеч, но этого не произошло. На лице Куропаткина не появилось ожидаемой радости и вопреки всем ожиданиям, оно осталось грустным и усталым.

- Я очень рад, видеть вас живым и здоровым, Василий Васильевич, но боюсь, что одержанная нами победа – пиррова – глухо произнес Куропаткин, стараясь не смотреть в лицо собеседнику.

- Как пиррова!? – удивленно вскричал Верещагин.- Неужели японцы ещё, где-то прорвали нашу оборону?

- Нет, не прорвали, но отражая их атаки, мы полностью лишились резервов и не можем больше оборонять Ляоян. Генерал Штакельберг доносит, что запасы боеприпасов его отряда подходят к концу, а в батальонах меньше половины людского состава. Ещё один день боев и у нас останутся только штыки и неполные роты вместо батальонов – говоря это, Куропаткин скрестил руки на груди и не отрывал обреченного взгляда от карты.

- Да, что вы такое говорите, ваше высокопревосходительство!!? – гневно спросил Верещагин генерала пытаясь силой своего голоса вырвать его из того трагического образа в который он сам себя загнал. - Это японцы исчерпали возможности продолжать наступления! Это они не могут продвинуться ни на шаг, вперед не имея для этого сил и возможности! Это мы сегодня мы остановили Куроки, а завтра сбросим его в реку, если не отступит!

Верещагин говорил полностью уверенный в своих словах, которые вдруг широкой рекой хлынули из его подсознания. Он ничего не знал о потерях и планах врага, он просто говорил, зная, что его слова – истина и точка.

Слова Верещагина на какие-то секунды наш отклик в душе у командующего. Подобно тлеющему костерку его лицо вспыхнуло сполохом надежды, но налетевшие ветры сомнения быстро погасили его.

- Возможно это и так, но возможно, что и нет, - с трудом подбирая слова, произнес Куропаткин.

- Поймите, Василий Васильевич, я не могу рисковать армией, играя в рулетку. Война это точный расчет, а не … – генерал страдальчески изобразил нечто рукой, что должно было обозначать воздушный или песчаный замок несбыточных надежд. - Одним словом я принял решение оставить Ляоян.

Вид командующего в этот момент было откровенно страдальческим, и в чем-то напоминал библейского Авраама приносящего в жертву бога своего первенца. Было понятно, что решение командующего пожертвовать Ляояном подержал штаб, но Верещагин не мог согласиться с этим.

- Алексей Николаевич! Не превращайте Ляоян в Бородино! Не отдавайте одержанную русским воинством победу в руки врага! Не предавайте пролитую ими кровь во славу государя и Отечества!! Христом Богом прошу вас!! - воскликнул художник, истово осеняя себя крестным знамением, и от его слов и вида наполненного внутренней силой, Куропаткин шарахнулся от него как от огня.

- Не оставляйте Ляоян, Алексей Николаевич!! Подождите день и увидите, что я прав. Не отступайте! На коленях об этом прошу вас! – воскликнул Верещагин, чьи глаза наполнились слезами готовыми брызнуть из глаз в любой момент. Зрелище было незабываемое, и оно полностью сломало генерала, несмотря на то, что его мнение о результате сражения было совершенно противоположным.

- Да, что вы, что вы, Василий Васильевич! – Куропаткин подскочил к художнику и вцепился в его руки, не давая тому возможность опуститься на колени. - Полно, полно. Я верю вам!! Хорошо, так и быть, я повременю с отдачей приказа об отходе. Но только до вечера и не часом больше!

Примерно в это же время в штабе маршала Ояма состоялся его разговор с командующими армий. Как не пытался генерал Куроки доказать главнокомандующему, что японская армия в шаге от победы, Ояма не захотел его слушать.

- Сегодня Куропаткин ударил по тебе в пол силы, а завтра ударит со всей силой и сбросит твоих солдат в реку. За счет сокращения периметра фронта силы у него есть, а вот сил для прорыва обороны русских у нас нет – произнес маршал, взвешивая на незримых весах все плюсы и минусы своей армии.

- Который день мы пытаемся прорвать оборону противника, но добились лишь малых успехов. Их проволока, фугасы и доты нужно пробивать с помощью осадных гаубиц, а наши полевые орудия плохо справляются с этой задачей. Атаки на позиции врага серьезно ослабили наши силы. Благодаря последним резервам мы смогли отразить их контрудар, но я совершено, не уверен, что если завтра нас атакуют ещё раз, мы выдержим их удар – подал голос Оку и маршал качнул головой в знак согласия с его словами.

- Разведчики доносят, что поезд Куропаткина стоит на вокзале готовый в любую минуту покинуть город. Из-за наших обстрелов в Ляояне начались грабежи и беспорядки. Нам нельзя отступать! Русские тоже понесли потери и ослабли. Нужно проявить выдержку и яблоко победы обязательно упадет нам в руки – настаивал Куроки.

- Наши разведчики доносили тоже самое перед тем как мы начали штурм Ляояна, но Куропаткин по-прежнему в городе – не согласился с ним Ояма. - Что касается потерь, то не стоит забывать, что русские имеют возможность постоянно пополнять свои силы, тогда как наши возможности ограничены. Ты обещал, что сегодня к вечеру атакуешь Куропаткина и сделаешь ему Седан. Не так ли? Однако вечер наступил, Седана нет, а русские потеснили твоих солдат.

Логика в словах маршала была железобетонной и Куроки не смог оспорить её. Повинуясь голосу чести, он гордо вскинул голову, намериваясь с достоинством выслушать вердикт Судьбы устами Оямы.

- Я принял решение отступить, ради сохранения армии и возможности дальнейшего наступления на противника. Начало отступления шесть часов утра – вынес свой вердикт маршал, и генералы покорно приняли его решение.

Приказ Оямы был в точности исполнен. Ровно в шесть часов японцы отошли от Ляояна, оставив за собой арьергардные позиции русской обороны. Генеральное сражение призванное решить исход войны на время откладывался.

Глава XV. Поход аргонавтов. Инцидент в Кале.

Важно и уверенно рассекала русская эскадра воды Балтики под флагом адмирала Рожественского. Четыре броненосца и три крейсера во всех морских державах считались признаком силы и мощи державы. Её не стыдно было показать родственникам царя немцам и прочим там датчанам и шведам.

Все было чинно и благопристойно, и эту осанистость не могли испортить ни уголь, присутствие которого было видно на палубах кораблей, ни скверное настроение командующего эскадры – «нашего Зиновия», как называли его матросы и офицеры экипажей.

Сам по себе Зиновий Петрович был грамотным и опытным офицером, получившего «орла на погоны» - звание адмирала, за труды, а не благодаря высоким связям и происхождению. Болгарские моряки всегда вспоминали хорошим словом Рожественского, внесшего свой вклад в создание их военно-морских сил.

Все кто знал адмирала, в один голос называли его храбрым и смелым человеком, но при всех этих замечательных качествах у него был один существенный недостаток. Нет, это не вспыльчивость и желчность, о которой так много и охотно говорили за спиной Рожественского его недоброжелатели. У командующего 2-й эскадрой не было той харизмы, что обладал его альтер эго - адмирал Макаров, в подчинение к которому его отправили, и это обстоятельство сильно угнетало сознание Зиновия Петровича.

К этому можно было смело добавить спешность проявленную Адмиралтейством при отправлении эскадры в поход по требованию Макарова, изначально ставящая адмирала в зависимость от командующего 1-й тихоокеанской эскадрой, а также численность предоставленных в его распоряжение кораблей.

Вместо полноценной эскадры, о которой так много говорили с самого начала войны, Рожественский получил меньше половины того, на что он рассчитывал изначально. И пусть до выхода в море он называл крейсера и броненосцы береговой обороны устаревшим хламом, а отданные в его распоряжения корабли были последней постройкой, неприятный осадок на душе командующего был сильным.

В некоторой мере душевное расстройство было смягчено решением государя императора, пожаловать Рожественскому звание вице-адмирала и те проводы, что были устроены Николаем при проводе эскадры. Тогда, император в мундире капитана 1-го ранга на своей яхте прибыл на флагманский броненосец «Князь Суворов» и почтительно взяв под козырек, пожелал адмиралу счастливого плавания и полного разгрома неприятельского флота.

Сказано это было расценить как намек государя на возможную самостоятельную деятельность вице-адмирала на Дальнем востоке без оглядки на Макарова. По крайней мере, вопрос о слиянии двух эскадр в один единый Тихоокеанский флот так и не был решен до отбытия эскадры из Кронштадта в Либаву. Кроме этого, в этот день Рожественский услышал так много приятного в свой адрес из уст самого высокого начальства, сколько он никогда не слышал за всю свою жизнь. Одним словом свои проводы в поход на войну Зиновий Петрович запомнил основательно и надолго. Сердце командующего было смягчено, но не настолько, чтобы он не изводил своими придирками корабли эскадры.

Доставалось и броненосцу «Ослябя» шедшего под флагом младшего флагмана эскадры контр-адмирала Фелькерзама, и крейсерам контр-адмирала Энквиста державшего свой вымпел на «Светлане». Подобно старому ворчливому унтеру, что день и ночь придирчиво муштрует новобранцев, Рожественский выражал свое неудовольствие почти каждому кораблю и его командиру.

Нельзя было сказать, что его окрики не имели под собой почву и были простым начальственным брюзжанием. С адмиралом Рожественским полностью повторялась история, что случилась с Макаровым после его вступления в командование артурской эскадрой. Получив новые корабли и экипажи, он был вынужден обучать их держать простой строй. Об исполнении кораблями эскадры элементов боевой тактики мечтать и не приходилось.

Не проходило дня, чтобы за завтраком, обедом или чаепитием, адмирал не высказывал членам своего штаба обиду в том, что лучшие флотские кадры достались Макарову, а ему в основном достались необученные или запасники.

- Кого мне дали!? Экипажи, которые с горем напополам держат строй, грозя в любой момент подставить под удар свою корму мателоту или свернуть нос о соседа после очередного маневра! Строй держать не умеют, о маневрах ничего не слышали, а про стрельбы я и не говорю. И с этими моряками мы должны помочь Макарову разгромить японцев!? Да, Макаров должен бежать от таких кораблей, в особенности от этой «портовой проститутки» - так Рожественский называл крейсер «Аврору», который невзлюбил с первого дня похода.

Единственный корабль, что избежал гневных упреков со стороны Зиновия, был броненосец «Александр III». Его экипаж достойно держал марку гвардии, не давая командующему ни малейшего повода упрекнуть его в чем-либо. Строй «Александр» держал уверенно, опасных маневров не допускал, а палуба его всегда блестела, когда бы Рожественский не посещал корабль.

Перед тем как покинуть Балтику, эскадра совершила остановку в Бельтах, готовясь пополнить запасы угля перед броском через Ла-Манш. Очень трепетно относясь к сохранению секретности маршрута эскадры, адмирал даже при общении с членами своего штаба старался вести разговор так, чтобы мало кто знал, куда двинется эскадра дальше.

Одной из причин заставлявшей Зиновия Петровича придерживаться подобной линии поведения было присутствие в его штабе капитана 2-го ранга Кладо. Прибыв в Петербург из штаба наместника, он считался человеком знавшего о японском флоте не понаслышке и потому к его мнению многие прислушивались при подготовке 2-й эскадры.

Из уст этого человека, правда, в основном звучали не дельные советы позволяющие усилить боеспособность эскадры, а злая и острая критика. Разоблачать и указывать на недостатки всегда легче, чем предлагать готовое решение, тем более, когда на бичующую недостатки критику есть спрос со стороны общества. По этой причине господин Кладо не ограничился одними устными выступлениями и подачи должностных записок. Он стал писать аналитические статьи, которые с большой охотой публиковали столичные газеты и журналы.

В них каждой сестре доставалось по серьгам. Кладо критиковал корабли Балтийского флота, по мнению моряка морально устаревших и нуждавшихся если не в отправку на слом, то в скорейшей модернизации как броненосный крейсер «Александр II». Доставалось в его статьях черноморцам, страдавшим той же болезнью, что и их балтийские братья и вдобавок не имевшие возможности самостоятельно пройти Босфор.

Не избежали критики Кладо и владивостокские крейсера, излишне робко воевавшие с японцами. По мнению критика, они должны были с самого начала устраивать набеги на японские и корейские порты, а также минировать к ним подступы.

Единственный кто избежал гневного окрика морского аналитика, был сам адмирал Макаров, но можно было не сомневаться, что он последует рано или поздно. По мнению Кладо каждый человек имел свою обратную сторону, и Степан Осипович не был исключением.

Увлекшись разоблачением тайных пороков флотских дел, Кладо довольно болезненно задел Адмиралтейство в лице Авелана и все указывало на то, скоро объектом его критики станет великий князь Алексей Александрович, курировавший дела флота. По этой причине Авелан, несмотря на яростные протесты Зиновия Петровича, назначил критика в его штаб, на должность начальника оперативного отдела. Стоит ли говорить, что присутствие Кладо на «Суворове» отнюдь не способствовало деловой атмосфере в штабе эскадры и повышало настроение у адмирала.

Редко случается, когда хорошее лепится к хорошему, а вот, что плохое притягивает плохое скажет почти каждый человек и обязательно приведет наглядный пример этого. Стоянка в Бельтах принесла Рожественскому новые хлопоты и раздражение, и всему виной стал российский посол в Дании.

Неизвестно из каких источников он узнал, что существует угроза нападения на корабли эскадры японских миноносцев или торпедных катеров при прохождении ими датских проливов или Английского канала.

Сказать, что сообщение посла сильно напугало адмирала и лишило его сна и покоя, значило грешить против истины. Зиновий Петрович хорошо знал географию и предположить, что японцы смогли перебросить в Европу с Дальнего Востока свои миноносные корабли мог человек далекий от военно-морского дела. Гораздо проще было предположить, что японцы могут взять в аренду у одной из граничащих с морем стран торпедные катера и совершить нападение на русские корабли. А учитывая сложные отношения России с «вечно гадящей англичанкой» эти подозрения падали на благодатную почву.

Обрушив на голову командующего эскадры столь важную информацию, российский посол поспешил заверить его, что согласно достоверным сведения его тайной агентуры неизвестные корабли и катера в районе Зунда замечены не были.

Адмиралу очень хотелось посмотреть в глаза послу и поговорить с агентурой снабжавшей его столь ценной информацией, но такая возможность была полностью исключена. К огромному огорчению офицеров штаба и эскадры на чьи головы, он вылил свое плохое настроение, и оно распространилось далее согласно закону соединяющихся сосудов.

После бурного, но к счастью короткого обсуждения сообщений, было решено пустить через Бельты сначала крейсера, как наименее ценное составляющее эскадры и только потом двинуть броненосцы. Действие было примитивным, но вполне действенное. Крейсера Энквиста прошли датские проливы без сучка и задоринки, а затем в путь двинулись броненосцы.

Когда так никем и не атакованные корабли эскадры вышли в Северное море, адмирал приказал отправить секретную телеграмму в Копенгаген. В ней он язвительно благодарил посла за бдительность и заботу в отношении эскадры. Кроме этого, Рожественский просил посла принять максимум мер для сохранения в секретности намечающееся прохождение русскими кораблями пролива Ла-Манш.

Сарказм телеграммы заключался в том, что о маршруте движения через Северное море, равно как и о стоянке эскадры в Бресте для заправки углем сообщали британские газеты, пристально следившие за русскими кораблями.

Послав эту телеграмму, Рожественский полагал, что навсегда забудет о существовании посла, однако судьба сулила ему иное. Адмирал вспомнил посла и довольно крепким словом во время прохождения эскадры Ла-Манша.

Доггер-банка, где всегда было много рыбацких судов промышлявших выловом трески, встретила эскадру чистой и ясной ночью. Силуэты маленьких кораблей были хорошо видны издали в свете луны, а также прожекторов, которые цепко обшаривали каждый подозрительный участок моря по курсу кильватерной колонны. Их белые лучи служили хорошим ориентиром для рыболовов, которые спешно отворачивали в сторону, почтительно уступая дорогу боевым кораблям.

Также мирно и буднично эскадра миновала Па-де-Кале, оставив по правому борту знамениты меловые откосы Дувра. Ничто не предвещало неприятностей, но они случились.

Согласно мнению многих моряков эскадры, главной причиной этого стал туман, который северные ветра пригнали на море с коварного Альбиона. Он появился внезапно, стремительно наползая на поверхность моря густой седой пеленой. По случайной прихоти воздушных потоков, туман не дошел до русских кораблей, а длинной непроницаемой полосой струился над волнами пролива омывавших британский берег.

Всем, кто стоял на капитанском мостике «Суворова» была хорошо видно стена тумана, сквозь которую ничего не было видно. Опасаясь, что близкое расположение края серого облака может привести к неприятному инциденту, адмирал приказал изменить курс и как, потом оказалось спас свой флагман, а вместе с ним и всю эскадру.

Следуя приказу командующего, колонна броненосцев и следовавшие по её левому борту крейсера Энквиста уже отошла вглубь пролива от английского берега, когда из тумана, наперерез эскадре выскочил неизвестный миноносец.

Из-за клочков тумана простиравшихся над его мачтами было невозможно рассмотреть флаг корабля, но был хорошо виден носовой торпедный аппарат, нацеленный прямо на борт «Суворова». Случись это до изменения курса флагмана и дело бы имело печальный оборот. У стоявших на своих местах боевых расчетов противоминной артиллерии просто бы не было времени выяснять, кто идет наперерез броненосцу и они открыли бы по кораблю огонь. Однако благодаря имевшемуся зазору стрельбы удалось избежать.

Чуть больше минуты потребовалось сигнальщикам, чтобы опознать в неизвестном миноносце британский корабль и доложить адмиралу. Сразу вслед за этим на «Суворове» взвился сигнал: «Ваш курс ведет к опасности. Требую отвернуть».

Чтобы для нежданного гостя этот сигнал быстрее дошел, на флагмане сыграли тревогу и артиллеристы навели на летящего, на всех парах британца орудия. Скорее всего, столь решительные действия порядком напугали моряков короля Георга и они стали менять свой курс, но в этот момент и тумана появились ещё два силуэта миноносцев, затем ещё один и ещё один.

Возможно из-за столь резкой перемены обстановки британские моряки не успели быстро сориентироваться и не заметили сигнал на «Суворове». Подобно хищным серым крысам они устремились к русским кораблям, нацелившись на корму флагмана.

Очень может быть, что и этим миноносцам хватило времени разобраться со всем происходящим и, следуя своему собрату, они изменили бы свой курс и избежали столкновений. Но на идущем следом за «Суворовым» «Бородино» у кого-то из моряков сдали нервы и носовые орудия главной башни дружно бабахнули. Залп был холостым, но он крепко напугал англичан. С опасного курса они немедленно свернули, но посчитали подобное поведение русских моряков откровенно недружественное и даже оскорбительное в свой адрес.

Поэтому, они двинулись параллельно курсу кораблей Рожественского, показывая своим видом, что в любой момент готовы атаковать своих обидчиков. Некоторое время спустя к миноносцам присоединились два крейсера, чье поведение не отличалось дружественностью в отличие от русских кораблей.

Следуя строгому приказу адмирала, корабли шли прежним курсом и строем, не выказывая в сторону англичан никаких действий. Одновременно с этим на флагмане взвились сигналы приветствия королевскому флоту, на которые британцы отреагировали с большим запозданием. Долгое время они, молча, сопровождали русские броненосцы, пока на мачте одного из крейсеров не появился запрос о том, кто командует эскадрой и куда она идет.

От подобной беспардонности у адмирала появилось сильное желание послать англичан по известному всем адресу, но Зиновий Петрович сдержался.

- Поднять сигнал: «Адмирал Рожественский. Идем в Брест» - приказал адмирал и в этот момент, коварный туман стал чудесным образом пропадать и вскоре вовсе исчез. Русские и британские флаги стали хорошо различимы, и всевозможные недоразумения были полностью исчерпаны. На английском крейсере взвился сигнал «Счастливой дороги» и корабли Гранд Флита, ушли, держа курс на Портсмут. Однако англичане не были бы англичанами, если бы, на страницах своих газет не раздули инцидент до невиданных размеров.

Вначале, неожиданная встреча кораблей двух флотов получила заголовок «Опасные маневры русских кораблей в районе Дувра». Затем тональность газет резко поменялась, и дуврский инцидент получил название: «Недружественное поведение адмирала Рожественского к британскому флоту и флагу», но и это были только цветочки. Новые выпуски газет пестрили обвинениями, что русские варвары посмели угрожать британским кораблям оружием, что было расценено как оскорбление королевства. События в Ла-Манше стали темой обсуждения в британском парламенте, где вскакивая со своих мест, господа депутаты требовали о премьера и короля защитить честь и достоинство страны.

Когда эскадра Рожественского прибыла в Брест, свистопляска вокруг инцидента только набирала обороты. Французы встретили адмирала благосклонно и разрешили начать погрузку угля на русские корабли с немецких пароходов, нанятых русским правительством, но затем обстановка стала резко меняться. Под давлением англичан французские власти сначала ограничили время пребывания немецких угольщиков в Бресте, а когда благодаря героическим усилиям экипажей кораблей, погрузка угля закончилась раньше указанного срока, запретили эскадре покидать порт.

Это решение французов сильно разозлило Рожественского. Искренне считая, что каждый день своего вынужденного простоя в Бресте играет на руку японцам, Зиновий Петрович обратился в русское посольство в Париже, требуя защитить свое имя и честь русского флота.

В своем письме, он четко указал на неблагоприятные погодные условия в проливе, которые могли привести к столкновению кораблей русского и британского флота, однако этого не произошло. Русская эскадра заблаговременно изменила свой курс, благодаря чему ни один из кораблей не пострадал. Что касается выстрелов с «Бородино», то это был салют, которым русский броненосец приветствовал появление британских кораблей. Ни о каких недружественных действиях не может идти речи, так как «Суворов» и британский крейсер обменялись дружескими приветствиями и разошлись.

Письмо адмирала возымело действие. Посол обратился к французскому правительству, требуя разъяснений в связи с недружественными действиями в отношении кораблей государства считавшегося союзником Парижа. Одновременно с этим в столичную прессу произошла утечка содержания письма адмирала, что имело самые благоприятные последствия для него.

Уже на следующий день, многие парижские газеты вышли с заголовками «Британский анекдот, где смеяться?» и в своих статьях, что называется по косточкам, разобрали досадный инцидент с колким французским юмором. Конечно, в этом деле не обошлось без тайного финансового вливания в некоторые издания, а также дала знать вековое соперничество двух стран претендовавших на мировое господство, но факт оставался фактом. Франция встала на защиту Рожественского, и его корабли получили не только разрешение покинуть Брест, но и произвести остановку в Бизерте и Джибути для пополнения запасов топлива.

Это известие вызвало у Рожественского двойное чувство. С одной стороны адмирал был очень рад тому, что ему наконец-то позволил выйти в море и продолжить поход. С другой его взбесило то, что секретная информация о маршруте эскадры, с которой он поделился с российским послом во Франции, стала достоянием газетчиков.

- Зачем в нынешнее время нужна разведка!!? Ведь все нужное для себя шпионы могут свободно черпать из газет!! За них все сделают эти треклятые бумагомараки журналисты – возмущался адмирал, потрясая скомканными газетами перед носом своего начальника штаба эскадры Клапье-де-Колонга с такой яростью, как будто то был виноват в утечке сведений французской прессе. - Теперь японцы точно знают, что мы пойдем не через мыс Горн или вокруг Африки, а будем прорываться через Красное море! Ждите нас возле Джибути со своими крейсерами и миноносцами!

- Я полностью с вами согласен в отношении газет. Попадание секретных сведений на их страницы не допустимо. Необходимо провести самое тщательное расследование этого дела и обязательно наказать виновных – поспешил согласиться с адмиралом начштаба. – Однако если проанализировать обстановку, то газетчики не нанесли нашим планам большого ущерба.

- Как это не нанесли!? – взвился адмирал, но Клапье-де-Колонг успел перехватить инициативу разговора.

- Моральный да, безусловно, но не стратегический. Посудите сами. О том, что мы пойдем через Гибралтар японцы наверняка могли узнать от англичан – начштаба уверено загнул палец руки и вопросительно посмотрел на адмирала, терпеливо ожидая его реакции.

- Ну, могли – пробурчал Рожественский.

- Могли – это точно и значит, весь последующий маршрут нашей эскадры просчитать не составит большого труда – собеседник загнул второй палец, не встретив при этом протеста со стороны командующего. - Известие о нашем маршруте по большому счету не принесет противнику ощутимой выгоды. Зная о том, что наши планы известны противнику мы всегда будем начеку, проходя Средиземное море, в особенности у Гибралтара, Мальты и Александрии. А что касается Джибути, то это не самое удобное место для нападения на эскадру. Японцам там проще мин накидать перед нашим проходом, чем атаковать наши корабли.

Клапье-де-Колонг загнул третий палец и, оставляя сладкую месть на десерт, продолжил свою речь.

- Кроме того, находясь в Джибути, у вас будет возможность поквитаться с французскими журналистами.

- И как это будет выглядеть? – насупился адмирал.

- Очень просто. Пригласите на «Суворов» местных газетчиков, дадите интервью и как бы невзначай скажите, что эскадра идет в Сайгон через Зондский пролив – многозначительно произнес начштаба и на лице адмирала, появилось некое подобие улыбки.

- Думаете, поверят?

- Поверят – авторитетно заверил Клапье-де-Колонг, - главное правильно это подать. Наговорить кучу хороших слов в адрес местной администрации, наших союзников правительства Франции и поверят.

Не получив поддержку на континенте по осуждению действия русских моряков, англичане быстро отыграли дело назад. Причем сделали это ловко, и умело, переведя стрелки на родственные отношения между английским королем и российским императором.

С самого начала шумихи вокруг эскадры Рожественского между Георгом и Николаем завязалась переписка, в которой оба монарха выражали сожаление и огорчение по поводу случившегося, но каждый по-своему. Николай считал случай под Дувром досадное недоразумение, от которого, к сожалению никто не застрахован. Георг видел в нем нечто большее, но не спешил расшифровывать и уточнять это понятие на страницах своих писем.

Когда же «все выяснилось» и все обвинения с Рожественского благодаря усилиям французской пресс были сняты, монархи обменялись посланиями, в которых выражали надежду на мир и дружбу между двумя империями, а также на то, что подобные недоразумения между флотами не будут возникать в дальнейшем.

Именно эту часть послания русского императора ставшей достоянием прессы, британские газетчики и преподнесли своим читателям, как извинения царя, за «опасное поведение своего адмирала» у берегов Великобритании.

Узнав об этом, российский посол в Лондоне хотел заявить протест, против неправильного толкования слов государя, но Николай не стал этого делать.

- Собака лает, а караван идет – философски заявил император не желавший выносить сор из общеевропейского семейного дома.

Казалось все закончилось хорошо. Все разрешилось. Монархи обменялись любезностями, пожали друг другу руки, русская эскадра покинула Брест, однако решили отплатить Рожественскому за «дуврский салют».

Когда корабли эскадры подходили к Гибралтару их встретил британский флот. Сначала сигнальщики доложили о появлении одного крейсера, затем сразу трех кораблей, а потом появились ещё четыре крейсера под «Юнион Джеком» и англичане начали сближение с кораблями русской эскадры.

Четко и быстро выполнив маневр, вызвавший откровенное восхищение и зависть у стоявшего на мостике адмирала, британцы стали обходить с двух сторон идущие походным строем броненосцы и крейсера Рожественского.

Впереди первой колонны британских кораблей шел крейсер «Ланкастер». На мачтах корабля развивались приветственные сигналы, но дружелюбия и уважения в его действиях было, ни на грош. Крейсер прошел на таком расстоянии от «Суворова», что трудно было отделить вынужденный действия от откровенного неуважения, но это были только цветочки.

Не переходя, как любят выражаться британцы «тонкую красную линию», «Ланкастер» развернул свои носовые орудия и дал холостой залп по русскому флагману. Его примеру последовали другие крейсера этой колонны при прохождении мимо «Суворова», к превеликому раздражению адмирала.

В момент залпа с «Ланкастера» его не было на капитанском мостике, но сам факт внезапного салюта ему очень не понравился. Взлетев по трапу и окинув английские корабли гневным взглядом, он приказал сигнальщикам.

- Передать на корабли сигнал: дать ответный салют одним залпом.

К этому моменту, когда его приказ был исполнен большая часть британских кораблей, уже миновала флагман и потому, ему пришлось салютовать кормовым орудием.

Проход второй колонны британских кораблей во главе с крейсером «Глостер» и исполнение ими одиночного салюта не стал неожиданностью для русских кораблей и они с достоинством отвечали. Залпы отгремели, но на этом обмен любезностями с британской стороны не закончились. Показывая маневренность и быстроту своих кораблей, английские моряки совершили маневр «все вдруг» и, нагнав эскадру, стали её почетным эскортом.

Так под присмотром британских крейсеров русские корабли прошли Гибралтар, после чего остались в гордом одиночестве.

- Ну, право дело как собаки. Сначала облаяли, а потом следом бежали, только не гавкали! – высказал свое коммюнике Рожественский в кают-компании на вечернем чаепитии. Адмирал не подозревал, что эта встреча с псами войны, спущенными с поводка Лондоном, была далеко не последней в этом походе. Офицеры его штаба и команды «Суворова» бурно обсуждали встречу с британцами, а на Мальту, по телеграфным проводам бежал приказ приготовиться к встрече «дорогих гостей». Все ещё только начиналось.

Конец второй части.