«Глаза Сфинска» Записки нью-йоркского нарколога

– О чем ты говоришь, Марк? Конечно, большая разница! – недоумевала Лиз. – Ведь не зря же существует такое понятие: наркотик твоего выбора. Каждый человек не случайно же выбирает себе определенный наркотик. Это выбор на всю жизнь, это – любовь, любовь до гроба...

И, прикрыв с внутренней стороны окошко в двери картонкой с надписью «Идет сессия. Не беспокоить!», Лиза посвящала меня в тонкости столь сложного понятия, как НАРКОТИК ТВОЕГО ВЫБОРА.

О, в этой области она была настоящим профессором. Еще бы! – четверть века употребления! К тому же была весьма многогранной: нюхала кокс, курила траву, глотала «колеса». Но ее любовью, звездой ее пленительного счастья все-таки был героин.

– Понимаешь, Марк, каждый наркотик по-своему изменяет твою душу и мозги. Скажи мне, какой наркотик ты употребляешь, и я скажу, кто ты, что ты за человек, – начинала Лиза свою лекцию. – Вот, скажем, кокаин. От кокса ты как бы взлетаешь, ощущаешь себя на вершине высочайшей горы. И оттуда, с самого пика, смотришь вниз. Ты властелин мира! Нет никого выше тебя, сильнее тебя, умнее тебя! Каково, а? Представь: минуту назад ты – ветошь, жалкий червяк, презираемый всеми. Вокруг тебя темно, сыро. И вдруг бьет поток света, все вспыхивает, и ты из крысы в грязном подвале превращаешься во всемогущего короля, становишься самим Богом! – красивые темно-карие глаза Лизы сверкали, в ее облике сквозила какая-то сумасшедшинка...

– Да-а... – неуверенно отзывался я, желая вернуть Лизу с той вершины на землю. – А героин? Что с ним? Разве героинщик не ощущает себя властелином мира?

– О, нет. Героин – это очень тонкая материя. Героин – это тайна. Это – мистика, мир полутеней и загадочных шорохов... – Лиза томно опускала веки, расслаблялась в своем кресле, словно медленно погружаясь в незримое джакузи блаженства. – Героинщик – как удав, спокойный, холодный. Он не спешит, его не подбрасывает до облаков. Героинщик медленно всем своим существом проникает в кайф, во все уголки и закоулки кайфа, смакует, улавливает каждый нюанс кайфа…

Лиза, в черном брючном костюме, начинала делать медленные, плавные телодвижения, шевелила руками, вся извиваясь. Она напоминала змею, у которой нет души. Вернее, душой этой змеи был героин.

– Героинщик хитрее, коварнее, чем кокаинщик. Он себе на уме, все его чувства заморожены, спрятаны в самых глубоких тайниках. Он все тщательно просчитывает, он психолог высочайшего класса. Но он знает награду: героин опускает в такое блаженство теплоты, окутывающей все твое тело и душу, что за эту теплоту ты отдашь все на свете, лишь бы там оставаться и не возвращаться в этот холодный мир... Понять героинщика, Марк, очень непросто, на это требуется много времени.

– А алкоголик? Разве алкоголь действует иначе? Ведь алкоголь тоже «опускает», тоже согревает, даже обжигает горло и желудок, – возражал я, не сводя глаз с Лизы, которая продолжала «колыхаться в теплых волнах».

Наконец, она стряхивала весь дурман, утянувший ее ненадолго в далекое прошлое. Услышав про алкоголь, – после героина – смотрела на меня с сожалением, мол, бедняга Марк, ничего не понимает в жизни.

– Разве можно сравнивать алкоголь с героином? Марк, ты в своем уме?! За что тебе дали диплом нарколога? Алкоголь – это обычное пойло, разрушающее мозги и тело. Я, конечно, тоже бухала, чтобы выйти из героиновых ломок или чтобы хоть чем-то себя одурманить. Но что такое алкоголик? Взял десять долларов, пошел в магазин, купил пинту водки и дома выпил. Поплакался о своей несчастной жизни и повалился спать. Он жалок. Не обижайся, Марк, я знаю, что вы, русские, к алкоголю испытываете особую любовь, мама-Раша – буль-буль! – она изображала пальцами бутылку и подносила ее к раскрытому рту. Затем забавно скривила лицо, будто сейчас осушила бутылку.

И мы оба хохотали.

ххх

Помимо пациентов, направленных на принудительное лечение, клинику посещали и «добровольцы», то есть пришедшие по собственному желанию.

Из их числа сформировалась группка старичков: трое мужчин лет шестидесяти: один – из потомков итальянцевцев, другой – пуэрториканец, третий – еврей. Удивляюсь, как им удалось дотянуть до такого возраста.

Активные наркоманы редко дотягивают до пятидесяти – умирают от овердоз, заражения крови, от пуль и несчастных случаев во время интоксикации. Но эта «троица» каким-то чудом уцелела. Двое из них были друзьями юности, начинали еще в славные шестидесятые годы прошлого столетия.

Все трое, разумеется, выглядели дедушками, больными и измученными. Порой увидишь кого-нибудь из них, ковыляющего по коридору, с палочкой. Приветственно махнешь ему рукой и зайдешь в свой кабинет. Сделаешь там пару телефонных звонков, перелистаешь чью-нибудь историю болезни, перекинешься несколькими фразами с Лизой, выйдешь из кабинета, а тот пациент все еще в коридоре, преодолел только половину пути. Трудно ему передвигаться с больными распухшими ногами и раздувшимся от цирроза печени животом. И никаких сил в руках...

Иногда они,собравшись в нашем с Лиз кабинете, устраивала посиделки, вечера воспоминаний. У них были другие лечащие наркологи, не мы. Но полюбился им наш кабинет, где вместо традиционных плакатов о пользе трезвости висели на стенах репродукции, которые Лиза принесла из дома – лубочные картинки на религиозные сюжеты и пейзажи. Живопись настраивала ее на возвышенный лад.

Приходили эти трое, конечно, не созерцать репродукции, а к Лизе. То ли возраст их объединил, то ли угадывалась общность судеб. Все они были ветеранами, бойцами войны, скосившей тысячи их сверстников в Штатах. Большинство их сверстников, боевых товарищей, уже лежали в могилах. А эти – выжили! Старая гвардия! Для молодых двадцатилетних наркоманов в клинике, покупавших психотропные таблетки онлайн, эти трое казались ветеранами Гражданской войны 1861 года…

К тому времени мы с Лиз изготовили новую табличку: «Идет сессия! Не беспокоить!». Картонка полностью закрывала стеклянное окошко в двери, не оставляя ни единой щелочки. Табличка эта, ясное дело, сильно раздражала нашу директрису.

Когда приходили «дорогие гости», я вешал на дверь эту табличку, а Лиза, как радушная хозяйка, ставила на стол коробку печенья. Гости садились в кружок и начинали разговор. Обычно вначале кто-то из них жаловался на здоровье. Ему сочувствовали. Но постепенно разговор затрагивал и другие темы.

Лиза порой забывала, что она нарколог, а не их «боевая подруга». Гости пускались в воспоминания. Шутили. Смеялись. Бог ты мой, что это были за воспоминания! С какими специфическими подробностями!

Я сидел в их кругу и слушал. Не все в их словах мне было понятно тогда, и, признаюсь, далеко не все понял бы сегодня. Дело не только в жаргоне.

Как нам сегодня понять их жизнь – на улицах Нью-Йорка во второй половине прошлого века?

Желая просветить меня, как молодого специалиста, они посоветовали мне прочесть «величайшую книгу всех времен и народов» – «Junky» (Торчок), автора Уильяма Берроуза.

В пятидесятых годах прошлого века эта небольшая книжица в мягком переплете стала настоящей бомбой, вызвав бурную реакцию у читающей американской публики и даже у властей США. Сегодня такая книга осталась бы наверняка незамеченной, никаких особенных художественных достоинств в ней нет.

Это история о буднях одного нью-йоркского наркомана, о том, как он кололся морфием, курил траву, подделывал рецепты, обманывал врачей, воровал деньги у пассажиров в метро, продавал наркотики. Автор сам был junky, писал исходя из личного опыта. В своей книге Берроуз почти не пытается разобраться в душе своего героя, зато очень подробно останавливается на описаниях его ощущений, добывании и технике употребления наркотиков. Но тогда, полвека назад, это было ново, смело.

Я критиковал книгу за художественные недостатки, но «ветераны» удивлялись, что за чушь я несу.

– Марк, в этом романе нет ни одной ошибки насчет употребления наркотиков! – для них это было высшим критерием достоинства книги. – Помнишь, как герой жевал пепел от выкуренной сигареты с опиумом, запивая его горячим кофе?

– Нет, не очень...– мямлил я в ответ.

– Марк, дорогой, значит, ты ничего не понял в этой книге! Или, может, ты по ошибке читал не «Junky», а «Войну и мир» Льва Толстого?

Кустарное изготовление шприцев из глазных пипеток, пережевывание опиумного пепла – сегодня это звучало чем-то вроде рассказов об изготовлении каменных топоров первобытными людьми. Но для них, ветеранов, это было их молодостью, их жизнью.

...В те далекие пятидесятые-шестидесятые годы наркомания в Штатах считалась не болезнью, а преступлением. Наркоманами занимались не врачи, а исключительно полицейские и судьи. И книга Берроуза открыла многим глаза на то, что наркоман, каким бы грязным и подлым он ни был, все же имеет свои переживания, привязанности, друзей и подруг. Он все-таки человек.

В те времена наркология в Штатах только начала выделяться из правоохранительной системы – в медицинскую. Еще не было такого обилия амбулаторных и стационарных клиник, не было и детоксов в их нынешнем виде. На специальных медицинских станциях наркоманам в состоянии тяжелейших ломок давали слабенькие успокоительные или обезболивающие таблетки типа аспирина, разрешали принять душ, и на этом лечение заканчивалось. Или же отправляли их в дурдома, где их привязывали ремнями к кроватям. Но чаще – отвозили в полицейские участки, а оттуда – в суд.

И вот, наконец, стали возникать первые стационарные лечебницы. Это был колоссальный прорыв в наркологии, и не только в Америке, и книга Берроуза внесла в это движение свою неоценимую лепту.

Правда, меры, применявшиеся к пациентам в тех лечебницах, по нашим сегодняшним меркам, были драконовскими и мало чем отличались от тюремных.

Я сидел в их кругу и слушал, как эти трое, вернее, четверо – вместе с Лизой, вспоминали славные годочки, когда они лечились в тех первых рихэбах. Пациентов там заставляли выполнять тяжелую, порой абсолютно бессмысленную работу. За малейшие нарушения наказывали или сразу выгоняли.

Но цель была не унизить, не наказать, а научить смирению. Заставить наркомана слушать и слышать. Не себя, но других. Чтобы он признал свое поражение, банкротство своей ошибочной философии.

Помимо жесточайшего режима и труда, впервые вводились и методы групповой психотерапии. Пациента сажали на так называемый «горячий стул» в центре зала. Каждый из присутствующих, таких же пациентов (а их могло быть и до пятидесяти), говорил сидевшему в центре весьма нелицеприятные слова: «Ты гордец. Ты лжец. Ты вор. Ты преступник. Ты последний торчок, junky» и т. д. Как бы пропускали сквозь строй. Такая «психотерапевтическая сессия» могла длиться до часа. Назначенный для этой порки должен был во всем соглашаться и благодарить товарищей по лечению за их правдивые, полезные замечания. Если же кто-то возмущался, начинал оправдываться и огрызаться, критика становилась круче, «удары палок» больнее. Заканчивалось либо тем, что человек взрывался – переходил на крик, лез в драку, тогда ему велели немедленно покинуть лечебницу, забрав свои вещи; либо он опускал голову и, подавив гордость, гнев и обиду, тихо произносил: «Спасибо, друзья, вы правы...»

Такие лечебницы существуют в США и сегодня. Однако в нынешнее гуманное время они все больше утрачивают популярность и воспринимаются, скорее, как реликты «мрачного психотерапевтического средневековья».

ххх

Я любил Лиз, когда она молилась. Лиза выросла в благочестивой католической семье, но, по ее собственному признанию, к религии по-настоящему обратилась только тогда, когда начала бороться со своей болезнью. Без церкви, без Бога, по ее словам, не выкарабкалась бы.

Это было правдой – ее душевный строй был чрезвычайно шатким. Лиз, бедная, нередко нервничала по пустякам, раздражалась, срывалась в гневе то на пациентах, то на коллегах. Друзья и враги у нее часто менялись местами. Иногда, закрывшись в кабинете, она плакала. Плакала, как обиженная девочка, и мне было ее очень жалко в такие минуты. Наблюдая за ней,я приходил к заключению, что без какой-то очень прочной внутренней основы Лизе не устоять. Она бы давно сорвалась и полетела в пропасть головой вниз, если бы не обрела Бога.

Когда она выходила из берегов и теряла равновесие, то, как утопающий за соломинку, хваталась за молитву.

– Ах, все это ерунда. Все они не стоят моих переживаний. Я стала слишком много ругаться. Много гневаться. Часто плакать. Это опасно. Это грех. Давай, Марк, помолимся. Тебе это тоже будет полезно.

Она знала, что я православный. Подкатывала ко мне в своем кресле на колесиках, брала мои ладони в свои. Затем опускала голову в черных волосах. Я тоже наклонял свою голову так, что мы едва не касались лбами друг друга.

– Если хочешь, вслух повторяй за мной. Можешь молиться на русском. Главное, молись, – она становилась очень серьезной.

Кто знает, в иное время и при иных обстоятельствах я бы к этим молитвам отнесся с иронией, как к театру.

Но моя жизнь изменилась. Ежедневно я сталкивался с чем-то совершенно новым, страшным. Все сильнее меня мучили безответные вопросы. Пошатнулась моя вера в справедливость. Я не знал, кто виноват в этом кошмаре, в уродстве и поругании всякой правды, – Бог или человек?..

– «Our Father in heaven...» – начинала Лиза глубоким грудным голосом, негромко, но очень отчетливо произнося каждое слово.

Я повторял вместе с нею – на русском, а иногда молчал. Но иным, внутренним зрением всегда видел некий свет. Благодатное тепло исходило от рук Лизы, от ее лба. Я явственно ощущал это тепло. Помню его и поныне…

Мы молились за себя, за всех наших родных, за всех пациентов. Крепко сжимали руки друг друга:

– Lord, give me serenity... Дай мне мудрости... Прости мои согрешения... Спасибо Тебе, спасибо за все...

Тюремный Эскулап Аркадий

В этой клинике мне посчастливилось познакомиться с удивительным человеком. Звали его Аркадий. Родом он был из Украины, но, прежде чем оказался в Штатах, долгие годы жил в Татарии, где работал тюремным врачом, хирургом.

Когда я встретил Аркадия в клинике, где он работал обычным наркологом, ему было семьдесят. Забегая вперед, скажу, что и сегодня поддерживаю с ним самые теплые отношения. Аркадий по-прежнему в отличной форме. В отношениях с коллегами ровен, всегда приветлив.

Дело, конечно, не в том, что Аркадий сумел так отлично сохраниться и душевно, и физически. Удивительна его судьба. И удивительный он человек. ...В клинике были и русскоязычные пациенты. Большинство из них были осуждены за торговлю наркотическими таблетками в крупных партиях. Они создавали преступные торговые сети, в которых были задействованы дистрибьюторы фирм-производителей и аптеки. Отсидев часть тюремного срока, освобождались досрочно, с условием, что будут лечиться, – эти русские торговцы не только продавали наркотические таблетки, но и сами были наркозависимыми.

Аркадий в прошлом – хирург. Хирург по призванию и врач от Бога.

С пациентами Аркадий всегдасоблюдал четкую профессиональную дистанцию. Вел себя с ними не как приятель, но и не как обвинитель, не как представитель Системы.

Будучи человеком рациональным, он предлагал пациентам взглянуть на свою жизнь и поступки здраво и трезво, так, как на это смотрят обычные, «нормальные» люди.

Пациентам такой подход не нравился. Они были уверены, что Аркадий ни черта не разбирается в их архисложной психологии, не способен вникнуть в причудливые изгибы их мысли. При случае напоминали, что он «никогда не торчал», поэтому понять их не может.

В Аркадии они видели все-таки не психотерапевта, а врача. В первую очередь, врача.

Его психотерапевтические сессии напоминали лекции или семинары в медицинском институте, где преподаватель поясняет студентам, как наркотики разрушают организм человека. Иногда для наглядности Аркадий пользовался доской и фломастером.

Не берусь судить, как глубоко получаемая информация западала в сознание его пациентов и насколько изменяла их жизнь. Все они, конечно же, хотели одного-единственного: поскорее отбыть «срок лечения» и получить бумагу «об успешном окончании».

Тем не менее, нет человека, кого не интересует собственное здоровье, что там у него происходит в печени, и почему порой побаливают почки.

Волей-неволейпациенты увлекались разговорами о здоровье. Признавались в своих страхах и тревогах на этот счет, задавали Аркадию различные вопросы Порой задумывались: «Надо же, как вреден кокс! И сердечко последнее время часто побаливает. Еще и вправду инфаркт заработаю». К своему «выпуску» почти все пациенты Аркадия были «подкованы» с медицинской точки.

Директриса Франческа относилась к Аркадию высокомерно. Он слабовато владел английским, поэтому на совещаниях в споры вступал редко и свою правоту доказать не рвался. К тому же был чрезвычайно скромным человеком. Не запуганным, не робким, а именно скромным.

Франческа обладала цепким умом администратора. На лету схватывала полезную информацию, умела находить подход к людям. Хорошо разбиралась в наркологии. Но глубоких медицинских познаний не имела.

В клинике постоянного врача не было – дорого, лишь три раза в неделю работала медсестра. А у пациентов – набор серьезных хронических болезней.

Франческа знала, что Аркадий в прошлом – хирург, начальник больницы. Когда случалось ЧП, она неслась к нему в кабинет.

– Аркадий, миленький, please, – брала его под руку и вела за собой в какую-нибудь комнату, где едва сидел в кресле или лежал на полу пациент.

У одного резко упало давление, у другого – эпилептический припадок, третьему вдруг стало плохо непонятно от чего,

И тогда раскрывался врачебный опыт Аркадия. Спокойно, решительно, без суеты он оказывал пациенту необходимую помощь. Давал стоявшей рядом Франческе совет: вызывать ли «скорую» немедленно, или же имеет смысл подождать.

В такие моменты они как бы менялись местами: обычно самоуверенная Франческа выглядела послушной помощницей, санитаркой, а всегда тихий Аркадий – начальником крупной больницы, в руках которого человеческие жизни.

Его бывшая работа тюремного врача вызывала у меня большой интерес. Разговаривать с ним об этом в рабочее время мы не могли – Аркадий работал на совесть.

Когда мы познакомились поближе, он пригласил меня к себе домой. Его жена Анна подала к столу фрукты, разлила чай. Аркадий достал альбомы со старыми фотографиями.

– А вам тюрьма, случайно, не снится? – спросил я, рассматривая фотографии.

– Недавно приснилась больница – ординаторская, койки, пациенты... В этом была вся моя жизнь…

И начался наш разговор о его прошлой работе, разговор, продлившийся не один вечер.

Слушая Аркадия, я словно переносился в далекую Казань, в больницу, которая обслуживала все колонии, тюрьмы и следственные изоляторы Татарии. В ту больницу Аркадий впервые вошел, закончив мединститут, и проработал там более тридцати лет: сначала хирургом, а потом начальником больницы.

Он имел редкую память, помнил имена пациентов-заключенных, их болезни. В своей спокойной, рассудительной манере описывал сделанные им когда-то операции, рассказывал о трагических случаях в тюрьмах – бунтах, убийствах, массовых отравлениях заключенных…

Плохонькую тюремную «больничку», без достаточного оснащения и персонала, Аркадий когда-то вывел на уровень городской больницы, с оборудованной операционной, современными лабораториями, высококвалифицированным штатом сотрудников.

Я словно смотрел фильм, где среди зверств, ненависти, грязи выделяется светлая фигура врача, который отлично понимает, с какой публикой – зэками – имеет дело, и все равно в каждом из них видит, в первую очередь, больного, который нуждается во врачебной помощи.

– ...Приходит ко мне заключенный по фамилии Лапшин, просит оставить его в больнице. Оказывается, он проигрался в карты, и возвращаться в колонию ему нельзя было – убьют. Вдруг он вынимает из кармана 125-миллиметровый гвоздь и на моих глазах погружает его себе в рот. Представляете? – рассказывал Аркадий очередной случай. – Или вот: в больнице ЧП – пациенты в туберкулезном отделении где-то раздобыли спирт, перепились и захватили отделение! Дежурная служба предлагает применить силу. Но я решил попробовать обойтись без крайних мер и утихомирить их словами…

Аркадий рассказывал о далеком прошлом, а сидевшая рядом жена изумленно вскидывала брови: «Неужели было и такое?» Только сейчас, во время нашего разговора, Анна узнавала некоторые жутковатые подробности прошлой работы мужа. К примеру, единственным средством защиты тюремного врача была вмонтированная в стол кнопка тревожной сигнализации, которая часто не работала. Или рассказ о том, как однажды под матрасом одного зэка обнаружили три заточенных напильника, специально изготовленных для нападения на Аркадия...

Каждый раз, покидая дом Аркадия, я задумывался над тем, что же заставило этого человека, одаренного врача и администратора, связать жизнь с тюремной больницей, с заключенными, постоянно подвергать себя риску? И зачем здесь, в Америке, он вновь ежедневно сталкивается с чужой болью, жестокостью, покалеченными судьбами?..

Об этом человеке нужно писать в газетах, показать его по ТВ! Я связался с редакцией российского телеканала в Америке. Их студия находилась в Нью-Йорке, в Манхэттене. Рассказал про Аркадия, сказал, что готов помочь устроить с ним интервью. Уверял, что это будет очень интересно, тем более что Аркадий – отличный рассказчик. Мне ответили, что сначала должны получить «добро» из центральной московской редакции.

К превеликому удивлению, дело не заглохло, и Москва «дала добро». «Снимайте!»

Приехала телегруппа: оператор, журналистка. Телекамеры, провода, лампы для освещения. «Раз-два-три: съемка... Как он сидит в кадре? Давай прогоним этот кусок еще раз...» Снимали Аркадия и дома, и в клинике. Сняли получасовой документальный фильм, потом показали в России и на русском канале в Америке.

После этого Аркадия в клинике стали называть «кинозвездой». Аркадий улыбался в ответ так, словно ему было неловко, что он оказался в центре всеобщего внимания. Из-за него – столько шума…

Все-таки редкий человек!

Новые открытия. Не верю!

Помимо проведения психотерапевтических сессий, каждый нарколог занимался приемом новых пациентов. Вот как это происходило.

Я приглашал в кабинет нового пациента, сидевшего в зале ожидания. Они входили со своими старыми сумками в руках. Что означало: только что из тюрьмы, освободился досрочно, отправлен на принудительное лечение и жить ему негде. Денег у него нет, работы тоже, родные и близкие от него отказались. Только список судимостей и старая сумка с вещами. Вот и весь жизненный багаж. Внизу, под зданием клиники, новичка уже ожидал вэн, чтобы везти в дом трезвости.

Я задавал пациенту вопросы по вопроснику: какой наркотик и в каких дозах Вы употребляли? Какое у Вас образование? Работали ли Вы когда-либо? и т. д. Затем мы отправлялись с ним в уборную для токсикологического теста. А в зале ожидания уже нетерпеливо барабанил пальцами по коленям новый, только что прибывший.

Неподдельное удивление у меня вызвали ответы на вопрос об образовании. Подавляющее большинство пациентов, вне зависимости от их цвета кожи, не имели школьного аттестата. Не может быть! В «столице мира»? В Америке? В стране с самыми передовыми технологиями, где в университетах собраны лучшие мозги со всего мира? В Америке, заваленной компьютерами, где едва ли не каждый день делаются научные открытия?!

Быть может, в американских университетах и собраны великие умы, и вручают светилам науки премии, и компьютеры сегодня стоят едва ли не в уборных. Но со всеобщим образованием это никак не связано. Поначалу я удивлялся, когда пациент говорил, что из обязательных двенадцати школьных классов закончил только десять или одиннадцать. Это казалось странным, диким. Прошло немного времени, и пациент со школьным аттестатом уже вызывал у меня неподдельное удивление, даже восхищение: «Вот молодец! Вот так да – сумел окончить среднюю школу!» Ну, а ежели вдруг встречался кто-то с одним или двумя семестрами в колледже, такого уже можно было считать Эдисоном!

Но образование, вернее, его отсутствие, было не самое значительное среди других моих открытий.

Это был бесконечный поток горя. Горя, которое не кричало, не рыдало и не заходилось в истерике. Это было горе иного порядка: оно имело суровое лицо в шрамах, с выбитыми или сгнившими зубами, с руками в наколках и порезах от ножей, с огнестрельными ранами на теле. С полностью разорванными семейными связями. С бесконечными посадками за грабежи, торговлю наркотиками, за квартирные и магазинные кражи. При полном отсутствии какого-либо трудового стажа. Без какой-либо специальности. С различными хроническими болезнями.

Первые пациенты вызывали у меня сочувствие: всё в их жизни переломано и перекалечено, никакого просвета. Я внимательно их выслушивал, обещал куда-то позвонить, что-то разузнать. Но поток не иссякал. Со всех тюрем штата, из судов, детоксов и психбольниц ехали в клинику люди со старыми сумками.

На моем столезловеще росла гора незаполненных бумаг. На стул передо мною садился один пациент за другим. Я не запоминал ни их лиц, ни имен.

– Какие Вы употребляли наркотики?

– Кокаин.

– А траву?

– Да, и траву.

– Пили?

– Да.

– Какие у Вас медицинские проблемы?

– Гипертония, кажется.

– Образование?

– Девять классов.

– Имеете родственников?

– Бывшая жена и двое детей. Никаких контактов с ними нет.

– За что Вы были судимы?

– За воровство.

– И за хранение наркотиков?

– Да, и за хранение наркотиков.

– Специальность?

– Никакой.

И так, бегом, уже галопом, вопрос – ответ, «галочки», «крестики» в пустых квадратиках. Нет времени посмотреть в глаза.

Мне тогда часто казалось, что это не я, а кто-то другой в моем облике – некий Марк из России, с дипломом нарколога – сидит в этом кабинете за столом и задает одни и те же вопросы мелькающим перед ним людям.

Основательно нарушился мой сон: ничего нельзя было разобрать в ночной мешанине двигающихся серых фигур. И вдруг, сквозь чье-то невнятное бормотание, гремит мой голос: «Сэр, идемте сдавать мочу!» (Let`s go to take your urine, sir). Это были мои первые сны на английском языке...

Думаю, нужно сказать пару слов о токсикологическом тесте, составляющем важную часть лечения наркомана/алкоголика. Тогда станет понятно, почему фраза: «Сэр, идемте сдавать мочу!» вторглась в мои сны.

Итак: пациент в уборной сдает наркологу баночку со своей (извиняюсь, но более нежных, благоухающих синонимов нет) мочой. Нарколог опускает в эту баночку белую пластиковую палочку с обозначением на шкале-индикаторе различных наркотиков. В том случае, если моча «грязная», на индикаторе в течение нескольких минут появляется красненькая полоска напротив названия определенного наркотика. Позитивный результат или негативный. Чистый или грязный.

От этой тоненькой красненькой полоски зависит... О, как много зависит от этой полоски, трудно даже себе представить! Зависит, быть может, будущее. Завтрашний день. Да нет же, день сегодняшний.

Правила были очень строгими: «грязного» пациента из дома трезвости сразу выгоняли. И тогда ему уж точно жить было негде, разве что в какой-либо ночлежке или просто на улице. А в прокуратуру из клиники поступал звонок, что такой-то пациент употреблял наркотик. За это ему грозил либо закрытый стационар с длительным интенсивным курсом лечения, либо тюрьма.

Удивление у меня, однако, вызывало не только то, что этих людей не останавливает тюрьма. И даже не то, что это совершенно не согласовалось с их речами о пользе трезвости. Поражало другое: практически все они уверяли и меня, и друг друга, что они «чистые». Не моргнув глазом, не дрогнув ни одним мускулом лица, говорили:

– Да, доктор. Даже забыл, как тот проклятый кокс нюхать. И не хочу помнить, гори он синим пламенем!

Затем мы шли в уборную и...

Первое время я не верил своим глазам – почему? Откуда красная полоска?

– Сэр, у Вас позитивный результат на кокаин.

– Да, док? Не может такого быть!

Я брал новый тестер, снова окунал его в баночку. Быть может, «техническая» неполадка? Может, тестер плохого качества?

Пациент стоял рядом и задумчиво смотрел, как и на другом тестере снова медленно проступает красная полоска.

Я вскидывал брови:

– Сэр, у Вас все-таки позитивный результат на кокаин.

– Да, док? Неужели? Что Вы говорите...

Словом, поток горя сливался с потоком лжи.

Я уже понимал, что не нужно верить своим ушам. Уши – ненадежное средство для определения честности. Язык – тоже очень сомнительное средство. Слова ничего не стоят, грош им цена.

Только глаза. Глазам можно верить. Своим глазам, не чужим. Глаза не врут. Красная полоска – это правда. Единственная правда. Верить можно только ей. Только она – мерило честности. Проступила красная полоска – нет этому человеку доверия. И нет у него будущего. Ему дорога – в тюрьму. Не проступила – значит, человек чист. Чиста его совесть. Чисты глаза. Такому можно верить. Сегодня можно. А завтра?

Разделила тонкая красная полоска мир – на чистых и грязных, на позитивных и негативных, на тех, у кого есть будущее, и у кого его нет...

ххх

Менеджером в тех домах трезвости был афроамериканец лет сорока, по имени Джим. Сам «из бывших», Джим не так давно закончил лечение и начал свою профессиональную карьеру.

Это был злой, дерзкий человек, который после долгих лет унижения получил власть над себе подобными, такими же, каким вчера был он сам. Из грязи в князи. Джим отвратительно лебезил и пресмыкался перед персоналом клиники, зато с высокомерием и грубостью обращался с пациентами, норовя всякий раз их унизить, напомнить, что они – никто и ничто. Кричал на них, подгонял, чтобы живее выходили и садились в вэны, словно гнал скот. Точно так же он самоуправствовал в домах трезвости, назначая своими подручными (их называют сержантами или капитанами) тех, кто ему нравился и так же рвался во власть. В обязанности Джима входила и процедура изгнания из дома трезвости тех, кто был уличен в употреблении наркотиков, что он проделывал с большим наслаждением.

Франческа хоть демонстративно держалась подальше от верного пса Джима, уж больно он был одиозен, но, подозреваю, его работой была довольна, ценила его за преданность и готовность служить.

Пациенты Джима ненавидели. Однако малейшее возмущение с их стороны в его адрес Джима трактовалось как бунт, и бунтаря тут же выгоняли на улицу.

Пациенты часто жаловались на самоуправство Джима и на чудовищные бытовые условия в домах трезвости. Кроватей там не хватало, спали они там на полу, на матрасах; отопление и кондиционеры работали плохо. В тех чудных домах трезвости обитали сонмища тараканов, клопы и прочие насекомые. И хвостатые мышки.

Ушам своим я уже не слишком доверял. Но пациенты порой задирали свитера и футболки, показывая на теле кровавые волдыри от укусов клопов. Глазам приходилось верить.

Разумеется, там процветало воровство – воровали деньги, плейеры, мобильные телефоны. Помимо прочего, все страдали от невозможности уединиться, от отсутствия личного пространства. Не все следили за личной гигиеной, одежда у многих была ветхая, нестиранная. Некоторые принимали выписанные врачами сильнодействующие психотропные лекарства, вызывающие специфические запахи. И над всем этим – самоуправство Джима с его сержантами и капитанами. Словом, это было еще то лечение...

На меня пациенты смотрели, как на чудака. Русского чудака, который ни черта не смыслитни в наркоманской, ни в тюремной, ни в уличной жизни. «Книжный умник. Еще и пытается нас чему-то учить». Впрочем, видя мое сочувствие их нуждам, старались быть со мной повежливей.

Как защитник униженных и оскорбленных, я шел к нашей очаровательной директрисе, вернувшейся из очередного бутика с ворохоммодных тряпок. Говорил ей, что условия в домах трезвости архиплохие. Нужно что-то делать...

Франчи моргала прелестными глазами. Она только что – из бутика, понятно, там шелка, кожи, меха. Музыка, примерочные, зеркала. А тут какие-то поломанные кондиционеры, мыши, клопы... Фи.

Нетерпеливо меня перебив, Франческа отвечала, что она обо всем знает, и меры уже принимаются. Напоминала, что я все-таки не домоуправ, а нарколог, и должен заниматься лечением больных. Вскользь замечала, что бытовые и ремонтные услуги нынче стоят дорого, а зарплату хотят получать все сотрудники. Наш разговор обычно на этом заканчивался.

Расставшись с Франческой, я изливал свое недовольство перед Лизой. Но и она умеряла мой гнев:

– Да, Марк, ты прав. Франчи, конечно, жадная сука, на всем экономит. Но тебе не кажется, что пациенты тебя водят за нос? Они ведь специально переключаются на другие темы, лишь бы не говорить о наркотиках. Наркоманы не хотят говорить о наркотиках, это их самый больной вопрос. Они готовы тебе рассказывать про все на свете, о клопах и мышах, всю душу вывернут перед тобой наизнанку. Но только о наркотиках будут молчать. Им про это говорить стыдно, страшно. Они эту тайну прячут ото всех. Поэтому и грузят тебя бытовухой. Понял?

Я уже не сомневался, что совершил ошибку, выбрав эту профессию. Не знал, кого винить во всем: себя, Франческу, пациентов? Все чаще меня охватывала растерянность, отчаяние. Я совершенно не понимал этих людей. Не видел никакой пользы в том, чем занимаюсь.

Уйти? Бросить? Выбрать какую-нибудь другую специальность? А может, вернуться в Россию? В Россию, в Россию... Там все знакомо, все родное. Перед мысленным взором часто возникал яблоневый сад рядом с нашим пятиэтажным домом. Ветки яблонь доставали почти до окон нашей квартиры на втором этаже. Летом я спал на балконе, на скрипучей раскладушке. Вдыхал запах яблонь. По утрам слушал пение птиц, кутаясь в шерстяной плед. Ах, как хорошо это было, как хорошо!..

Но наступало американское утро нового рабочего дня. Смыв под душем ночные кошмары, я быстро одевался и мчался к автобусной остановке...

Тогда я еще не понимал, что столкнулся с «тяжеловесами», самыми сложными пациентами – наркоманами из криминального мира, вдобавок еще и бездомными. Крутые парни. Круче не бывает.

Откуда же мне было знать, что в блестящем, великолепном Нью-Йорке, помимо бодреньких биржевиков на Уолл-Стрит и беззаботных туристов на Таймс Сквер, существует целая армия несчастливых парней, по разным причинам очутившихся на самом дне. Речь идет не об одиночках – о тысячах.

Система отправляет их по трем потокам: в тюрьмы, нарко- и психлечебницы и дома трезвости. Если кто-то из этой Системы выпадает и, очутившись на улице, начинает снова употреблять наркотики, грабить и воровать, то обычно это длится недолго: выпавшего вскоре подбирают и погружают обратно, в один из потоков. Эти люди практически полностью утратили навыки человеческого общежития. Сравнительно немногим из них удается выкарабкаться.

По сей день удивляюсь, почему я тогда не хлопнул дверью и не ушел из наркологии навсегда? Какие силы меня удержали?

Поворот судьбы

Неизвестно, как долго терзался бы я сомнениями и к чему бы они привели. Ситуация разрешилась самым неожиданным образом.

А началось все с... обыкновенной зубной боли. Мой коренной зуб стал сильно отравлять мне жизнь. Побаливал он давно, но заняться им было недосуг. Теперь же боль стала нестерпимой.

Дантист сделал рентгеновские снимки и вынес приговор: нужно удалять нерв и ставить коронку. Еще, к моему ужасу, обнаружилось, что подгнивает верхнечелюстная кость. Требовалась операция. Медицинская сторона проблемы, однако, меня испугала гораздо меньше финансовой. Стоило дантисту назвать цену за коронку и операцию, как зуб тут же перестал болеть. Увы, ненадолго.

На работе нас обеспечивали медстраховкой, но она была плохонькой, многие врачебные услуги и лекарства не оплачивала, как не оплачивала и услуги дантиста.

...Когда-то, еще в России, я читал книгу Владимира Лобаса «Желтые короли Нью-Йорка». Роман о нью-йоркских таксистах. Увлекательнейшая книга, в США в девяностые годы попала в список бестселлеров. И в Америке, и в России ею зачитываются по сей день.

Герой книги – иммигрант из России, работал в Нью-Йорке журналистом на радио «Свобода» и горя не знал. Неожиданно у него заболел зуб, а медстраховки не было. Пошел к дантисту и... для того, чтобы раздобыть деньги на зубные коронки,стал подрабатывать водителем «желтого» такси. И до того увлекся новой работой, что бросил радио «Свободу», от зари до зари крутил баранку. Стал миллионером, боссом целой корпорации такси! Правдивая книга, судя по всему, автобиографическая.

Единственное, что мне в том романе не понравилось, это повод, из-за которого герой так круто поменял свою жизнь: уйти из мира журналистики, с престижного радио «Свобода» , в мир грубых шоферюг и диспетчеров! И все это из-за какой-то зубной боли? Слишком банально. И неправдоподобно.

И вот теперь, спустя пятнадцать лет после прочтения этой книги в России, я сидел в своей крохотной квартире в Нью-Йорке, быть может, на той же улице, где когда-то жил тот «желтый король». Сидел с распухшей левой щекой, глотал аспирин и хмуро подсчитывал, на чем смогу сэкономить и сколько времени мне понадобится, чтобы собрать нужную сумму на коронку и операцию...

...Чем была хороша Франческа, так это своей справедливостью. Ни для кого из сотрудников не делала исключений – эксплуатировала всех одинаково. Из каждого, как могла, выжимала пот по максимуму и платила каждому, как могла, по минимуму. Сотрудники роптали, грозились уйти в другое место, где больше платят, но за все это время из десяти ушел только один Боб.

...О, не ходите к своим боссам по такому ужасному поводу! Не мучьте их! Не отравляйте им жизнь! Вы же знаете, как вытягиваются их лица, какое смертельное уныние отображается в их глазах, когда Вы просите у них поднять Вам зарплату. Кто на Земле, скажите, несчастнее их в этот момент?..

Я вежливо напомнил Франческе условия моего приема на работу: когда она, подписывая со мной контракт, пообещала вернуться к разговору о моей зарплате через год. С тех пор, говорил я, прошло почти два года, и самое время этот щекотливый вопрос обсудить.

Франчи смотрела на меня, качая своей чудной головкой в новой стрижке. Ее темно-сиреневая блузка гармонировала по цвету и фасону с ее темным пиджачком.

Ее глаза заволокла искренняя печаль:

– Марк, дорогой, ты же знаешь, что я люблю тебя...

Я с удивлением посмотрел на нее. Неужели ослышался? «Марк, дорогой... я люблю тебя...»

– Но сейчас, – продолжала она, – клиника переживает тяжелые времена. Ты себе не представляешь, как трудно вести этот бизнес, конкуренция сумасшедшая. Извини, Марк, не могу. Не могу поднять тебе зарплату даже на доллар...

Ах, так?! Сегодня же куплю себе новый костюм и новые рубашки! Составлю резюме! Буду врать на интервью, врать, что я специалист с большим стажем, что работал с наркоманами еще в России и знаю, как эту проклятую болезнь лечить!

...В Америке существует замечательная традиция: дарить уходящему с работы открытку, где сотрудники на прощанье пишут ему свои пожелания.

«Удачи тебе, Марк, на новой работе! Не забывай нас, звони! Верю в тебя!» Торт, пицца, пепси-кола. Помню задушевный прощальный спич Франчески, теплое рукопожатие Аркадия, заплаканные глаза Лизы...

А ту открытку с пожеланиями удачи храню по сей день.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Женское лицо

Новая амбулаторная клиника, где я теперь работал, входила в крупный наркологический комплекс, филиалы которого были разбросаны по всему Нью-Йорку и даже в ап-стэйт (часть штата за пределами большого города). Моя нынешняя зарплата была почти вдвое выше той, что я получал на прежнем месте; предоставляли и отличную медстраховку. Клиника, правда, находилась в криминогенном районе Бронкса, зато условия работы были куда лучше, чем на «фабрике по выжиманию пота» у Франчи.

Теперь у меня был свой отдельный кабинет и не такие сумасшедшие нагрузки. Во всяком случае, исчезло ощущение потока, когда пациенты воспринимались бревнами на лесосплаве. Появилась возможность присматриваться к ним внимательней, прислушиваться к их словам.

Забегая вперед, скажу, что в этой клинике существовала другая проблема. Бесконечные сплетни, наушничество, подсиживания друг друга, война за должности, за благосклонность начальства – такова была, как говорится, рабочая атмосфера. Постоянно создавались различные блоки, враждовавшие между собой, существовала оппозиция администрации и группа лояльных.

Эта паучья война велась, разумеется, не без ведома директора, белого американца по имени Стивен. Был он человеком мягким, нерешительным, поэтому казался легкой добычей для каждой политической группировки, желавшей склонить его на свою сторону. Однако, при всей своей мягкости, мистер Стивен был мастером маневра и непредсказуемого хода. И когда одна группировка уже собиралась торжествовать победу, директор в последнюю минуту оставлял этот лагерь и давал обещанную вакантную должность кому-нибудь из побежденных! И начинались новые перестановки, дипломатия, тайные переговоры и т. д.

Все это ужасно отвлекало и мешало работать. Тот, кто не хотел в этом участвовать, плотно закрывал дверь своего кабинета и завешивал окошко табличкой: «Идет сессия. Просьба не беспокоить!»

ххх

Это была моя первая пациентка. До сих пор я имел дело только с крутыми парнями, пришедшими лечиться не по своейволе, а по воле судей и прокуроров. И вдруг – дама.

Сказать, что Римма была красива, значит, ничего не сказать. Еврейка, родом с Кавказа, чертовски стройная, чертовски обаятельная. В клинику обычно приходила в стильном джинсовом костюме. Я не специалист по размерам женских бюстгальтеров, но могу смело утверждать, что Римма носила лифчики не самых маленьких размеров. Жаль, что столь привлекательная от природы девушка изуродовала себя увесистыми силиконовыми сиськами. Пожалуй, это было единственным, что выдавало в ней стриптизершу.

От меня Римме нужно было письмо в суд, где судья в скором времени должен был решить, может ли Римма видеться со своим ребенком, и если да, то как часто. Ее пятилетний сын тем временем жил у мужа, который подал на развод и добивался, чтобы Римму лишили материнских прав.

Признаться, в то время, пытаясь как-то скоротать одинокие вечера и немного скрасить холостяцкое житье-бытье, я порой заглядывал в стриптиз-клубы. Там, в ласках женщин, влекущих куда-то в сумрак зала, было легко забыться, поверить хоть на миг, что мир полон нежности и тепла...

Мое знакомство с Риммой произошло как раз тогда, когда я принял решение оставить пагубную привычку посещать стриптиз-клубы, где пленительные дамы чрезвычайно ловко опустошали мои карманы. Вот уж действительно, Бог шельму метит: встреча с Риммой для меня стала испытанием вдвойне.

Римма танцевала в одном из Манхэттенских стриптиз-клубов. Она часто ездила с бой-френдами отдыхать, нюхала кокаин, пила. Правда, еще не скатилась на самое «дно». Дно? О чем вы говорите? Вы в своем уме?! Римма производила впечатление беззаботной, почти счастливой молодой женщины. Правда, не имела ни высшего, ни даже законченного школьного образования. Считала себя немного бестолковой и безалаберной. Впрочем, так оно и было. Муж, по ее словам, был редким занудой, говорил только «правильные» слова и был озабочен исключительно бытом. А Римме хотелось огней, света, музыки, сумасшедшей любви...

Что поделать, она легко влюблялась в очередного кавалера, отправлялась с ним в сладкое путешествие, отрывалась в ресторанах, шиковала в отелях, но вскоре этот кавалер почему-то смотрел на нее как на обычную, извините, блядь. И прогонял.

Она была очень ранима. Разрывы и расставания с мужчинами переживала весьма болезненно. Как-то раз мне позвонили из отделения «Скорой помощи», чтобы подтвердить информацию о Римме. Оказалось, что после того, как ее бросил очередной ухажер, она напилась и обкурилась, залезла на крышу 22-х этажного дома и танцевала там на самом бортике...

От меня ей нужна была бумага для суда, больше ничего. Просила написать, что она «хорошая и чистая». Надеялась, что судья разрешит ей видеться с сыном в любое время, без всяких ограничений. А муж утверждал, что она – активная наркоманка, и ее к ребенку вообще нельзя подпускать.

Ах, какое шоу она устраивала в моем кабинете во время сессий! Стул, правда, – не сцена в стриптиз-клубе. Поэтому ей приходилось ухищряться, не вставая со стула: выгибала свое молодое роскошное тело так и этак, наклонялась, соединяя локти обеих рук на груди, бесконечно поправляла шлейки лифчика...

И тогда в моих глазах вспыхивали странные звездочки. Глядя на Римму, я словно переносился в грохочущий зал стриптиз-клуба, в зал чарующих улыбок и шелковистой кожи женских бедер. Короче, боролся со своим безумием тоже...

Римма плакала – без шуток, плакала горько, оттого, что так все плохо получилось у нее в жизни, что она никудышная мать, но сын для нее дороже жизни, и если она не сможет его видеть, то этого не перенесет...

– Но ты же нюхаешь кокаин. И пьешь водку, – сказал я, не в силах отвести глаз от ее грудей, выпирающих из-под маечки. – Подумай, как это может отразиться на твоем ребенке.

– Иногда нюхаю, врать не буду, – призналась она. – Но порой так сильно хочется, так хочется... Ты ведь меня понимаешь, Марк. Ты же тоже когда-то торчал.

– Да, было дело... – глубокомысленно ответил я, втайне обрадовавшись, что меня признали «своим». Значит, я уже кое-чему научился, могу притвориться и сойти за «за своего». Я – ваш! Не стыдитесь меня! Будьте со мной откровенны!..

– Не ври, Марк! Ты даже не знаешь, как выглядит пакет кокаина! Как ты можешь меня чему-то научить? Еще и врешь!

Когда говорят, что от стыда горят кончики ушей, это не аллегория. Это правда. Из всех известных проявлений стыда это, наверное, самый мучительный – когда горят кончики ушей. Не смотрите в глаза, чтобы понять, испытывает ли человек стыд. Смотрите на его уши!

Пристыдив меня, Римма снова принялась «танцевать» на стуле. И слезы лила.

– Хорошо. Ты хочешь бумагу в суд, тогда сдай сейчас мочу для токсикологического теста, – твердо сказал я.

Она взглянула на меня с некоторым напряжением:

– Не могу. У меня… месячные. Знаешь, когда у меня месячные, у меня сильно болит вот здесь, внизу живота, и я становлюсь очень нервной, раздражительной... Прости меня, Марк, если я тебя чем-то обидела. Помоги мне – напиши мне хорошую бумагу...

(Пациентки, желая уклониться от токсикологического теста, часто прибегают к этой уловке – говорят, что якобы у них месячные – авт.)

Все-таки я сдался – написал ей письмо для суда. Все там наврал. Римма ведь и без того несчастна, считает себя бестолковой и непутевой. Если лишится материнских прав, что ей останется в жизни? Так думал я.

Римма была слишком легкомысленна. И на свою прогрессирующую наркоманию смотрела, как на очередное безобидное увлечение.

Впрочем, и я, еще «совсем зеленый», с умилением смотрел вслед Римме вслед, счастливо уходившей по коридору клиники с липовой бумагой в руке. Смотрел, честно признаться, и на ее роскошные бедра, которыми она так лихо, профессионально виляла.

Ни я, ни она не догадывались, куда лежит ее путь.

Спустя несколько недель она мне позвонила и радостно сообщила, что, благодаря моему письму, судья принял решение в ее пользу. Ей разрешено практически без ограничений видеть сына! Теперь она полностью изменит свою жизнь. У нее уйма «правильных» планов: получить GED (эквивалент школьного аттестата), сменить работу стриптизерши на другую, пристойную, скажем, продавщицы в магазине; пойти на курсы косметологов. А потом отвоевать себе сына, чтобы жил вместе с ней...

Последний раз я узнал о Римме года через три, когда работал в амбулаторной клинике одного госпиталя, где было и детоксификационное отделение, куда попадали наркоманы/алкоголики в состоянии ломок. Амбулаторную клинику связывала с детоксом общая электронная система, поэтому каждый нарколог имел доступ к информации обоих отделений.

Однажды в списке новопоступивших в детокс пациентов я увидел имя и фамилию Риммы. Позвонил туда – убедиться, что это именно она, а не ее тезка-однофамилица.

Чудес не бывает. Это была та самая Римма. Я побеседовал по телефону с наркологом из детокса, расспросил его о Римме. Сказал, что когда-то был знаком с нею. Даже упомянул о ее незабываемом шарме:

– Постараюсь завтра зайти к вам в детокс, чтобы повидаться с ней.

– Чего на нее смотреть? – холодно отозвался коллега. – Лежит на кровати, тощая, вся в прыщах. Никакого шарма. Обычная потасканная блядь из борделя...

ххх

Сказать ли, что Римма и сотни, тысячи ей подобных женщин – никудышные, дрянные матери? Что пакетик с наркотиком любят больше, чем родных детей? Что из-за таких горе-матерей дети попадают в Систему, где за ними наблюдают специальные работники из агентств по защите детей, где их дела бесконечно рассматриваются в судах, что из-за таких мамаш детей сдают в приютские семьи и приютские дома?

Да, да, все это правда. И нельзя их прощать, нельзя их жалеть. Пусть калечат свои собственные жизни – их право, но детей-то за что?

И все же... Припоминаю и другую, похожую на Римму, итальянку Мелису. И русскую девушку Валю. И чернокожую Жасмин. Все они ходили по судам, где обещали, клялись, рыдали, умоляя судей не лишать их материнских прав.

Порой им разрешалось брать детей к себе, на оговоренное время. Какой радостью тогда светились их лица! А иногда они приводили своих детей в клинику, чтобы похвастаться ими перед всеми.

Будущее этим молодым женщинам рисовалось в розовом цвете, и картинки у всех были схожи: они закончат лечение, никогда больше не будут заниматься проституцией, судьи полностью восстановят их материнские права. А там... овладеют нормальной специальностью и заберут детей к себе. Будут покупать им самую лучшую одежду, отдадут их в престижные школы и колледжи...

Они мечтали, как любят мечтать о будущем все наркоманы, используя для своих картинок исключительно розовые краски, потому что в их прошлом преобладали серые.

Увы, не всем из них удавалось пройти через ворота того нарисованного рая, не все успешно заканчивали лечение и возвращали себе детей. После очередного срыва некоторые, отчаявшись, погружались в еще больший разврат и наркоманию, чем прежде. Знаю одну, которая после лишения ее материнских прав попыталась покончить с собой. Но не смогла и очутилась в сумасшедшем доме...

ххх

Некоторые коллеги (мужчины) советовали мне: если есть такая возможность, лучше вообще не иметь среди своих пациентов женщин. Легче, говорили они, работать даже с отпетыми уголовниками, чем с женщинами, особенно молодыми и красивыми.

– Ты себе не представляешь, что они вытворяют, – делился со мной коллега, пуэрториканец по имени Эрнест. – Женщины... Никогда не поймешь, когда они врут, когда говорят правду. Мне кажется, они сами этого не знают. Они устраивают в твоем кабинете настоящий стриптиз. Нет, не обязательно раздеваются, хотя иногда пробуют делать и это. Они устраивают стриптиз душевный, стриптиз признаний и откровений, снимают с себя один наряд за другим. И когда думаешь, что этот наряд последний и стриптиз откровений закончился, оказывается, – еще нет, это только начало. А ты уже весь изнемог, уже хочешь ее и постоянно думаешь о ней, и даже во сне ее видишь. Какое уж тут лечение, если у тебя на нее... – он сжал кулак и согнул в локте свою мускулистую, татуированную руку.

ххх

Больше половины женщин, ставших наркоманками, вне зависимости от расы, национальности или страны, откуда они были родом, в своем прошлом – в отрочестве и ранней юности – претерпели разного рода сексуальные надругательства или жестокости.

Повлияли ли эти психологические травмы на их дальнейшую судьбу, на то, что они взяли в руки шприц? Вне сомнений.

Легко и быстро, однако, такие травмы не лечатся. Не порез на руке.

ххх

В любой наркологической клинике, можно смело утверждать, представительниц прекрасного пола меньше, чем мужчин. С чем это связано?

Скорее всего, с тем, что по своей природе женщине все-таки в большей степени, чем мужчине, присуще чувство долга и ответственности перед собой и семьей, и это ее удерживает от опасных увлечений

Но женская наркомания страшнее мужской, хотя бы потому, что женский организм разрушается сильнее и быстрее, чем у мужчины, а эмоциональные последствия – просто катастрофические. Ведь если мужчина добывает деньги на приобретение наркотиков воровством или грабежами, то для женщины самый легкий и распространенный путь – торговать своим телом.

А денег нужно много, ох, как много – крэк или героин стоят нынче дорого, и цены на них не падают даже в праздники.

Некоторые наркоманы тратят на наркотики сто долларов – В ДЕНЬ. Некоторые – двести. Встречаются и рекордсмены – до трех сотен спускают! А тот, кто торчит на крэке, как говорится, «сел на трубу» (крэк курят из специальной трубки), может в день и тысячу потратить.

Да, мы знаем, наркоманы, большие сочинители и фантазеры, любят приукрашивать свои геройства, чтобы произвести впечатление на окружающих. И себя тоже любят впечатлять. Тем не менее, эти цифры – от ста до двухсот долларов в день на наркоту – реальные, ничуть не преувеличенные.

Где такие деньги брать? Работать, употребляя наркотики, не получается. Работа мешает. Вот и подсчитайте, сколько раз женщина должна себя продать в день, в час, чтобы находиться под кайфом.

Не располагаю точными расценками на услуги нью-йоркских проституток. К тому же бизнес этот весьма разнообразен: от престижных эскорт-сервисов, когда речь идет о тысячах долларов, до самой грязной уличной проституции в нищих районах Нью-Йорка, где разовая услуга, говорят, стоит двадцать долларов.

Но любой род проституции почти всегда связан с употреблением наркотиков. Во-первых, в одурманенном состоянии этим заниматься не так противно. Во-вторых, клиенты часто хотят, чтобы вызванная мадам вместе с ними красиво и пила, и нюхала.

В клиниках девушки очень стыдились своего ремесла, старались о нем прилюдно не упоминать. Зато между собой, бывало, спорили, какой род проституции – эскорт-сервис, стриптиз-бар или уличная проституция – менее позорный и более прибыльный…

ххх

Бытует мнение, что в борьбе с наркозависимостью женщины более успешны, чем мужчины. Пожалуй, это правда. При всей своей манипулятивности и жажде драм, женщины бОльшие реалистки, чем мужчины. Им удается создать прочную внутреннюю основу. Когда приходит их время и они готовы бороться, их честность и решительность поражают. Знаю немало бывших пациенток, остающихся чистыми уже долгие годы. Вышли замуж, работают, воспитывают детей. Иногда звонят, рассказывают о своих успехах.

– Марк, у меня завтра пять лет чистоты. Отмечаем в кафе. Приходи обязательно, жду.

Но женская наркомания имеет трагическое лицо. Лицо кровавое.

...Припоминаю Фриду, симпатичную девушку лет двадцати с небольшим, из ортодоксальной еврейской семьи. Фрида окончила ешиву, поступила в колледж, но вскоре учебу бросила.

Фрида конфликтовала с родителями, но, что еще хуже – постоянно флиртовала с мужчинами. В нее влюблялись пациенты – евреи, итальянцы, русские. С некоторыми из них она спала. Время от времени употребляла кокаин, продавала таблетки. Ее наркомания еще не зашла слишком далеко, но у девушки определенно были «проблемы».

Мы пытались примирить Фриду с родителями, советовали ей восстановиться в колледже, устроиться на работу, заняться йогой, медитацией, чем-то полезным. Все без толку.

В клинике существовала хорошая традиция – устраивать для пациентов культурные выходы: водить их в кино, на концерты, на дискотеки. Чтобы они, так сказать, учились получать удовольствие не только от наркотиков.

В тот раз мне выпало повести группу на известный стадион «Янкис», где проходил бейсбольный матч.

Кто бывал на стадионе «Янкис», тому не нужно рассказывать, какое чувство там охватывает любого, будь он даже далек от бейсбола: десятки тысяч болельщиков, шум, крики, атмосфера всеобщего возбуждения, азарта. Перед началом матча – очереди к ларькам, где продают пепси, хот-доги и пиво, причем пиво – не в маленьких стаканчиках, а в больших, пол-литровых. Не знаю, где еще в таких количествах и столь массово в Нью-Йорке пьют пиво.

Пациентам, понятно, пить пиво нельзя. Неважно, слабый напиток или крепкий. Хоть один градус алкоголя, хоть сто. Алкоголь есть алкоголь.

Все пациенты, поехавшие со мной на стадион, на этот счет были строго предупреждены еще раз. Фрида была в нашей группе.

Очутившись на стадионе, она тут же завела знакомство с двумя мужчинами лет сорока. Не успел я и глазом моргнуть, как те двое нежно обнимали Фриду, а в руке она держала банку пива.

На протяжении всего матча эти два кобеля уговаривали Фриду уехать с ними. Наверное, она им что-то пообещала, а они и соблазнились легким знакомством со столь миловидной девушкой. Если бы не мои строгие предупреждения, не сомневаюсь, после матча Фрида ехала бы не вместе со всеми нами в автобусе, который развозил нас по домам, а куда-то в другом направлении.

Мне тогда стало ясно, что девушка ходит по краешку, сама не понимая этого. Впервые стало ее жалко…

Я снова увидел Фриду через полгода после того, как она бросила лечение. Встреча произошла в отделении «Скорой помощи» госпиталя.

Фрида сидела на кровати, закутавшись в госпитальный халат. Ее знобило. Она меня узнала и слабо улыбнулась. Меня смутили странные ожоги и красные полоски на ее шее и руках.

Она рассказала мне, что познакомилась на улице с мужчиной, который представился биржевым брокером. Он был интеллигентный на вид, даже галантный. Погуляли по городу, затем зашли в бар, пили там пиво и что-то нюхали в уголке. Потом отправились к его друзьям... Фрида очнулась ранним утром где-то под эстакадой метро. Не помнит, что с нею происходило и как она там оказалась. Скорее всего, вместе с пивом ей подсунули какие-то наркотические пилюли, от которых она и отключилась. Одежда на ней была разорвана. Все тело болело.

Понятно, что над девушкой надругались. Но этого мало. Те, к кому она попала в руки, были еще и извращенцами.

Посмотрев на меня, Фрида вдруг приспустила с плеч халат, и я ужаснулся – ее плечи, грудь, спина были в мелких порезах и кровавых ожогах…

А другую девушку – Алину, нашли убитой в квартире ее бой-френда, торговавшего крэком. Раньше Алина вместе с ним курила крэк. Но решила с наркотиками завязать и все колебалась, уходить ей от бой-френда или нет? Иначе не получалось, тут либо-либо: нельзя жить с активным наркоманом и наркодилером, оставаясь чистой. Чудес не бывает.

Бой-френда киллеры убили сразу – двумя пулями, в грудь и голову. Алину сначала изнасиловали, а застрелили потом...

Таково лицо женской наркомании.

Позвольте, а как же любовь? Как же ухаживания, страсти, вздохи? Розы, соловьи?

Да, нужно сказать и об этом. Амур залетает и в наркологические клиники, тем более, что женщин там меньше, чем мужчин, поэтому страсти кипят сильнее.

Любовь в данном случае – это мостик вздохов, по которому галантный кавалер переводит невинную девушку на другой опасный бережок. Преобладающее большинство женщин становятся наркоманками благодаря своим ухажерам.Мужчины знают и могут. Мужчины – это бойцы, добытчики. Они знают, у кого купить, как нюхать, как колоть. Поначалу они предлагают подружке испытать этот сладкий, безобидный кайфочек.

Предлагают, конечно, не из бескорыстныхпобуждений, отнюдь нет. У мужчины своя выгода. Хороша работающая жена, которая приносит в клювике денежку. Деньги наркоману ой, как нужны. Но работающая жена имеет серьезный недостаток: ей не нравится, что ты – весь исколотый, худой, неработающий – зачем-то часто и надолго запираешься в туалете. Такая жена вначале ворчит, потом кричит, потом угрожает разводом и, случается, врезает в дверь новый замок или уходит, забрав с собой ребенка.

Зато подруга-наркоманка – это боевой товарищ. Такая поймет. Такая не будет ни угрожать, ни орать. Такая будет помогать. С женщиной легче воровать одежду в дорогих бутиках, ее реже проверяют охранники, у нее и пальцы проворнее, чтобы срезать ярлычки с электронными кодами. Ей, начинающей, еще доверяют, значит, будут одалживать деньги. Кстати, она, преданная подруга, отдаст тебе все, что имеет, даже свои пакеты с наркотой. В большинстве случаев наркоманки хранят верность своим мужчинам, не изменяют им, все от них терпят, все им прощают.

Подругу-наркоманку, если уж совсем приперла к стенке нужда и других средств для добычи денег нет, можно предложить кому-то за деньги. Этим чаще всего и заканчивается история такой романтической любви...

Зато в наркологических клиниках кипят страсти. Женщины, с лихвой хлебнувшие разврата, арестов, избиений, – в клиниках расцветают. Мужчины за ними наперебойухаживают. Как мы ни призываем пациентов к аскетическому воздержанию, все равно бесконечно возникают любовные интриги. На почве ревности вспыхивают конфликты, грозящие перерасти в драки, в настоящие побоища.

Приходят разъяренные жены: мол, мужа с таким трудом удалось затащить к вам в клинику, чтобы он лечился, а у него, подлеца, тут любовница завелась!

Мужья поджидают в машинах неподалеку от клиник, караулят – чтобы жена не слишком увлекалась лечением и не забывала, что у нее все-таки есть семья и после сессий должна сразу ехать домой.

Доходит и до разводов, и побоев. Женщин-наркоманок бьют часто. Бьют мужья, бой-френды, просто торчки.

Помню еще одну пациентку – Дилию, из латиноамериканок, даму с очень пышными статями. На психотерапевтическихсессиях Дилия часто делилась с нами своим незавидным положением. Ее бой-френд и употреблял, и продавал наркотики. Лечиться не хотел, обращался с Дилией, по ее же словам, ужасно. При этом уходить из ее квартиры тоже не хотел.

Все в группе прониклись к ней сочувствием. Давали Дилии разные советы: тайно переехать в другую квартиру, либо выставить за дверь его вещи и пойти в полицию, взять Order of Protection (документ, дающий право на специальную защиту от потенциального насильника – авт.).

Разрабатывались настоящие сюжеты, как в романах: ей предлагали скрываться то у какого-то известного священника, то на рыболовецком корабле у знакомого капитана. Со священником и капитаном велись переговоры, Дилии готовили побег.

Дилия активно участвовала в разработке всех этих планов. Она обладала очень живым темпераментом, умела и плакать, и смеяться, и сокрушенно вздыхать.

Со временем, однако, это шоу всем стало надоедать: связь с бой-френдом Дилия не рвала. Когда ее спрашивали напрямую, почему же она медлит, Дилия отвечала, что боится. Ведь у него – пистолет. И сам он – из крутых и отчаянных, ни перед чем не остановится: вздумай она уйти, он может пустить в ход пистолет.

Исход этой истории оказался самым неожиданным. Жертвой едва не стал... сам бой-френд, когда Дилия, с заряженным пистолетом в руках, выпроводила его из своей квартиры, угрожая спустить курок!

Она потом эту сцену долго разыгрывала на групповых сессиях: «Вот так держу пистолет, рука дрожит. Но я ему говорю: «Ах, ты, mother-f...r, вон из моего дома! Забирай все свое барахло, свои наркотики и шприцы!» Рассказывая это, Дилия вставала со стула, выходила в центр зала с поднятой дрожащей рукой, в которой держала воображаемый пистолет, и направляла его на воображаемого бой-френда. Ее большие темно-карие глаза сверкали, губы яростно кривились.

Все пятнадцать человек в группе, плюс нарколог, раскрыв рты, слушали и во все глаза смотрели на эту великую женщину.

Она – восстала! Навела на бой-френда заряженный пистолет!

У-ух! Давай, Дилия! Так ему, проклятому наркоторговцу! Так ему, барыге и насильнику! Все восклицали и аплодировали. Аплодировали и те, кто продолжал употреблять, и даже те, кто сами продавали наркотики.

У-ух, Дилия! Давай! Так ему, торгашу отравой!..

Помню, я смотрел на эту шумную публику, которая искренне радовалась победе Дилии, восхищалась ее силой и мужеством. И сделал для себя очередное открытие: что бы наркоманы ни говорили о себе, как бы ни оправдывали свое ползанье на брюхе, все они мечтают восстать, подняться, распрямиться. Просто не верят, что на это у них хватит сил.

Конечно, я знал, что никакой сцены с пистолетом не было. Дилия мне в этом тихонько призналась по секрету. В действительности ее дружок, «этот mother-f...r», ушел от нее к другой женщине, попросту говоря, бросил Дилию. Она тяжело переживала эту измену. Но не хотела оставаться в роли жертвы, в роли покинутой женщины.

Но, зная правду, я все равно разрешал Дилии разыгрывать этот героический спектакль, потому что от него была явная психотерапевтическая польза – и для Дилии, и для всей группы.

Родители. Русские мамы

Пожалуй, нет на свете веселее публики, чем наркоманы! Как бы низко их судьба ни опустила, за какие бы облака ни забросила, они все равно найдут возможность посмеяться. Их жанр – не трагедия, а трагикомедия. Ни в каком другом месте – в театре, кино, даже в цирке, – так часто не гремит хохот, как в наркологических клиниках!

Все это очень странно, поскольку вряд ли в каком-либо другом месте собрано и соединено в таком обилии горя, в различных его проявлениях. Ткни с закрытыми глазами в любого наркомана – не ошибешься: услышишь историю надругательств, драк, арестов, болезней, попыток покончить с собой...

Но гремит, гремит в лечебницах хохот. И непонятно, приписать ли это легкомыслию наркоманов, их несерьезности, или же, напротив, их жизнестойкости.

...В этом причудливом мире, однако, есть категория людей, которые не смеются. Они очень редко шутят, собственно, не шутят вообще. Шутка, юмор, смех – не входит в сферу их жизни. Уже не входит, хотя, быть может, когда-то они были жизнерадостными людьми с хорошим чувством юмора.

Но их жизнь изменилась. Изменилась так, что светлого и веселого в ней почти ничего не осталось. Эти люди лишь изредка улыбаются. Причем,по одному-единственному поводу: когда сын сообщает, что сегодня ровно месяц, или полгода, или год, как он «чистый»!

Вот тут-то радости! «Чистый!» Губы отца или матери трогает улыбка. Настоящая. Впервые за много лет. Но до чего тревожно на душе! «А вдруг сорвется? А где он сейчас, в эту минуту? Не побежал ли опять к дилеру?»

И хватает отец или мать трубку телефона, спешат позвонить наркологу в клинику или кому-то из «АН», чтобы убедиться: сын (или дочь) в порядке...

Наследственная ли болезнь наркомания/алкоголизм? Скорее всего, да. Хотя последнего слова по этому вопросу наука еще не сказала, «нарко-ген» пока не найден. Ищут. Но достоверно известно, что дети алкоголиков/наркоманов часто идут по стопам родителей.

Впрочем, от этой беды не застрахован никто, будь твои предки до пятого колена трезвенниками. Никто, никакой ученый или врач, не знает, почему из двух братьев, выросших в одинаковых условиях, один всю жизнь умеренно употреблял алкоголь /наркотики, а другой пошел штопором вниз.

Почему так случилось? Где было слабое звено? Кто виноват?

На последний вопрос у родителя всегда есть ответ: я виноват. Моя вина в том, что сын или дочь стал(а) наркоманом. Я не доглядел. Не додал. Не уделял.

И начинает родитель себя казнить. Казнь эта не публичная, не на миру. Казнь тихая, невидимая, отчего, наверное, еще страшнее.

Впрочем, казнь – это последний акт. До казни еще предстоит долгий путь тревог, непонимания, прозрения. Родителям еще придется пройти не один круг, прежде чем они спустятся вслед за своими детьми в этот ад.

Ведь многие родители вообще не имеют ни малейшего представленияо том, что такое наркотики и как их употребляют. Не знают, как они выглядят, сколько стоят и где их берут.Потом, когда на многие странности в поведении ребенка, на загадочные пропажи денег из дома, на многие «почему» появляется ответ, и ответ единственный, родителямневдомек, что их путешествие только начинается.

И вот уже пришло время отправляться в нарколечебницу. Нет, не детям, дети (им по 20-25-ть лет) пока гуляют по районам, угоняют машины, обворовывают магазины, подделывают врачебные рецепты, словом, заняты, у них нет времени отвлекаться на что-либо иное.

Первыми порог наркологической клиники обычно переступают родители. Приходят вечером, когда уже темно, чтобы, не дай Бог, случайно никто из знакомых не увидел. Иногда просят впустить их через черный ход или по лестнице пожарного выхода. Это же такой позор!

Помогите! Что делать? Не давать ему денег? Заставитьработать? Проверять его карманы? Но мы итак все это делаем – не помогает.

Риторический вопрос: кто виноват? – уже не задается. Теперь важно другое: затянуть сына (дочь) в нарколечебницу. Здесь врачи, медсестры, психотерапевты. Здесь делают тесты, в офисах компьютеры, толстые книги на полках. Как же затянуть сюда своего непутевого сына? И потом можно будет спать спокойно.

Не догадываются, что спать спокойно им не придется теперь очень долго, даже если сын или дочь переступят порог самой лучшей в Нью-Йорке наркологической клиники (некоторые находят лечебницы в других штатах или даже за границей).

Какое же разочарование, однако, ждет впереди. После первых безрезультатных попыток родители начинают сомневаться. Получается, зря я им поверил, – думает несчастный отец. Все их красивые слова и дипломы в рамочках – обман. Эти врачи ничего не знают и не могут.

Незаметно для себя родители тоже заболевают. Наркомания – болезнь заразная, не может болеть только один, эпидемия захватывает и родных.

В наркологии существует понятие «созависимость». Это психологическое нарушение, когда человек перестает интересоваться своей собственной жизнью и полностью переключается на болезнь другого. Все сделаю, ничего себе не оставлю,собственную душу готов отдать, лишь бы спасти родного сына или дочь!

Созависимость не менее страшна, чем наркозависимость. Кстати говоря, созависимость поддается психотерапевтическому воздействию даже слабее, чем наркомания.

Созависимый от своей болезни не получает ничего, кроме разрушения. Наркоман – тот хотя бы иногда кайфует. А от чего может «торчать» потерявшая голову мать?

…Перед моими глазами стоит Меир, семидесятилетний американский еврей, который пытался спасти своего тридцатидвухлетнего сына Фрэнка.

В первый раз Фрэнк появился в клинике под нажимом отца: Меир видел, что с сыном «что-то не так». Фрэнк злоупотреблял сильнодействующими психотропными таблетками, покупая их на стороне. У него разладились отношения с девушкой, грозили уволить с работы.

Я предупреждал Фрэнка, что он играет с огнем, что таблетки к добру не приведут, а только создадут новые проблемы. Однако Фрэнк меня не слушал, доказывал, что «колеса помогают немного расслабиться».

Затем они (отец и сын) исчезли и объявились годика через два. К тому времени Фрэнк уже оставил эксперименты с таблетками и перешел на уколы героина.

Теперь он имел вид безумца: глаза бегали, руки были в страшных абсцессах; он не мог спокойно сидеть и минуту. Фрэнк прижимал к груди дипломат, не желая с ним расстаться ни на миг. Дипломат, несложно догадаться, был полон пакетиками и шприцами.

Но Фрэнк просил о помощи. Он устал так жить. Он докатился до того, что воровал, где мог, огнетушители и сбывал их перекупщикам. Он, когда-то работавший программистом в престижной фирме!

Я посоветовал ему, для начала, пойти в детокс и почиститься – он колол в день 15-20 ($150-200) пакетов. Пока я подыскивал ему детокс, Фрэнк доставал из кармана иголку и начинал ею расковыривать свои гниющие от уколов раны на руке. При этом он явно блаженствовал – героинщики любят иглу. Любое прикосновение иглы к их телу доставляет им невероятное наслаждение.

Стоило мне найти отделение детокса и сообщить об этом Фрэнку, как он, прижав к груди дипломат, несся в туалет. Закрывался там в кабинке и кололся: ведь сейчас его отправят в госпиталь, и он будет вынужден расстаться с героином. Как же он выдержит такое?!..

Старик Меир в это время сидел в зале ожидания. Наверное, корил себя за то, что когда-то, тридцать лет назад, развелся с женой и в одиночку растил сына. Должен был дарить сыну больше тепла и заботы. Потому-то с Фрэнки и случилась такая беда.

Узнав, что Фрэнка принимают в детокс, Меир, обрадованный, сажал сына в свою машину и вез его в госпиталь.

Фрэнк оттуда уходил в тот же или на следующий день. Лечение от наркомании – дело добровольное. До тех пор, пока не становится принудительным.

Как сейчас вижу старика Меира, низенького, с одутловатыми щеками, он часто носил на голове бейсбольную шапочку. Давным-давно родители привезли малолетнего Меира в Штаты из какого-то еврейского местечка в Украине: в его английском порой проскакивали фразочки на идиш и украинском. Так, дипломат Фрэнка он называл колоритным украинским словом «вализа» (торба).

Меир имел прямую натуру, не терпел никакой двусмысленности и запутанности. Не понимал совершенно, с каким коварным змием имеет дело. Каждый раз, когда отец с сыном появлялись в моем кабинете, и мы втроем думали-гадали, как быть, Меир говорил:

– Всё, сынок, с этой минуты забудь прошлое, и давай-ка жить по-новому. Я не буду тебе припоминать, сколько ты украл у меня денег. Я знаю, Фрэнки, ты отличный парень, умный, благородный, когда-то был классным программистом. Возьми себя в руки. Выбрось в мусорный бак свою дрянную вализу и дело с концом. О`кей?

Фрэнк согласно кивал. При этом «вализу» прижимал к себе еще крепче...

Куда только Меир ни ходил, к кому только ни обращался! И к адвокатам, и в городскую службу здравоохранения, и в специальный лечебный суд (Treatment court). Искал, кто может заставить сына лечиться. Каждый раз с надеждой показывал мне новую бумажку, где было написано название и адрес очередного учреждения.

Но ему везде отвечали: «Либо пусть ваш Фрэнк сам образумится, либо ждите, когдаего арестуют за воровство или владение наркотиками и отправят лечиться принудительно». «Как же так? – недоумевал Меир. – Сын лишился рассудка, может погибнуть. Все это видят, но ничего не могут сделать? Надо ждать, пока его арестуют? Не понимаю...»

ххх

Для таких людей, как Меир, «заболевших болезнью» детей или супруга/супруги, существуют группы самопомощи «Ал-Анон». Эти группы построены по схожему принципу с «АА»/«АН».

Их посещают не затем, чтобы узнать там, как помочь вылечиться сыну-наркоману или жене-алкоголичке. Цель иная – узнать, как уберечься самому. Как не разрушить себя наркоманией сына или алкоголизмом жены. Как начать жить не болезнью другого, а жизнью своей.

ххх

В любой наркологической клинике, где есть русские пациенты, особенно парни 20-30 лет, Вы обязательно увидите немолодую женщину, сидящую в зале ожидания с безучастным выражением лица.

Если Вы хоть немного знакомы с проблемой, о которой мы ведем речь, одного взгляда Вам будет достаточно, чтобы определить: эта женщина не пациентка. Вернее... вечная пациентка наркологической клиники, хотя никогда наркотики не употребляла.

Она может быть замужней или разведенной. Часто она имеет высшее образование, полученное еще в России. В Америке она обычно работает бухгалтером или продавцом в магазине, или ухаживает за стариками. Это русская мама, мама русского наркомана.

Почему-то именно эти мамы выделяются среди других. Русские мамы...

Там, в России, часто с иронией говорили о мамах еврейских – «идише мамэ». Хорошо известен этот типаж, воспетый или осмеянный в русской литературе и кино: еврейская мама, помешанная на своих детях. Ради своего ребенка она, не задумываясь, примет любые муки, взойдет на любой костер. На фоне «еврейского типажа» русские мамы в России выглядели достаточно здравомыслящими, способными поставить пределы своей материнской любви.

Ах, эти наши однобокие представления о себе! В Америке вдруг открылось, что между мамой русскоязычной еврейской и мамой русской нет разницы! Да, конечно, они различаются по внешности, интеллекту, профессии и т. д. Но схожи в главном: они все «идише мамэ». Русские «идише мамэ».

В нарколечебницы, переживая за своих детей, приходят матери любых рас и народностей, среди них можно увидеть итальянок, полячек, афроамериканок. (Уж так повелось, что именно матери, а не отцы, выбирают себе эту незавидную роль. Отцы чаще выступают суровыми судьями и исполнителями своих же приговоров – выгоняют детей-наркоманов из дома. Впрочем, некоторые с поистине героическим терпением стараются помочь своим детям. Один пример Меира чего стоит! И все же матери взваливают на себя эту ношу гораздо чаще.)

Но если для всех других матерей полная вовлеченность в наркоманию своего ребенка – явление достаточно редкое, то для русскоязычных мам – это правило. Невозможно себе представить такое, чтобы мама молодого русского наркомана не пришла или не позвонила в клинику поинтересоваться: как у него дела? ходит ли на сессии? «чистый» он или «грязный»?

Она и сама попросит оформить ее, как пациентку – созависимую, чтобы ее тоже лечили. А если ей почему-то в этом откажут, то заявит, что она наркоманка, злоупотребляет психотропными таблетками, тоже нуждается в помощи специалистов. На все пойдет, лишь бы быть поближе к своему чаду, видеть его каждую минуту и быть уверенной, что чадо сейчас здесь, в клинике, а не на пути к драгдилеру или в крэк-хауз. (Наркоманский сленг, кстати, они уже давно освоили.)

Конечно, ее можно понять. Муж – жестокосердный, бессердечный, никогда не любил Сашеньку (Витеньку, Володеньку), выгнал его из дому!

Но у мужа свой резон: куда такое годится? Здоровый, понимаешь, лоб, двадцати пяти лет, нигде не учится, не работает, целый день валяется дома на диване или болтается по улицам со своими дружками, ворует из родительских портмоне деньги, врет, никакие уговоры не помогают. Сколько можно такое терпеть?!

И вот – сын на улице, ключи от квартиры у него отняты. Живи, как хочешь, пока не образумишься.

Кто знает, к каким выводам пришел бы выгнанный из дому сын: может, пошел бы лечиться. А, может, совершил бы преступление, ограбил бы кого-то. Но он не сделает ни то, ни другое. Потому что у него есть... мама. Она его не оставит.

Помню одну такую маму: тайно договорилась с суперинтендантом дома, где жила, заплатила ему, и тот разрешил ее сыну жить на чердаке, – там была небольшая каморка с кроватью. Она носила ему туда, на чердак, еду, одежду и... деньги. Муж, разумеется, об этом ничего не знал.Он жалел жену, поддерживал ее, восхищался твердостью ее характера, не подозревая, что на чердаке, над ними,спокойно лежит в кроватке их сынок, обторчанный на деньги, которые жена тайно снимала со своего банковского счета! Зато в семье царили мир и покой.

Каким актерским мастерством обладала эта женщина! Но что творилось в ее душе?..

А другая русская мама в такой же ситуации едва не развелась со своим мужем. Вместе прожили тридцать лет! Муж все-таки пытался сохранить семью. Пришел вместе с женой в клинику, попросил специалистов им помочь.

Больше всего его угнетало вранье жены. Он видел, что она тайно поддерживает с выгнанным из дому сыном связь: исчезает из дому после телефонных звонков даже среди ночи, прячет в кладовках какие-то пакеты с вещами, с банковского счета постоянно снимаются деньги и тратятся непонятно на что. До сих пор он не верил ни одному слову сына, теперь не верил и жене...

Существует и другой тип русских мам, противоположный первому, но вызывающий не меньшее сочувствие. Мамы боевые. Мамы – мужчины в юбках.

Они проверяют у сыновей карманы, когда те возвращаются с улицы, и перед их выходом из дома. Заставляют их закатывать рукава рубашек и смотрят, нет ли на руках свежих следов от уколов. Сами вкладывают им в рот таблетку, если таковая выписана врачом, перед этим сами же эту таблетку получив в аптеке. Светят им в глаза фонариком – не сильно ли расширены или, наоборот, сужены зрачки? В отсутствие сына обыскивают его комнату, устанавливают в квартире видеокамеры… Список мер можно продолжать до бесконечности.

К чему ведет такая охота? Обычно к тому, что сынок становится еще хитрее, изворотливее и подлее. Да, он зверь, за которым охотится «эта сука» (прошу прощения, цитирую дословно). Но она все равно его не поймает и ничего не найдет: он спрячет пакеты за плинтусом, выплюнет изо рта не проглоченную таблетку, уколется не в руку, а в ногу и т. д.

А маму, родную, любимую, будет еще больше презирать.

Вспоминается рассказ одного русского парня о том, как он когда-то поехал с мамой в Россию, – она решила, что на родине сына вылечат скорее, чем в Америке. Поехать-то он согласился, но поставил условие: она даст ему деньги на наркоту. Часть наркотиков он использует перед полетом, остальное она сама пронесет в самолет. Он убедил ее, что так будет лучше: ведь в случае, если его на таможне задержат с наркотиками и у него начнутся «ломки», то он будет сильно страдать. А у нее никаких ломок не будет, даже если ее арестуют! Она согласилась. Спрятала тридцать пакетов (300 долларов) в своем нижнем белье – трусах и лифчике, а шприцы лежали в ее дамской сумочке: соврала таможенникам, что якобы больна диабетом и должна делать себе уколы инсулина.

Очень красочно тот паренек рассказывал о своем путешествии в Москву-столицу. Не каялся в том, что родную мать превратил в «мула». Он просто рассказывал историю...

Чего больше – пользы или вреда – приносит такая материнская любовь?

У меня нет ответа, почему именно русскоязычные мамы (среди них – украинки, еврейки, русские, белоруски) идут на такие жертвы. Ничего подобного и близко не встретишь среди белых американок, или латиноамериканских и чернокожих матерей.

ххх

В чем еще схожи русские «идише мамэ»– глухотой и слепотой. Они тебя слушают и не слышат. Смотрят на происходящее и не видят. Упрямо твердят одно и то же: их сыночек-де до восьмого класса хорошо учился в школе, играл на флейте, занял первое место на математической олимпиаде. Он очень чуткий мальчик. Не такой ужасный, законченный наркоман, как другие. О, да.

Она может не замечать, а если надо, и врать – родственникам, врачам, всему миру. Но не себе!

Пожалуй, нет на Земле большей реалистки, чем русская мать. Ты, нарколог, погоди. Можешь с ней спорить, доказывать ей что-то. А можешь молча выслушивать ее бред о ее чудном сыночке и его «детских шалостях» с наркотиками. Но рано или поздно наступит минута, когда она неожиданно признается тебе в своей самой страшной тайне, которую скрывает от всех: она уже готова к тому, что в любую минуту ей сообщат... Нет, не про то, что сын арестован, – если бы! Она готова к более страшному известию...

Сидят в зале ожидания эти женщины с измученными, безразличными глазами. Они напоминают развалин, человеческих развалин. Нет у них мыслей о мужьях или работе, или о себе; о себе – и уж точно давно не думают. Они думают только о спрятанных где-то пакетах, об одолженных у кого-то деньгах, о медстраховках для детоксов…

ххх

Перед тем, как закончить эту главу, несколько слов о группе самопомощи «Ал-Анон», созданной в Нью-Йорке теми же русскими мамами.

Они уже узнали и поняли многое. Они хотели спасти своих детей, но получилось так, что им нужно спасаться самим. Для этого они основали группу самопомощи.

Собираются в условленные дни, спрашивают друг у дружки совета, ищут взаимной поддержки. Иногда вместе отмечают праздники, ходят в музеи и на концерты. Словом, стараются жить для себя и быть счастливыми, насколько это возможно.

Помню, как-то раз мне случилось беседовать по душам с одной из них. ГоспожаN. в конце нашего разговора обратила на меня взгляд, исполненный надежды и одновременно какого-то печального смирения. Затем крепко сжала кулачок и приблизила его к своей груди:

– Марк, я должна запретить себе жалость, должна ставить пределы своей материнской любви. Это очень трудно. Но я должна этому научиться…

Доктор, вылечись сам

Сколько уже воды утекло с тех пор, как я вошел в мир американской наркологии! Вошел, как случайный прохожий, не представляя, какой совершаю шаг. Мог ли тогда знать, что выбрал не просто специальность, а нечто большее?

Я переехал жить в другой район Нью-Йорка, снимал неплохую квартиру возле парка. Сдал экзамен и получил полноценный диплом, дающий право работать наркологом в любой лечебнице США и даже заграницей. Подумывал, не взять ли новую высоту – продолжить учиться дальше, чтобы получить специальность психотерапевта.

Встречался с одной девушкой: Вика – из русской семьи, рожденная в Америке. Она недавно закончила колледж и работала менеджером в одной фирме.

Чем больше я узнавал Нью-Йорк, тем больше влюблялся в этот город. Любил его сырость, туманы, обволакивающие верхушки небоскребов, летнюю стоградусную по Фаренгейту жару с майками навыпуск, осенние листопады, тенистые аллеи, океанские бухты, ветер, слякоть… Нью-Йорк. Нью-Йо-о-орк!..

Но и в «столице мира» я открывал для себя еще один город, о существовании которого не подозревал. Город подпольный, не отмеченный ни на одной карте, но густонаселенный. Мой глаз то и дело замечал молодых мужчин в солнцезащитных очках, очень худых, стоящих на перекрестках, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Я видел их и в автобусах, и в метро, когда они пытались украсть что-то из кармана пассажира или залезть в дамскую сумочку. Они, активные наркоманы, работали в магазинах, такси, ресторанах.

Каждое утро суперинтендант нашего дома подметал тротуар возле подъезда. Он был удивлен, когда я сказал ему, что вот эти пустые целлофановые пакетики, которые он сметает в мусор, – из-под героина (в нашем доме, на третьем этаже, жил парень – мелкий драгдилер, который не только продавал, но и сам подтарчивал).

Я встречал своих пациентов – бывших, нынешних и будущих – в парикмахерских, барах, автомастерских. Конечно, возле ликероводочных магазинов. Я заходил с Викой в дорогой бутик на Парк-авеню и внезапно замечал там свою пациентку, которая украдкой срезает электронные бирки с дорогих рубашек. В баре неподалеку от Уолл-Стрит из туалета выходил мужчина в деловом костюме биржевого брокера, подергиваясь после только что втянутой в ноздрю полоски кокаина. Разбитое правое стекло в чьей-то машине мне говорило о том, что наркоман ночью, разбив стекло, украл из бардачка навигационный прибор и продал его за пару пакетов. Клерк на почте, оформляющий прием одной посылки чуть ли не полчаса, находился под слишком высокой дозой метадона…

Я далек от того, чтобы изображать Нью-Йорк городом наркоманов. Скорее всего, в «столице мира» их не намного больше, чем в любом другом крупном современном городе. Но мой глаз отныне выделял этот мир.

Моя очаровательная Виктория, когда мы с ней шли ко мне в гости и я имел глупость делиться своими наблюдениями, однажды заявила: «Если хочешь, чтобы переехала жить к тебе, ищи квартиру в более приличном месте». Правда, Вика смягчила тон после того, как мы с ней прогулялись по району, в котором жила она. Этот район считался благополучным, но и там «моих друзей» (так она их называла) оказалось немало.

ххх

Едва ли не каждый день я открывал в наркологии что-то новое: узнавал, как действуют те или другие наркотики на тело и психику, учился распознавать симптомы до и после срыва.

Я больше не пытался втираться в доверие к пациентам, изображать «своего». Понял, что занятие это безнадежное, да и не нужное. Старался их понять. Понять, почему они срываются, почему гневаются, почему врут. И с удивлением обнаруживал, что под их враньем и гневом часто скрывается... глубочайший стыд. Стыд за свою никчемность, слабоволие, неумение жить, как нормальные люди.

Во мне самом тоже медленно, со скрипом, происходили глубокие изменения. Я становился терпимее, уже не требовал ни от кого мгновенных метаморфоз. Учился не осуждать.

Это был странный период в моей жизни: происходил явный профессиональный рост и, в то же время, возникло ощущение какого-то духовного тупика.

Дело в том, что любая нарколечебница становится местом, вбирающим в себя зло в самых разных обличьях: молодежный бандитизм, домашнее насилие, венерические и психиатрические заболевания, торговля оружием, проституция, тюрьмы – все это, так или иначе, вплетено в жизнь большинства пациентов.

До сих пор я считал себя человеком верующим, христианином. Бог для меня всегда был равнозначен добру, правде, справедливости. Но теперь я усомнился в справедливости и правде, как таковой. Я усомнился в силе и доброте Бога, потому что осознал: зло – неискоренимо, оно существовало и будет существовать вечно, пока существует этот мир. Все человеческие усилия, клиники, лекарства – бесполезны, поток горя и страданий может стать лишь чуточку меньше, но никогда не иссякнет.

Но как же принять этот мир, если в нем существует неискоренимое зло? Как любить Бога, создавшего такой мир?!..

Эти мысли были до того мучительны, что меня порой охватывало чувство глубокого одиночества. Наивная, детская вера в добренького Боженьку пошатнулась...

О ДОБЛЕСТИ, О ПОДВИГАХ, О… СПИДе

Ранее я упомянул про тоненькую красную полоску, возникающую на белой пластиковой палочке во время токсикологического теста.

Но есть еще одна роковая красная полоска. Речь идет о тесте на СПИД, который делают в некоторых наркологических клиниках.

Техника теста проста: нарколог дает пациенту пластиковую палочку, концом которой пациент касается своей ротовой полости. (Наличие вируса СПИД определяют по слюне, но более точный результат – по крови. – авт.) Затем эту палочку опускают в пробирку со специальным раствором и…

Наступает тишина. Тишина гробовая.

Оба – нарколог и пациент – пристально смотрят на пластиковую палочку в пробирке на столе. Впрочем, они могут в это время о чем-то разговаривать. О мелочах каких-нибудь, о птичках или рыбках. Но глаза – прикованы к палочке тестера. Проступит ли красная полоска?

И какие-то, знаете, в это время приходят нехорошие мысли в голову. Почему-то припоминаются случайные знакомства, пьянки на дачах с веселыми подружками. Все прошлые амурные приключения в эти несколько минут предстают перед мысленным взором в самом гадком, грязном, отвратном виде.

Тест на СПИД – своего рода репетиция, маленькое упражнение в раскаянии перед покаянием главным, окончательным, которое неминуемо ждет всех нас...

Откуда я все это знаю? Правильно – сам себя протестировал на СПИД. Закрыл кабинет, взял палочку тестера, набрал в легкие побольше воздуха, перекрестился и…

В ожидании результата мужчины нервничают сильнее, чем женщины. Вероятно, потому, что по своей природе мужчины – полигамные. Блядуны, то бишь.

У мужчин психика более слабая, хоть они и считаются сильным полом. Не выдерживает у них психика стресса. Весьма чувствительная, ранимая психика. Прошла лишь минута, а мужчина, не переставая пялиться на палочку в пробирке, начинает громко сопеть, надувает щеки, ерзает на стуле… В эту минуту наверняка мысленно дает себе клятву: никогда больше, ни за что, ни при каких обстоятельствах, только с ней, с родной женой и ни с кем другим...

Да, неоценима польза этого теста, скажу я Вам!

В течение нескольких лет в этой клинике я тестировал на СПИД не только пациентов, но и всех желающих. Скажем, взбрело в голову человеку «с улицы» узнать свой «статус», он заходил к нам в клинику, регистрировался, подписывал соответствующие бумаги и «всходил на эшафот теста».

Клиника находилась в очень интересном районе Нью-Йорка, в так называемой war zone – военной зоне. «Военными зонами» в Нью-Йорке называют криминогенные районы, где обитают бедняки, точнее, армии пожизненно безработных, тысячи профессиональных бездельников и паразитов, из поколения в поколение получающих государственное пособие.

Эти war zones – раковые опухоли города; муниципальные власти локализуют их с помощью различных государственных программ помощи и льгот.

«Гетто» – так еще называют эти районы, причем называют сами же их обитатели. Причем, в слово гетто они не вкладывают негативного оттенка. «Я из знаменитого гетто «Мальборо»», «Я полжизни прожил в гетто», «В моем гетто вчера застрелили двоих…» Это расхожие обороты. Большая часть населения гетто в Нью-Йорке – чернокожие и испаноязычные.

Гетто – это целый мир, целый материк. Гетто разбросаны по всему Нью-Йорку, занимают либо несколько кварталов с многоэтажками, либо, что чаще – огромные пространства, размером с небольшой город. В каждом гетто свои традиции, свой сленг. Жители гетто не считают, что живут в Нью-Йорке. Они крайне редко и только по большой необходимости ездят в другие районы города. Чего они там, в Манхэттене, не видели? Да и какого черта переться, скажем, из Бруклина в Манхэттен, если все необходимое есть в родном гетто: супермаркеты, госпиталь, аптеки, рестораны, бары, автомастерские, драгдилеры, ликероводочные магазины, школы, детские сады, ночные клубы. В гетто рождаются, получают на детей государственное пособие, в гетто ходят в школу. Первый секс, первый аборт, первая сигарета с марихуаной, первый арест и первый ребенок – все происходит в гетто. Там бурлит жизнь.

Возле бордюров у дорог там валяются пустые пол-пинтовые бутылки из-под джина и водки. Там повсюду гремит рэп. Там часто случаются автомобильные аварии, потому что водители или пьяны, или с тяжелого похмелья. Там стреляют в десятки, а то и в сотни раз чаще, чем в других районах Нью-Йорка. Там много танцуют и очень громко разговаривают…

Клиника, где я работал, находилась как раз в таком «гетто». Как я уже говорил, мне приходилось делать тесты на СПИД не только пациентам, но и случайным посетителям, желающим узнать, не заражены ли они.

Тогда-то я впервые столкнулся с этим жутким необъяснимым явлением: секс с партнером, зараженным СПИДом. Секс без презерватива!

Скажем, входила в кабинет молодая негритянка, просила ее протестировать. Я разрывал упаковку с тестером, вынимал из коробочки пробирки, одновременно задавая стандартные вопросы о ее семейном положении, историю ее сексуальных отношений с мужчинами и т. д.

С женщинами иметь дело проще, они не врут, когда врать не имеет смысла.

– Официально, доктор, я в разводе. Живу с мужчиной, у которого СПИД. Он мне дает деньги и делает дорогие подарки. Вот, смотрите, этот золотой браслетик и этот iPOD последней модели – он подарил. Нет, мы живем открыто, трахаемся без презерватива. Я знаю, знаю, что это опасно, что могу заразиться… Поэтому и пришла к вам, провериться. Да, в будущем обязательно. Конечно, учту, приму во внимание... Да, давайте мне эту палочку, как ее засовывать? В рот, да? Вот так, да?

С подобными женщинами мне приходилось сталкиваться настолько часто, что я перестал удивляться их признаниям. (Между прочим, в нью-йоркских школах лекции по мерам против заражения СПИДом читают с пятого класса.)

Как ни странно – и это тоже правда – ни у одной из них не было обнаружено позитивного результата! Ни одна из тестируемых мной женщин, кто на протяжении нескольких лет открыто спала с мужчинами, зараженными СПИДом, каким-то чудом не «подхватила» этот смертельный вирус!

Объяснений этому у меня нет. Возникает философский вопрос: почему, скажите, кто-то провел приятную ночь-другую с малознакомой женщиной (мужчиной), познакомившись на курорте или на круизном корабле, и – попался. А другой фактически продает свое тело за деньги и золотые побрякушки, заведомо рискуя и отлично зная о возможных последствиях, и выходит сухим из воды?

Но почему-то случается именно так. Богу видней...

На одной из полок в моем кабинете стояли коробки с презервативами. Как добрый Санта Клаус от медицины, после каждого теста, произнеся напутственную речь, я всегда предлагал пациентам в подарок презервативы. Мужчины, как правило, гордо отказывались. А вот женщины брали охотно. Особой популярностью пользовались женские презервативы (есть и такие). Одна из моих пациенток работала в эскорт-сервисе: заходя в мой кабинет, девушка одним махом выгребала почти все из моего недельного запаса – для «себя и подружек». Мог ли я ей отказать?

ххх

…Прошло еще немного времени, и я поступил в университет «Fordham» – один из лучших гуманитарных университетов на Восточном побережье США. Решил получить специальность психотерапевта.

Многое меня удивляло в американских студентах и преподавателях. В том числе, их открытость в отношении СПИДа.

Ладно, будем откровенны: в наркологических клиниках преобладающее большинство пациентов – со дна. Дно, конечно, тоже понятие относительное и у каждого свое. Но, коль скоро человек соприкоснулся с наркотой, он катится только вниз, не вверх. А те, кто живут в гетто, наверхувообще никогда-то и не бывали. Простолюдины, одним словом. Таким поведать миру о своем СПИДе ничего не стоит.

Но в университете со мной вместе учились студенты из совсем иного мира. Многие из них работали, занимали должности супервайзеров и менеджеров. Это были образованные, трудолюбивые американцы, которые любили интеллектуальные дискуссии, интересовались политикой и искусством.

Учебная программа включала предмет «СПИД и психотерапия». Так вот, за время занятий несколько студентов открыто признались, что заражены СПИДом! Они не сообщали подробностей – как, где и когда – но со знанием дела, явно основываясь на личном опыте, высказывали свое мнение о методах лечения, о таблетках, о психологических сложностях, которые испытываешь, когда живешь с этим проклятым вирусом.

Как когда-то, пять лет назад, я был в шоке от откровенных признаний,услышанных в школе наркологов, так и в этом университете, уже ко многому привыкший, я делал новые открытия. Но теперь я открывал для себя не мир падших наркоманов, а мир благополучных американцев. Я смотрел на студентов и преподавателей в этом университете и ни у кого из них не заметил и намека на осуждение. Ни одного упрека тому, кто заражен СПИДом. Никакого презрения.

Невольно задумывался о том, какой же колоссальный путь проделала «бездуховная» Америка, чтобы разрушить стереотипы, отменить моральные приговоры, которые с легкой руки выносим друг другу мы, русские. Можно ли себе представить, чтобы в универе Москвы или Питера русский студент открыто признался перед аудиторией, что он заражен СПИДом? Не говорю уже о провинции, знаменитой российской глубинке…

«Спидоносец» Володя

У Володи было худое, умное лицо, сосредоточенный взгляд темно-карих глаз. Средний рост и хорошее телосложение, – в свои сорок восемь он был в отличной форме. Во всем его облике чувствовались твердость и сила характера. Он мог бы сниматься в русских фильмах о войне, в роли боевого капитана или майора.

Родом он из Питера. О том, что Володя болен СПИДом, сначала знали только мы – медперсонал клиники. Причем, Володя был не просто вирусоносителем – ВИЧ, а имел самый настоящий СПИД (уровень его иммунных клеток упал ниже условной отметки, разделяющей ВИЧ и СПИД. – авт.)

Он жил в приюте при русской православной церкви на Брайтоне, где обитали бродяги из России.

Жена выгнала Володю из дому, видимо, устала от него. У них оставалась десятилетняя дочка, к которой Володя, по моему мнению, не испытывал большой отцовской привязанности.

Несмотря на мужественное лицо, прямой взгляд и твердую походку, Володя был не просто мягкий, а необычайно мягкий и совершенно беззащитный человек. Когда говорят, что у человека нет кожи, это о таких, как Володя. Он был плохо приспособлен к жизни, хотя, по его словам, когда-то работал администратором в питерской больнице. Там, в больнице, они с одним медбратом экспериментировали с морфием и таблетками, пуская шприц «по кругу». Как потом оказалось, у медбрата был СПИД…

СПИД нередко влияет на психику человека, вызывая различные нарушения. Но не исключено, что у Володи и до заражения существовала какая-то проблема с психикой. Когда он появился в нашей клинике, у него был ярко выраженный маниакально-депрессивный синдром. «Вверх-вниз» – Володя то надолго впадал в депрессию, неделями молчал, обхватив голову руками, то вдруг чрезвычайно возбуждался, становился болтливым, даже наглым. Так, во время одного из таких «приливов», Володю неожиданно понесло: на сессии при всей русской группе он вдруг брякнул, что болен СПИДом! Еще и рассказал в подробностях, как подхватил.

Понятно, все в зале от изумления раскрыли рты. Те, кто сидели рядом с Володей, осторожненько отодвинулись. На всякий случай. Многие стали переглядываться и крутить пальцем у виска:мол, паря совсем чокнулся. Идиот.

Кто знает? Быть может, Володя устал скрывать эту тайну ото всех? И в какой-то момент ему почудилось, что в таком признании нет ничего ужасного, – любой ведь может оступиться, но если человек уже наказан, то имеет право на милосердие…

Травля началась сразу. Володе перестали подавать руку, предлагать или просить у него сигареты. Больше не заходили с ним в продуктовый магазин неподалеку от клиники. Он превратился в Спидоносца и Спидика. И Педика. Причем эта изоляция была обусловлена не столько мерами предосторожности, сколько желанием выказать Володе полнейшее к нему презрение. Особенно в этом усердствовали те, кто только-только вышел из тюрьмы за грабежи, мошенничество или наркоторговлю. И русские девушки-проститутки, увы, никак не проявляли христианских добродетелей в духе Сони Мармеладовой, тоже с наслаждением травили Спидика.

Обитатели приюта, узнав, что Володя – Спидоносец, потребовали от священника, чтобы «прокаженного убрали из помещения». Иначе угрожали его избить.

Священник, видя, что никакие уговоры не помогают, призывам к доброте не внимают, пригласил Володю к себе домой. Накормил, дал ему двадцать долларов и… ступай себе, чадо, с Богом, Бог тебе в помощь…

…В дождливый осенний день я повез Володю в одно учреждение в Манхэттене, которое называется «Мужчины в кризисе» (Men in Crisis). В этом учреждении помогают гомосексуалистам, заразившимся СПИДом или имеющим другие серьезные проблемы со здоровьем.

Володя гомосексуалистом не был. Впрочем… никогда не знаешь, на какое унижение порой идет наркоман за пакетик «лекарства», какую черту переступает...

Я предполагал, что в этом учреждении Володе согласятся помочь только в случае, если скажет, что он гомосексуалист. Поэтому накануне я объяснил ему нюансы столь щекотливой ситуации. «Скажи им, что ты гомосексуалист, на всякий пожарный, чтобы не было лишних недоразумений. О’кей?» Володя кивнул. С тех пор, как его выгнали из приюта и он стал бомжом, его глаза стали гораздо темнее, а сам он молчаливей. Совсем ушел в молчание.

Мы ехали в метро в Манхэттен, я пытался завязать с ним разговор. Но Володя достал из сумки книжку и углубился в чтение. За полгода знакомства у нас с ним так и не сложились доверительные отношения. Он избегал откровенных разговоров. Мне всегда казалось, что он мне почему-то не доверяет.

Потом мы поднялись на 37-й этаж небоскреба в Манхэттене. Там Володю зарегистрировал молодой мужчина. Мужчина был приветлив и обходителен, как бывают приветливы и обходительны гомосексуалисты (в данном случае говорю безо всякой иронии и сарказма). Он даже не спросил Володю о его сексуальной ориентации.

Володя остался в приемной, а я на пару минут отлучился в туалет. Там на полке лежали в упаковках одноразовые шприцы, вата, пластырь и резиновый шнурок для жгута (джентльменский набор для тех, кому нужно уколоться, и таким образом снизить риск новых ненужных заражений).

Когда я вернулся, Володе уже объясняли, как добраться до приюта при женском католическом монастыре в районе Гринвич Вилладж.

Гринвич Вилладж известен своими знаменитыми Gay-street и Christopher-street. Гринвич Вилладж – место обитания людей, скажем так, нетрадиционной ориентации. Район абсолютной свободы, доходящей до извращения.

Когда я учился в университете, к нам на занятия приходили поделиться профессиональным опытом полицейские – гомосексуалисты и лесбиянки, несущие службу в районе Гринвич Вилладж! Им часто приходится там сталкиваться с публикой, требующей особого подхода и понимания. Поэтому и копы там особые.

В Гринвич Вилладж еще тусуется богема – писатели, журналисты, киношники. Про это тоже знают многие.

Но почему-то редко упоминают, что в Гринвичогромное число приютов и богаделен, где нашла своя проявление благотворительность. Гуляя по этому району весной, обратите внимание не только на витрины магазинов, где выставлены наручники и плетки для извращенцев, но и на чудные садики при монастырях и церквях, где под сенью зеленой листвы отдыхают мужчины и женщины странноватого вида, чем-то похожие на бомжей, но не бомжи…

Итак, Володе предложили пожить некоторое время в приюте при католическом женском монастыре, где обитали люди, зараженные СПИДом. А потом пообещали помочь и с жильем.

Мы стояли у входа в подземку перед тем, как попрощаться.

– Знаешь, Марк… – неожиданно сказал Володя, пожимая мне руку. И стыдливо потупил глаза. – Я не спал ни с одной женщиной уже больше года. Со мной ведь не захочет спать даже последняя грязная негритянка. Разве что такая же, как и я, – Спидоносица… Скажу тебе то, чего никто не знает: после того, как меня выгнали из русского приюта, я вышел на набережную, связал себе руки и ноги, лег на бетонный бордюр над рекой… Но не смог. Духу не хватило…

Потом Володя изредка приезжал в нашу клинику на психотерапевтические сессии. Из Манхэттена до нас было далеченько, добираться занимало больше часа.

Все у него в приюте складывалось нормально: не употреблял наркотики, не пил, принимал таблетки. Еда, одежда, тепло.Он даже начал восстанавливать отношения с женой.

…Однажды меня вызвал к себе директор и расспросил про Володю. К тому времени он куда-то пропал, и я долго его не видел. Выслушав меня, директор ошарашил меня новостью: жена Володи намерена подать на меня и на клинику в суд! По ее словам, отправив Володю в приют в Манхэттене, я тем самым якобы сделал невозможным его лечение в нашей клинике! Не знаю, кто ее надоумил, и чего она хотела добиться. Скорее всего, денег. Рассчитывала слупить с клиники кругленькую сумму.

Из главного офиса тут же прислали адвоката, который должен был «отмазать» и меня, и клинику. Володиной жены я никогда не видел, а если бы увидел, то разорвал бы на куски. Она, значит, выперла его из дома, зная, что муж рискует пропасть на нью-йоркской улице, потом приняла его обратно. И теперь требует денег!

Я страшно разозлился на Володю. Жена – жадная, бессовестная сука, понятно. Но он-то почему ее не остановил?! Ведь знает же, что я помог ему устроиться в тот приют в Гринвич без всяких задних мыслей, а не потому, что хотел от него отделаться.

Н-да… Порой люди ведут себя, как свиньи. Отплатят черной неблагодарностью за сделанное добро.

Не знаю, к каким юридическим уловкам прибег адвокат, предложил ли жене Володи какие-то деньги или пригрозил ей ответным иском за шантаж, но спустя несколько месяцев директор сообщил мне, что все улажено, до суда дело не дойдет, ипереживать незачем.

…В последний раз я встретил Володю совершенно случайно, на одной запруженной развилке, когда остановил свою машину на светофоре.

Он просил милостыню у водителей. Я открыл окно и, не выходя из машины, окликнул его.

Мы сели с ним на скамейку возле набережной. Перед нами блестел Гудзон, по которому скользили катера и яхты под белыми парусами. Был солнечный апрельский день.

Пепельно-коричневая борода Володи топорщилась, лицо было покрыто морщинами, на руках множествоссадин.

Я ни о чем его не спрашивал. А что тут, собственно, спрашивать? И так все ясно.

Я дал ему тридцать долларов – все, что было в кармане.

– Только смотри, не пропей эти деньги. Вернее, постарайся пропить не все, – поправился я.

– Конечно, все не пропью, – ответил он и улыбнулся, посмотрев мне в глаза.

И почему-то у меня вдруг возникло ощущение, абсолютная уверенность в том, что только сейчас, в эту минуту, мы наконец поняли друг друга, словно исчезли разделявшие нас перегородки. Странно, но я почувствовал, что сейчас могу свободно, не чинясь, рассказать Володе о своей жизни, – о своем одиночестве, о своих заботах. К тому времени я расстался с Викой, на работе начались серьезные конфликты с коллегами, у отца в России случился второй инфаркт. Все как-то навалилось…