«Глаза Сфинска» Записки нью-йоркского нарколога

– Знаешь, Марк, что главное в жизни? – спросил меня Володя. – Главное – это не падать духом. Даже если тебе очень хреново, пой, танцуй, но духом не падай. Отчаянье – самое худшее, что может быть.

От его нестиранной одежды исходил дурной запах.

– Ну а ты, Марк, как живешь-можешь? Как твои дела? Как на работе? Как родители? Ты женился?

Его и в самом деле, я это видел, интересовало, как я живу.

Романсеро Хуана

Хуан был поэтом. Поэтом от Бога. Мне трудно в полной мере оценить достоинства его поэзии – для этого нужно безупречно владеть языком оригинала.

Впрочем, знаменитый поэт и нобелевский лауреат Томас Элиот в одном своем эссе утверждает, что подлинная поэзия корнями уходит в глубины единого индоевропейского пра-языка, в котором значения всех слов и оборотов объединены общим музыкальным строем. В этом синтезе слова и музыки читатель неким шестым чувством безошибочно улавливает смысл.

Хуан – мулат, помесь негра и пуэрториканца. Крепкий, плечистый мужик лет пятидесяти, с круглым, мясистым лицом и большими влажными темно-карими глазами.

Он выходил перед собравшимися в зале пациентами,держа в правой руке лист бумаги с новым стихотворением, а левую руку поднимал, согнув ее в локте. И начинал декламировать, в такт помахивая рукой.

Его стихи были удивительно ритмичны. Он писал о бродягах, странниках, (не бомжах), о людях, имевших светлые идеалы, но волею судеб очутившихся в чуждых для себя темных местах. Это были стихи-молитвы. В каждом из них он обращался к Богу, но не с жалобой или обидой, а с мольбой и вопросом.

Я легко мог представить себе Хуана проповедником в какой-нибудь католической церквушке, или на религиозном собрании латиноамериканцев, где публика уже «завелась» от его мелодичных стихов и вот-вот начнет их петь. Хуан сам едва сдерживался, чтобы не перейти на пение.

Прочитав последнюю строку, он умолкал и, оторвав глаза от листа бумаги, выжидающе смотрел в зал.

– Бра-во! Бр-ра-во!

Хуан смущенно обводил зал глазами. На его лице изображалось удивление, затем легкий испуг. И вдруг этот пятидесятилетний мужчина улыбался, как самый счастливый на свете ребенок...

ххх

Отлично помнюдень, когда Хуан впервые переступил порог моего кабинета. Он вошел уверенной походкой, смерил меня испытующим взглядом и попросил протестировать на СПИД его и его герл-френд, которая ожидала в приемной.

– У меня СПИД, я это знаю, – сказал он напрямую. – Уже почти пятнадцать лет как у меня вирус.

– Понятно, – я начал распаковывать тестеры и коробочки с пробирками.

Хуан решил завязать с наркотиками и начать «правильную жизнь». Будет ходить в нашу клинику на лечение. Еще ему, как вирусоносителю, нужно встать на учет и регулярно проверяться в госпитале, в инфекционном отделении. Но, чтобы ускорить дело и избежать лишней волокиты, ему требовалось направление.

Полгода назад Хуан освободился из тюрьмы, сидел за ограбление магазина. СПИД он подхватил в Германии, в Нюрнберге, где когда-то проходил военную службу как американский пехотинец.

– Мы, американские солдаты, имели тогда полные карманы денег. Поэтому нас очень любили немецкие женщины, – он хмыкнул. – Там, в Нюрнберге, да и по всей Западной Германии, было полно борделей, мы их посещали целым взводом. В борделе я и получил эту медаль…

– А что насчет твоей подруги? – спросил я, сделав последние приготовления для теста.

– С ней вот какая история. Хорошая баба. Правда, курит траву. Мы с ней живем уже почти полгода.

– Надеюсь, с презервативом?

Хуан отрицательно покачал головой.

Немного погодя в кабинет вошла мулатка лет 23-х, стройная, с длинными ногами и большими золотыми серьгами в ушах. Супер-модель!

Я объяснил им, что нужно делать, как водить палочкой в полости рта, и сказал, что результат будет известен через несколько минут.

– Пошли покурим, – предложил своей подруге Хуан, когда они оба вернули мне палочки тестеров.

– Пошли, – согласилась она.

Оставшись в кабинете один, я тупо смотрел на эти две белые палочки в пробирках. На одной из них уже проступала тоненькая, еще блеклая оранжевая полоска. Это была палочка Хуана. Собственно, иного результата от этой палочки ожидать нечего. Он же сам признался, что носит вирус СПИДа пятнадцать лет. Но что с его красавицей? А вот как сейчас вдруг и она окажется зараженной? Дура! Круглая дура! И зачем он ей сдался? Со СПИДом. Из тюрьмы. Наркоман.

И сейчас мне вдруг предстоит сообщить ей страшную новость, да? Придется ее утешать, успокаивать, обнадеживать. Подобное чувство, наверное, испытывает хирург, которому предстоит сообщить родным, что больной скончался во время операции... У меня был пациент – алкоголик из Пскова: он когда-то работал в военкомате, в звании капитана. Тогда шла война в Афганистане, и в его обязанности входило приносить в дома похоронки и выражать соболезнование родным погибшего солдата (ничего себе работка!) Вечером он возвращался к себе домой и, чтобы забыть кошмары рабочего дня, покупал по дороге бутылку…

…Они постучали в дверь – Хуан и его веселая подружка. Я с облегчением сообщил ей, что у нее все отлично, просто замечательно.

– Все в порядке, мэм. Видите, эта Ваша палочка, она чистая, красной полоски на ней нет. Но впредь, пожалуйста, будьте предельно осторожны, ведь Вы же понимаете, открытый секс… меры предосторожности… презервативы…

Она не спорила, улыбалась и кивала головой. Из чего я заключил, что мои советы летят куда-то мимо ее прекрасных ушей.

В какой-то момент я повернулся к Хуану.

Он осторожными шажками подошел к столу и, собравшись с духом, посмотрел на палочку своего тестера с жирной красной полосой. Он – надеялся! После пятнадцати лет – все-таки надеялся! Зная, что СПИД никуда не улетучится, не исчезнет из его организма.

Вот как глубоко в нас сидит надежда! Не умирает надежда вопреки всем доводам разума! Даже если мы знаем, что это невозможно, даже если не верим, если даже смирились – все равно!..

Вот так! Нельзя на человека махнуть рукой и поставить на нем крест. Уж лучше делать вид, что еще не все у него потеряно. Щадить.

Хуан перехватил мой взгляд. Смутился. Грустно улыбнувшись, кивнул:

– Да, чудес не бывает…

…Он обладал редким обаянием, шармом. Особенно был хорош, когда улыбался.

Впрочем, эта его лукавая и одновременно обезоруживающая улыбка вызывала у меня противоречивые чувства. Я не мог избавиться от мысли, что Хуан использует ее как оружие, перед которым не может устоять впечатлительное женское сердце.

Как всегда, я спешил с выводами и осуждениями. Прошло время, и Хуан пожаловался мне, что, сколько ни пытался, не может заниматься сексом с презервативом. Не получается, и все тут. Он даже просил врача, чтобы ему выписали «Виагру». В расчете, что «Виагра» решит проблему.

Но его поэтическая натура противилась всему искусственному. Стоило ему надеть презерватив (извиняюсь за натуралистические подробности), как член тут же терял свои боевые качества…

Хуан тогда предложил своей красавице порвать с ним, хотя уже успел к ней привязаться. Не хотел подвергать ее риску. Однако она не желала с ним расставаться. Ради своего возлюбленного даже пыталась бросить курить траву, представляете? Хуан ей поставил такое условие, и она согласилась. Оставить любимую пахучую траву ради зараженного СПИДом Хуана! Правда, с травой ничего у девушки не получилось, но попытка была.

Хуан был заботливым сыном, трепетно опекал пожилую мать, с которой вместе жил. Он был младшеньким в семье, и, как у многих пуэрториканцев, мать была главной фигурой в пантеоне его святых.

Потом у Хуана появилась новая герл-френд. Тоже младше его вдвое. Тоже мулатка, с потрясной фигурой, стильная и с золотыми серьгами. И тоже без презерватива…

Его стихи мне часто напоминали поэзию Лорки, его романсеро, с частыми рефренами и неожиданными концовками. Одно из стихотворений Хуана меня до того поразило своей мелодичностью, что я, неожиданно для себя, безо всякого усилия перевел его на русский. Потом прочел перевод Хуану:

«И в каждом слове, и в каждом звуке

Твоя разлука,

Моя разлука.

В стреле Амура на тонком луке

Моя разлука,

Твоя разлука.

И в крике птицы, летящей с юга,

Приказ мы слышим

Забыть друг друга.

В холодной дымке над свежим лугом

Мы после смерти

Найдем друг друга».

Хуан сосредоточенно слушал, закрыв глаза. Старался уловить и прочувствовать оттенки звучания русского стиха. Счастливый невероятно…

ДВА БЛЭКА

Конечно, я расист. Белый расист. Потому что решил отдельную главу посвятить афроамериканцам.

Мы все, в первую очередь, ЛЮДИ, а деление по цвету кожи – расизм. Все просто.

Тем не менее, я буду писать о чернокожих – пациентах и коллегах.

Для меня, приехавшего из России, знакомство с афроамериканцами было чем-то совершенно новым. Да, как и большинство россиян, я считал себя убежденным интернационалистом. Живя в России, искренне возмущался действиями белых расистов в США и сочувствовал угнетенным чернокожим.

Но, опять-таки как большинство россиян, и в этом случае я использовал двойные стандарты: говорил одно, думал другое. Я публично возмущался белыми американцами-расистами, ку-клус-клановцами, судом Линча и т. д. Но это мне абсолютно не мешало в кругу приятелей называть чернокожих «черножопыми». Да-да, как многие россияне, я только изображал из себя интернационалиста, будучи самым обыкновенным расистом.

Знакомство с афроамериканцами в Нью-Йорке заставило меня свои прежние взгляды и представления поменять.

Как я уже говорил, наша клиника находилась в «гетто», в самом центре «военной зоны», где проживали бедняки. Приблизительно половина из них были чернокожие, что, в свою очередь, отражалось на расовом составе наших пациентов. Лечились они у нас поколениями: сюда, в клинику, когда-то ходили их родители-наркоманы, теперь подоспела пора лечиться детям. Некоторые наркологи, проработавшие в этой клинике лет по пятнадцать-двадцать, были прекрасно осведомлены о тонкостях семейных отношений многих молодых пациентов еще до того, как те переступали порог врачебного кабинета.

Со мной они не хотели иметь никакого дела и сразу же требовализаменить им нарколога, потому что я – белый, никогда не смогу понять черного. Для большинства из них белый человек по определению был расистом. Однако директор клиники не всегда шел навстречу их требованиям.

Большинство из них – молодые чернокожие парнилет двадцати-двадцати пяти. Они торговали травой или кокаином, стоя на перекрестках или возле бакалейных магазинов, пока их не накрывали переодетые полицейские. Потом судья, как правило, давал им срок условно и направлял на принудительное лечение. Эти парни не только продавали, но и сами курили траву. (А на нарко-точке уже стоял новый продавец.)

Понятно, что в клинику эти ребята приходили обозленными, – им было стыдно, что такого крутого парня, драгдилера, который ничего не боится, заставляют из-под палки лечиться. К тому же они себя не считали наркоманами, потому что «в гетто траву курят почти все».

Некоторые из них под нажимом переставали курить марихуану, но продолжали ею торговать. Приходили они к нам «на лечение» в дорогих кожаных куртках, с золотыми массивными цепями, с фиксами из белого золота на зубах – это в «гетто» считалось особым шиком.

Почти все они были хроническими наркоманами, потому что курили траву лет с десяти. Если переставали курить, то начинали крепко пить водку и виски.

Эти парни не скрывали своего пренебрежительного ко мне отношения. Они выросли на улице и были street smart (обученными жизни на улице), а я был book smart (книжный умник). Между street и book – пропасть.

Помню одного из них – Джеймса. Это был очень злой парень, глядел на меня исподлобья, выставив вперед широкую нижнюю челюсть.

– Да, я курю. Но я уже не продаю траву, понимаешь, док? Это для меня большой шаг. Ведь продавать траву – моя профессия, мой хлеб. И ты обязан меня похвалить, а не тыкать мне в лицо бумагу, где написано, что у меня моча «грязная». Извини, док, но ты ни черта не понимаешь в реальной жизни.

Однажды в разговоре Джеймс упомянул, что когда-то недолго работал в одной фирме по благоустройству парков и эта работа ему нравилась. Я тогда решил потратить на него лишних полчаса: позвонил в агентство, помогающее с трудоустройством бывшим заключенным. Расхвалил им Джеймса, сказал, что он специалист по благоустройству парков и редкий садовод. Ему назначили интервью – в одну фирму требовался работник на полставки. Я пообещал Джеймсу, что помогу ему и с резюме.

Джеймс подозрительно покосился на меня и, что-то пробурчав, ушел. А минут через пятнадцать неожиданно вернулся и тихо постучал в дверь моего кабинета.

…– Моя мать была проституткой, курила крэк. Отца я никогда не знал. Меня растила бабушка. Когда я приходил к матери, там всегда были мужчины – ее клиенты. Мать меня ненавидела, говорила, что зачала меня помимо своей воли – ее изнасиловали… Когда мне было 11 лет, две мои старшие кузины сексуально надругались надо мной…

Все это Джеймс рассказывал, сидя на стуле, глядя перед собой в стену, и даже не вытирал крупных слез, катившихся по его скуластому лицу.

– Когда я первый раз вышел из тюрьмы и вернулся домой, мать даже не обрадовалась мне. Она была с новым е…арем. Я не увидел нигде в ее квартире моей фотографии…

Такие истории с незначительными вариациями мне приходилось слышать не раз. И даже если кто-то из этих парней не открывался – не позволял стыд, то я и так понимал, из какой он «семьи», родом из какого детства.

ххх

Как-то раз мне предстояло вести групповую сессию, на которую пришли всего лишь три пациента. И надо же было такому случиться: все трое – чернокожие, принудительные, поднадзорные. Продолжали курить траву, пить, торговать.

Я «нависал» над каждым из них, угрожая, что позвоню в прокуратуру, и их посадят, если они «не исправятся». Меня они, разумеется, не переваривали. К тому же я с трудом понимал их язык – из-за специфического акцента и криминального сленга наркоторговцев из «гетто». И вот с ними мне предстояло три часа вести психотерапевтическую группу!

Перед началом сессии я вышел из здания клиники подышать свежим воздухом и посмотреть на тучки в небе. «Три часа позора! Боже, дай сил выдержать…»

Началась сессия. Она стали на меня «нападать», едва ли не оскорбляли. Тогда я сказал им: «О’кей, ребята. Вы меня не любите. По-вашему, я белый расист. Я – book smart. Я мужчина. А что, было бы лучше, если бы вместо меня вашим наркологом была чернокожая женщина с роскошной задницей, а? Разве вы тогда думали бы о лечении?»

…Прошло много лет. С того дня я провел наверняка тысячу психотерапевтических групп. Но ни одна из них не может сравниться с той, незабываемой, когда эти трое доказывали что-то друг другу, приводили в пример истории своих герл-френд, спорили о наркотиках, делилисьсокровенными мечтами… Такой степени взаимного доверия и открытости я и близко не встречал у белых американцев.

Я тоже «вставлял и свои пять копеек» в их беседу. Что-то спрашивал у них, возражал или соглашался, совершенно забыв про то, что не понимаю их сленг. Все понимаю! Еще и как!

Покидая зал после окончания сессии, Джеймс (он тоже был среди них) дружески хлопнул меня по плечу:

– Доктор, респект! Как нарколог ты все-таки лучше любой черной бабы!

Бычьи хвосты Майка

А еще был Майк, мой коллега, тоже нарколог, шестидесяти лет. Гигант под два метра роста. Он вырос в благополучной семье кубинских иммигрантов: по его словам, в его жилах текла кровь кубинцев, доминиканцев, индейцев и… англичан. Может быть. Но кожа у Майкла была как антрацит. Он весьма гордился своей семьей: родители его были учителями, братья и сестры закончили колледжи и занимали должности менеджеров и администраторов среднего звена.

А Майк с девятого класса начал «экспериментировать», поэтому с трудом окончил среднюю школу. Потом – понятно.

Учеба ему по-любому не давалась, он был рожден явно не для книг. Уже «восстав из пепла» – после десяти лет страшной наркомании, он попытался наверстать упущенное и пошел учиться в колледж на социального работника. Хотел иметь хоть какое-то образование, лишь бы выше среднего. Все-таки – мальчик из приличной негритянской семьи. Однако книжная премудростьне шла в голову Майка никак. В конце концов он сдался, бросил колледж со второго семестра.

Но в его голове умещалась и откладывалась обширная, скажем так, культурно-кулинарная информация. К примеру, он знал, что настоящий кофе варят в турке, на горячем песке, и что это пришло с Востока; самые лучшие шашлыки – у греков, а баклажанная икра у грузин, – это их национальные блюда. Сам же Майк отлично готовил бычьи хвосты! Иногда приносил в клинику громадный чугун, полный порубленных на кусочки бычьих хвостов, с рисом или фасолью, приготовленных в специальном маринаде. Угощал всех.

Всех белых, без исключения, Майк считал расистами. В каждой мелочи, в каждой маленькой несправедливости сразу же находил расовый подтекст.

Несмотря на солидный рабочий стаж, опыт и знания, он занимал в клинике должность обычного нарколога, хотя другие, пришедшие гораздо позже него, уже работали супервайзерами.

– Повышают в должности одних только белых, и хорошие зарплаты дают только белым. Марк, ты живешь в стране белых расистов, поверь мне. Блэков в Штатах всегда угнетали, нам никогда не позволят быть здесь свободными людьми.

Его не смущало даже то, что в Белый Дом со своей семьей въехал черный президент. Не смущал и тот факт, что заместителем директора в нашей клинике тоже был чернокожий.

В силу каких-то непонятных причин черный замдиректора сильно невзлюбил чернокожего Майка. Прессовал его нещадно, и уж явно не по расовому признаку.

Я учился в университете, а замдиректора высшего образования не имел. Поэтому палица его гневной зависти пала и на мою голову тоже.

Помню, мы частенько запирались с Майком в его кабинете и начинали изливать друг перед другом свои обиды и гнев на начальство.

– Марк, мы с тобой в этой клинике два натуральных блэка, как два раба на плантациях… – он тяжко вздыхал. И вдруг, хлопнув себя крупными ладонями по коленям, начинал хохотать своей же шутке.

На работе, впрочем, Майк не перетруждался. Он постоянно вел войну с начальством. Его сестры работали в каком-то крупном профсоюзе и в горсовете по делам расовых и национальных меньшинств.

После очередного конфликта с начальством Майк, мрачнее тучи, ходил по коридорам клиники, гневно сопя и широко раздувая ноздри. Потом, закрывшись в своем кабинете, звонил своим умным сестричкам. Те находили выход из положения в каком-нибудь своде существующих правил. Майк, внимательно их выслушав и сделав пометки в блокноте, по-деловому садился за компьютер. Строчил очередную жалобу директору, заодно указывая, что его электронное письмо также получит чиновник в городской службе по защите прав расовых меньшинств…

Он обладал редким артистическим даром. Когда был в ударе, то в зал, где Майк вел сессию, собиралось до сотни человек, приходили и наркологи, и медсестры. Вся клиника хохотала, да так, что дрожали стены.

Ему можно было доверять. Майк – могила. Собственно, в той клинике он был единственным, с кем я свободно говорил обо всем, зная, что Майк будет держать язык за зубами.

Его сыну Томасу было всего лишь шесть лет, Майк был очень заботливым папашей. Его старшего сына от первой жены когда-то застрелили в бандитских разборках, и Майк всю жизнь чувствовал из-за этого свою вину.

– Вчера я укладывал Тома спать, – говорил он мне. – Рассказывал сыну про Бога, про рай, про ангелов. Сказал, что когда он окончит школу, через 12 лет, я буду уже стареньким, как дедушка. «Дэдди, но мы же всегда будем вместе?» – спросил Томми. – «Нет, сынок. Дэдди когда-то умрет и оставит тебя. И ты будешь жить без своего дэдди. Так устроена жизнь. Но дэдди всегда будет присматривать за тобой с неба и радоваться за тебя…»

ххх

Мы с ним часто ездили в Лонг Айленд на океанскую рыбалку с корабля. Выезжали часа в два ночи, иногда на его машине, иногда на моей. Как-то раз, сбившись с дороги, очутились в городке Нью Хемпшир, где живут так называемые ВАСП (WASP) – англосаксы, потомки англичан-протестантов, приехавших в Штаты сотни лет назад и заложившие основу американской финансовой элиты. Словом, люди, имеющие реальные деньги, а значит, и реальную власть.

После грязноватого тесного Бруклина, с его грудами мусорных мешков вдоль обочин, Нью Хэмпшир показался городом-сказкой. В три часа ночи там стояли «Бентли» и «Ягуры» с открытым верхом, хоть садись за руль. Были открыты витрины ювелирных магазинов и бутиков мировых брендов. А в Бруклине вечером хозяева затягивают металлическими шторами витрины даже дешевых бакалейных лавок…

Итак, мы очутились в центре этого феерического городка.

– Марк, вон там, видишь, открыто кафе. Выйди-ка и спроси у них, как нам попасть на 278-е шоссе.

– А ты что, не можешь?

– Нет, конечно. Меня же через пять минут арестуют! Вызовут полицию и арестуют. Прикинь: огромный блэк – в Нью Хэмпшире, в три часа ночи. Ты что?!

О том, что он черный, Майк не забывал ни на минуту. Что в его представлениях об американском расизме было порождено предрассудками, а что отвечало реальности, – трудно сказать.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГРАНИТ НАУКИ

Университет находится неподалеку от площади Колумба, где на ростральной колонне стоит скульптура знаменитого мореплавателя.

«Вперед, студент!» – словно изрекал Колумб, глядя сверху свысока, как я, толкаемый словно мяч со всех сторон прохожими, пробираюсь по улице от подземкимимо «Старбакса», передвижных жаровен, небоскреба «Тайм Уорнер», скамеек со спящими бомжами, собора Святых апостолов Петра и Павла, конных нарядов полиции, желтых такси с рекламными щитами стриптиз-клубов, кленов, платанов, охранников, швейцаров у дверей пятизвездочных гостиниц, лимузинов, из которых выползали толстые мужчины в пальто, а следом за ними выпархивали молодые девушки в собольих шубах… – и, перейдя дорогу, оказывался у конечной цели своего десятиминутного вечернего путешествия – у здания университета.

Здесь, в университете, я уж никак не сомневался, что пришел не по тому адресу или попал не в ту аудиторию, как это было годы назад, в школе наркологов.

Здесь грязно не ругались в аудиториях во время лекций, не испытывали терпение преподавателя, не вскакивали со стульев, чтобы исполнить театральный номер или ошарашить присутствующихочередным шокирующим откровением. Здесь был иной мир, царила иная атмосфера – атмосфера семинаров, серьезного чтения, интеллектуальных споров.

Прошло немного времени, и я понял, что студентов в этом универе можно условно разделить на две группы.

Первые – «трудовые пчелки». Это те, кто уже давно работал в различных агентствах, медицинских центрах, госпиталях, у кого были семьи, дети. Диплом им был нужен для того, чтобы идти дальше по карьерной лестнице. Грызть науку и получать диплом их часто отправляли сами работодатели, оплатив при этом учебу, – на минуточку, 50 тысяч долларов!

Этим людям было не до праздных бесед и споров, они мчались с работы в университет, потом, в полдесятого вечера, когда заканчивался последний класс, – домой. Большинство их них жили в Бронксе или Бруклине, значит, тратили, как минимум, час с лишним на езду в сабвее, вечером поезд экспрессом не идет. А ведь еще требовалось подготовиться к следующему классу – прочесть страничек 200 учебника. И написать работу – страничек на 20. И подготовиться к экзамену по другому предмету. Причем оценку «С» получить нельзя – выгонят. Можно только «А» или «В». Ну, и, помимо вышеперечисленного, дома ждет муж/жена, хочет поговорить, истосковался/истосковалась по ласке. Ребенок в школе – не хочет учиться, крокодил. К этому набору дел и забот добавляется прохождение интернатуры: двадцать часов в неделю бесплатно нужно было заниматься обязательной психотерапевтической практикой в какой-либо клинике или госпитале. Работать с психически больными людьми. Словом, с утра до ночи часы громко тикают над головой: «тик-так» – беги, беги, опаздываешь.

Эти студенты мне порой напоминали грузовые самолеты на взлетной полосе. Они постоянно пребывали в готовности взлететь, даже когда сидели в аудитории, устало поглядывая на часы. Лишь только преподаватель объявлял конец урока, аудитория превращалась в аэродром, – и, груженные сумками, в которых лежали учебники, тетради, пустые пластиковые судки, наспех помытые после ленча на работе, толстые папки с какими-то бумагами, – эти самолеты – ж-ш-ж – быстро покидали аудиторию.

В американском колледже высока степень свободы. Человека из России это очень привлекает. Хочешь – ходи на занятия, хочешь – не ходи. Можешь появиться только на экзамене. Во время урока можешь заниматься всякой ерундой – рисуй кораблики. Хочешь – ешь: студенты часто громоздили на партах сэндвичи, пластиковые коробки с чайниз-фуд, бутылки пепси. Громко шелестели целлофановыми упаковками чипсов. Девушки красили губы, подводили ресницы. Свобода, бля.

Не скажу, что преподавателям это нравилось. Иногда они демонстративно кривили лица – не помню, однако, чтобы кто-то из них потребовал закрыть этот «ресторан-салон красоты». Преподы не хотели вступать в конфликт со студентами, опасаясь, что те побегут к декану жаловаться, дескать, ущемляют их свободы. Поэтому свое недовольство выражали только мимикой.

Со временем у меня сложилось впечатление, что преподы побаиваются не только делать студентам замечания относительно «кулинарии и косметики», но и вступать с ними в споры по культурологическим или политическим вопросам. Студенты открыто выражали свои мысли: кто-то ругал американское правительство, называя его преступным и продажным, кто-то доказывал, что Америка – страна белых расистов, антисемитов, сионистов, некоторые возмущались гомосексуалистами или, наоборот, гомофобами. Словом, народное вече, греческий ареопаг.

Меня поражали преподаватели: как правило, они… соглашались с каждым оратором. Вернее, просто кивали головой и спрашивали, есть ли у кого-нибудь иное мнение?

Толерантность? Либерализм? Трусость?

Посещать занятия действительно было не обязательно, потому что там порой говорили о чем попало. Но в начале семестра каждый студент получал лист с расписанием экзаменов, письменных работ и списком книг, которые для сдачи экзамена следовалопрочесть. Вспоминаю эти списки с содроганием…

Вторую группу студентов можно назвать не «трудовыми пчелками», не «грузовыми самолетами», а… прекрасными бабочками, собирающими пыльцу с цветов на лугу удовольствий и комфорта. К этой порхающей прекрасной стайке принадлежали, в основном, белые девушки из благополучных семей, приехавшие из других штатов. Закончив там, «у себя», колледж и получив степень бакалавра по социальной работе или искусствоведению, эти девушки решили получить степень мастера психотерапии, посвятив свою жизнь служению несчастным, попавшим в беду или психическим больным людям. Не знаю, право, какие мотивы подвигли их на столь возвышенный шаг. Не замечал я за ними какого-то особенного сострадания ближнему, никакого пафоса жертвенности или рвения к науке.

Причины этому были не возвышенного, а вполне земного порядка: не имея склонности к другим специальностям, скажем, программированию или медицине, девушки были вынуждены выбрать профессию попроще и общедоступную. Психотерапию.

Ну, и важную роль в их выборе играл такой момент: родители оставались дома, в провинциальных городках Коннектикута и Миннесоты, а девушки у-ле-та-ли в блестящий, грохочущий Нью-Йорк.

Родители, что немаловажно, оплачивали не только учебу дочек, но и их проживание – в Манхэттене, где очень много баров, ресторанов, дискотек и ночных клубов. Родители оплачивали все. Но, как мне признавались и Джессика, и Мэрилин, и даже бережливая Кэтти, денег все равно катастрофически не хватало. Деньги таяли, как снег на солнце, поэтому приходилось… (нет, зачем же думать о людях так плохо?) приходилось залезать в долги, брать кредиты, причем кредиты не на учебу, а на студенческую жизнь. Есть такие кредиты «на студенческую жизнь», правда, банки дают их под очень высокий процент, и счетчик включается сразу, с той минуты, как ты получил деньги. Двенадцать с половиной процентов с одиннадцати тысяч долларов, при условии, что отдавать нужно в течение десяти лет… но если отложить на год, то процент вырастет до тринадцати с половиной… Боже, как все это скучно! Какая тоска!

Конечно, наступали минуты тяжелых раздумий. Помню, Джессика у себя дома, в одних черных трусиках, встала с кровати и села к столу. Закурив, стала рассматривать вчерашнюю почту, оставленную на столе, возле бутылок пива. Небрежно отшвырнула рекламные буклеты и вдруг замерла с какой-то бумагой в руке:

– What?! Они дают мне всего лишь семь тысяч долларов и под двенадцать с половиной процентов? Мерзавцы! Я рассчитывала на десять тысяч и под одиннадцать процентов. Марк, никогда не имей дело с «Сити» банком. F..ck! – с этими словами Джесс взяла ручку и подписала контракт на новый кредит.

…Недавно мне попалась на глаза статья в «Нью-Йорк Таймс», где рассказывалось о разоблачении очередных российских шпионов. Как сообщалось в газете, русские разведчики занимались в Нью-Йорке экономическим шпионажем, а также создавали агентурную сеть, пытаясь завербовать американских студенток. «Американские студентки, вопреки нашим ожиданиям, оказались очень закрытыми, они трудно идут на контакт. Для их вербовки нужно потратить гораздо больше времени и денег, чем мы предполагали», – докладывал один из шпионов своему начальству в Москву. (ФБР перехватило их и-мейлы и телефонные разговоры.)

Подозреваю, что этот незадачливый шпион просто дурил своих боссов в Москве, желая выудить у них побольше денег. Или, может, он обращался не к тем студенткам? Не к порхающим, прекрасным феям, а к рабочим клячам, обремененным семьей, работой, учебой и интернатурой? Не тех вербовал?

Американские студентки весьма открыты и отзывчивы. Легки в отношениях, без всяких замысловатых преамбул могут пригласить тебя к себе домой на ночь. Ну, может, пожелают перед этим сходить в кино (благо, Линкольн центр с кинотеатром находится в десяти минутах ходьбы от университета). Или в бар.

Чего, кстати, нельзя сказать о русских студентках, у которых палитра чувств и набор средств куда богаче. Русская студентка вряд ли скажет: «Идем ко мне, потрахаемся». Фу.

Русская позовет тебя помочь ей подготовиться к экзамену, потому что «ты хорошо шаришь в диагностике». Русская попросит тебя подвезти или проводить ее домой, потому что «неважно себя сегодня чувствует». По дороге начнет жаловаться на одиночество или, что самое ужасное, на бой-френда, с которым хочет расстаться.

И ты вдруг, сам этого не ожидая, превращаешься в психотерапевта. Выслушиваешь ее, бедняжку, сочувствуешь ей, задаешь наводящие вопросы. Потом с нетерпением ждешь следующего вторника, чтобы после занятий опять повезти ее в своей машине домой, по дороге выслушивая новые откровения: «Как же мне с ним расстаться? Подскажи, Марк…»

…С Викой мы давно расстались, и я чувствовал себя свободным. Женщины… Эта сладкая отрава, которую, пригубив однажды, будешь пить, пить, пока не упадешь…

Наташа лежала под пледом на широком мягком диване с температурой 37.8. Мы готовились к экзамену у нее в квартире, поэтому стол был завален учебниками.

Наташа была родом из Питера, отец ее рано умер, мать жила во Флориде с другим мужчиной. Когда-то Наташа занималась бальными танцами, у нее была великолепная фигура. И поразительной красоты глаза – большие, зовущие, печальные. И немного вздернутый носик. Она была очаровательна, когда смеялась, и прекрасна, когда плакала.

Я уже знал в мельчайших подробностях о ее последнем бой-френде, с которым она, наконец, рассталась. Он жил за счет своих богатеньких родителей, нигде не работал. К тому же был азартным игроком – день-деньской играл в покер онлайн. Когда выигрывал, был мил и весел, приглашал Наташу в рестораны и поездки на юга; а вот, проигрывая, становился «невыносимым психом» – много пил, пьяным водил машину, хамил всем подряд.

– Забудь его. Он тебе не нужен. Он игрок. Ты бы только всю жизнь мучилась с ним. Гарантирую: рано или поздно он окажется на улице без цента, сопьется, сядет в тюрьму, – предрекал я, чтобы Наташе было легче переносить боль разлуки.

Она встречалась с этим парнем почти год, успела познакомиться с его семьей и даже проконсультировалась у адвоката насчет брачного контракта.

– Я его так любила. Я хотела иметь от него ребенка… Он согласился вписать меня как совладелицу своего дома… Марк, ты вправду считаешь, что он мне не нужен?

– Абсолютно.

– Ах, за что мне это наказание?! Слава Богу, что я могу обо всем поделиться с тобой. Ты настоящий психотерапевт, Марк, умный, внимательный… Ладно, давай готовиться к экзамену, а то уже совсем поздно. Еще, как назло, у меня голова разболелась. И, кажется, температура поднялась.

Наташа подтянулась на диване повыше, решив подложить под спину подушку. Но ее движения были почему-то до того неуклюжи, что плед, прикрывавший ее ноги, съехал весь.

И взору психотерапевта открылась еще одна красненькая роковая полоска – красных трусиков, между Наташиных широко раздвинутых ног…

…– Вот так, все вы, мужчины, такие. Охотитесь за слабыми женщинами… А у тебя ничего, упругий и большой. Я в этом почему-то не сомневалась…

ххх

Это было замечательное время, время учебы. Я узнавал еще одну Америку – Америку студенческую. И становился настоящим специалистом.

Уже имелся опыт клинической работы, понимание моделей поведения пациентов. Не хватало теоретических знаний. Теперь же эти знания можно было получить и сразу применять их на практике. Многие знания облегчают жизнь.

Так, пациенты уже не были для меня сфинксами, с загадочными сумрачными глазами. Почти у каждого из них я открывал различные поведенческие и психологические нарушения.

Большинство наркоманов – социопаты, т. е. люди, которые относительно легко идут на нарушение общественных и нравственных норм. У них в душе практически нет борьбы между «можно» и «нельзя», «плохо» или «хорошо». У них нет нравственных барьеров, которые имеются у большинства «обычных» людей.

Однажды, помню, я подобрал с земли пустой пакетик от героина, найденный возле клиники. Положил его в карман куртки и решил с ним «погулять». Любопытства ради. Попробуйте и Вы, если хотите. Потом расскажете, как холодок пробегал по Вашей спине, когда мимо Вас проезжала машина полиции.

А наркоманы носят эти (не пустые!) пакеты круглые сутки. Прячут их в носках, за подкладкой куртки, под сиденьем в автомобиле. Они не испытывают страха. Мне порой кажется, что у наркомана нет страха в нашем понимании. Они не боятся сесть в тюрьму, потерять работу или очутиться на улице. Они боятся одного – остаться без наркотиков. Поэтому запугивать их потерей свободы или крыши над головой бесполезно.

Многие из них страдают психиатрическими нарушениями, которые «не видны», «замаскированы» многолетним употреблением наркотиков. Нередко случается такое, когда спокойный, флегматичный мужчина, много лет куривший траву, по каким-то причинам завязывает. И через пару недель превращается в настоящего психопатичного монстра. Теряет сон и покой, начинает избивать жену, хватается за нож… Психотропные таблетки, выписанные врачом, принимать, однако, не хочет – потому что он «не псих».

– Пусть лучше курит траву. Иначе все кончится тем, что он кого-нибудь зарежет, – советовал мне в таких случаях супервайзер. И был прав.

У меня постепенно выработался новый взгляд на людей. Теперь у каждого я замечал какое-нибудь психиатрическое нарушение. Все окружающие мне казались «ходячими диагнозами». Конечно же, и в себе самом я обнаруживал почти все болезни, кроме Альцгеймера.

Появилась какая-то фанатичная вера в силу психотерапии. Мы изучали разные психотерапевтические методики, основанные на психоанализе Фрейда. И мне тогда почудилось, что человека можно переделать, переконструировать. Нужно только подобрать подходящую методику лечения. Достаточно начертить чертеж переделки и потом по намеченному плану сделать человека счастливым.

Да, человеческая психика – субстанция очень гибкая и подвижная, ее можно гнуть, как проволоку, и мять, как пластилин. Поразительна наша приспособляемость к любым условиям! Но, при всей своей пластичности и гибкости, наша психика прочна, как гранит.

Увы, не поддается человек переделке. Не переделывается. Не хочет. И не может. Остается таким, каким был. А если все-таки изменяется, то очень медленно и совсем не так, как того хочет «инженер-конструктор».

Лечить мне хотелось всех, с утра и до ночи. Все вокруг, весь мир нуждался в срочном лечении молодого психотерапевта: пациенты в клинике, коллеги, студенты в университете, преподаватели, соседи, – все.

К счастью, я тогда был холост. Иначе моя жена сбежала бы от меня через неделю, не долечившись…

ххх

К моей учебе коллеги в клинике относились по-разному. Кто-то завидовал тому, что скоро получу диплом. Кто-то подсказывал, исправлял ошибки в моих письменных работах, а писать приходилось ой как много. Кто-то уже видел во мне конкурента на будущую вакансию, даже стали писать на меня какие-то доносы (русскоязычные коллеги в этом отношении особенно отличались, – ну понятно, из какой страны-то приехали!).

В клинике работали как обычные наркологи, имеющие только профессиональный сертификат, так и психотерапевты с высшим образованием. Грубо говоря, плебс и аристократы. К окончанию колледжа я замечал, как постепенно перемещаюсь в лагерь психотерапевтов-аристократов. Понимал, что все мои бессонные ночи, сумасшедшие нагрузки, стресс перед каждым экзаменом, долг в 50 тысяч долларов, на который уже «капали» проценты, – все это оправдается. И другого пути в жизни просто нет.

…Меня поддерживал и подбадривал директор, белый американец лет пятидесяти пяти. Он был очень толковым специалистом и грамотным администратором.

Иногда директор просил меня подбросить его после работы куда-нибудь на своей машине – его джип почему-то часто был на ремонте.

– Я очень доволен, Марк, что взял тебя когда-то на работу. Заметил в тебе складочку психотерапевта. Дай, думаю, возьму этого русского. Если это не его путь, то он сам уйдет. В нашей сфере случайные люди не задерживаются.

– Спасибо, босс.

– Мне, Марк, не надо рассказывать, что такое учиться в университете, проходить интернатуру и работать. Не все из моих друзей выдержали такое. Некоторые стали торчать, пить. А я, когда учился, развелся с женой. Н-да… – говорил директор, когда мы ехали в моей машине. – Вот, получишь диплом, сядем с тобой, обсудим твою дальнейшую карьеру. Я намерен дать тебе хорошую должность…

– Спасибо, босс.

Он опустил боковое стекло:

– Не возражаешь, если я закурю?

– Курите.

Директор достал из кармана толстую сигару. Блаженно закрыв глаза, понюхал ее, затем щелкнул зажигалкой.

ПОД СЛЕДСТВИЕМ

Рождение книги

Ни один опыт, ни один приобретенный навык не исчезает. Все, что мы когда-то делали, чему-то научились, что-то освоили, – остается с нами.

Если Вы помните, в России я работал в одном книжном издательстве литредактором, состыковывал и подгонял друг к другу части любовных женских романов. При этом с некоторой горечью думал о том, что не одарил меня Господь литературным талантом. Жаль, очень жаль. Не дано мне испытать то непередаваемое словами состояние вдохновения, когда, говорят, человек ощущает бытие, жизнь, Бога всей полнотой своего благодарного сердца…

Впрочем, может, и зря я так сокрушаюсь. Большая часть маститых авторов, с текстами которых я работал, наверняка тоже понятия не имели о вдохновении.

Короче, задумал я составить сборник. Сборник, в который бы вошли исповеди русских наркоманов, их рассказы о том, как они «познакомились» с наркотой, и что с ними произошло дальше. Идея возникла под впечатлением стихов Хуана, когда он перед аудиторией декламировал:

«Это дом на Мизери* стрит,

Там ни одно окно не горит.

На Мизери стрит нет фонарей,

Там место встреч одиноких людей.

Там можно порою услышать смех,

Но чаще ругань на всё и всех.

Я сам сидел там с бутылкой в руке

И, надравшись, как черт, курил потом крэк…»

==========

*Misery(aнгл.) – отверженность

Я тогда подумал: а что, если наши русские пациенты поделятся своим опытом, своей болью, своей надеждой… Надеждой! Да! Так и назову этот сборник «Глоток надежды».

Пусть все, кто пожелает, дадут мне свои исповеди-рассказы, стихи. Если захотят написать их жены, мужья, родители, – пожалуйста. Все будет анонимно, имена и фамилии авторов изменю. Тот, кому потом попадет в руки эта книга, в чьей-то исповеди, возможно, увидит себя. Или услышит предупреждение. Или просто грустно вздохнет и задумается…

В общем-то, ничего нового в моей идее нет. Существует масса сборников с исповедями и наркоманов, и алкоголиков, и зараженных СПИДом, и бывших осужденных, и т. д. Но моя книга будет уникальна: в ней выскажутся не просто русские наркоманы, а русские, живущие в Нью-Йорке. «Исповеди русских наркоманов Нью-Йорка». Свои – для своих.

Приблизительно через год у меня собралось двадцать исповедей. Написали и несколько жен пациентов, и родители.

О, с каким удовольствием я работал над редактурой: осторожно, как ювелир, исправлял грамматические ошибки и неуклюжие обороты.

Затем нашел издателя – владельца небольшой типографии в Статен Айленд. Издатель запросил с меня гораздо больше, чем я ожидал. Платить предстояло из собственного кармана.

«Да, дороговато. Но, с другой стороны, сумма равна всего лишь моей двухнедельной зарплате, – утешал я себя. – Зато будет издан сборник, который можно будет дополнять новыми историями. Через пару лет, глядишь, наберется достаточно, чтобы издать настоящую толстую книгу. Потом ее можно будет перевести на английский… О, у этой книги большое будущее, она, как корабль, войдет в океан. Меня заметят, узнают. Спросят: кто автор? Кто собрал эти истории? Кто их редактировал? Кто этот гений, этот святой человек?» Мое тщеславие стали щекотать абсурдные фантазии.

Я согласился с ценой. Сделали дизайн и макет. И вот, в оговоренный срок, позвонил издатель, сказал, что привез отпечатанные экземпляры.

Книги были «теплыми», только из типографии. Издатель вытащил из своего вэна шесть пачек, плотно замотанных в прозрачный целлофан.

Валил густой снег, и припарковать машину ему было негде. Поэтому он остановился возле моего дома, прямо посреди дороги, заблокировав движение. Пока я, в зимних сапогах на босу ногу, спортивных штанах и куртке на голое тело, заносил пачки в подъезд, позади вэна выстроилась длиннющая цепь машин, которые громко ревели, словно предвещая великое событие в жизни Нью-Йорка…

Я отдал издателю деньги, пожал ему руку и, довольный, что довел до конца хорошее дело, побежал в подъезд.

Окончание колледжа

Халат был темно-багрового цвета. Не халат – царская мантия. Да, издали он смотрелся богато, хотя, по сути, был не что иное, как отрез дешевого полиэстера с неровными швами и кое-где торчащими нитками. Зато черная шапочка с кисточкой была хороша во всех отношениях и оказалась аккурат по размеру моей головы, «поумневшей» за два университетских года.

Церемония вручения дипломов, с речами о возвышенной миссии психотерапевта и фото-сессией, проходила в «Мэдисон». В том самом «Мэдисон», где дерутся великие боксеры и выступают поп-звезды мирового уровня. Я слушал лысоватого ректора, декана, еще каких-то хрычей из мэрии. С болью в сердце думал о том, что когда-то совершил непоправимую ошибку, – не пошел на концерт «Роллинг Стоунз», когда они выступали здесь, в «Мэдисон», со своим последним концертом. Когда теперь они приедут в Нью-Йорк?

Рядом со мной, тоже в мантии-халате и черной шапочке с кисточкой, сидела Наташа – недавно она все-таки вернулась к своему бой-френду. Он был в зале, где-то в задних рядах, среди приглашенных друзей и родственников выпускников.

Наташа слушала ректора. От избытка чувств две крупные, сверкающие, как бриллианты, слезы выкатились из ее прекрасных глаз. Наташа украдкой накрыла мою ладонь своей, как благодарная пациентка…

В кабинете директора

Приблизительно через месяц после выпускной церемонии меня вызвал к себе директор. Он сидел в своем просторном кабинете за компьютером, согнув длинную худую спину. Колени его длинных ног выступали далеко вперед, отчего директор был похож на крокодила. Хотя крокодилы не сидят, а лежат в воде, но что-то крокодилье безусловно в нем сквозило.

– А-а, Марк, заходи, – сказал директор, изобразив на лице дежурную, ничего не выражающую улыбку. – У меня к тебе серьезный разговор. Садись.

– Спасибо.

Оторвавшись от компьютера, он развернулся в кресле и «подкатил» к большому круглому столу.

Мы сидели друг напротив друга, и я, тоже улыбаясь, смотрел в его чистые светло-серые глаза за линзами очков.

– Как у тебя дела? – спросил он.

– Все о`кей. Получил диплом и сдал последний экзамен на лицензию психотерапевта. Думаю, пора начинать, вернее, продолжать карьеру…

Я говорил что-то малозначащее, а сердце начинало постукивать все сильнее. Сердце росло, ширилось в груди. Сердце ликовало. Ну, давай же, предлагай. Интересно, какую должность он мне приготовил? И какую зарплату? Меньше, чем на 65 тысяч, не соглашусь. В крайнем случае, на 60, со старта, так сказать. Давай же, чего тянешь?..

– У тебя есть один пациент, Алекс N., да? – неожиданно сказал директор, и его лицо посерьезнело.

– Да, есть такой Алекс, – ответил я. – Русский. На принудительном лечении, от прокуратуры. Драгдилер. Если честно, редкий негодяй. Подозреваю, он по-прежнему продолжает торговать. Недавно подсунул мне липовый рецепт, якобы врач ему выписал транквилизаторы. Я собираюсь позвонить в прокуратуру. Пусть его закроют на время. Таким, как он, полезно немного посидеть за решеткой.

Директор закивал головой – догадался, что я этого Алекса на дух не переношу.

– Он пожаловался на тебя в Олбани, в отдел по защите прав пациентов Министерства здравоохранения штата, – сказал директор. Затем снял очки и осторожно сложил их тонкие дужки.

– Пожаловался на меня в Олбани? В Министерство штата? Как интересно, однако…

Мое сердце рыкающего льва, минуту назад распиравшее грудь, резко сжалось, стало тихим и маленьким, как мышонок.

– Ты ведь написал какую-то книгу, да?

– Не книгу, скорее, брошюру, где я собрал исповеди пациентов и их родных. Я дарю ее новым русским пациентам. Чтобы набирались ума-разума. Кажется, Алексу я тоже ее подарил.

– Он обвиняет тебя в том, что ты в этой книге опубликовал его историю без его разрешения. Он, дескать, поделился с тобой тайной, как был совращен в отрочестве своим родственником, а ты об этом написал, указав его имя и фамилию. Нарушил святое святых– конфиденциальность пациента. Марк, ты учился в колледже, поэтому не буду тебе объяснять, насколько все это серьезно****. Тебя могут лишить права работать психотерапевтом, лишить лицензии. Дело может дойти до суда...

– Что? Чушь, вранье! В книге его истории нет.

– Я понимаю, понимаю. Я тебе верю...

Верю? Что значит: «Я тебе верю»?!

– Я получил из Олбани официальный запрос и обязан провести расследование, выяснить, что к чему. Ты, Марк, пока работай.

Пока работай? Пока?

– На какие деньги была издана книга? – сурово спросил директор, пододвинув к себе чистый лист бумаги, и со щелчком нажал кнопку пузатой шариковой ручки.

ххх

Поздно вечером я лежал на диване у себя дома, закинув руки за голову. Смотрел в потолок, различая там контуры плафона. Когда-то купил этот оригинальной формы плафон в «IKEA». Наверняка на нем пыли уже в палец толщиной, давно пора протереть. Руки не доходят.

Вот так, за всем в жизни не углядишь. Всего не предусмотришь. Какой-то мерзавец по имени Алекс обвиняет тебя черт знает в чем.

Я опубликовал его исповедь без его ведома? Опозорил его на весь свет? Ах ты, чмо болотное, кто тебя позорил?!.. Я зарабатываю тысячи долларов, наживаюсь на чужой болезни, продавая эту книгу? Да-да, хотел бы нажиться, хоть бы доллар заработать. Пока только трачу и трачу, из собственного кармана. Допечатываю и допечатываю – то одни попросили, то другие.

Пошла книжечка, пошла, родная, по всей русской Америке. Ее уже читают в русских группах «Анонимные Наркоманы» в Чикаго и Лос-Анджелесе. Теперь, вот, заказали в Израиле и Канаде…

Сон смыкал мои веки. Вдруг – звонок в дверь. Кого это принесла нелегкая, на ночь глядя? Наташа, что ли? Поднявшись, отправился в прихожую и посмотрел в дверной глазок.

Алекс!!! В окружность глазка ровнехонько уместилось его мясистое, одутловатое лицо сослипшимися прядями грязных русых волос. Зачем он здесь? Как узнал, где я живу?

Дверь вдруг содрогнулась – он стал ломиться в квартиру! Почему я не прихватил с собой мобильник?– вызвал бы полицию.

– Су-ка! – кричал я, навалившись на дверь.

Дверь уже начала открываться. Он же подделал ключ от моего замка! У него может быть при себе пистолет!

– Су-ка!..

…Я сидел на диване, согнувшись, в одних трусах. Щуря со сна глаза, нервно чесал свои волосатые холодные голени.

Расследование

Продолжалось «следствие». Директор взял несколько экземпляров моего сборника, перелистал. Но по-русски он не читал. Книжечки оставил у себя, а меня попросил «пропагандистской работой» пока не заниматься и никому из пациентов сборник больше не давать.

Он приглашал к себе в кабинет некоторых сотрудников и русских пациентов – собирал улики. Даже выделил деньги на профессионального переводчика! Желал точно установить, что никакой крамолы в моей книге нет.

А сборник, между тем, уже начал жить своей жизнью, у него уже была своя судьба, которая как бы пересеклась с моей судьбой. Сборник явно ждало блестящее будущее: его разместили на сайтах в интернете, его уже читали в Израиле, Канаде, Украине, России, даже в далекой Австралии.

Я же ходил, угрюмый, по коридорам клиники и чувствовал, как вокруг меня возникает некое незримое поле отчуждения. Весть о расследовании быстро расползлась по клинике. В глазах некоторых коллег я видел ликование. Вакансия! Была по-прежнему свободна вакансия на должность супервайзера! Карьера, господа. С этим не шутят. Другие просто вежливо сторонились и избегали «лишних контактов» со мной. Только «хай» и «бай». Привет-пока. Так, на всякий случай. Меры предосторожности.

Некоторые все-таки сочувствовали: «Не переживай, Марк, все будет ок».

А пациент по имени Алекс, как и прежде, появлялся в клинике. Встречая меня в коридоре, нагло ухмылялся. Наш директор принял соломоново решение: мне велел в прокуратуру не звонить, а Алекса передал «на лечение» другому, более мягкому, психотерапевту.

Бог свидетель, как я хотел врезать ему по роже! Получается, он ловко выпутался: по-прежнему – торчит и торгует. А мне – переживай, не спи по ночам. Кто знает, что найдут в моем сборнике, к чему прицепятся.

Зачем вообще я затеял этот литературный проект?! Вечно ищу приключений на свою голову!..

ххх

Недели через три, когда в Нью-Йорке стояла июльская жара, поэтому кондиционер в моем рабочем кабинете работал на полную мощность, я получил на свой мобильный телефон SMS со странным, не нью-йоркским, номером. Некая мисс Шерон просила перезвонить ей.

– Мистер Марк? Спасибо, что позвонили. Я работаю в Министерстве здравоохранения штата, в Олбани. Я знаю о Вашей книге и о том неприятном расследовании. Мы получили подробное объяснение от Вашего директора. Он даже прислал нам несколько экземпляров этого сборника и английский перевод. Не переживайте, все нормально. Вашей вины нет. Более того, такая книга очень полезна, а Ваше желание помочь пациентам заслуживает только похвалы. Я прочитала ее на одном дыхании.

– Спасибо. А то я уже собирался нанять адвоката.

– Мистер Марк, – сказала Шерон, загадочно понизив голос. – У меня для Вас есть интересное предложение. Но только чтобы этот разговор остался между нами, договорились?

ЭПИЛОГ

…По Бродвею в четыре полосы неслись легковые автомобили, двухъярусные туристические автобусы и желтые кэбы. Спешили прохожие, бурным потоком выныривая из подземки и, растекаясь по улицам, исчезали в зданиях банков, бутиков и адвокатских фирм.

Я сидел за столиком в открытом кафе. Плотный горячий картон стаканчика с кофе чуть ли не обжигал мои пальцы.

Меня ждет новая работа. Из федерального бюджета выделили специальный грант на проект: «Исследование наркомании среди русскоязычных жителей США и, в связи с этим, риск распространения в их среде СПИДа». Буду работать в команде с двумя профессорами в Колумбийском университете.

…Нужно будет купить костюмы и рубашки, обновить весь свой гардероб. Такие дела…

Вдруг с грустью я подумал о том, что предстоит расстаться с пациентами. Особенно тяжело будет расставаться с Джеймсом – угрюмым, нелюдимым чернокожим Джеймсом. Парень крепко ко мне привязался.

И с бандитом Тайроном придется расстаться. И с художником Ролланом. И со многими другими.

Вся наша жизнь состоит из случайных встреч. И эти, как будто случайные, встречи создают нас, открывают в нашем сердце новые глубины, делают нас теми, кем мы должны были стать…

P. S.

НАРКОМАНИЯ ЛЕЧИТСЯ. Не сразу, не просто, но лечится. Помогает все: терапия и собрания «АН». Родные, близкие и даже незнакомые люди. Помогают лекарства и книги. Молитвы. Бог поможет. Нужно только очень сильно хотеть.

2011- 2015 гг.

КОММЕНТАРИИ АВТОРА

*Чтобы не усложнять прочтение этой книги русскоязычному читателю, но сохранить колорит, автор заменил сленг американских наркоманов сленгом русских наркоманов, живущих в США.

**Dope, coke, weed, booze – так на американском сленге называют героин, кокаин, марихуану и алкоголь.

***Активным называют того наркомана, который в настоящее время употребляет наркотики

****Конфиденциальность пациента является серьезным вопросом, особенно когда идет речь о болезнях, вызывающих «неоднозначную» общественную реакцию, таких как СПИД, психиатрические нарушения, алкоголизм/наркомания и т. д. Право пациента на конфиденциальность лечения в США имеет большую юридическую силу. Пациент вправе разрешить или запретить наркологу сообщать о его лечении кому-либо. Наркологу-нарушителю, если дойдет до разбирательства и будет доказана его вина, могут хорошо дать по шапке: уволить с работы, лишить лицензии, при отягчающих обстоятельствах даже привлечь к суду.

ххх

Что такое наркомания/алкоголизм? Это хроническая болезнь, которая характеризуется срывами. Наркотики/алкоголь приводят к необратимым изменениям в работе головного мозга, нарушают психику и повреждают абсолютно все органы. Став однажды зависимым от наркотических веществ, человек остается с этой зависимостью п о ж и з н е н н о, невзирая на количество «чистого» времени, когда он не употреблял. Иными словами, даже спустя десять, и двадцать лет неупотребления, он все равно остается зависимым: первая выпитая рюмка или один укол в течение двух-трех недель легко вернут его в ту яму, из которой он с таким трудом когда-то выкарабкался.

У алкоголиков/наркоманов по этому поводу существует поговорка: «Свежий огурец может стать малосольным. Но малосольный огурец уже никогда свежим не станет». (Все-таки веселая это публика!)

…

Кого можно считать алкоголиком/наркоманом? Наркоман/алкоголик – это такой человек, которому употребление наркотических веществ или спиртного приносит страдания в разных сферах жизни (проблемы со здоровьем, в семье, на работе и т. д.), но, невзирая на все это, он все равно продолжает употреблять. Это во-первых. Во-вторых, наличие абстинентного синдрома. То есть, после употребления наркотиков/алкоголя человек в с е г д а испытывает физиологическую и психологическую ломку: головную боль, высокую потливость, нервозность, подавленное состояние и т. д. И, в-третьих, толерантность: для получения того же кайфа дозу наркотика/алкоголя постоянно приходится увеличивать.

Вот, собственно, и вся диагностика, вся мудреная наука. Любой человек, крепко задумавшись над тремя вопросами: 1) имеются ли у меня негативные последствия от употребления алкоголя/наркотиков? 2) испытываю ли я всегда после употребления физическую и психологическую ломку? 3) повышается ли моя толерантность к наркотическим веществам? – будучи предельно честным перед самим собой, может замечательно поставить себе диагноз. Решить, какой он огурец, – свежий, еще растущий на грядке? Или уже малосольный, бочковой?

…

Выражение «излечиться от наркозависимости» подразумевает не то, что человек в дальнейшем сможет безболезненно и умеренно пить или употреблять наркотики, а то, что он ПЕРЕСТАЕТ УПОТРЕБЛЯТЬ ВООБЩЕ.

…

Существует множество различных средств лечения этой болезни. Одни обещают «закодировать». Некоторые врачи делают наркоманам/алкоголикам специальные уколы, подшивают им ампулы. Гипнотизируют. Случается, что это помогает. Правда, не всегда и не всем. К врачам, бессовестно обещающим совершить чудо – легко и быстро излечить любого от наркомании/алкоголизма, – подключаются экстрасенсы, гадалки и шаманы. Жгут свечки, шепчут какие-то заклятия.

Попробовать можно и шамана, и экстрасенса, и врача, который вошьет в твое плечо или живот спасительную (смертельную?) капсулу аллергена. Поможет ли? Пациенты в клиниках порой задирают футболки и показывают шрамы на теле от когда-то вшитых капсул. Все тело в шрамах от тех капсул... Повторяю, каждый пробует, и правильно делает, все доступные способы. Но я считаю самым оптимальным метод, основанный на психотерапии. Этот метод помогает человеку преодолеть наркозависимость психологически. В одиночку, без помощи и поддержки окружающих, с такой задачей не справиться. Психотерапия предполагает участие как минимум двоих. Поэтому существуют наркологические лечебницы и собрания «АА»/«АН».

…

Говоря о наркоманах, важно помнить – почти каждый из них искренне хочет прекратить употреблять. Очень редко можно встретить наркомана, который бы не хотел остановиться. Но, в то же время, он так же искренне хочет и... продолжать торчать. Помимо физической тяги, удерживает страх. Страх любых изменений. Страх неудачи. Страх выползти из своего мрачного мирка. В этом опасном мирке хоть и больно, зато все знакомо. К боли тоже можно привыкнуть, приспособиться.

Наступает, однако, такой момент, когда боль – душевная и физическая – достигает своего пика, и ее терпеть уже невыносимо. И в этот таинственный момент в душе наркомана происходит нечто такое, что, делает его героем – он круто разворачивает свою жизнь. Никто не знает, когда произойдет этот заветный «щелчок»…

СЛОВАРЬ РУССКОГО НАРКОМАНА В АМЕРИКЕ

Наркотики

Героин – черное, ширь, доп, гера, герыч

Кокаин – белое, кок, кокс, кока

Крэк – фри-бэйс, бэйс

Смесь героина с кокаином – спид-бол, коктейль

Марихуана – трава, дурь, косяк, шмаль, план

Психотропные таблетки – барбитура, бензо, колеса

Наркотик, как таковой – отрава, дрянь

Атрибуты

Шприц – баян, коса

Целлофановый пакетик с наркотиком – пакет, мешок

Продавец наркотиков – дилер, драгдилер, барыга

Наркотик без примесей – чистый стаф, чистый товар

Часто употребляемые фразы

Наркоман – нарик, наркоша, торчок

Купить наркотики – поднять пакет, загрузиться, поднять мешок

Употреблять наркотики – заторчать, раскумариться, обдолбаться, вмазаться, юзать, ширяться, обторчаться, подтарчивать, зависнуть, протащиться

Получать удовольствие сразу после употребления – ловить хай, кайф, торч, ловить приход

Абстинентный синдром – ломка, кумар, быть на кумарах, ломаться

Выйти из ломок с помощью наркотика – раскумариться, перекумарить

Наркотическая передозировка – овердоз, перебор, передоз

ТИПЫ НАРКОЛОГИЧЕСКИХ ЛЕЧЕБНИЦ В США

Детокс (Detox) – стационарное отделение, где проводят детоксификацию организма от наркотиков/алкоголя. Обычно такие отделения находятся при госпиталях. Процесс детоксификации занимает от 3 до 10 дней. Как правило, после окончания детокса, пациента направляют продолжать лечение в амбулаторной или стационарной клинике.

Аутпэйшент (Outpatient) – амбулаторные клиники. Курс лечения там длится от 6 месяцев до 2-х лет.

Рихэб (Rehab/Inpatient) – стационарные клиники. Курс лечения занимает до 28 дней.

ТиСи (Тheraputic Сommunity) – стационарные реабилитационные клиники закрытого типа с интенсивным курсом лечения и жестким внутренним режимом. Курс лечения от 6 месяцев до 2-х лет.

«Анонимные Алкоголики» («АА»), «Анонимные Наркоманы» («АН») – добровольные сообщества мужчин и женщин, которые делятся своим опытом и надеждой и помогают друг другу избавиться от алкогольной/наркотической зависимости. Единственное требование для вступления в эти сообщества – желание прекратить употреблять алкоголь/наркотики. Сегодня такие сообщества существуют во многих странах мира. «АА»/«АН» практикуют программу «12 шагов», основанную на нравственных и духовных принципах.