«И вечные французы…»: Одиннадцать статей из истории французской и русской литературы - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Вера Аркадьевна Мильчина (ч. notes)

1

В третьем случае, где «человеку острого ума» приписано сравнение с пьесами Шекспира, где «все, в чем нет неправильности, возвышенно, а все, в чем нет возвышенности, – неправильно» [Сталь 2017: 144], отождествление этого остроумца с Местром носит гипотетический характер.

2

Если верить французскому поэту Шендолле, близко знавшему госпожу де Сталь, она даже называла Местра человеком гениальным [Sainte-Beuve 1849: 742].

3

Это была не первая встреча госпожи де Сталь и Местра; они познакомились в 1795 году в Швейцарии и, как вспоминал позднее Местр, «забавляли жителей Лозанны богословскими и политическими спорами» и «представляли зрелище пресмешное, однако же никогда не ссорились» (цит. по: [Darcel 1992: 53]). В то время Местр относился к Сталь, которую в старости ему случалось гневно именовать «наглой бабенкой» [Maistre 1886: 14, 142; письмо к П. Б. Козловскому от 20 августа 1818 года]), с заинтересованностью и симпатией. Между прочим, если Сталь сохранила для потомков афоризмы Местра, то однажды и Местр «ответил ей взаимностью»: в одном из своих писем запечатлел остроумную реплику, сказанную ею по поводу проповеди, произнесенной его братом-священником: «Господин аббат, я выслушала вашу проповедь об аде: вы совершенно отбили у меня охоту туда попасть» [Maistre 1884–1886: 13, 338; письмо к шевалье де Росси от ноября 1809 года].

4

Впрочем, трудно сказать, знал ли Кюстин, мысль какого именно «человека выдающегося ума» он повторяет в данном случае: в 1843 году, когда вышла его книга, до публикации «Четырех глав о России» оставалось еще 16 лет.

5

Здесь и далее цитаты из писем Местра даются в моем переводе, поскольку в издание [Местр 1995] вошли далеко не все интересующие меня фрагменты.

6

1/13 октября 1812 года он, сообщив шевалье де Росси о своем разговоре с князем Козловским, который тот пересказал многим петербуржцам, прибавляет: «…а поскольку фразы мои, если я постарался их отделать, довольно быстро обходят весь город…» [Maistre 1884–1886: 12, 245]. Ценил Местр эту способность к порождению «ослепительных максим» (выражение из примечания к первой беседе «Санкт-Петербургских вечеров», сказанное здесь по поводу Фенелона) и у других авторов; ср. нескрываемое восхищение, с которым Местр в другом примечании к той же беседе припоминает знаменитую фразу о «коне и всей конюшне», сказанную по поводу несправедливого смертного приговора протестанту Каласу, вынесенного Тулузским парламентом: «…Конь о четырех ногах, да и тот спотыкается… – Отлично, – возразил герцог А…, – но целая конюшня!» [Maistre 1993: 1, 124, 122; Местр 1998: 33–34; здесь и далее цитаты из «Санкт-Петербургских вечеров» даются по этому изданию с небольшими исправлениями].

7

Другой перевод этого афоризма см.: [Местр 1997: 169]; об этой фразе см.: [Бартеле 2012].

8

Те же слова повторил и Сент-Бёв в своем «портрете» Местра [Sainte-Beuve 1843: 374], но, как отмечает издатель сочинений Свечиной граф де Фаллу, «в форме менее живописной» [Swetchine 1860: 1, 160].

9

Слова, которыми Местр в письме к издателю книги «О папе» резюмировал свое отношение к парижским читателям; процитированы Сент-Бёвом в его очерке о Местре [Sainte-Beuve 1843: 372].

10

Ср. сходную формулировку в «Четырех главах о России» [Maistre 1859: 93].

11

Выражение Кюстина [Custine 1956: 241], которое Триомф поставил эпиграфом к своей книге; см.: [Triomphe 1968]. О местровских метафорах см.: [Triomphe 1968: 592–596].

12

Эта метафора, почерпнутая из химии и проводящая параллель между феноменами психологическими и химическими, в наследии Местра не единична; он прибегал к ней и в переписке; см., например: [Maistre 1884–1886: 9, 364].

13

Неточно процитировано Сент-Бёвом [Sainte-Beuve 1843: 369].

14

Образ, запавший в память русскому католику Августину Голицыну [Golitsyn 1863: 73].

15

Густав Адольф IV (1778–1837), в 1809 году отрешенный от власти в результате заговора, в котором участвовали высшие офицеры.

16

С Сент-Бёвом согласен и современный исследователь: «Решительно, граф де Местр с его дерзким воображением <…> совсем не похож на виконта де Бональда, чей ум Шатобриан сравнивал „с наглухо закрытой темницей, куда не проникает ни единый луч света“» [Valade 1990: 307].

17

Кстати, быть может, не так случайно и то обстоятельство, что Местр вошел в историю с эффектным определением, придуманным не им, но для него: «пророком минувшего» назвал его философ П.-С. Балланш [Ballanche 1827: 204].

18

См. подробнее: [Мильчина 2005].

19

В последней фразе можно различить отголосок знаменитой фразы о Вольтере из четвертой беседы «Санкт-Петербурских вечеров»: «Париж увенчал его лаврами – Содом бы его изгнал» [Местр 1998: 188].

20

См. также: [Fumaroli 1994: 113–210].

21

Слова герцогини д’Абрантес из очерка о салоне г-жи де Рекамье, опубликованного в первом томе сборника «Париж, или Книга Ста и одного» (1831). О продолжении тех же традиций в парижских салонах 1830–1840‐х годов см: [Жирарден 2009: 414–425]; о попытке перенести этот идеал светской уступчивости в пространство многотомного сборника очерков см.: [Мильчина 2019б: 161–211].

22

Между прочим, аббат Морелле в своем трактате «О беседе» особенно пылко осуждает то, что он именует «педантством», а именно манеру «возвышать голос, говорить резким и начальственным тоном, диктовать свои взгляды и выносить суждения с уверенностью школьного учителя, обращающегося к школярам» [Art de la conversation 1998: 431].

23

На мой взгляд, современные поклонники Местра выдают желаемое за действительное, когда утверждают, что автор «Вечеров» был оратором исключительно мягким и деликатным и никогда не имел ни малейшего желания «подчинять собеседника своим мнениям с помощью своего рода морального шантажа» [Algange 2005: 807].

24

Между прочим, в теории Местр превосходно знал, как нужно себя вести человеку истинно светскому. В 1809 году он раздраженно писал шевалье де Росси о том, как неправильно ведет себя при сардинском дворе русский посланник князь Козловский: «Он, судя по описанию, какое я имел честь от Вас получить, плохо знает систему своего двора. Поведение его прекрасно это доказывает. Всякий умный человек обязан знать две вещи: 1) кто он такой; 2) где он находится. <…> Пусть он [Козловский] сделается приятен двору, пусть посещает преимущественно те дома, какие двор почтил своим вниманием, пусть держится поодаль от англичан, но не удаляется от них, пусть завяжет связи с французами, но не связывается с ними, пусть остроумничает с моей сестрой, толкует о физике с ее мужем, а потом пусть отправляется домой спать. Если же он будет вести себя иначе, то свернет себе шею» (цит. по: [Pingaud 1917: 47–48]). Сам Местр, однако, этим правилам не следовал. О том, как использовали это его свойство современники-повесы, см. в этом сборнике статью «При чем тут Кондильяк?».

25

Заметим, что это утопическое видение Петербурга в качестве locus amœnus хорошо оттеняется той вполне «кюстиновской» (задолго до Кюстина) язвительностью, с какой Местр описал нравы русского общества в разрозненных заметках, опубликованных в 1879 году И. С. Гагариным [Maistre 1879; Местр 2010].

26

Библиографию см. в: [Вольперт 2004].

27

Письмо к Е. М. Хитрово от второй половины (18–25) мая 1831 года: «Voici vos livres, Madame, je vous supplie de m’envoyer le second volume de rouge et noir. J’en suis enchanté» [Пушкин 1937–1959: 14, 166].

28

Письмо к Е. М. Хитрово от 9 (?) июня 1831 года: «Rouge et noir est un bon roman, malgré quelques fausses déclamations et quelques observations de mauvais goût» [Пушкин 1937–1959: 14, 172]. Традиционно fausses déclamations переводят как «фальшивая риторика», но мне кажется, что слова «фальшивые разглагольствования» точнее передают пушкинскую мысль.

29

В библиотеке Пушкина кроме «Красного и черного» имелся еще сборник «Додекатон, или Книга 12 авторов», в который вошла новелла Стендаля «Любовный напиток» [Модзалевский 1910: 226; № 886], однако поскольку сборник этот вышел в конце 1836 года (а на титульном листе вообще указан год 1837‐й), о следах рецепции этой новеллы в пушкинском творчестве говорить не приходится.

30

Соответствующие предположения объясняются, на мой взгляд, тем, что точку зрения пушкинских современников, для которых Бейль-Стендаль был одним из многочисленных французских литераторов, и притом далеко не самым известным, подменяет современная точка зрения, согласно которой Стендаль канонизирован как великий писатель. О том, насколько неустойчивой была репутация Стендаля на рубеже 1820/30‐х годов, свидетельствует, например, разброс мнений касательно «Красного и черного»: если для Вяземского это «замечательное творение» [Пушкин 1937–1959: 14, 214; письмо к Пушкину от 14 августа 1831 года], то для Н. И. Тургенева это роман «в новом уродливом французском вкусе» [Тургенев 1831: 50; письмо от 1 октября].

31

Цитирую перевод письма Стендаля, опубликованный в «Вестнике Европы» (1829. № 1. С. 69–70); оригинал (первая публикация стендалевского письма) см.: [Swenton-Belloc 1824: 1, 354].

32

В пушкинской библиотеке книга Мура имелась во французском переводе; процитированную фразу см.: [Byron 1830: 1, 1]; вариант Мура отличается от первоначального стендалевского текста заменой «Паризины» и «Лары» на «Чайльд-Гарольда» и «Манфреда». Отметим, что Мур – а вслед за ним и Пушкин – не упоминает авторства Бейля-Стендаля, а вводит цитату в безличной форме: «О Байроне было сказано…». Об автобиографическом подтексте начала пушкинской статьи см.: [Долинин 2007: 202–205].

33

Ср. известный эпизод эпистолярной полемики с Рылеевым, который упрекал Пушкина в том, что он, в подражание Байрону, чванится пятисотлетним дворянством, а Пушкин не только не отрекался от этого чванства, но, напротив, уточнял, что дворянство его на сто лет «старее» [Пушкин 1937–1959: 13, 218].

34

Статья о Павлове написана, скорее всего, в апреле 1835 года; см.: [Тархова 2002: 358–359; Хроника 2016: 118–119]. На первой странице рукописи статьи о Байроне выставлена дата 25 июля 1835 года.

35

Приговор звучит особенно безжалостно, если учесть, что сам Павлов также родился в крепостном звании.

36

Ср. проницательный анализ соответствующей позиции Стендаля в статье Ж. Старобинского «Псевдонимы Стендаля»: «Стендаль живет в эпоху, когда быть буржуа не позорно <…> Но Стендаль выбирает для себя суд аристократического общества. Вообще у Стендаля заметна ностальгия по либертинским удовольствиям знати XVIII столетия, то есть того мира, где ему не было бы места. <…> Стендаль страстно желает изменить свое социальное положение, не переставая мечтать о естественности, как о земле обетованной. <…> Когда он берется за перо, его цель – повысить свой престиж в обществе, а не создать литературное произведение. Литературная известность должна стать для него пропуском в высшее общество», куда он страстно хочет попасть, хотя столь же страстно это общество презирает [Старобинский: 427, 409; пер. П. Шкаренкова].

37

«Арап Петра Великого» не в счет, поскольку своего предка Ибрагима Пушкин плебеем ни в коем случае не считал.

38

Этот анахронизм хорошо почувствовал Набоков, упрекнувший Стендаля в том, что его русские 1830 года на самом деле «принадлежат к литературному типу путешествующего московита XVIII столетия» [Набоков 1998: 132].

39

Краткость была мечтой Стендаля, но на практике она ему давалась далеко не всегда. Ср. суждение А. В. Чичерина, нашедшего в «Красном и черном» «повторения и перепевы», «излишние нагнетания и повторы» в самом строении фразы [Чичерин 1974: 149]. Саша из пушкинского «Романа в письмах» «и в Вальтер Скотте находила лишние страницы» – сколько же таких страниц должен был найти Пушкин в «Красном и черном»?

40

Десять позиций [Модзалевский 1910: 253–254, № 1003–1012].

41

Впрочем, если это и подражание, то, как пишет сам Лернер, «контрастное»: у Гюго все плоды фантазии (султаны, пирамиды, джинны и проч.) уходят из‐за наступления в ноябре «мрачной зимы», а у Пушкина «незримый рой гостей», как известно, совсем напротив, идет к поэту.

42

Впервые указано Лернером [Лернер 1935: 133]; развито Берковским [Берковский 1985: 43–44]. В том же 1935 году, когда вышла статья Лернера, на «совпадение сюжетных положений „Эрнани“ и „Выстрела“ (идея отсроченной мести)» указал Б. В. Томашевский [Пушкин 1935: 547, примеч. 3], который, впрочем, не считал это совпадение особенно значительным, поскольку возводил имя героя «Выстрела» к «Мертвому ослу и гильотинированной женщине» Жюля Жанена [Томашевский 1927: 225], Лернеру же, напротив, второстепенной и исчерпывающейся совпадением имен казалась связь «Выстрела» с «Ослом» [Лернер 1935: 133]. В процитированном выше примечании к «Каменному гостю» Томашевский указал также на «некоторую сценическую аналогию между первым актом „Эрнани“ и вторым актом „Каменного гостя“», которую, однако, счел «совершенно случайной»; см. также: [Shengold 1999].

43

Отмечено Н. Д. Тамарченко в ряде работ (см. библиографию: [Рак 2004: 123]); впервые: [Тамарченко 1970].

44

Предки Виктора Гюго в самом деле не были дворянами, хотя его отец-генерал и получил в 1811 году графский титул от тогдашнего короля Испании (Жозефа Бонапарта). Пушкинские сомнения объяснялись «демократической» направленностью известных ему сочинений Гюго.

45

См. замечание новейших комментаторов «Бориса Годунова» (Л. Лотман и Т. Китаниной): «…момент появления в печати „Бориса Годунова“ <…> ставил Пушкина в невыгодное положение. За пять с лишним лет, прошедших со времени написания трагедии, успела появиться драма В. Гюго (Hugo) „Кромвель“…» [Пушкин 2008: 208–209].

46

О Гюго в очень хвалебных тонах Пушкину писали также Д. Ф. Фикельмон и Гоголь. О восприятии Гюго в России в пушкинскую эпоху см. также: [Ахингер 1991].

47

Вообще восхваления автора «Notre-Dame», судя по всему, Пушкина безмерно раздражали. Злобное письмо Погодину о французской литературе осени 1832 года – это, по-видимому, среди прочего еще и реплика на восторженную статью Н. Полевого «О романах Виктора Гюго и вообще о новейших романах», опубликованную в «Московском телеграфе» в январе—феврале 1832 года: в ней «Сен-Мар» Виньи и «Собор Парижской богоматери» (в переводе Полевого «Церковь Парижской Богородицы») названы «двумя бесценными перлами, превышающими собою все, что отдельно может представить неистощимая муза В. Скотта» [Полевой 1990: 123]. В случае с Альфредом де Виньи полемичность по отношению к Полевому подчеркнута сопоставлением с Загоскиным; если Полевой Виньи превознес, а Загоскина за «Рославлева» раскритиковал (см.: [Московский телеграф. 1831. Ч. 38. № 8), то Пушкин в пику ему утверждает, что «романы A. Vigny хуже романов Загоскина» [Пушкин 1937–1959: 15, 29]. Оба автора – и Гюго, и Виньи – четыре года спустя станут главными «антигероями» статьи «О Мильтоне…».

48

И. Н. Средний-Камашев в статье «Еще о „Борисе Годунове“, стихотворении А. С. Пушкина» («Сын отечества», октябрь 1831): Пушкин у нас «маленький Дант, Шекспир, Байрон, Гёте в тесном кругу русской литературы, и ничем не ниже Виктора Гюго» [Средний-Камашев 2003: 115].

49

О восприятии Гюго см.: [Boulanger, Renisio 1985].

50

О социальной миссии поэта в понимании Гюго см.: [Bénichou 1988: 275–530].

51

Судя по фамилиям французских писателей, которые перечислены 3 августа 1836 года в ответе Кюхельбекера на несохранившееся письмо Пушкина, тот писал ему о «Hugo, Бальзаке, Альфреде де Виньи» [Пушкин 1937–1959: 16, 146].

52

В октябре Пушкин был еще занят подготовкой четвертого номера «Современника», на который цензурное разрешение получено 11 ноября.

53

Такой же точки зрения придерживается и А. А. Долинин [Долинин 2008: 212, 215–216]. «Автобиографическая» интерпретация статьи «О Мильтоне…» представляется гораздо более верной, чем сугубо историко-литературная трактовка И. З. Сермана, утверждавшего, что суровая оценка Мильтона в драме Гюго «была обращена не столько к автору „Кромвеля“, сколько к русским драматургам, в частности Кукольнику, изобразившему самым жалостным образом сумасшествие Тасса» [Серман 1969: 147].

54

По точной формулировке А. А. Долинина, «защищая Мильтона от поношений, Пушкин защищает самого себя» [Долинин 2007: 219]. Пушкин оскорбился бы еще сильнее, если бы знал, что именно с сюжетами из Гюго сравнивали современники его семейную ситуацию. Софья Александровна Бобринская пишет мужу 25 ноября 1836 года о женитьбе Дантеса: «Это какая-то тайна любви, героического самопожертвования, это Жюль Жанен, это Бальзак, это Виктор Гюго» (цит. по: [Щеголев 1999: 508–509]); ср. уже после смерти Пушкина в «Allgemeine Zeitung» упоминание о «развязке во вкусе произведений Виктора Гюго или Бальзака» (цит. по: [Рак 2004: 123]).

55

Виньи, второй антигерой статьи «О Мильтоне…», такой чести не удостоился; под рукой у Пушкина [Модзалевский 1910: 23] был готовый русский перевод А. Очкина [Виньи 1835]: его Пушкин и использует (кстати, французского Виньи в его библиотеке не сохранилось вовсе).

56

Поскольку перевод из «Кромвеля» инкорпорирован в статью «О Мильтоне…», он, насколько мне известно, не привлекал специального внимания исследователей переводческих принципов Пушкина; см. анализ этих принципов в: [Владимирский 1939].

57

Е. Г. Эткинд именно со ссылкой на статью «О Мильтоне…» констатировал: «Пушкин со всей резкостью протестует против переложения стихов прозой» [Эткинд 1973: 226]; характерно, однако, что практика в данном случае противоречит теории: протестовать-то он протестует, но стихотворного «Кромвеля» переводит именно так, прозой.

58

В черновике статьи «О Мильтоне…» Пушкин бранит Гюго среди прочего и за то, что он «ниспроверг» «стихосложение Расина и Буало» [Пушкин 1937–1957: 12, 381].

59

Единственный существовавший к этому времени перевод из «Кромвеля» (но из другого, первого акта пьесы), напечатанный А. Г. Ротчевым в «Невском альманахе на 1831 год», был выполнен безрифменным пятистопным ямбом – тем же размером, каким сделан гораздо позже единственный полный русский перевод этой пьесы Гюго Н. Н. Киселевым [Гюго 1915]. См.: [Заборов 1975: 123].

60

Заметим, что французским исследователям Гюго, не читавшим Пушкина, даже в голову не приходит, что Гюго Мильтона как-то обидел или унизил. Они совершенно уверены в том, что автор «Кромвеля» Мильтона прославил, и текст пьесы несомненно дает для этого основания: например, в финале, когда Кромвель отвергает корону, он осведомляется у Мильтона, доволен ли он, а Мильтон сурово отвечает, что Кромвель исполнил еще не все, что требуется, – а требуется помиловать еще одного человека, между прочим, поэта…

61

Оговорим, что мы вовсе не касаемся здесь вопроса о том, какова была в реальности специфика личных местоимений в Англии XVII века при дворе Кромвеля (см. об этом: [Успенский 2007: 24–25, 73–75]); нас интересуют соотношения «вы» и «ты» в текстах Гюго и Пушкина.

62

И сам император, и его брат Михаил Павлович обращались к Пушкину (как, впрочем, и к абсолютному большинству тех, кто бывал при дворе) на «ты». См. у Смирновой-Россет: «„Ты“ был критериум его [Николая I] расположения к женщинам и мужчинам <…> Киселеву [он говорил] „ты“, Потоцкому тоже, Канкрину, из уважения, „вы“, так же многим генералам прошлого царствования: Уварову, Дризену, Мордвинову, Аракчееву и Сперанскому» [Смирнова-Россет 1989: 176].

63

Заметим, что в русском переводе Н. Н. Киселева все особенности обращений на «вы» и «ты» – в лирическом восторге и без оного – соблюдены [Гюго 1915: 251–253, 562–565].

64

Который, кстати, называется не «Красавице», как обычно пишут в комментариях к Пушкину (см., например: [Пушкин 1995: 245; Рак 2004: 122]), а «Одной женщине» – «À une femme» («Feuilles d’automne», XXII).

65

Этот очерк и, в частности, его образная система, грешащая напыщенностью и гиперболичностью, высмеяны Дезире Низаром (на чью статью о Шатобриане, «исполненную тонкой сметливости», Пушкин ссылается в статье «О Мильтоне…») в статье «Виктор Гюго в 1836 году» [Nisard 1836].

66

То же определение Жанен использовал и еще один раз – в рецензии на книгу Этьенна Дюмона «Воспоминания о Мирабо» (1832), опубликованной 21 апреля 1832 года в «Journal des Débats» и послужившей причиной известного спора Пушкина с Вяземским, запечатленного в дневнике Н. А. Муханова [Пушкин в воспоминаниях 1998: 2, 220]. Жанен, кстати, на сравнении именно со львом не настаивал; в другом месте он называет Мирабо «тигром, переболевшим оспой», причем утверждает, что так говорил о себе сам Мирабо [Janin 1831: 24, 146–147]. Впрочем, этот образ, по-видимому, является «творческим переосмыслением» характеристики Мирабо как «льва, переболевшего оспой», приведенной в очерке Шарля Нодье «Парижские тюрьмы в эпоху Консульства. Сент-Пелажи» [Nodier 1829: 11] со ссылкой на Л.-С. Мерсье [Mercier 1798: 6, 12]. За указания на произведения Мерсье и Нодье, а также за другие чрезвычайно ценные замечания сердечно благодарю А. А. Долинина.

67

См.: [Летопись 1999: 4, 392]. Покупка эта лишний раз подтверждает интерес Пушкина к Мирабо, о котором свидетельствуют упоминания в статьях и письмах и рисунки в черновиках рукописей; см.: [Томашевский 1960: 152, 183, 186, 188, 216; Летопись 1999: 1, 316, 463; 2, 112].

68

Первый том, по-видимому, был Пушкину кем-то подарен (наверху обложки «неизвестным почерком написано: „Пушкину“»).

69

Сердечно благодарю за это и другие уточнения, связанные с библиотекой Пушкина, А. С. Бодрову.

70

Мы не касаемся здесь вопроса о судьбе фразы Гюго о «львином реве» в послепушкинское время; скажем только, что авторы XIX века, писавшие о Мирабо, многократно использовали ее, как со ссылками на Гюго, так и без них; см., например (перечень далеко не полный): [Mennechet 1841: 8, 10; Roosmalen 1842: 429; Encyclopédie 1847: 4, 47, 551; Poujoulat 1857: 201].

71

Характерно, что новейшая статья о происхождении этого образа вошла в научный сборник под названием «Популярная литература»: [Aubrit 2011]. Впрочем, до Ростана образ Сирано уже был использован в массовой культуре: в 1876 году Луи Галле выпустил приключенческий роман «Капитан Сатана» (Le capitaine Satan), в котором Сирано выступает в роли «волшебного помощника» главных героев. Успех Ростана вдохновил издателей романа Галле, и в 1898 году они напечатали его под обновленным названием: «Приключения Сирано де Бержерака, или Капитан Сатана». В русском издании (Гродно, 1992) части заглавия переставлены: «Капитан Сатана, или Приключения Сирано де Бержерака». Об эволюции образа Сирано как «современного мифа» см. антологию Лорана Кальвье: [Calvié 2004].

72

Рус. пер. М. Яснова см.: [Сирано 2002: 13–32].

73

Впервые очерк Готье о Сирано был опубликован десятью годами раньше (France littéraire. 1834, novembre). Рус. пер. М. Яснова см.: [Сирано 2002: 184–210].

74

Премьера оперы с этим текстом состоялась в 1821 году, и в таком виде ее во Франции исполняли на протяжении всего XIX века; очередное переиздание либретто вышло тремя годами раньше премьеры «Сирано» Ростана.

75

См.: [Choisy 1966: 284–285]. Здесь рассказано о том, как придворный маркиз де Данжо писал любовные письма и за короля Людовика XIV, и за его возлюбленную Луизу де Лавальер. Сердечно благодарю за эту подсказку М. С. Неклюдову.

76

В романе госпожи де Жанлис «Герцогиня де Лавальер» (1804) и за герцогиню де Лавальер, и за короля сочиняет письма другой придворный, поэт Исаак де Бенсерад; этот роман, между прочим, – тот самый «какой-то том герцогини Лавальер», который в «Мертвых душах» читает Чичиков; см. о его русских переводах: [Дмитриева 2011: 379–380]. В романе Стендаля «Красное и черное» Жюльен Сорель «атакует» г-жу де Фервак любовными письмами, полученными от русского князя Коразова.

77

Это тот самый Рокелор, который был истинным героем анекдота про «остроумный ответ кавалера де Рогана», процитированного Достоевским в «Зимних заметках о летних впечатлениях» [Рак 1980].

78

Вдобавок следует заметить, что в водевиле трех авторов длинный нос герцога де Рокелора упомянут один-единственный раз; напротив, в многочисленных сборниках анекдотов об этом герцоге, выходивших начиная с XVIII века, его уродство связывается с носом слишком коротким; см.: [Le Roy 1717: 3, 126; Robville 1861: 9]. Оба сборника многократно переиздавались, первый в течение всего XVIII века, второй – в 1860‐е годы. Что же касается мотива любовных писем, сочиняемых от лица другого, он в анекдотах о герцоге Рокелоре отсутствует и появляется только в водевиле.

79

Я цитирую ее в переводе Ю. Красовского (с незначительными изменениями) по изд.: [Нодье 1960].

80

Обе фразы – цитаты из вступления Нодье к его «Воспоминаниям юности» (Souvenirs de la jeunesse, 1832). Упоминание Нодье имело и формальные причины: Ростан занял в Академии место драматурга и романиста Анри де Борнье, который служил библиотекарем, а затем хранителем и администратором в библиотеке Арсенала, где прежде в течение двух десятков лет служил Нодье. Однако любовно подобранная цитата указывает, что Нодье помянут не только «по обязанности».

81

Перепечатан в 1838 году в «Бюллетене библиофила» (№ 8, октябрь) и в отдельном издании 1841 года. Рус. пер. М. Яснова см.: [Сирано 2002: 161–183].

82

См.: [Calvié 2004: 98]. Нодье защищает Сирано среди прочего от Вольтера, который походя в «Вопросах по поводу „Энциклопедии“» брезгливо назвал его «шутником довольно скверным и немного безумным» [Nodier 2010: 1, 695]. Сирано, кстати, был не единственным французским автором прошлого, который сделался известным и популярным в XIX веке стараниями Нодье; именно статьям Нодье 1822–1823 годов французы обязаны воскрешением интереса к Франсуа Рабле.

83

Впрочем, автор «Поэтического искусства», признавшийся в том, что предпочитает «смехотворные дерзости» Бержерака скучным стихам его бесталанных современников (Art poétique. IV, 39), был далеко не самым жестоким критиком Сирано.

84

Лакруа воспроизводит финал его статьи, кончающийся словами «бедный Сирано!».

85

В частности, Лакруа пишет о Сирано: «Он, как выразился Шарль Нодье, считал оскорблением чрезмерное внимание к многочисленным шрамам, покрывавшим его нос» [Cyrano 1858: XXVI]. Лакруа ссылается на Нодье, а тот, возможно, почерпнул эту деталь из «Литературных анекдотов» аббата Рейналя [Raynal 1750: 157], где сказано, что за насмешки над своим искалеченным носом Сирано заколол десяток человек. Напротив, на Готье Лакруа не ссылается вовсе. Что же касается ближайшего по времени к появлению пьесы Ростана издания Сирано [Cyrano 1886], в помещенном там коротком предисловии Эжена Мюллера не упомянуты ни Нодье, ни Готье, ни длинный нос Сирано.

86

По-французски grimoire; строго говоря, общепринятый перевод названия новеллы – «Любовь и чародейство» – не совсем точен; переводить следовало бы, вероятно, «Любовь и заклинание».

87

Перевод Вяземского републикован в кн.: [Констан 2006].

88

Отмечу неточность в указателе содержания «Московского телеграфа», где этот перевод приписан Вяземскому [Попкова 1990: 85, 87, 89, 91].

89

О взаимоотношениях Вяземского с Полевым, с которым он в 1825–1827 годах активно сотрудничал, а затем разошелся, см.: [Гиллельсон 1969: 128–169].

90

Полевой, в свою очередь, не остался в долгу; в напечатанной в «Московском телеграфе» рецензии на перевод Вяземского язвительно указывалось: «Советуем г-ну переводчику при следующем издании сей книги исключить первые страницы предисловия, где идет рассуждение о причинах, по коим не был переведен на русский „Адольф“. Может быть, эти причины очень остроумно приисканы, но жаль, что Адольф был переведен на наш язык два раза прежде, нежели явился труд кн. Вяземского. Первый перевод напечатан в Орле, в губернской типографии, в 1818 году, под заглавием Адольф и Елеонора, или Опасность любовных связей, истинное происшествие, а другой – в Московском телеграфе 1831 года» [МТ 1831: 41, 532]. Кроме того, и автор рецензии в «Московском телеграфе», и автор не менее недоброжелательной рецензии на перевод Вяземского в «Северной пчеле» (1831. № 273–275) издевательски подчеркивали несоответствие глобальных претензий переводчика и скромности самого предприятия: «Подумаешь, право, что г. переводчик сбирался на геркулесовский подвиг, запасаясь не только собственными силами, но одушевляясь и волшебною силою имен своих приятелей! <…> странно, что все эти сборы, все великолепные обещания, призывание Пушкина и Баратынского, осуждение всех предшественников переводчика, трибуналы, ареопаги и проч., из чего? Для какого великого предприятия? Для того чтобы перевести книжечку в 10 листов!» [МТ 1831: 41, 537, 541].

91

См.: [Мильчина 2004: 364–369]. О предшествующих попытках Вяземского выступать во французской прессе см.: [Дурылин 1937: 89–108].

92

Опубликована без подписи в «Литературной газете» 1 января 1830 года. Подчеркнем, что нам известны ожидания Пушкина, сведениями же о том, какое впечатление произвел на него сам перевод, мы не располагаем.

93

«…Адольф не идеал. Б. Констан и авторы еще двух-трех романов, в которых отразился век и современный человек, не льстивые живописцы изучаемой ими природы» [Констан 1831: XIX; Констан 2006: 32].

94

В заметке-анонсе Пушкин называет Адольфа характером, который был «впоследствии обнародован гением лорда Байрона».

95

Характерно уточнение Баратынского; в августе-сентябре 1831 года, благодаря Вяземского за присылку «Адольфа», он пишет: «Вы намекаете на недуг душевный, особенный нашему веку, который очень слегка обозначает автор „Адольфа“: он касается его вскользь, а вы более, нежели он, заставляете его заметить» [Баратынский 1998: 267].

96

Об «Адольфе» как «романе о „нелюбви“, максимально освобожденном от социального и исторического контекста» см. подробнее: [Констан 2006: 409–427].

97

Рецензент «Северной пчелы» (1831, № 274, 2 декабря) глумливо доводит до абсурда этот тезис Вяземского и Пушкина о том, что «Адольф создан по образу и духа нашего века»: «Теперь без дальних и трудных исследований мы можем знать наверное, что все европейцы, за представителем своим, соблазняют чужих любовниц, которые их старше десятью годами, соскучиваются, страдают и мучат, становятся жертвами и тиранами, самоотверженцами и эгоистами».

98

В недатированном французском наброске, которое считается письмом к Каролине Собаньской от января-февраля 1830 года, он апеллирует к «жгучим чтениям» своих юных лет и – пренебрегая печальным концом констановской героини – именует свою корреспондентку Элленорой [Пушкин 1937–1959: 14, 64]. Т. Г. Цявловская предполагала, что в 1822–1823 годах Пушкин перечитывал «Адольфа» вместе с Собаньской [Рукою Пушкина 1935: 200]; ср.: [Вольперт 1998: 126–129]. Впрочем, по предположению Е. О. Ларионовой (доклад на Шестых Эткиндовских чтениях 2010 года; см.: [Мильчина 2019а: 433–435]), эти французские тексты – наброски не письма, а какого-то неоконченного прозаического произведения.

99

Онегинское «чтоб продлилась жизнь моя, я утром должен быть уверен, что с вами днем увижусь я» – это, как указала Ахматова, парафраза констановского «но мне необходимо вас видеть, если я должен жить» [Ахматова 1989: 79; Констан 1831: 50; Констан 2006: 49].

100

Стендаль в короткой рецензии 1824 года на третье издание «Адольфа» определял этот роман как «трагический мариводаж» [Stendhal 1997: 231].

101

Погодин еще до появления «Адольфа» Вяземского, по прочтении пушкинского «анонса» в «Литературной газете», писал: «Заметим, что князь Вяземский так оригинален, так негибок, что не скроется ни в каком переводе, а это достоинство писателя – уже недостаток в переводчике» [МВ 1830: 1, 316].

102

Рецензия Л.-С. Оже в «Journal général de France» от 27 июня 1816 года; цит. по: [Eggli, Martino 1933: 473, 476]. Тот факт, что Констан родился в Швейцарии, давал критикам дополнительные основания отыскивать в его языке «германизмы» и «гельветизмы». Образцом классической французской прозы, ясной и прозрачной, Констан был признан лишь во второй половине XIX века; см.: [King 1979; Adolphe 2016].

103

Давний оппонент Сталь и Констана, в 1807 году отреагировавший неприязненной рецензией на роман г-жи де Сталь «Коринна» и вызвавший ответную реплику Констана, многие тезисы которой вошли затем в позднюю статью Констана «О госпоже де Сталь и ее произведениях»; см.: [Сталь 2017: 210–211; Эстетика 1982: 248–257].