«Килл-сити»-блюз

«Килл-сити»-блюз

Я сижу у окна в «Пончиковой Вселенной», поедая с Дьяволом убивающие сердце куски жареного во фритюре теста. Технически, экс-Дьяволом, но технически мы оба бывшие Дьяволы. Он был Люцифером до меня. Теперь он Самаэль, а я снова просто обычный Старк.

Я откусываю кусочек яблочного пирога.

— Как тебе пончик?

Самаэль подозрительно осматривает свой глазированный старый добрый пончик, словно в нём привидения.

— Очаровательно. Это я придумал? На вкус они словно созданы уничтожать смертных изнутри.

— Не-а. Мы сами их придумали. — отвечает Кэнди.

— Как вы, люди, удивительно склонны к самоубийству. Должно быть, пончики являются самой сутью свободной воли.

Что до должности Дьявола, я всучил её другому бедолаге. Мистеру Мунинну. Иногда мне за это стыдно. Иногда нет. Сегодня выглянуло солнце, я ем пончики со своей девушкой и ещё одним экс-Дьяволом, и всё это чертовски душевно.

— Вон та покупающая кофе блондинка. Она продала мне свою душу за 1956 Лес Пол Голдтоп[1]. Не думаю, что она научилась на ней играть. Мужчина за ней, должно быть, благочестивый зануда. Он практически свободен от знаков греха, — говорит Самаэль.

Дьявол может видеть грехи людей. Они как полосы чёрной смолы на коже. С тех пор как ушёл из бизнеса осуждения на вечные муки, я перестал видеть знаки греха, но, будучи ангелом, Самаэль всё ещё может доставать этого кролика из шляпы. Я не скучаю по этому трюку.

— Вот почему я не беру тебя с собой в «Бамбуковый дом». Не хочу, чтобы ты проводил инвентаризацию моих друзей, — говорю я.

— Прости. От этой привычки трудно избавиться.

Кэнди сидит рядом с Самаэлем, стараясь не показывать, насколько она рада знакомству с настоящим Дьяволом. Я не видел её такой возбуждённой с тех пор, как мы встретили пушистого двухметрового Пикачу[2] в магазине Кукол-Леденцов в Беверли-Хиллз.

У неё на столе стоит её розовый ноутбук, открытый на Википедии. Она обновляет страницу Сэндмена Слима. И под «обновляет», я имею в виду, удаляет все самые тупые слухи обо мне.

— Там что-нибудь говорится о том, как я был Люцифером?

Она кивает.

— Типа того. Тут говорится, что ты всегда был Люцифером, и что Сэндмена Слима не существует. Он просто один из ликов Дьявола.

— Возможно, ты захочешь убрать это, — говорит Самаэль. — Ты же не хочешь, чтобы тебя доставали какие-нибудь охотники на демонов или начинающие крестоносцы?

— Ага. Удали всё это.

Кэнди что-то печатает поверх раздела о Дьяволе.

— Там есть моя фотография?

— Рисунок. Довольно тупой. Вроде полицейского фоторобота из кино.

— Удали его, пожалуйста.

— Будет сделано, шеф, — отвечает она, изображая Джимми Олсена[3].

Полицейский фоторобот. Я не удивлён. Они уже довольно давно знают, кто я такой. Так почему снаружи нет пятидесяти патрульных машин? Почему группа спецназа не поджидает меня в «Шато Мармон»? Я не настолько везучий, чтобы они потеряли мои бумаги и все фотографии с камер видеонаблюдения. Это означает, что кто-то не хочет, чтобы меня взяли, а значит, у меня есть тайный покровитель. Не думаю, что это бы сделал Блэкбёрн, пусть я и спас душу его жены. Глава Саб Роза слишком политизирован, чтобы быть сентиментальным. Что означает, что это кто-то, о ком я не знаю. Мне это не нравится. Тайные друзья могут обратиться в откровенных врагов, а ты об этом даже не узнаешь.

— Был вчера внизу в Аду. Отец — мистер Мунинн — передаёт тебе привет.

Я улыбаюсь, представляя эту картину. Мистер Мунинн — Бог. В любом случае часть его. Какое-то время назад, когда Бог, наконец, признал, что не знает, как управлять этой Вселенной, у него случился нервный срыв. Он разделился на пять меньших Богов. Хорошая новость заключается в том, что эти братья Боги недолюбливают друг друга. Плохая новость заключается в том, что эти братья Боги недолюбливают друг друга. Мирозданию не идёт на пользу, что им управляет команда «Б»[4], которая не выносит вида друг друга.

— Он выглядит немного забавно в своих доспехах Люцифера, не так ли? Как волейбольный мяч в консервной банке. У него нет того, что назвали бы классическим телосложением воина.

Самаэль кончиками пальцев отодвигает свой пончик.

— Будешь есть это? — спрашивает Кэнди.

— Он твой, — отвечает Самаэль.

Улыбаясь, она заворачивает пончик в газету и кладёт в сумку. Самаэль выглядит озадаченным, пока не понимает, что она собирается оставить его в качестве сувенира.

— Мистер Мунинн починил доспех? — спрашиваю я.

Самаэль смотрит на меня.

— Нет, конечно. Эти повреждения — часть таинственности. Заметил, ты за короткое время добавил немало ожогов и царапин.

— Значит, вы должны благодарить меня. Я придал ещё больше таинственности.

— Он был симпатичным в роли Железного Человека, и было забавно представлять, что я трахаюсь с Тони Старком, но доспех морозил мне сиськи по ночам, так что я даже рада, что он исчез, — говорит Кэнди.

— Нет, нам бы не хотелось, чтобы одна из немногих нетронутых священных реликвий Войны на Небесах причиняла неудобство … твоим сиськам, — говорит Самаэль.

Кэнди улыбается ему.

— Хочешь, я обновлю и твою страницу на Википедии?

Он хмурится.

— У меня есть страница? Мне это не нравится. Пожалуйста, убери её.

— Не могу. Но не беспокойся насчёт неё. В основном это старые библейские истории и народные сказки. В ней нет ничего о твоих хороших костюмах.

— Всё равно.

— Кстати, спасибо за всю неоценимую помощь, пока я был в Даунтауне, — говорю я. — Мне понадобилось три месяца, чтобы найти твои дурацкие подсказки в библиотеке и смыться.

— Я сказал тебе читать книги. Если бы ты был более любопытен, то нашёл бы выход быстрее. Вечно ты жалуешься, что я недостаточно для тебя делаю.

— Ты много чего делаешь, но даже когда помогаешь, в итоге у меня появляется больше шрамов.

— Значит, ты должен благодарить меня. — отвечает Самаэль. — Я придал тебе ещё больше таинственности.

Кэнди хихикает.

— Вы представить себе не можете, как трудно удержаться, чтобы не выложить всё, о чём вы, мальчики, говорите на страницу Старка.

Прежде чем Самаэль успевает объяснить Кэнди все причины, по которым ей не следовало называть его мальчиком, к нашему столику подходит и встаёт рядом парень. На нём свободный дорого выглядящий чёрный пиджак. Тёмно-красная шёлковая рубашка с расстёгнутым воротом. Ремень из крокодильей кожи с золотой пряжкой. Он похож на представителя агентства по работе с талантами, который мог бы окучить Трейси Лордс[5] в её расцвете малолетки.

— Прошу прощения, что прерываю ваш разговор, мистер Старк, но могу я поговорить с вами наедине?

— Мои друзья похожи на копов? Если не можешь говорить при них, то не можешь говорить со мной.

Парень примирительно вскидывает руки.

— Я не хотел никого обидеть. Меня зовут…

— Деклан, — продолжаю я.

Он хмурит брови.

— Да. Деклан Гарретт. Откуда вы знаете?

— Просто трюк, который я умею делать.

Он смотрит недоверчиво, затем его внутренний делец берёт верх, и он продолжает говорить.

— Я просто подумал, что, возможно, у вас с этим джентльменом какое-то деловое соглашение, и не хотел мешать.

— Уже помешал, — говорит Самаэль. — Это именно то, чего ты хотел. Остановить деловую сделку.

— Понимаю. Поскольку он в костюме, а я нет, мы не можем быть просто парой поедающих пончики друзей, — говорю я.

Самаэль смотрит на меня.

— А мы друзья, Джимми?

— Заткнись, Хьюго Босс.

Я перевожу взгляд на Деклана.

— Ты просто ранишь мои чувства.

— Он очень чувствительный. — говорит Кэнди. — Он может заплакать.

— Я могу заплакать.

Деклан делает шаг ближе к столику. Торговый агент, пытающийся установить близость со своей жертвой.

— А миллион долларов утешит вашу раненую душу?

Самаэль цокает языком.

— Ты действительно думаешь, что такого человека можно купить за деньги?

— Чёрт, — отвечаю я. — За миллион долларов можешь звать меня Сьюзи Кватро.

— Джимми, ты разбиваешь мне сердце.

— Съешь рулет с джемом, — затем я говорю Деклану: — Итак, что я должен сделать ради всего китайского чая?

Он разводит руками, как проповедник, призывающий Святого Духа или просящий милостыню.

— Дай мне что-то более ценное, чем золото…

— Думаю, он имеет в виду меня, — встревает Кэнди.

— … но что тебе ни к чему.

Кэнди притворно хмурится.

— Теперь он ранит мои чувства.

— У этого есть название? — спрашиваю я.

Деклан говорит тихо. Внезапно становясь серьёзным.

— Ну же, мистер Старк. Мы оба знаем, о чём я.

— Нет. Не знаем.

Самаэль вздыхает.

— Он имеет в виду Комраму Ом Йа.

— Это так?

Губы Деклана изгибаются в лукавой улыбке.

— А он умный человек.

— Ага, так и есть. Вежливо попроси, и он угадает твой вес. Почему ты решил, что он есть у меня?

— Потому что видели, как ты его использовал. На ребёнке-призраке.

— Ах, да.

Комрама — это оружие, созданное старыми богами, Ангра Ом Йа, чтобы убивать других богов. А именно, наших. Выяснилось, что на самом деле Вселенная принадлежит Ангра, а наш Бог одурачил их с ней. Теперь они разозлились и хотят вернуть её. Ребёнок-призрак, Ламия, была частицей одного из Ангра, которая просочилась в эту Вселенную, и в красивом голубом платье, с огромным ножом она подошла близко к уничтожению этого мира.

— Ты меня подловил. Полагаю, он у меня был.

— Был? — переспрашивает Деклан.

Кэнди кивает.

— В прошедшем времени. Как в фразе «пока, Чарли».

Деклан склоняет голову набок. Слишком показной жест, сказал бы я ему, если бы не был уверен, что это будет стоить мне денег.

— Да ладно. Кто смог быть отнять его у вас, мистер Старк?

— Безумный изгнанный ангел по имени Аэлита.

Деклан с минуту молчит, словно всё обдумывает.

— Если вопрос в оплате, я могу предложить вам нечто больше, чем деньги. Такой человек, как вы, должен найти применение объектам силы. Я могу предложить вам Копьё Судьбы. Настоящее копьё, пронзившее бок Христа на Кресте.

Самаэль закатывает глаза. Он уже слышал такое. Кэнди улыбается. Она думает, что получит новую игрушку.

— Спасибо, но нет. У меня уже есть такое. Прямо между Нунчаками Судьбы и Самострелом Судьбы.

— Обидно это слышать, — говорить Деклан.

— Как думаешь, а каково мне? Я только что потерял миллион долларов.

— Нет, если найдёте его. Если, к примеру, вам удастся вернуть его, я бы не спрашивал как.

— Как великодушно с твоей стороны.

Взгляд Деклана перепрыгивает на Самаэля и обратно на меня.

— Могу я спросить, что за дело вы обсуждаете?

— Я обновляла их странички в Википедии, — говорит Кэнди. — У вас есть? Я могу и вам сделать.

Деклан снисходительно улыбается ей.

— Боюсь, я и близко не такой колоритный, как эти джентльмены. Но спасибо за любезное предложение.

Он лезет во внутренний карман пиджака и достаёт визитку. Кладёт её на стол.

— Полагаю, нам не о чем больше говорить здесь, на публике. Если вы заинтересованы в серьёзном обсуждении, найдёте здесь мои контакты.

— Если найду что-нибудь интересное под диванными подушками.

— Именно, — отвечает Деклан.

Он протягивает руку. Я не пожимаю её. Спустя мгновение он опускает её к боку.

— До свидания, — говорит он и уходит.

— Пока, — кричит Кэнди. — Было странно с вами познакомиться.

Никто ничего не говорит, пока Деклан не выходит на улицу.

— Ты же понимаешь, что он не поверил ни единому твоему слову. Он думает, что Комрама всё ещё у тебя, и что ты продаёшь её мне, — говорит Самаэль.

— Откуда ты знаешь?

Самаэль отталкивает руки Кэнди от ноутбука и закрывает крышку.

— Потому что человек, о котором я говорю, набожный зануда. Он собирается пристрелить тебя.

Он толкает Кэнди вниз, и сам пригибается.

Парень стреляет как раз в тот момент, когда я оборачиваюсь. Пуля пролетает достаточно близко, чтобы я почувствовал её дуновение у своего уха. Она попадает прямо в середину ноутбука Кэнди. Её голова высовывается из-под стола.

— Ублюдок, ты убил Голубую Девочку[6].

Самаэль тянет её обратно вниз.

Парень снова нажимает на спусковой крючок, но на этот раз я смотрю на него. Думаю, он больше привык стрелять людям в спину, потому что в то мгновение, как наши взгляды встретились, его рука дрогнула, и следующая пуля пролетела сквозь окно, разбивая небьющееся стекло. Он открывает дверь и бежит через парковку. Я не теряю времени, направляясь к двери. Выхожу через окно, осколки разлетаются по лобовым стёклам припаркованных машин.

Самаэль был прав: похоже, у стрелка ничего не вышло. На нём коричневый плащ, настолько мятый, что, кажется, будто он в нём спит. Он в возрасте. За пятьдесят. Слегка выпирает живот поверх джинсов. Но бежит он как грёбаный демон.

Я преследую его по Голливудскому бульвару и дальше по Ла-Бреа. Стрелок лавирует по разделительным между запертыми в пробке машинами, грациозно перемещаясь по капотам и крышам автомобилей, когда те слишком близко, чтобы протиснуться между ними. Я гонюсь за ним изо всех сил, но не могу хоть на сколько-нибудь приблизиться, а я умею чертовски быстро бегать. С этим пузатым жалким неудачником что-то не так. Либо он под метом, либо на нём какое-то худу. Я мог бы поджарить жирную задницу стрелка заклинанием, но я усвоил урок после того, как разнёс Родео-драйв. Нестись по пробке на сверхзвуковой скорости не совсем незаметно, но это лучше, чем пулять в парня из худу-РПГ. Прямо сейчас мне не нужны проблемы с Саб Роза. Так что я смиряюсь с этим и бегу быстрее.

Он сворачивает направо, забегая за заправку. Я следую за ним, но он в один прыжок преодолевает забор. Мне приходится карабкаться на чёртову преграду. Когда я приземляюсь, его уже нет. Я снова бросаюсь за ним.

На углу Сансет стрелок оборачивается и видит меня. Его грудь вздымается так, словно лёгкие вот-вот взорвутся, как шарики из «Мейсис» на День Благодарения. Глаза подёргиваются в глазницах, словно он переборщил с «ангельской пылью»[7]. Он определённо закинулся парой таблеток. Не думаю, что кто-нибудь когда-либо догонял его раньше. Он выглядит испуганным. Затем он внезапно успокаивается. Улыбается, как ребёнок, которого мама только что уложила в постель и поцеловала на ночь.

Я не знаю, что он задумал, пока он не делает это.

Рычит двигатель автобуса. Он не глядя делает шаг назад с бордюра, прямо под колёса. Автобусу требуется ещё шесть метров для остановки, но стрелок пролетает двенадцать метров. Все вокруг меня кричат. Поток на перекрёстке, который секунду назад двигался, с визгом замирает.

Я пробираюсь сквозь формирующуюся вокруг него толпу. Он лежит лицом вниз. Я пинком переворачиваю его на спину, достаю телефон и фотографирую его. Люди кричат на меня, принимая за кровожадного фрика, ищущего что-нибудь горячее для своего блога. Сбоку на шее у него татуировка. Она мне незнакома. Её я тоже фотографирую. Один из его ботинок слетел, а бумажник лежит в нескольких метрах от меня. Я проталкиваюсь и поднимаю его. Ещё больше людей кричат. Полагаю, скрытности конец. Насколько мне известно, здесь есть дорожная камера, которая снимает всё, что я делаю.

Я достаю водительские права покойника и тоже фотографирую. Затем швыряю их вместе с бумажником обратно на землю как раз в тот момент, когда подъезжает полицейская машина. Должно быть, они были прямо за углом.

У меня за спиной слышатся пронзительные голоса. Мне нет необходимости смотреть. Деревенщины с вилами указывают парням со значками на монстра. Интересно, какое наказание за обирание трупа. Я не могу быть первым, кто это сделал. Это Лос-Анджелес.

Я подхожу к сидящему на «Харлее» парню. Он здоровяк. Его ноги стоят по обе стороны байка, но руки не на руле. У меня нет времени для деликатности.

Одной рукой я хватаю его за рубашку и поднимаю над сиденьем настолько, чтобы сбросить с байка, не причинив слишком большого вреда. Другой рукой я хватаю руль, чтобы байк не упал. Ключи по-прежнему в замке зажигания. Я завожу двигатель и срываюсь с места прежде чем кто-нибудь из приближающихся копов успевает оказаться в пределах досягаемости меня.

Едва я трогаюсь, они стучат копытами в сторону патрульной машины. Что им абсолютно ничем не поможет. Авария превратила улицу в сплошную массу машин и зевак, а теперь ещё и не менее двадцати папарацци-любителей со вспыхивающими телефонами и фотоаппаратами. Я выруливаю «Харлей» на тротуар и выжимаю газ, давя на гудок, чтобы расчистить дорогу. Сворачиваю за угол и направляюсь обратно на Голливудский бульвар.

Я бросаю байк на тротуаре за пикапом с кунгом, достаточно большим, чтобы спрятать его от проезжающих мимо патрульных машин.

Возле «Пончиковой Вселенной» ещё шесть полицейских машин. Посетители снаружи на парковке, все разом громко кричат на полицейских в форме. Один снимает показания, но остальным не хочется это выслушивать. Они просто хотят, чтобы быдло дождалось детективов, натягивая жёлтую ленту вокруг места преступления.

Я замечаю Кэнди, машущую мне на противоположном углу, возле Сайентистской Церкви Христа. Самаэль держит руку возле уха, разговаривая по телефону.

Когда я подхожу к ним, Кэнди сжимает мою руку. Она волнуется. Как мило. Секунду спустя Самаэль закрывает телефон.

— Поймал его?

— Он сам себя поймал. Сошёл с тротуара и поцеловал автобус.

— Почему? Ты не такой уж страшный.

— Ещё какой.

— Как скажешь.

— Сколько нужно заплатить парню, чтобы он ушёл вот так?

— Нисколько. Это был его добровольный выбор. Это признак истинно верующего. Во что, я не знаю, да мне и всё равно. Но вы должны.

Я прикладываю большой палец к своему телефону и перехожу к фотографии водительского удостоверения стрелка. Зачитываю вслух имя.

— Тревор Мосли. Кто-нибудь из вас когда-нибудь слышал о нём?

Я показываю им его фотографию.

Кэнди качает головой.

— В своё время я забрал много душ, но мне незнакомо ни его имя, ни лицо, — говорит Самаэль.

Кэнди широко улыбается Самаэлю.

— Сэм только что кое-кому позвонил. Он достал мне новый ноутбук.

— Сэм? — спрашивает Самаэль.

— Спасибо, — говорю я.

Он смотрит на меня.

— Просто спасибо? Ни комментариев, ни сарказма?

— Я способен оценить, когда кто-нибудь делает что-то хорошее для того, кто мне небезразличен.

Самаэль смотрит на Кэнди.

— Боже правый. Что ты с ним сделала?

— Правда, шокирует? — отвечает она. — Пиноккио почти настоящий мальчик.

Я откусываю свой пончик.

— Идите оба на хер.

Самаэль кивает.

— А. Вот Джимми, которого я знаю.

Смотрит на часы.

— Взгляните на время. Мне пора возвращаться домой, пока меня не хватились.

— Как там Наверху? — спрашиваю я.

— Просто не умирай в ближайшее время. Ты видел Ад, и прямо сейчас я бы не пожелал никому Рая. Руах с каждым днём становится всё большим параноиком. Представь Иосифа Сталина с неограниченными ресурсами.

Руах — один из пяти божественных братьев, и нынешний Бог, восседающий на троне на Небесах. К несчастью, и для людей, и для ангелов, он «трудный ребёнок». Абсолютный сукин сын. Предположительно он заключил сделку с Аэлитой, позволяя ей убить остальных четырёх братьев, если она оставит его в покое. Она уже убила по меньшей мере одного, а может, и больше. Не считая мистера Мунинна и Руаха, никто не знает, где остальные братья.

— Он хотя бы не может отправить тебя в Тартар, — говорю я.

— Боюсь, есть вещи и похуже Тартара.

— Что, например?

Самаэль просто качает головой.

— Если захочешь связаться со мной, действуй через Мунинна. Не пытайся напрямую. Сэндмен Слим — не то имя, которое я сейчас хотел бы видеть в своём списке контактов.

И он исчезает. Просто сваливает из бытия. Интересно. При всём том дерьме, что случилось — попыткой Мейсона Фаима развязать войну с Небесами и разделением Бога на враждующих братьев — я никогда прежде не видел, чтобы Самаэль нервничал.

Пара людей на парковке «Пончиковой Вселенной» указывают в нашу сторону. Интересно, сопоставили ли копы, что герой, преследовавший стрелка из пончиковой, — тот же ублюдок, что осквернил его труп и угнал мотоцикл в нескольких кварталах отсюда. Сейчас не время выяснять. Я вижу аппетитную тень сбоку от церкви и тащу Кэнди с собой внутрь.

Мы проходим через Комнату Тринадцати Дверей и выходим сзади «Шато Мармон». Наша берлога последнее время. На самом деле, это пентхауз Люцифера, но пока они не узнают, что я больше не Люцифер, это вечеринка с обслуживанием номеров, чистыми полотенцами и бесплатным кабельным.

Когда я ещё был Повелителем Мух, я проходил по вестибюлю «Шато Мармон» как в былые времена Эррол Флинн[8]. Теперь, когда я им не являюсь, я крадусь, опустив голову, как блохастый деревенщина, пытающийся улизнуть из бара, не заплатив. Рано или поздно слухи дойдут и досюда. Может, местные сатанисты и озлобившиеся на весь мир нувориши-головорезы и жулики из трастовых фондов, но у них на жалованье есть несколько хороших экстрасенсов. Один из них уловит флюиды мистера Мунинна и начнёт интересоваться, как Люцифер занимается бумажной работой в своём дворце в Аду, и в то же время заказывает креветки кунг пао в своём пентхаузе в «Шато».

На гигантском плазменном экране в гостиной идёт «Госпожа Кровавый Снег»[9]. Касабян сидит за длинным столом, который он использует в качестве письменного, в окружении грязных тарелок и пивных банок. Он голый, но не так, как обычный голый. Касабян — бестелесная голова. Я тот, кто лишил его тела. Он стрелял в меня, так как тогда это казалось верным решением. Раньше он носился на маленьком скейтборде из дерева и латуни, который я для него сотворил. Теперь же он передвигается на механическом теле адской гончей, которое я притащил из Даунтауна. Только это тело никогда не работало должным образом. Манимал Майк пытается это исправить.

Касабян скачет на подушечках двух своих задних лап гончей. Похоже, он неплохо держит равновесие. Майк поднимает глаза, когда мы с Кэнди заходим внутрь. Он выглядит бледным, но полным надежды.

— Можно мне теперь получить обратно свою душу? — спрашивает он.

Я наблюдаю за Касабяном.

— Не знаю. Сможет Хромоножка самостоятельно ходить по подиуму?

Касабян делает шаг, пошатывается и плюхается задницей на край стола, чтобы не упасть.

Майк оседает в рабочее кресло. Вытирает лицо грязной тряпкой. Она оставляет след смазки на его лбу и щеке. Он подкатывает и использует тонкий инструмент, выглядящий как скрещённая с пауком отвёртка, чтобы отрегулировать ноги Касабяна.

Майк — Человек Тик-Так. Он создаёт механических духов-фамильяров для шикарной коллекции Саб Роза. Может, он и пьяница, чокнутый и обладает лёгкой склонностью к самоубийству, но он знает, как обращаться с машинами. К тому же он задолжал Дьяволу. Этот идиот продал свою душу несколько лет назад. Теперь он хочет её вернуть. Он всё ещё думает, что я Люцифер, так что я заставляю его отрабатывать долг починкой Касабяна.

Пока Майк работает над ним, я показываю Касабяну кровавую фотографию мертвеца на своём телефоне.

— Твой друг? — спрашивает Касабян.

— Он промахнулся, если ты это имеешь в виду.

— И теперь ты испытываешь чувство вины за то, что прикончил его.

— В это-то и проблема. Не испытываю. Он сам сотворил это с собой. И я хочу знать, почему.

Я перелистываю на водительское удостоверение того парня. Касабян, щурясь, разглядывает их.

— Тревор Мосли. Когда он умер?

— Только что, — отвечаю я. — Около двадцати минут назад.

Он качает головой.

— Я не увижу его день-другой. В Даунтауне не совсем соответствуют современным требованиям, когда доходит до сортировки свежего мяса.

У Касабяна есть несколько навыков. Он сносный компьютерный хакер, обладает хорошим вкусам в фильмах — когда-то управлял видеопрокатом независимого кино в Голливуде. К тому же он может заглянуть в Ад. Это отвратительный маленький трюк, но отвратительность описывает 99% его жизни, так что же такое ещё один процент между друзьями?

Трюк работает следующим образом: когда я вернулся из Ада, то прихватил с собой банку с гляделками. Гляделки представляют собой глазные яблоки, во многом совсем как наши (нет, я не знаю, откуда они берутся, и не хочу знать), только работают как камеры наблюдения. Я разбросал дюжины их по всему Аду. Благодаря гляделкам и своей способности заглядывать в Даунтаун посредством Демонического Кодекса, Касабян может наблюдать в подзорную трубу изрядный кусок Ада. Будучи предпринимателем, он даже превратил свой трюк с мёртвым глазом в бизнес. Называя себя онлайн-экстрасенсом. Когда он работает, то отслеживает любого из ваших мёртвых родственников и отчитывается о них — пока они находятся в Аду. Учитывая, что именно туда отправляется большинство лохов, он будет в этом бизнесе, пока солнце не превратит эту планету в ещё одну большую пережарку.

— Сообщи, когда заметишь его. Может, я схожу вниз и задам мистеру Мосли несколько вопросов.

— Можно я тоже пойду? — спрашивает Кэнди.

Мне следовало быть готовым к этому.

— Не знаю, — отвечаю я.

Кэнди отбрасывает журнал, который листала.

— Мы говорили об этом. Если ты оставишь меня здесь и снова исчезнешь внизу, лучше тебе там внизу и оставаться, потому что, клянусь, я засолю твой череп и выпью тебя как дайкири[10].

Кэнди не совсем человек. Она нефрит. Это вроде вампира, только нефриты растворяют ваши внутренности и выпивают вас, как пауки. Знаю, это звучит плохо, но в последнее время она не пьёт сок людей. И это довольно сексуально, когда она выпускает монстра. Я просто должен быть рядом, чтобы убедиться, что тот вернётся.

— В чём разница между настоящей любовью и убийством? — спрашивает Касабян.

— Не знаю. В чём?

Он пожимает плечами.

— Не знаю. Думал, вы, голубки, имеете представление.

Он улыбается, довольный своей недоделанной шуткой.

— Ступай, укуси почтальона, Старый Брехун.

Майк отпускает ногу Касабяна. Тот сгибает её, и, похоже, всё работает нормально. Майк принимается за другую.

— Ну? — произносит Кэнди.

Она прямо возле меня, с кулаками. Она не отступится.

— Ты права. Я обещал. Но это только в том случае, если я действительно отправлюсь. Я не организовываю специальные туры вниз, чтобы сфоткаться со Стивом Баторсом[11].

— Договорились.

Она привстаёт на цыпочки и целует меня в щёку.

— Я понял. — говорит Касабян. — Когда это настоящая любовь, ты знаешь, за что тебя пырнули ножом.

— Касабян, ты романтичный дурачок. — говорит Кэнди. — Ты только что стал на десять процентов привлекательнее.

Он улыбается ей.

— Котёнок, у меня романтика из задницы лезет.

— А теперь привлекательность исчезла.

Майк тихонько хихикает. Касабян двигает ногой, ударяя его по носу.

— Научись вовремя останавливаться.

— У меня было не слишком много практики с женщинами, с тех пор как ты превратил меня в ярмарочное развлечение.

— Ты у меня в мгновение ока будешь танцевать под музыку, — говорит Майк.

— Старк, у тебя же остался номер Бриджит? — как можно небрежнее спрашивает Касабян.

— Нет.

— Лжёшь.

— Да.

— Я не прошу о свидании, лишь о знакомстве.

— Бриджит и так из-за меня достаточно натерпелась. Я не позволю тебе доставать её.

— Ты не хочешь сделать мне одолжения, но хочешь, чтобы я разыскал твоего мёртвого приятеля в Аду.

— Слушай, Майк приводит в порядок твои ноги, так что можешь отправиться в «Бамбуковый дом кукол» и спросить её сам. Может быть, она скажет «да» просто ради новизны траха с роботом.

— Думаю, возможно, она кое с кем встречается, — говорит Кэнди.

— С кем? — спрашивает Касабян.

— С Королём Канди[12]. Или это были Джози и кошечки[13]?

— Здорово. Теперь она становится осмотрительной. Забудь. Чиксам нужен лишь один монстр в жизни, а Старк первым добрался до Бриджит.

Макс прекращает работать, и Касабян пытается встать. На этот раз ему удаётся. Ноги поддерживаю его, и он делает несколько шагов, как цирковая собачка, делающая трюк за печенье.

— Знаешь, как бы хорошо ты ни отладил работу его рук и ног, он всё равно выглядит как дворняжка.

Майк вздыхает и кивает.

— Чтобы переделать всё его тело, придав ему более человеческую форму, мне пришлось бы разрезать его плазменной горелкой, удлинить и распрямить задние ноги, переделать позвоночник, всё ребалансировать и прокалибровать, — говорит он. — Единственный способ сделать это — чтобы Касабян слез с него.

Я смотрю на Касабяна, который ходит устойчиво впервые с тех пор, как я вернулся.

— Может, он и прав. Может, тебе стоит на время вернуться на свой скейтборд, и пусть Майк займётся своим делом.

Касабян кажется напуганным. Он пятится к своему столу, его гончие лапы подкашиваются.

— Никто ни за что не расчленит это тело. Я выглядел как грёбаный жук на том скейтборде. Теперь у меня хотя бы вид млекопитающего.

— На данный момент все твои конечности работают нормально. — говорит Майк. — Возможно, есть какой-нибудь способ сделать тебе ноги, не снимая их.

Касабян садится и хлопает по клавиатуре компьютера. Экран загорается.

— Ага. Поработай над этим. А прямо сейчас дайте мне вернуться к работе над созданием своего сайта.

Пока Майк упаковывает свои инструменты, он смотрит на меня.

— Я ведь сейчас не получу свою душу назад?

— Не сегодня, Майк. Но продолжай хорошо работать. Ты приближаешься к дневному свету.

Я направляюсь в нашу с Кэнди большую спальню. Старая одежда Самаэля всё ещё висит в шкафу. Индивидуально пошитые рубашки и костюмы такие остромодные, что ими можно порезаться, как ножом. Я швыряю на кровать свои джинсы и футболку и переодеваюсь в кроваво-красную рубашку на пуговицах и чёрные шёлковые брюки.

Кэнди проследовала за мной и садится на кровать.

— Почему бы тебе не остаться здесь и не посмотреть, получится ли у Касабяна раздобыть какую-либо информацию о Мосли, когда тот был жив. — Она не двигается. — Я знаю, что ты наряжаешься не для меня, так кто же эта счастливица?

Я причёсываюсь перед зеркалом в спальне. Это не сильно помогает. Чем аккуратнее я причёсываюсь, тем хуже выглядят шрамы на моём лице. На перчатке, скрывающей мой протез левой руки, крошки от пончиков, так что я бросаю перчатку в кучу грязной одежды и натягиваю чистую.

— Когда Комрама исчез, Бриджит была там, но, даже если бы её там и не было, готов поспорить, это не она подсылает ко мне киллеров.

— Тогда, кто?

— Не знаю. Но там были только два других человека, когда Аэлита забрала Шар Номер 8. Сарагоса Блэкбёрн и его жена. Так что, я отправляюсь навестить замечательного Волшебника страны Оз.

Саб Роза — подпольное магическое сообщество, оберегающее старые практики и тайно управляющее несколькими уголками мира. Сарагоса Блэкбёрн — наш Авгур, президент и священный верховный вождь всей команды фриков Саб Роза в Калифорнии. Нет никого выше. С его толстосумами-иллюминатами из политиков, корпоративных боссов, банкиров, подхалимов индустрии развлечений и нечистых на руку правоохранителей, он сила, стоящая за властью, и когда губернатор нашего штата не из Саб Роза, Блэкбёрн заботится о том, чтобы господин или госпожа Гражданские знали, кто на самом деле всем заправляет.

Он гадатель, провидец, который видит проблески будущего. Все Авгуры — гадатели, и Блэкбёрн считается неплохим. С другой стороны, в прошлый раз, когда я нанёс ему визит, он не увидел, как я иду, но тогда я ещё был Люцифером. Теперь, когда я просто ещё один мудак, есть все шансы, что я у него на радаре.

А вот и доказательство. Люди в тёмных очках и тёмных костюмах «Брук Бразерс» вываливают из ряда затемнённых фургонов. Когда я заходил в прошлый раз, Блэкбёрн был так уверен в своей неприкасаемости, что не побеспокоился об охране. У него вокруг было достаточно оберегов и худу-капканов, чтобы сдержать Кинг-Конга, но не Дьявола.

Мне это не нравится. Слишком похоже на то дерьмо, с которым мне приходилось мириться, когда я работал на Ларсона Уэллса и его священную армию коричневорубашечников, Золотую Стражу.

По виду морской пехотинец со светлым «ёжиком» и стероидными плечами размером с бычков поднимает руку.

— Прошу прощения, сэр. Вам назначено?

Меня раздражает не это «прошу прощения». А «сэр». Процедуры. Протокол. Всё это цивилизованные маски проявления неуважения. Я могу с этим смириться, но мне нравится моя прямолинейная ненависть. А эти парни излучают ненависть, как асфальт в Тихуане в августе. Им известно, кто я такой, и что я изрядно поколотил последнюю шайку головорезов из службы безопасности Саб Роза, которые вот также окружили меня.

Но я немного выучился протокольному танцу, когда изображал Люцифера. Иногда цивилизованность — лучший сценарий. Финт, которого они не ожидают. Кроме того, я разодет в шёлк и блестящие туфли, словно шут Людовика Короля-Солнце. Если только я не проломлю кому-нибудь голову и не съем его мозг, то не напугаю и малышню.

— Я здесь, чтобы увидеть Авгура. Меня зовут Джеймс Старк.

— Да, сэр. Вам назначено?

— Нет, но, если вы скажете Блэкбёрну, что я здесь, уверен, он примет меня.

Мистер Плечи улыбается.

— Авгур — занятой человек. Если вы позвоните его секретарю и договоритесь о встрече, мы будем счастливы проводить вас. Я могу дать вам телефонный номер его секретаря.

— Ага. Видите ли, я как бы спас душу его жены, так что он мне обязан. Кроме того, сегодня в меня пытались стрелять. Поэтому я хочу увидеть Авгура прямо сейчас, блядь. Пожалуйста, будьте любезны и помогите с этим.

Это то, чего дожидались Плечи и его дружки. Повода. Его сердцебиение учащается. Микроскопические подёргивания лица и рук — верные признаки того, что он ждёт, чтобы я сделал ход. А если я в ближайшее время ничего не предприму, то он доведёт себя до того, что сделает ход за меня.

Ещё несколько месяцев назад у меня бы уже половина этих хмырей из «Мерседесов» валялась на спине, истекая кровью и зовя мамочку. Но в последнее время я стараюсь немного остыть. Следую данному мне в Аду Диким Билом Хикоком совету, и выбираю свои драки.

— Я был бы очень признателен, если бы один из вас, джентльмены, позвонил домой и спросил насчёт меня, — говорю я. Сопровождаю это широкой солнечной улыбкой.

Плечи в секунде от того, чтобы докопаться до меня, когда звонит его телефон. Забавный чирикающий рингтон. Он расслабляется. Это неосознанно. Это рефлекс. Его натренировали отступить, когда он слышит этот конкретный рингтон. К тому же у него за спиной шесть других бегемотов в стероидной ярости, готовых растоптать меня в яблочное пюре, если я хотя бы почешу нос. Но этого не будет. Я уже вижу это по языку его тела. Его плечи обмякли. Голос тихий. Сердцебиение возвращается к норме. Увидев откровенное разочарование на его лице, я понимаю, чей забавный рингтон только что спас мои красивые брюки со складками.

Плечи захлопывает свой телефон и засовывает обратно в карман пиджака. Ему требуется секунда, чтобы выдавить эти слова.

— Мистер Старк, мне сообщили, что вам разрешено встретиться с Авгуром. — Затем следует действительно трудная часть. — Надеюсь, вы извините за любые неудобства, которые могли вам доставить новые меры безопасности.

— Извиняю вас, — отвечаю я. — Но не принесу пиньяту[14] на ваш день рождения. Вам придётся самому покупать чёртовы конфеты.

В лучших традициях Саб Роза, снаружи особняк Блэкбёрна выглядит как нечто, выхаркнутое алкашом после ночи со «Стерно»[15] и обычными сигаретами без фильтра. В данном случае он напоминает заброшенный отель на Саут-Мейн-Стрит. Первый этаж заколочен, покрыт таинственными граффити банд и приклеенными флаерами музыкальных групп и стриптиз-клубов. Второй и третий этажи — пустые выжженные остовы. Конечно же, это всё просто худу. Внутри дом Блэкбёрна — викторианская влажная мечта. Чёрт, всё настолько реально, что у него, наверное, в гостевых комнатах рассажены опиумные наркоманы и чахоточные, чтобы добавить чуть больше колорита этому месту.

Внутри меня приветствует парень лет двадцати с небольшим в сером костюме, который он себе не может позволить. Штатная обезьянка. Молодой император-на-обучении Саб Роза, ожидающий выхода в высшую лигу. Интересно, какими связями надо обладать, чтобы получить такую должность в его возрасте.

— Пожалуйста, следуйте за мной, сэр, — произносит он голосом мягким как пахта[16].

Я следую за ним в кабинет Блэкбёрна. В прошлом месяце я убил здесь несколько человек, но по виду этого места вы бы никогда об этом не узнали. Нигде не видно ни крови, ни единого фрагмента кости. Мои комплименты твоим загадочным уборщикам.

— Джеймс. Рад тебя видеть. — произносит Блэкбёрн, выходя из-за своего стола, чтобы пожать мне руку.

Он обращается ко мне по имени с тех пор, как я спас его жену. Я же не обращаюсь к нему по имени, потому что он столь же близок к Богу, как мы в Калифорнии.

— Благодарю. И спасибо, что отозвали своих псов. Вы наняли их всех из-за меня? Чертовски польщён.

Блэкбёрн указывает на стул возле стола. Я сажусь. Он возвращается и располагается в своём кресле.

— Не из-за тебя конкретно. Скорее, из-за … ну, всего. Конечно, то, что ты так легко вошёл, расстроило, но поведение Аэлиты было и того хуже. Я хорошо вижу, каковы люди на самом деле, но, полагаю, это умение не распространяется на ангелов. В любом случае после той…

— Бойни?

— Да, из-за случившейся здесь бойни я решил, что нам, наконец, нужно обновить систему безопасности. Старинные обычаи уважения и даже страха перед должностью Авгура остались далеко в прошлом. Двадцать первый век — прекрасное место, но тоже слегка средневековое. Нам нужны собственные «Великие Компании»[17], чтобы соседская собака не гадила на газон.

— Если под «Великими Компаниями» имеются в виду дорогие наёмники, полагаю, так и есть. И всё же, при ваших деньгах, думаю, вы могли бы добиться большего. По крайней мере, один из ваших парней хотел устроить неприятности, а не погасить их.

— Знаю, — говорит Блэкбёрн. — Вот почему я позвонил тогда, когда позвонил. И обычно он не такой. Обычно он хороший человек. Просто ты его напугал.

— Я? Взгляните на меня. Я одет как девушка из дедвудского дансинга. Как я могу напугать профи?

— Потому что ты по-прежнему Джеймс Старк, и всем известно, что ты творил. И всё сошло тебе с рук.

— Теперь вы заставляете меня краснеть.

Блэкбёрн улыбается мне. Я тоже могу читать людей. Он тешит меня, потому что чего-то хочет.

— Если ты действительно так интересуешься моей безопасностью, почему бы тебе не начать работать на меня? Слышал, у тебя определённые проблемы с источником доходов. — говорит Блэкбёрн.

— Неужели так очевидно, что это не моя одежда?

— Я предлагаю тебе старую должность Аэлиты, руководителя моей службы безопасности. Не хочешь занять её место и показать, насколько ты лучше на этом посту?

— Разве у вас нет уже нового начальника службы безопасности?

— Да. Одсли Исии. Очень компетентный человек. Но я бы предпочёл иметь на своей стороне Сэндмена Слима.

— На зарплате вы имеете в виду.

— Именно. Что скажешь?

Я качаю головой.

— Я пробовал себя в роли наёмного работника в Золотой Страже. Спасибо, но сам по себе я работаю гораздо лучше. А прямо сейчас я вроде как занят, пытаясь спасти, видите ли, весь мир.

— Я думал, что твоё преследование Аэлиты было скорее личным делом.

— Это чертовски личное, но сейчас я гоняюсь не за ней.

Блэкбёрн откидывается в кресле. Складывает руки домиком.

— Ты имеешь в виду тот ёлочный шар?

— Это оружие, убивающее богов.

— Слышал эти истории. Бездоказательные.

— Думаете, когда Ангра Ом Йа топая вернутся, вы подкупите взбешённых древних богов поздним завтраком и VIP-вечером в Диснейленде?

Руки Блэкбёрна расцепляют домик и пренебрежительно отмахиваются.

— Ла ладно, Старк. Ты же видел небесные царства. Ты же не веришь на самом деле во всю эту чушь о старых богах и абсолютном оружии?

— Верю, потому что встречал одного из Ангра. Помнишь того призрака, который некоторое время назад прикончил мэра? Её зовут Ламия.

— Ты имеешь в виду ту маленькую девочку с ножом?

— Она перебила достаточно Мечтателей, чтобы дестабилизировать реальность. Если бы я не остановил её, она могла бы в одиночку уничтожить весь мир. А она всего лишь одна маленькая частица того, на что способны эти уёбки.

Блэкбёрн с минуту молчит. Всё у него на лице. Я тут пичкаю его страшилками о привидениях или говорю правду, и, возможно, ему и остальным повелителям Вселенной следует начать бояться?

— Я заглядывал в будущее Лос-Анджелеса и не видел ничего такого, что ты описываешь.

Я пожимаю плечами.

— Вы не видели, что собиралась сделать ангел. С чего вы взяли, что можете увидеть, чего хотят боги?

Он наклоняется вперёд, опираясь локтями о стол.

— Работай на меня. Я могу обеспечить тебе доступ к большим ресурсам, чем ты можешь получить самостоятельно.

— Спасибо, но я ужасен, серьёзно. Вы через неделю захотите, чтобы я сдох, — отвечаю я. — Но позвольте кое о чём спросить. Это вы держите копов от меня подальше? Может, расчищаете путь ровно настолько, чтобы мне пришлось работать на вас?

Он качает головой.

— Нет. Кто-то другой — твой ангел-хранитель.

— Кто?

— Понятия не имею. Но ты прав. Будешь работать на меня, и тебе больше никогда не придётся волноваться насчёт полиции.

— Я сказал вам, что мне уже есть чем заняться.

— Ты вдруг стал ужасно альтруистичным. Что случилось с монстром Старком? Кажется, я припоминаю, как какой-то тот ещё сумасшедший ворвался в мой дом.

— Я не знаю, что значит альтруистичный, но вполне уверен, что это не я. Я просто хочу уберечь нескольких людей, которые мне нравятся, от того, чтобы сгореть в пламени адского срача.

Он на секунду отводит взгляд, а затем снова смотрит на меня.

— Знаешь, ходит слух, что Комрама Ом Йа уже у тебя. Что ты нашёл Аэлиту и забрал его.

— Знаю. Слышал это сегодня. Узнаёте этого парня?

Я протягиваю свой телефон, чтобы Блэкбёрн смог увидеть фотографию Моcли. Он делает кислое лицо и отводит взгляд.

— Предупреждай, если когда-нибудь ещё соберёшься показать мне нечто подобное, — говорит он. — Не все так привычны к искалеченным телам, как ты.

Я забыл, что кровь и мёртвые глаза могут быть довольно отвратительны для обычных людей. Есть что добавить к списку правил этикета, который, клянусь, я начну вести завтра.

— Простите.

— Кто это был?

— Мясной орнамент на капоте городского автобуса. Он стрелял в меня сегодня после того, как я сказал покупателю, что у меня нет Шара Номер 8.

— Почему ты думаешь, что я могу знать этого человека?

— Я надеялся, что он мог быть одним из команды Аэлиты, когда она заведовала вашей службой безопасности.

Блэкбёрн качает головой.

— Аэлита сама заботилась о людях и держала их на расстоянии от домашних. Я никогда лично не был знаком ни с кем из них.

Было маловероятно, но я должен был попытаться.

— Если хочешь знать моё мнение, — говорит Блэкбёрн, — ты неверно на всё это смотришь. Ты видишь Комраму и сразу думаешь об Аэлите. А как насчёт конкурентов? Если у неё его больше нет — если она потеряла или прячет его — несомненно, в Лос-Анджелесе есть другие люди, которым бы хотелось наложить лапы на столь могущественный предмет.

— Включая вас.

Блэкбёрн качает головой.

— Соблазнительно, но не хочу иметь никаких дел с Аэлитой или с чем-либо, в чём она замешана.

— Рад слышать.

— Возможно, тебе также будет интересно узнать, что кто-то в Лос-Анджелесе недавно выставил на рынок некий магический предмет. Предмет, как утверждают, непревзойдённый по своей важности. Знакомо звучит?

— Думаете, у этого мудака есть Комрама?

— Возможно. — отвечает Блэкбёрн. — Если бы у меня было нечто столь могущественное, я бы обратился лишь к нескольким лучше всего подходящим семьям. Вы не захотите, чтобы нечто подобное попало не к тем людям. Однако этот человек может не понимать, что у него или у неё в руках.

— Тогда зачем кому-то пытаться купить его у меня и стрелять в меня, когда я не собираюсь продавать?

— Потому что покупатель подстраховывается. Скорее всего, он сделал предложение вам обоим. Двум людям, связанным в данный момент с Комрамой.

— Слишком много «возможно».

— Это правда. Но если ты сможешь выяснить, кто продаёт предмет, и кто участвует в аукционе, возможно, это укажет тебе направление в сторону того, что ты на самом деле ищешь.

Мне хочется найти нестыковки в идее Блэкбёрна, но я не могу, потому что собственных идей у меня нет. Я провёл последний месяц, гоняясь за слухами и бившись головой в каменные стены, и ничего не нашёл. Идея Блэкбёрна хотя бы даёт мне возможность чем-то заняться.

— Так кто продаёт лампу Аладдина?

— Не знаю. Продавец стесняется и работает только через посредников.

— Как зовут посредника?

— Брендан Гарретт. Профессиональный дилер в области мистической экзотики. Я напишу его адрес.

Одним «возможно» в мире стало меньше.

— Гарретт? Того парня, что пытался купить у меня сегодня, звали Гарретт.

Блэкбёрн заканчивает писать и протягивает мне листок бумаги.

— Вероятно, это и есть твой ответ. Тебя втянули в семейную ссору.

— Верно. Один брат хочет его, а другой имеет к нему отношение, но не собирается брать другого брата в долю. Вижу в этом драму в стиле канала «Жизнь».

Смотрю на адрес. Это роскошный отель и номер комнаты.

— Рад, что смог помочь. Особенно если это спасёт мир. Даже у меня есть те, кто я не хотел бы, чтобы пострадали в небесной войне.

Блэкбёрн встаёт, давая понять, что моё время вышло. Я встаю, и когда он протягивает руку, пожимаю её. Интересно, заглядывает ли он в моё будущее. Мне хочется спросить, что он видит, но я этого не делаю. Не уверен, верю ли я вообще в предсказания, да и какая разница, что он мне скажет? Выживу я или умру, это не меняет того, что я собираюсь сделать: найти Шар Номер 8. А когда я, наконец, умру, то знаю, что вернусь в Ад. Это было легко. Теперь я тоже предсказатель. Всё, что мне нужно, — это хрустальный шар и остроконечная шляпа волшебника. Могу арендовать ларёк на Реннской ярмарке и неплохо подзаработать.

На выходе пара головорезов из службы безопасности Блэкбёрна хватают меня за руки и прижимают к входной двери. Один глубокий вдох мешает мне положить конец страданиям этих идиотов, а затем вернуться и открутить Блэкбёрну голову за то, что солгал мне. Но подходит ещё один человек в костюме. Он почти на голову ниже меня, с тонкими чертами лица и руками. У него настолько бледная кожа, что почти белая. Спокойные голубые миндалевидные глаза на лице столь симпатичном, что его можно назвать практически прекрасным.

— Вот те на, неужели это маленький Одсли Исии? — говорю я.

Он награждает меня кривой ухмылкой. Нехорошей ухмылкой. Из тех, которыми одаривает палач, когда ты ему не нравишься, и он знает, что его топор сегодня умелый и тупой.

— Я не собираюсь общаться с тобой, Старк, так что даже не старайся.

— В чём дело? Ты слышал, как мы с Блэкбёрном разговаривали внутри? Слегка нервничаешь насчёт своей работы?

Исии приближается так близко, что я чувствую запах его мятного освежителя для рта.

— Я не хочу, чтобы ты снова появлялся здесь без приглашения, — говорит он.

— Твои хотелки волнуют меня ровно столько же, сколько цена на фасоль пинто на Марсе.

— Я не буду предупреждать тебя снова.

— Отлично. В следующий раз, когда твои парни напрыгнут на меня, это даст мне идеальный повод отрезать тебе голову.

— Убирайся отсюда и не возвращайся.

Держащие меня за руки парни оттаскивают меня от двери и пытаются выпихнуть наружу. Я упираюсь ногами в ковёр и сопротивляюсь. Смотрю на Одсли.

— Мне просто любопытно. Вы знали, что будете писать предсмертную записку, когда проснулись сегодня утром, или этот позыв просто подкрался к вам незаметно?

Исии уходит. Прежде чем я успеваю сказать ещё какую-нибудь глупость, меня выталкивают на дерьмовую улицу перед дерьмовым отелем. Вокруг стоят ещё несколько охранников. Они смеются при виде того, как меня выдворяют. Я пристально смотрю на них, запоминая лица. Если всё пойдёт не так, и с неба обрушится огонь, я построю иглу из их тел и возьму с собой внутрь Кэнди. Мы всё равно умрём, но сперва я послушаю, как поджариваются эти идиоты.

Я делаю вид, что направляюсь к ним. Они становятся серьёзными. Руки тянутся к выпирающим под пиджаками пистолетам. Пока никто из них не упал в обморок или не начал стрелять, я скрываюсь в тени здания Блэкбёрна. Исии, белоснежный мудак с комплексом Наполеона, научи-ка своих парней этому трюку.

Отель «Беверли Уилшир» столь шикарный, что на него возбудится Тадж-Махал. Почти четыре сотни номеров и ещё миллион секретов. Странно видеть его при дневном свете вместо вечных сумерек Ада. В Даунтауне есть другая версия «Беверли Уилшир». Его пентхауз был моим — Люцифера — личным пространством в этом адском дворце. Конечно же, есть и другие отличия. Подвальные псарни, полные адских гончих. Виселицы снаружи для особо непослушных заключённых. Легионы Ада на страже. И насколько хватает глаз, руины Пандемониума, столицы Ада. Пьянящее зловоние кровавых приливов и открытых сточных канав.

Здесь наверху, «Беверли Уилшир» то место, где компания Блэкбёрна покупает и продаёт небольшие страны и трахает своих любовниц, прежде чем спрятаться в закрытых посёлках с большим количеством оружия, чем в Третьем Рейхе.

Это тот адрес, который дал мне Блэкбёрн как адрес Брендана Гарретта. Номер комнаты принадлежит угловому люксу. У меня в груди спрятан худу-ключ. Он позволяет мне войти в Комнату Тринадцати Дверей, самый центр Вселенной. Ничто не может достать меня в этой Комнате. Ни Бог, ни Дьявол. Это мой курорт и мой туз в рукаве. Из Комнаты я могу выйти из тени везде, где захочу. Но это не значит, что мне это нравится. Особенно мне не нравится входить в комнаты, когда я не знаю, что ждёт внутри. Но я достаточно хорошо знаю «Беверли Уилшир», чтобы понимать, что смогу безопасно скрыться, если влезу в перестрелку или на эфирные посиделки[18].

Я шагаю с Родео-драйв в тень рядом с пальмой и выхожу в коридоре возле номера Гарретта. Прикладываю ухо к двери и прислушиваюсь. Ничего. Лишь ровный гул системы кондиционирования отеля. Я захожу в номер через тень вокруг дверной коробки.

Номер не так уж плох. Почти как у людей, в показушной манере. Золотые ковёр и шторы. Дорогая мебель красных и коричневых оттенков. Но даже в отелях для богатеньких Ричи искусство смердит. Сплошная бесформенная мазня импрессионистов, вроде минималистских портретов тех, кого художник домогался в тот день. Они не хотят, чтобы искусство вызывало отвращение или было плохим. Белый шум в шикарной раме. Если бы я остановился здесь, то мне пришлось бы задрапировать их, словно я в трауре.

Номер выглядит жилым, словно Гарретт тут давно. Меню обслуживания номеров и журналы на кофейном столике. Одежда развешана в шкафу и переброшена через спинки стульев в спальне. Полупустая бутылка «Лафройга»[19] и два бокала, один со следами губной помады. Значит, у него была компания. Но самое интересное — это птица и прикроватный столик.

Птица — это ворон, и он ненастоящий. Откуда я знаю, что он ненастоящий? Он не загадил весь пол. Это механический фамильяр, и изящный на вид. Он наклонил голову набок и пристально смотрит на меня блестящими, чёрными глазами, давая мне понять, что это его место, и он с него не двинется. На прикроватном столике я нахожу бумажник из телячьей кожи, ключи, написанный женской рукой на салфетке номер телефона, толстую пачку двадцаток и сотенных, скреплённых золотым зажимом для денег, и пять паспортов, все на разные имена, но с одинаковой фотографией. Полагаю, Гарретта. Пока я раскладываю вещи на кровати, птица поворачивает голову, и я вспоминаю, каким могу быть тупицей.

Я был настолько поглощён вещами Гарретта, что не осмотрел весь номер. Мне не нужно поворачивать голову, чтобы понять, на что смотрит ворон. Вместо этого я пригибаюсь, когда мимо моей головы пролетает пуля из пистолета с глушителем.

Гарретт делает ещё один выстрел и попадает в прикроватный столик. Это даёт как раз достаточно времени, чтобы вытащить сзади из-за пояса чёрный клинок и метнуть его. Я не хочу убивать его. Я лишь хочу, чтобы он прекратил стрелять, чтобы я смог задать ему вопросы. Гарретт дёргается, когда видит нож, но он недостаточно быстр. Клинок ударяет в ствол пистолета и выбивает его у него из руки. Но пистолет падает недостаточно далеко. Гарретт нагибается за ним. Я швыряю в него лёгким стулом и двигаюсь следом, надеясь первым добраться до пистолета. Забавная штука — надежда. Редко срабатывает. Вот почему ей дали такое дурацкое название «надежда».

Гаррет хватает пистолет ровно в тот момент, когда я добираюсь до него. Не вставая с пола, он направляет дуло вверх и стреляет. У меня на секунду темнеет в глазах, когда всё тело пронзает боль, практически сгибая меня пополам. Я по инерции перелетаю через Гарретта и врезаюсь в стену за ним. Он смотрит мне в глаза, но прежде чем успевает развернуть пистолет, я хорошенько прикладываю его в висок пяткой своего шикарного мокасина. Гарретт шлёпается на пол, и пистолет выпадает у него из руки.

Ко мне только что вернулся здравый смысл, поэтому я хватаю пистолет и, прежде чем отправиться в ванную осмотреть рану, проверяю, действительно ли Гарретт без сознания.

Я нефилим. Наполовину ангел, из-за чего меня трудно убить. И у меня бывали раны и похуже этой. Чёрт, только в прошлом году Касабян стрелял мне в грудь, Аэлита пронзала меня огненным ангельским мечом, а адовец отрубил мне руку. Гарретт был вооружён лёгким бесшумным .22. Оружие не для перестрелки. Больше похоже на то, что взял бы с собой наёмный убийца. Пуля .22 с любой дистанции может отскочить от толстой части черепа, но пущенная прямо за ухо гарантирует медяки на глаза. Так что, похоже, что Деклан, что Брендан не брезгают убийством, когда всё идёт не по их плану. Брендан хотя бы сам выполняет грязную работу.

Я сижу на прохладном кафеле пола ванной с прижатым к боку полотенцем. Боль от ранения превратилась в постоянную, усиливающуюся при вдохе. Мне повезло, что он не попал в ребро или лёгкое, иначе мне было бы очень плохо. К завтрашнему утру рана заживёт. Пуля всё ещё внутри меня, но я ощущаю её, только когда изгибаюсь, так что могу обождать с извлечением.

Через несколько минут пульсация утихает. Я встаю и возвращаюсь в номер. Убеждаюсь, что Гарретт всё ещё без сознания, и затем иду за его бутылкой «Лафройга». Откручиваю пробку одной рукой, другой держа полотенце, и делаю большой глоток. И тотчас жалею об этом. «Лафройг» не мой бренд. Я предпочитаю Царскую водку, адовский самогон. Я пристрастился к ней, когда сражался на аренах Ада. Конечно, на вкус она как смесь кайенского перца и бензина, но лучше этого скотча. У этой дряни вкус грязи со скотного двора и палёного сена. У богатых свои причуды. Они не просто владеют землёй, им нравится её пить.

Шёлковая рубашка Самаэля испорчена. Мне не везёт с одеждой. Моё тело как будто объявило джихад всему, что я ношу. Хотя бы эта рубашка была не моей. Но она мне вроде как нравилась. Кэнди не придёт в бешенство, когда увидит, что она пропитана моей кровью.

Я беру бутылку и хромаю обратно к Гарретту. Выворачиваю его карманы, но они пусты. Поднимаю с пола свой нож и засовываю обратно за пояс. Теперь ничего не остаётся, как ждать, когда виновник торжества очнётся. При других обстоятельствах я бы вылил на него воду и опрокинул ведёрко льда, чтобы заставить его задницу пошевелиться, но я также доволен, что у меня есть несколько минут свободного времени.

Звонит телефон на кофейном столике. Это не мобильник Гарретта. Это телефон отеля. Я подхожу и снимаю трубку.

— Алло?

— Мистер Гарретт?

— Да.

— Это ресепшн. Для вас прибыла посылка. Хотите, чтобы мы доставили её вам в номер?

— Конечно. Спасибо.

— С удовольствием, сэр.

Я кладу трубку.

Я не могу открыть дверь в таком виде. Шкаф Гарретта тут не поможет. Он намного крупнее меня. В одной из его рубашек я буду выглядеть как, словно напялил на себя вигвам. Я швыряю окровавленное полотенце в ванную и хватаю с тыльной стороны двери гостиничный халат. Смотрю на себя в зеркало. Я бледный и в поту, но выгляжу скорее с похмелья, чем с простреленным животом. Кладу пистолет на кофейный столик и волоку Гарретта к кровати, кидаю сверху и накрываю одеялами. Ворон подлетает и садится на комок, являющийся скоро-будут-пинать-по-всей-комнате тушей Гарретта.

Раздаётся тихий стук в дверь. Я хватаю зажим для денег и достаю двадцатку.

В коридоре стоит молодая веснушчатая женщина в форме отеля.

— Мистер Гарретт?

— Да. Спасибо, что принесли его, — говорю я сквозь слабую похмельную улыбку.

— Конечно.

Она протягивает мне коробку. На ней ничего нет, кроме наклейки местной курьерской компании.

— Могу я ещё что-то сделать для вас, сэр? — спрашивает она.

— Нет, не нужно, — отвечаю я и протягиваю двадцатку.

Я вытер с рук не всю кровь. По краю купюры проходит красная полоска. Но она больше похожа на чернила, чем на что-то ещё. И давайте смотреть правде в глаза. Это лос-анджелесский отель. Это не может быть впервые, когда кто-то вручает ей окровавленные деньги.

— Благодарю, — говорит она, и я закрываю дверь.

Достаточно на сегодня социального взаимодействия. Я чувствую, как мой бок начинает протекать через халат, так что несу коробку к столу побольше возле мокрого бара и ставлю её. Беру новое полотенце из ванной и туго обвязываю его вокруг талии. Оно жжёт, как сукин сын, но должно на время остановить всё более раздражающую грёбаную кровь.

Я вскрываю курьерскую коробку чёрным клинком. Внутри кожаный портфель, что-то вроде негабаритного атташе-кейса, которые носят юристы. Внутри него ещё один кейс. Пластиковый, но тяжёлый и солидный. Почти как кейс для оружия. Я достаю его из портфеля, спихиваю тот на пол и кладу на его место пластиковый кейс. Бросаю быстрый взгляд на Гарретта, чтобы убедиться, что он не собирается подкрасться ко мне. Ворон всё ещё стоит на страже над ним. Открываю защёлки кейса и откидываю крышку.

Упакованный в плотный чёрный пенопластовый вкладыш, внутри лежит Комрама Ом Йа.

Назовите меня самым везучим сукиным сыном на планете. Я хватаю его, чтобы убедиться, что мне не мерещится.

Подождите. Оставляем сукина сына, но забываем про везучего. Этот Шар Номер 8 такой же как птица. Подделка. Настоящий Шар Номер 8 излучает мощную магию, которую ощущаешь сквозь кожу. Эта вещь выглядит хорошо, но магии в ней не больше, чем в меченых игральных костях.

Тот, кто его сделал, не полный идиот. Он испускает какие-то слабые худу-флюиды, достаточные, чтобы выдать за оригинал, если вы никогда не держали настоящий Комраму. Это как если бы русские бандиты продавали детсадовским террористам радиоактивный мусор, утверждая, что это плутоний. Болваны думают, что создадут атомную бомбу, но всё, что у них есть, — это отходы от терапии рака.

Единственная другая вещь в кейсе, это старинная книга. В ней полно чертежей Шара Номер 8 вместе с чем-то вроде инструкции, но на языке, которого я прежде никогда не видел. Я кладу книгу в задний карман. Может, Отец Травен немного поразвлекается с ней.

Ворон в спальне каркает и летит обратно на кресло. Гарретт садится. Его глаза расширяются при виде меня с его курьерской коробкой.

— Это не тебе! — кричит он.

— Что нашёл, то моё.

Он начинает шарить по кровати, сбрасывая на пол свои паспорта и наличные. Он ищет пистолет, но тот на кофейном столике. Не обнаружив его, он свешивает ноги на пол и, покачиваясь, встаёт.

Просто чтобы быть мудаком, я достаю из кейса фальшивый Комраму и перебрасываю из руки в руку, словно баскетбольный мяч. Я не сразу замечаю мигающий огонёк. Он на самом дне отделения, где хранился Шар Номер 8. Когда я замечаю его, у меня появляется довольно чёткое представление, что это такое, и я сбегаю. Как и Гарретт, но в другую сторону. Он добегает до кофейного столика, хватает пистолет и направляет на меня.

— Верни мой товар, — говорит он.

Я на полпути в тень, низко пригнувшись, когда бомба взрывается. Ударная волна проносит меня остаток пути из комнаты.

Полагаю, я мог бы побыть добрым самаритянином. Метнуться за Гарреттом, выбить пистолет из его руки и втянуть его за собой в тень. Но когда я наклонился, чтобы стащить его зажим с деньгами, было больно, и… ну, ублюдок подстрелил меня.

Ненавижу проходить через Комнату прямо в пентхауз «Шато Мармон». То худу, что скрывает пентхауз как от гражданских, так и от Саб Роза, вызывает у меня тошноту и головокружение всякий раз, когда я прохожу через него. Но сейчас это не имеет значения. У меня уже кружится голова, и меня тошнит.

Я падаю рядом с тем местом, где у нас вдоль стены по подобию шведского стола выстроены подносы с едой. Мне хотя бы не нужно беспокоиться, что Кэнди будет волноваться о моей ране на животе. Моя наполовину сорванная одежда отвлечёт её. Плюс, у меня есть наличные. И фальшивый Комрама.

Я хватаюсь за край стола и встаю на ноги с помощью протезированной левой руки. Должно быть, взрыв сорвал перчатку. Рука чертовски уродлива. Её дал мне Кисси, один из вымершей расы ангелов-мутантов, живших в хаосе на краю Вселенной. Мой протез выглядит как клешня жука, скрещённая с Терминатором, но она довольно неплохо переносит такие вещи, как взрывы, так что изредка я могу использовать её тогда, когда остальная часть моего тела не желает сотрудничать.

Не успеваю я понять, что происходит, как меня направляют к одному из кожаных диванов. Я нахожу на кофейном столике полчашки Царской водки и залпом выпиваю. Когда я поднимаю глаза, надо мной стоит Кэнди. Она стягивает мою изодранную в клочья рубашку, выглядя напуганной. И видит окровавленное полотенце. Теперь к её страху примешивается раздражение.

— Я на десять ёбаных минут выпустила тебя из виду, — говорит она.

У меня звенит в ушах, так что мне требуется секунда, чтобы понять, что она сказала.

Она достаёт чёрный клинок, который я ей подарил, и срезает остатки рубашки и полотенце. Увидев пулевую рану, она пристально смотрит на меня.

Прежде чем она успевает что-то сказать, я протягиваю Шар Номер 8.

— Смотри, детка, я принёс тебе подарок.

Затем я отключаюсь.

Я прихожу в себя в постели голый и завёрнутый в простыню. В том месте, где просочилась моя кровь и что-то ещё, есть пятно. Кэнди сидит рядом со мной, играя в игру на своём розовом ноутбуке.

В соседнем кресле сидит Видок и курит, упираясь ногами в угол кровати. На большом экране идёт «Унесённые призраками». Это то, что Кэнди всегда смотрит, когда расстроена. Маленькая девочка едет на поезде. Рядом с ней сидит какой-то национальный японский дух. Белое овальное лицо. Весь в чёрном.

— Откуда он взялся? — спрашиваю я, кивая на ноутбук.

Она не отрывает глаз от игры, в которую играет. Оттуда слышатся звонки и хлопки. Играет глупая мелодия.

— Не думаю, что она сейчас с тобой разговаривает, — произносит Видок с сильным французским акцентом.

Я смотрю на неё. Она не отрывает глаз от экрана.

— Полагаю, что так.

Из-за взрыва я покрыт волдырями. Наклоняюсь и нюхаю пятно на простыне. Странный лёгкий кислотный запах с примесью чего-то сладкого. Может, даже чуть-чуть Спиритус Дей. Сложное зелье. Я смотрю на Видока.

— Одно из твоих?

Он улыбается и наклоняет голову в лёгком поклоне.

— Спасибо.

— Де рьян[20].

Видок — алхимик и вор. Ещё ему сто пятьдесят лет. Вам кажется, что, прожив в этой стране сотню лет, он должен был избавиться от акцента. Не думаю, что он этого хочет. Это всё, что у него осталось от Франции. Не думаю, что он когда-нибудь сможет вернуться. Откуда взяться шансу у стопятидесятилетнего вора и убийцы — он ведь когда-то давно убил двух парней. Не волнуйтесь, они этого заслуживали. Достать ему новое свидетельство о рождении? Водительские права? Паспорт? Угу, он мог бы достать фальшивые документы, как те, что были в номере у Гарретта, но Видок для этого слишком горд. Если он не может вернуться под своим именем, не думаю, что его нога когда-нибудь снова ступит на историческую родину.

Я оглядываюсь на Кэнди. Она по-прежнему не смотрит на меня. Я кладу палец на крышку ноутбука, собираясь закрыть.

— Не надо, — говорит она. — Я только что дошла до этого уровня и потеряю его.

— Твой компьютер помер. Чей это?

— Мой. Самаэль сказал, что достанет мне новый, и сдержал слово. К тому же это более новая модель. Гораздо больше памяти и более быстродействующий процессор. Отлично подходит для игр.

Я ложусь на спину.

— Так что, в общем и целом, удачный для тебя день.

— Заткнись.

Я придвигаюсь к ней поближе. Кладу руку ей на ногу.

— Иногда такое случается. Так устроена моя жизнь. Ты не всегда можешь пойти со мной, а я не могу увернуться от каждой пули. Просто помни, что ублюдки пытались убить меня на протяжении одиннадцати лет в Аду и почти года здесь, наверху, и никому это не удалось.

— Неправда. Пару раз ты умирал, — возражает она.

— Ну, не покойник из серии лежу-здесь-и-воняю. Покойник всего лишь технически.

Она сильнее лупит по клавиатуре. Всё ещё не смотрит на меня. Мне действительно хочется одну из сигарет Видока.

— Ты должна это понять, если хочешь, чтобы у нас всё получилось.

— Не хочу понимать, — злится она.

— Я тоже не всегда хочу. Но так обстоят дела. «Смерть улыбается всем нам; все, что мы можем сделать, это улыбнуться в ответ».

— Где ты услышал эту чушь?

— Прочитал в книге в Даунтауне. Это Марк Аврелий.

Она кивает.

— Цитируешь мёртвого парня. Молодец.

Я целую её ногу и встаю. От меня разит потом и палёной кожей. Мне нужен душ. По пути в ванную говорю:

— Я отправляюсь в Даунтаун повидаться с мистером Мунинном. Можешь пойти со мной или остаться здесь и дуться.

Я стою под горячей водой, смывая грязь и омертвевшую кожу. Рана уже закрылась, хотя чувствую пулю внутри себя. Надеваю халат и возвращаюсь в спальню.

Кэнди закрыла ноутбук. Они с Видоком молча смотрят фильм. Я сажусь на кровать рядом с ней. Она сжимает кулак и бьёт меня по настоящей руке.

— Ай.

— Я не дулась. Я злилась. И не только на тебя.

— Знаю. Поверь: если бы я мог, то был бы самым скучным ублюдком в мире.

— Нет, не был бы, — комментирует Видок.

— Ладно. Входил бы в десятку самых скучных ублюдков.

— Иногда ты заводишься. Просто пообещай, что будешь осторожен, — просит Кэнди.

— Я всегда осторожен.

— Правда? Остановиться в разгар взрыва, чтобы забрать деньги, считается осторожностью?

Фальшивый Комрама и наличные лежат рядом на кровати. Я беру деньги.

— Пересчитала?

— Чуть меньше четырёх тысяч долларов.

— Деньги на цыплёнка с вафлями.

По краям купюры такие же хрустящие и подпалённые, как я. Показываю их Видоку. Он посмеивается и наклоняется ближе.

— Странный рисунок на зажиме. Напоминает Золотую Стражу. Хотя не совсем.

Золотая Стража. Пинкертоны Господа на Земле. Они были филиалом Национальной Безопасности, на который мы с Видоком когда-то работали. Стража работала со специальной группой агентов, использующих ангельские технологии, предположительно мониторя и осуществляя полицейский контроль за неблаговидной деятельностью, связанной с худу. Зомби. Вампиры-изгои. Нападения демонов. Чёрт, они даже Люцифера внесли в список разыскиваемых террористов. Хотя по большей части это была просто ещё одна кучка упёртых копов в более дорогих костюмах. Всем заправляли маршал США Ларсон Уэллс и, что более важно, Аэлита. Так было до тех пор, пока она не отправилась в свой богоборческий Крестовый поход, и правительство не закрыло Стражу. Не было пролито ни слезинки.

— Не совсем? Уверен?

Видок кивает.

— Уверен. Не Стража.

— Но всё равно похоже.

— Да. Похоже.

Я бросаю деньги обратно на кровать.

— Хотел бы я поговорить с Гарреттом. Все эти наличные. Паспорта. Механический фамильяр. Кого, чёрт возьми, он ждал?

— И для кого была бомба? Монсеньора Гарретта или покупавшей у него стороны? — говорит Видок.

— У него был фамильяр? — спрашивает Кэнди.

— Да, тоже неплохой. Надо было сразу взять бумажник этого мудака.

Я вижу, как Касабян усердно стучит на компьютере, создавая свой веб-сайт.

— Старый Брехун узнал что-нибудь о Мосли?

— Немногое. У него был список судимостей, но всё по мелочи. Он был кем-то вроде религиозного фанатика. Пара арестов за протесты у стен клиники абортов. Штраф за разгром офиса сайентологии и нескольких православных могил на кладбище «Голливуд Навсегда». Похоже, он побывал во всех религиях планеты. Есть его фотографии в дюжине нарядов различных религиозных сект и культов, — отвечает Кэнди.

— Заблудшая душа в суровом городе. Взрывоопасное сочетание, — говорит Видок.

— Я раздобыл Шар Номер 8 и наличные, — говорю я ему. — А ты украл что-нибудь забавное за последнее время?

Он качает головой.

— Драгоценности тут и там. Вазу для квартиры. Помощь в поисках твоего оружия создаёт слишком много соблазнов на моём пути, а от старых привычек избавиться труднее всего.

Он затягивается сигаретой.

— И иногда кражи немного помогают. Не все, кто приходит в клинику, могут заплатить.

Подруга Видока, Аллегра, управляет худу-клиникой для бродяг Саб Роза и Таящихся. Раньше ей управлял док Кински, а Кэнди следила за стойкой регистрации. Затем Аэлита убила его. Это встревожило многих людей, включая меня. Кински был моим отцом.

— Как там Аллегра?

— Хорошо. Она обучила двух компетентных помощников. — Он смотрит на Кэнди. — Она скучает по тебе, ты работала рядом с ней. — Смотрит на меня. — И веришь или нет, она скучает по тебе.

Аллегра не очень хорошо восприняла новость, когда узнала, что я стал Люцифером. Она обвинила меня во всевозможном гнусном дерьме. В стиле методички Воскресной школы, по большей части. Чего я от неё не ожидал. С тех пор мы почти не разговаривали.

— Возможно, нам следует оставить всё как есть, — говорю я. — Всякий раз, когда мы оказываемся рядом, кто-нибудь говорит какую-нибудь глупость.

— Кто-нибудь? — спрашивает Кэнди.

— Ладно. Я.

— И всё же, её желание повидаться с вами обоими остаётся неизменным, — говорит Видок.

Я бросаю ему наличные Гарретта.

— Отдай это ей.

Он кивает и кладёт их в карман шинели.

— Спасибо от нас обоих.

— Можно мне зажим? — спрашивает Кэнди.

— Зачем? У нас нет денег, — говорю я.

Видок снимает зажим с наличных и протягивает его ей. У неё загораются глаза.

— Просто он мне нравится, — отвечает она. — Он блестящий. Я найду ему какое-нибудь применение.

Я снимаю халат. Рана от пули немного жжёт, но волдыри блядски болят. Я надеваю свои кожаные байкерские штаны и ботинки. Нахожу старую футболку из видеопроката «Максимум Овердрайв», на которой нет пулевых отверстий и крови, и тоже надеваю.

— Не думаю, что ты согласишься взять меня с собой, — говорит Видок.

— В Ад? Я её-то не хочу брать. С какой стати мне и тебя втягивать в это?

— Мне бы хотелось увидеть загробную жизнь. Учитывая мои обстоятельства, сомневаюсь, что когда-нибудь увижу её законным образом.

Сто пятьдесят лет назад Видок случайно обрёл бессмертие. Он не стремился к этому — просто один из его алхимических экспериментов пошёл не так и привёл к состоянию, за которое многие готовы убить. Лично я предпочёл бы рентгеновское зрение — на вечеринках было бы куда веселее.

— Забудь. Аллегра взаправду убьёт меня насмерть, если я возьму тебя.

Он вздыхает, зная, что я прав.

— И, конечно, будет права. Ты оказываешь ужасное влияние на всех нас.

Он кивает мне и посылает Кэнди воздушный поцелуй. Показывает наличные.

— И спасибо за это, — говорит он, прежде чем уйти через дедушкины часы, — настоящий вход в наше тайное убежище.

— Он прав. Ты оказываешь ужасное влияние, — соглашается Кэнди.

— Я думал, именно поэтому ты осталась.

— Ещё здесь бесплатная еда и фильмы.

— И бесплатные компьютеры.

— И возможность быть взорванным и подстреленным.

— Угу. Мне нужно поработать над своими навыками уклонения.

— Уж будь любезен. — Она с минуту молчит, затем. — Итак, мы действительно идём?

— Ты же этого хотела.

— Ага, но теперь мне немного страшно.

— Хорошо. Это значит, что ты в здравом уме.

— Итак, мы просто отправимся туда? Никаких заклинаний? Нам не нужно приносить в жертву цыплят, молиться каким-нибудь древним повелителям глубин или что-нибудь в этом роде?

— Хочешь, можешь станцевать голой вокруг майского дерева[21]. Что же до меня, то я просто войду.

Она встаёт.

— Ладно. Сделаем это.

— Не надевай ничего, что тебе действительно нравится.

— Почему?

— Когда вернёшься, ты не будешь пахнуть весенней свежестью, и я не уверен, что адская вонь убирается стиркой.

Я попал в Даунтаун, когда мне было девятнадцать. Когда вышел, мне было тридцать. И примерно одиннадцать месяцев, как вернулся на Землю. Иногда они кажутся такими же долгими, как предыдущие одиннадцать лет.

Другой волшебник, Мейсон Фаим, отправил меня в Ад в рамках сделки по усилению своих худу-способностей. Он также хотел убрать меня со сцены. Мы были парой золотых мальчиков Саб Роза. Слишком умных и могущественных для нашего блага. Разница между нами заключалась в том, что Мейсону приходилось, надрывая задницу, работать и учиться, чтобы оставаться царём горы худу. Я же всегда мог сымпровизировать заклинание или заклятие, и оно работало. Это была заслуга моей ангельской половины, только в то время я этого не знал. Когда Мейсон избавился от меня, то стал большой шишкой в Лос-Анджелесе. Он убил мою бывшую девушку, Элис. Он пытался захватить Ад и развязать новую войну с Небесами. Парню надо отдать должное: он умел мечтать по-крупному. Так что я замочил его.

Но в каком-то смысле Мейсон всё же победил. Он хотел уничтожить меня — и тот, кто спустился в Ад, уже не был тем, кто из него выбрался. Вниз я уходил Джеймсом Старком, а вернулся Сэндменом Слимом. Одиннадцать лет пыток и боёв на арене ради забавы монстров меняют взгляд на жизнь.

Большинство ночей мне всё ещё снится Ад. Я чувствую его внутри и в вони собственного пота. Даже мимолётное воспоминание о том месте вызывает приступ ярости, страха, а порой и стыда за эти чувства.

Из плюсов: я тесно лично познакомился с убийцей внутри себя. Я узнал, что хорош в отнимании жизней. Док Кински назвал меня прирождённым убийцей, чем я теперь и занимаюсь. Но мне не всегда это нравится, а когда и нравится, я не всегда нравлюсь себе за то, что мне это нравится. Вот что такое Ад. Это говённое дно Вселенной, но это и место, где ты узнаёшь о себе больше, чем когда-либо хотел знать.

Я достаю пачку «Проклятий» из коробки под столом в гостиной. Это самые популярные в Аду сигареты — единственный бренд, который мне по-настоящему нравится. Вкус… уникальный. Как будто жжёшь покрышки на кондитерской фабрике. Надеюсь, моя ангельская часть защищает от рака. А если нет, то скоро стану стокилограммовой опухолью.

Кэнди слабо улыбается мне, когда я беру её за руку, и мы шагаем сквозь тень в Комнату Тринадцати Дверей. Я открываю дверь в Ад, но не провожу Кэнди через неё. Придерживаю её здесь, осматриваясь на месте.

— Ух ты. Действительно, пахнет серой, — комментирует она.

— Не волнуйся. Когда войдёшь внутрь, на фоне вони от канализации и адовцев ты совсем забудешь о сере.

— Ты знаешь, как хорошо провести время с девушкой.

— Всё лучшее — для тебя.

— Вау.

Это то, чего я ждал.

— Что видишь?

— Очень похоже на Лос-Анджелес, только ещё хреновее.

— Это называется Конвергенцией. Своего рода волшебный бардак, где одно место накладывается поверх другого. Когда я в первый раз приземлился в Аду, здесь были одни тёмные дворцы и мощёные улицы. Теперь это Лос-Анджелес. Но это совершенно не меняет сути Ада. Просто облегчает передвижение.

— Почему-то всё это не очень обнадёживает.

— Вкратце, это Ад. Готова?

— Да. Нет. Да. Думаю, да.

— Прежде чем мы войдём, пара правил. И они не подлежат обсуждению. Держись близко ко мне. Достаточно близко, чтобы я мог схватить тебя, если что-то пойдёт не так. Если кто-то что-то начнёт, дай мне с этим разобраться. Никаких нефритовых штучек. Встретишь проклятые души, не смотри им в глаза. Ко мне они привыкли, но другой живой человек может их взбесить.

— Я не человек.

— Ты выглядишь как человек. Этого достаточно. Кроме того, не говори ни с кем, кроме мистера Мунинна.

— Кого?

— Нынешнего Люцифера.

— Верно. Мистер Мунинн. Ты рассказывал мне о нём.

Я сжимаю её руку. Она сжимает мою в ответ.

— Банзай, — говорю я и втягиваю её внутрь.

Мы выходим к главным воротам кладбища «Голливуд Навсегда». Адовская версия — это железнодорожная катастрофа. Открытые могилы. Разбитые надгробия. Статуи и гробницы опалены огнём. Выглядит так, будто оно было разграблено Золотой Ордой и расхерачено Кинг Гидорой[22].

Я вывожу её через главные ворота, где на целый квартал протянулся уличный рынок. Когда я был в Даунтауне в прошлый раз, его здесь не было, но, вероятно, многое изменилось с тех пор, как инспектором манежа стал мистер Мунинн.

Нас тотчас замечают. Парочка живых существ, одно из которых раньше было Люцифером, слишком выделяются здесь внизу.

Кэнди впивается ногтями мне в руку, но не выказывает никакого реального страха. Адовцы — падшие ангелы. Некоторые из них выглядят почти как люди Другие — ходячие говорящие кошмары. Как мутировавшие версии рыб, рептилий, насекомых или всего этого сразу. Толпа на рынке — прекрасный ассортиментный набор всех возможных типов адовцев.

Болтовня и призывы лоточников затихают, когда толпа обращает свои слезящиеся глаза на нас. Единственные звуки — это лёгкий шум адовской перебранки, шипение готовящегося мяса и скрипучая адовская музыка из патефона. Никто не двигается в нашу сторону. Что они видят? Одну из версий Люцифера или Сэндмена Слима с опасной Таящейся на руке?

Я не собираюсь ждать, чтобы выяснить это. Мне доводилось видеть адовский бунт и нет нужды видеть его снова. Не тогда, когда здесь Кэнди.

Я направляюсь к ларьку, где у торговца крутится на вертеле мясо большого босса. Запах — что-то среднее между филе-миньон и трупной жидкостью. Огонь отбрасывает несколько прекрасных жирных теней. Я втягиваю Кэнди в одну из них, и мы возвращаемся через Комнату.

Во второй раз я целюсь лучше, и мы выходим в вестибюле дворца Люцифера. Возвращаюсь в «Беверли Уилшир» второй раз за сегодняшний день. На этот раз никаких таинственных посылок от стойки регистрации.

В вестибюле я вижу дюжину охранников. Я не жду увидеть, не выставил ли Мунинн больше. Я тащу Кэнди к личному лифту Люцифера. Как и толпа на рынке, охранники выглядят скорее растерянными.

Кэнди тянет меня за руку.

— Мы скоро куда-нибудь пойдём? Потому что там около сотни парней наблюдают за нами сквозь окна.

Она права. Толпа охраняющих дворец легионеров собралась у окон вестибюля. Не время выяснять, рады они видеть своего бывшего босса или хотят содрать живьём с меня шкуру. Я тяну Кэнди к лифту.

Внезапно один из стражников набирается смелости и кричит: «Стоять!». Когда я смотрю, он уже направляет свою винтовку в нашу сторону. Я отпускаю руку Кэнди и поворачиваюсь к нему лицом. Вытягиваю руку и являю гладиус, огненный ангельский меч. Он производит впечатление в любом месте, но внутри вестибюля он напоминает солнечное отражение от поверхности крылатой ракеты.

— Делай свой ход, говнюк. Я отрубил голову Мейсону Фаиму и могу отрубить тебе.

Он стоит так с минуту, направляя на меня своё оружие. Я знаю, что он не выстрелит. В таких вещах есть окно. Кто-то направляет на вас пушку и не стреляет в первые несколько секунд, задумываясь о последствиях. И чем больше думает, тем меньше вероятность, что он нажмёт на спусковой крючок. Этот клоун задумывается достаточно надолго, чтобы можно было насвистеть длинную версию «Лейлы»[23].

Он оглядывается на своих приятелей-адовцев. Никто из них не поднял оружия. Зачем? Там наверху Люцифер, сам властелин, верховный хер. Если он не может справиться с Сэндменом Слимом с гражданской цыпочкой на буксире, тогда какой от него вообще толк?

Я касаюсь медной пластины на стене, и двери лифта открываются. Охранники стоят и пялятся. Касаюсь пластины внутри лифта, двери закрываются, и мы начинаем подниматься.

— Пока что Ад — сплошная ржака, — говорит Кэнди.

— Тебе стоит прийти на Хэллоуин. Все наряжаются как «Семейка Брэди». Серьёзно. Здесь внизу это шоу очень популярно.

Её сердце не просто быстро бьётся, оно пытается выскочить из груди и прыгнуть в самолёт на Бора-Бора.

—Ты не мог привести нас в гостиную Люцифера или что-нибудь в этом роде? — спрашивает она.

— Это было бы невежливо. Я засунул этого парня сюда, я должен проявить к нему немного уважения.

Она делает пару глубоких вдохов.

— Прости. Мне казалось, я была больше готова к этому. Я как-то видала проявления безумства Таящихся, но…

— Но не целый мир этого? Не переживай. Никто не готов к этой помойке.

— Так вот откуда родом Сэндмен Слим.

— Ага.

— Ты убил много тех, кто пялился на нас внизу.

— Не будь сексисткой. Адовок тоже. И вообще, я здесь прикончил изрядное количество народу. Когда не дрался на арене, мой бывший хозяин Азазель посылал меня убирать кого-то из своего чёрного списка. Пока я не прикончил и его самого.

— Монстр, убивающий монстров.

— Это моё имя. Не поминай его всуе и ничего с тобой не случится. Обещаю.

— Я тебе верю.

Она выпускает мою руку и берёт меня под руку. Должно быть, когда открываются двери, мы выглядим забавно и удивительно официально, словно дети, вырядившиеся в одежду своих родителей.

— Джеймс, я так рад тебя видеть, — говорит мистер Мунинн.

Не уверен, что так и есть, но он быстро обнимает меня, чего раньше никогда не делал. Должно быть, ему действительно до жути хотелось пообщаться с кем-нибудь, помимо невротических адовцев. Теперь мне стыдно, что я не спустился сюда раньше.

Мистер Мунинн весь чёрный. Чёрный, как чернила кальмара. И круглый, как пляжный мяч. На нём длинный парчовый халат, в который вплетён тонкий огненный узор. Под ним блестит боевой доспех Люцифера, высший символ власти здесь внизу. Он даёт всем знать, кто здесь главный. Не уверен, должен ли я называть его Люцифером или нет, так что просто пробую.

— Тоже рад тебя видеть, мистер Мунинн.

Он улыбается. Он уже устал от того, что его называют Люцифером, и от всех тысяч вариантов подхалимажа, который вам достаётся в пентхаузе. Мне знакомо, каково это.

— Ты привёл подругу, — говорит он.

Мунинн выглядит немного смущённым, словно я соседский ребёнок, принёсший в гостиную бездомного детёныша пумы. Вот так Мунинн видит Кэнди? Я не подумал, как он может отреагировать на нефрита. Возможно, я слишком много думаю. Я притащил гражданскую с собой вниз, в худшее место на свете, и он, наверное, это не одобряет.

— Мистер Мунинн, это моя подруга Кэнди.

— Очень приятно с вами познакомиться. Вижу, вы похожи на нашего друга Джеймса, с его любовью к одному имени.

— Ага, — бросает она. — Долгое время я знала только Старка. Потребовалось порядка шести месяцев, чтобы услышать вторую часть, Джеймс.

— Ну, я всё ещё не знаю твоей фамилии, — говорю я.

Она пожимает плечами.

— Насколько я знаю, у меня её нет. Когда она мне требуется, обычно я просто добавляю Джейд.

— Кэнди Джейд[24]. Звучит как один из персонажей твоих мультфильмов.

— Сэндмен Слим[25] звучит как средство для очистки межплиточных швов.

Мунинн протягивает руку.

— Должно пожаловать в мой скромный дом, Кэнди.

Она отвечает на пожатие, но её рука крепче сжимает мою. Она напугана, словно боится, что вспыхнет, если дотронется до него. Но она храбрая и всё равно делает это. Никакого пламени. Никаких взрывов. Даже никакого дыма.

— Разумно ли было приводить в это место кого-то более невинного, чем ты или я?

— Я познакомил её с Самаэлем, и она выжила. Она знает обо мне, так что выкручивала мне руку, чтобы познакомиться с новым Люцифером.

— Хотел бы я тоже познакомиться с новым Люцифером. Не думаю, что ты хочешь получить обратно эту должность.

— Боюсь, что нет.

Мунинн вздыхает и жестом приглашает нас присаживаться.

Это место совсем не похоже на тот пентхауз, в котором я когда-то жил. Я никогда не заморачивался ремонтом здесь. Я оставил всю анонимно дорогую гостиничную мебель там, где она и была. Теперь это место выглядит как музей. Там в Лос-Анджелесе Мунинн жил в подземной пещере, заполненной произведениями искусства, автомобилями, игрушками, едой и штукенциями всех цивилизаций со времён последнего ледникового периода. Похоже, он переместил сюда половину всего этого.

Мы с Кэнди садимся на двухместный диван из чистого золота с подлокотниками в виде щупалец и мохнатыми подушками из конских шкур. Судя по внешнему виду, на нём, вероятно, уютно устраивались задницы, по крайней мере, парочки императоров. Мунинн опускается в винтажное кресло «Лейзи Бой», но ради своих гостей держит его в вертикальном положении.

— Не совсем та обстановка, которую я ожидал от нового Дьявола, — говорю я.

Мунинн окидывает взглядом комнату.

— У меня где-то здесь есть трон. Штука, которая даже ещё великолепнее вашего сиденья. Жаль, что я не могу приветствовать всех своих гостей в этом кресле. Этот трон оборачивается сущим адом для моей спины, простите за каламбур.

— Ещё раз прости, что засунул тебя сюда, но у меня были неотложные дела на Земле.

Краем глаза я замечаю, как на губах Кэнди промелькнула короткая улыбка.

— Понимаю. Мне не стоило позволять Самаэлю проделать свой маленький трюк и заставить тебя занять его место. Я сотворил Ад, что делает меня ответственным за его благополучие.

Кэнди выглядит озадаченной, а затем забивает.

— Так как дела здесь внизу? — спрашиваю я.

Мунинн откидывается в кресле.

— Лучше прежнего.

— Лучше, чем когда я управлял им.

— О Боже, да. У меня восстановительные работы движутся гораздо быстрее, чем было при тебе, и, кажется, это подняло всем дух.

— Ты же знаешь, что мне приходилось тянуть время? Мне пришлось заставлять этих адовских ублюдков носиться с планами, чтобы они были слишком заняты, чтобы собраться и прикончить меня.

— Полностью понимаю. Но это не помогало психике тех, кому пришлось жить здесь.

— Вот почему я хотел, чтобы ты взял это на себя. Я знал, что ты сможешь всё исправить, и к тому же сдержать волков.

Мунинн смотрит на Кэнди.

— А что вы думаете, юная леди? Улучшили сто дней Джеймса на посту Люцифера его характер?

— Конечно. Он теперь лапочка. Конечно, я надрала ему задницу, когда он вернулся домой, так что, может, и поэтому. Почему бы вам не спросить его?

— Почему бы и нет? — говорю я. — Слышал что-нибудь об Аэлите или Шаре Номер 8?

Он ёрзает в кресле, пытаясь облегчить боль в спине.

— У Аэлиты всё ещё есть сообщники в Аду, и она пыталась с их помощью спрятать Комраму здесь. Мы с генералом Семиазой убедили её, что это плохая идея.

— Интересно, а на Небеса она его не отнесла?

— Сомневаюсь. У Аэлиты там так же много врагов, как и союзников. Небеса для неё небезопасное место.

— Раз она не может спрятать Шар Номер 8 на Небесах или в Аду…

— Тогда он всё ещё на Земле, — вставляет Кэнди.

— Какое облегчение. Ранее сегодня я уже оказался в дураках с поддельным Комрамой и начинал думать, что потратил впустую последний месяц, гоняясь за собственным хвостом.

— Нет. Ты прав, что продолжаешь искать там, — говорит Мунинн.

— Откуда вы знаете, что она не спрятала его в Антарктиде или на дне океана? — спрашивает Кэнди.

— Насколько я понимаю, вскоре после того, как она заполучила Комраму, Аэлиту начал преследовать контингент верных ангелов с Небес, так что ей пришлось быстро прятать его. Подозреваю, он всё ещё где-то в Лос-Анджелесе.

Кэнди качает головой.

— Почему бы Богу просто не прикончить эту суку?

Мунинн откидывается в кресле и смотрит на меня.

— Кэнди, помнишь, мистер Мунинн сказал, что несёт ответственность за Ад, потому что сотворил его?

— Да.

— Не Люцифер сотворил Ад. Это сделал Бог.

— Ага. Мне казалось, это забавно звучит.

— Это обретает больше смысла, когда ты знаешь, что, прежде чем стать Люцифером, мистер Мунинн был Богом.

Кэнди глядит на меня, чтобы понять, не шучу ли я. Затем смотрит на Мунинна.

— Боюсь, он говорит правду, — кивает Мунинн. — И причина, по которой я, как вы выразились, не прикончу эту суку, заключается в том, что я не могу.

— Почему?

— Он уже не такой сильный, как был раньше. Видишь ли, Бог больше не совсем Бог. У него было что-то вроде нервного срыва. Вместо одного большого Бога, теперь пять маленьких, — отвечаю я.

— Четыре. — говорит Мунинн. — Аэлита уже убила Нешаму.

— Ходят слухи, что твой брат Руах беснуется на Небесах.

Мунинн неосознанно стискивает подлокотники своего мягкого кресла.

— Да. Видишь ли, Руах — старший брат. Он жаждет могущества остальных нас. Думаю, он слегка чокнутый.

— Он всегда был таким?

— Он всегда был легкоранимым. Затем мой брат Нефеш сделал то, что сделал.

— Чем он занимается? — спрашивает Кэнди.

— Наши ссоры становились всё более ожесточёнными. Наконец, Руах пришёл в ярость. Он потребовал, чтобы все остальные отказались от своего могущества, а иначе он всех нас убьёт. Когда мы отказались, он напал на нас. Именно Нефеш в конечном счёте остановил его, во многом тем же способом, как я низверг с Небес первого Люцифера.

— Молнией.

— Да. Из-за неё Руах ослеп и частично оглох. Его гнев и страх перед нами выросли до такой степени, что остальные из нас поняли, что не могут остаться.

— Итак, есть Бог на Небесах, только он всего лишь маленький кусочек. И где-то бегают остальные кусочки Бога. А вы кусочек Бога и при этом Люцифер, — говорит Кэнди.

— В общих чертах, — соглашается мистер Мунинн.

Кэнди в притворном сочувствии похлопывает меня по руке.

— Теперь понимаю, почему ты такой. Вселенная гораздо ебанутее, чем я могла себе вообразить.

— Могут твои братья помочь? — спрашиваю я. — Где они?

Мунинн машет рукой в сторону окна.

— Здесь. Там. Где угодно. Я давно с ними не общался.

— Ладно. Итак, что нового о Мерихиме и Деймус? Они всё ещё в состоянии войны?

Мерихим — большая шишка в старой официальной адовской церкви. Адский Ватикан. Строго мужской клуб. Девушкам вход воспрещён. У Деймус с её сёстрами-адовками была небольшая проблема с этим. Они основали собственную церковь, поклоняясь своего рода богине, которая, по идее, должна была являться новым пост-Божиим божеством. Фея-крёстная, которая поцелует все ободранные коленки и всё исправит. Одним из последних моих деяний на посту Люцифера было дать этим женщинам их собственную церковь. После моего ухода Мерихим со своей командой сожгли её дотла. Из чего только сделаны мальчишки? Из ножниц, улиток и испорченных избалованных ублюдков, которые не хотят делиться своими игрушками.

— Не совсем в состоянии войны, но до мира далеко. Деймус и многие другие сёстры ушли в подполье, — отвечает Мунинн. — Тебе может быть, интересно узнать, что Медея Бава ушла в подполье вместе с ними.

Медея Бава была Инквизицией Саб Роза. Их главным силовиком. Полицейским волком-одиночкой, раздававшим пожизненные сроки в местечко под названием Тартар, Ад под Преисподней, где душами разжигали небесные печи. Из этого места никто никогда не сбегал. Только я ускользнул, забрав с собой всех остальных сумасшедших из психушки. После этого Медея пропала. Я ненавижу её почти столь же сильно, как Аэлиту.

Мунинн вздыхает.

— Она потеряла веру в меня — по крайней мере, в Божественную часть — когда ты уничтожил Тартар, поэтому присоединилась к Деймус и сёстрам. Ещё один глас, потерявшийся в пустыне.

— В пизду Медею. Она не тот голос, который нужен кому-либо в голове, особенно тебе. Она такая же сумасшедшая, как Аэлита. Деймус — единственная из всей компании, кто в здравом уме, и та полностью заблуждается. А Мерихим просто властолюбивый хер. Ему давно пора жёстко упасть с длинного лестничного пролёта, если понимаешь, о чём я.

— Боюсь, что понимаю.

— Не знаю, как ему это удавалось, но Мерихим после моего отбытия доставал меня дурацкими звонками мне в Лос-Анджелес.

— Он был расстроен тем, как ты всё оставил.

— Сейчас расплачусь, приятель. — говорю я. — Можешь ты что-нибудь сделать, чтобы взять под контроль Мерихима с его церковью, и тот отвязался от Деймус?

— Это означало бы встать на чью-то сторону.

— Отлично. Тогда останови их обоих и заставь играть по правилам.

Он озирается, чувствуя себя неуютно. Ударяет кулаком по подлокотнику кресла.

— Это не так просто, — кричит Мунинн.

Я впервые слышу, чтобы он повышал голос по какому-либо поводу.

— Джеймс, ты никогда не понимал, что такое быть правителем. И понятия не имеешь, что такое божество. Ты хочешь, чтобы я заявил о себе и явился человечеству. Ты действительно считаешь, что это что-то решит? А может, станет только хуже? Ты, как и Самаэль, хочешь полной свободы воли для ангелов.

Мунинн простирает руки к разрушенному пейзажу Ада.

— Узри. Вот как выглядит ангельская свобода воли.

— Это нечестно. Ты взял худших из худших, лузеров и ебанутых психов, и запер их на дне выгребной ямы Вселенной. Было без шансов, что они когда-нибудь создадут что-нибудь, кроме этого.

— Это тоже аргумент Самаэля. Вы двое так похожи.

— У меня нет ничего общего с Самаэлем.

Мунинн наклоняется вперёд в своём кресле.

— В самом деле? Эта рана у тебя в боку болит?

— Пустяки.

— Конечно, болит.

Он смотрит на Кэнди.

— Самаэль тысячелетиями ходил с кровоточащей раной, которую я нанёс ему во время первой Небесной войны. Всё, что ему требовалось, это попросить, и я бы исцелил его.

Кэнди смотрит на меня.

— Знакомо звучит.

— Мы с Самаэлем совсем не похожи.

Мунинн смотрит на Кэнди.

— Он с этой пулей в нём до скончания веков будет истекать кровью, прежде чем попросит о помощи.

— Что, если я попрошу? — спрашивает Кэнди.

Мунинн поднимает брови.

— Ага. Вот кто-то, не обременённый грехом гордыни.

— Не смей, — говорю я Кэнди.

— Слишком поздно. — говорит Мунинн. — Держи.

Он что-то кладёт мне в руку. Пуля. Кэнди наклоняется посмотреть на неё.

— И что мы говорим, когда кто-то волшебным образом исцеляет нас?

— Я его об этом не просил.

Она улыбается Мунинну.

— Он говорит: «Большое спасибо, мистер Мунинн».

— Надеюсь, Джеймс, ты простишь меня за то, что я лишил тебя мученичества, — говорит Мунинн.

— Ничего страшного. Тебя я могу простить, но того идиота, который всадил её, и того, на кого бы он там ни работал, не прощу. Как и его брата-ублюдка.

— Навестишь Дикого Билла, пока ты здесь?

— В следующий визит. Когда буду не на работе.

Кэнди протягивает руку.

— Можно мне пулю?

— Что, ты вдруг стала вороной? Тянет на всё блестящее?

— Я хотела тот зажим для денег, потому что он был красивый. Мне нужна эта пуля, потому что ты случайно её где-нибудь потеряешь, а я хочу её сохранить.

— Для чего?

— Кто знает? Может, когда тебя снова подстрелят, я сделаю тебе запонки.

— Всегда ношу классические рубашки.

Классические рубашки. Одежда. Пуля у меня в животе. Я почти забыл главную причину, по которой в первую очередь спустился сюда.

— Мистер Мунинн, я ищу свежую проклятую душу. Его зовут Тревор Мосли. Есть какой-нибудь способ мне его найти?

— Говоришь, он здесь новенький?

Мунинн качает головой.

— Боюсь, наши процедуры приёма не такие, какими должны быть. Зачем ты хочешь поговорить с ним?

— Я хочу знать, почему он был так рад шагнуть под автобус.

— Необычно. Я могу объявить его в розыск и дать тебе знать, когда он всплывёт у меня на радаре.

— Спасибо. Я был бы признателен. Нам нужно идти. Мы отняли у тебя достаточно времени.

Мунинн встаёт.

— Прошу прощения, что повысил голос.

— Не извиняйся. Наверное, я это заслужил.

— Так и есть, — комментирует Кэнди.

— Смело заходи или выходи через любую из здешних теней, — говорит Мунинн. — Не думаю, что в следующий раз ты захочешь проделать длинный путь.

— Ни капельки. Увидимся, мистер Мунинн.

— Приятно было познакомиться, — говорит Кэнди.

— До свидания, моя дорогая. Надеюсь, мы ещё встретимся.

— Я тоже.

Я протаскиваю Кэнди сквозь тень и волну тошноты, и мы выходим в гостиной в «Шато». Касабян отрывает взгляд от компьютера.

— Где вы двое были? От вас пахнет, как от дохлого енота.

Я смотрю на Кэнди.

— Я же говорил.

— Кому звонишь? — спрашивает Кэнди.

С меня капает на ковёр, и она всё ещё вытирается после душа. Я отворачиваюсь, когда набираю номер, чтобы ей не пришлось смотреть на свежий шрам, который я получил в результате удачного выстрела Гарретта.

— Манималу Майку. Он может знать, кто сделал фальшивый Шар Номер 8, — отвечаю я.

Она выходит из ванной, забирает телефон у меня из рук и бросает на кровать.

— Прекрати, — говорит она.

— Почему?

— Потому что тебя только что подстрелили. Потому что тебя только что взорвали, и мы только что вернулись из Ада.

— Я съел пончик утром.

— Видишь? Я этого не знала.

— Ты сидела прямо там.

— Я не обратила внимания.

Я знаю, к чему она клонит, даже если не хочет этого говорить. В такие дни, как этот, я, возможно, могу словить пулю. У неё, возможно, могут убить ноутбук. И, возможно, мы можем отправиться в Ад. Но всё это в один день — не совсем нормально даже для кого-то столь жестокого, как Кэнди.

Я киваю. Беру перчатку, чтобы надеть на руку Кисси.

— Ладно, деревенская мышка. Полагаю, добраться до Майка в следующие десять минут не означает спасти мир. Что у тебя на уме? Шаффлборд[26] или вырезание купонов?

Она толкает меня вниз, так что я оказываюсь сидя на кровати.

— Как насчёт того, чтобы целые шестьдесят секунд посидеть спокойно? Мне кажется, у тебя есть иллюзия, что ты акула. Словно считаешь, что задохнёшься, если перестанешь всё время двигаться.

— Пуля извлечена. Я полностью исцелился внутри.

— Я понимаю это умом, но у меня пока нет такого ощущения. И я вижу, что ты пытаешься скрыть рану, так что не беспокойся. Пожалуйста, можем мы просто побыть вместе минутку без странного оружия, старых богов или монстров между нами?

— Иди сюда, — говорю я и тяну её вниз на кровать. Она обвивается вокруг меня, закинув свою ногу на мою.

— Я знаю, со мной не всегда легко быть рядом, — говорю я.

— Нет. С тобой-то всё в порядке. В отличие от всего, что ты делаешь.

— Мне следовало послушать своего школьного психолога и пойти обучаться ремонту кондиционеров.

— Тогда бы у тебя были все эти сексуальные комбинезоны, которые я могла бы везде носить.

— Комбинезоны не сексуальны.

— Сексуальны, когда под ними у тебя ничего нет.

Она встаёт и выключает свет, затем возвращается в постель. Спустя несколько минут её дыхание становится поверхностным и ровным. Она спит. Я закрываю глаза и погружаюсь в сон. Во сне я на арене в Аду против того безумного маленького призрака, Ламии. Мы кружим друг вокруг друга, ища брешь.

— Ты здесь затем, чтобы убить меня? — спрашивает Ламия.

Я говорю ей правду:

— Только если придётся.

Часть меня чувствует себя идиотом. Ламия выглядит как маленькая девочка, девяти-десяти лет, в синем вечернем платье. Ещё у неё есть нож размером с её предплечье. И единственное, что не даёт ей воткнуть его в меня, — это то, что у меня Шар Номер 8. Единственное, что, кажется, вообще способно её напугать.

Но это неправильно. Я не так познакомился с Ламией. Это было не на арене. Это было в Тенебре, ничейной земле для потерянных и отчаявшихся призраков, слишком боящихся двинуться дальше в Рай или Ад.

Ламия была там, излучая безумие, словно смирительная рубашка из Чернобыля, и разгуливая по этому месту, как танк «Шерман» в гольфах. Она со смехом резала призраков в Тенебре и убивала людей на земле.

Когда я спросил, кто она такая и чего хочет, всё, что я услышал в ответ, это шизоидный лепет о мире до того, как он стал миром. В конце концов, она назвала мне своё имя.

— Я Ламия. Я дышу смертью и плююсь местью.

Попробуйте представить, что десятилетка говорит вам такое, и вы знаете, что она именно это имеет в виду. Это душещипательный момент.

Отец Травен — наш постоянный эксперт по мистическим пустякам. Раньше он переводил книги для Церкви, но однажды перевёл не ту — Библию Ангра Ом Йа. За это его отлучили от церкви и отправили в один конец — прямиком в Ад.

Отец Травен считает, что Ламия — демон. «Клипот», как он их называет. Не маленький бесёнок с вилами и проблемами с управлением гневом. Настоящий демон — поломанная сущность. Безмозглый фрагмент старых богов, Ангра Ом Йа. Но обычно демоны — болваны, у которых умственных способностей примерно столько же, как и у недоразвитой личинки. Одни едят. Другие копают. Третьи проклинают. Но никто из них этого не выбирал. Это то, на что они запрограммированы.

Что делает Ламию особенной, это то, что она относительно умна и болтлива. Может показаться, что это к лучшему — получить возможность проникнуть в разум демона, чтобы посмотреть, как работают шестерёнки, и всю эту судмедэкспертную хрень. Но это совсем нехорошие новости.

Вам не захочется оказаться рядом с умным демоном. Умный демон — более крупный, более могущественный кусок Ангра. Ламия означает, что в нашу Вселенную просачивается всё больше от старых богов. Сколько времени пройдёт, прежде чем прорвутся другие умные демоны? Сколько времени до полного Ангра?

И хотя я знаю, что это неправильно, но мы с Ламией снова на арене, только она кромсает не меня. Она кромсает Кэнди. Но я не могу её защитить, потому что, хотя у меня и есть Шар Номер 8, я не знаю, как он работает. Я беспомощен и бесполезен.

Я действительно хочу спросить мистера Мунинна о Ламии, но даже не придумал, с чего начать вопрос наподобие этого.

«Эй, мистер Мунинн, когда ты был одним большим Богом, ты, часом, не спёр Вселенную у другой расы более древних богов, не запер их где-нибудь, а затем не прикинулся, что это ты сотворил всё сущее и не продолжал всё портить следующие несколько миллиардов лет? Не таков был твой план? Потому что если да, то миссия, блядь, выполнена».

Кэнди всё ещё спит, когда я просыпаюсь. Я зову её и трясу, но она не шевелится. Иногда с ней такое бывает. Какое-то сочетание усталости и её нефритового метаболизма. Это больше похоже на спячку, чем на сон. И может длиться часами. Я бы свихнулся, если бы столько сидел без дела.

Я включаю свет и надеваю новые кожаные штаны и ботинки. Больше никаких рубашек на пуговицах. Я ни для кого не наряжаюсь. На единственной найденной чистой футболке спереди нарисована подмигивающая японская школьница, а ниже надпись «Я ♥ тентакли». Угадайте, чей это подарок. Ещё я беру своё пальто. Для него ещё слишком жарко, но после вечеринки в комнате Гарретта я никуда не пойду без своего нааца и пистолета.

Поход к Манималу Майку — беспроблемное путешествие, которое я могу совершить без того, чтобы кто-то держал меня за руку. Оставляю Кэнди записку, в которой сообщаю, где я. Она разозлится, если проснётся и обнаружит, что меня нет, но это лучше, чем лежать в темноте или наблюдать за Касабяном, разгуливающим на своих четырёх, словно заводная адовская игрушка.

Я беру фальшивый Шар Номер 8 и выхожу через дедушкины часы. Спускаюсь на лифте в вестибюль и жду секунду, прежде чем идти дальше.

Кажется, в вестибюле всё нормально. Никаких враждебных флюидов в мою сторону. Консьерж кивает в мою сторону. Я киваю в ответ. И всё же, вежливый персонал не означает, что я не на крючке. Они могут играть в опоссума, пока зовут охрану. Есть только один способ выяснить, продолжает ли отель считать меня мистером Макхитом, самим Дьяволом, и законным обитателем его бесплатного люкса.

Я достаю «Проклятие» и закуриваю. В Калифорнии это равносильно тому, что нассать в минестроне[27] папы римского. Но кроме нескольких косых взглядов и притворного покашливания семейства краснолицых туристов, поднимающихся в соседнем лифте, ничего не происходит.

Я в безопасности. Ещё на день. Пожалуй, закажу вечером лобстера и бифштекс на косточке. Время испытать удачу ещё раз. Я иду в бар и велю им дать мне запечатанную бутылку «Столичной». Бармен протягивает её, не моргнув глазом.

— Спасибо. Запишите её на мой счёт.

Почему бы и нет? На самом деле с номера Дьявола ничего никогда не взимается. Интересно, когда однажды «Шато» нас вышвырнет, попытаются они предъявить мне счёт за люкс и поглощённые нами километры еды и бухла? Хорошо, что я на мели.

Даже после душа и в чистой одежде, я всё равно чувствую себя слегка разбитым. В одном Кэнди была права. Сон был хорошей идеей, пусть и сопровождался ебанутыми снами. Волдыри на боку по большей части зажили, но кожа всё ещё чувствительная. Они в самом деле приводят меня в настроение кому-нибудь врезать. Где скинхед, когда он так нужен?

Я иду в гараж и замечаю вишнёво-красный «Чарджер» 68-го года выпуска. Сую чёрный клинок в дверь, и она открывается. Вставляю его в замок зажигания, и машина сразу заводится. Выезжаю под раннее вечернее лос-анджелесское солнце, и все мысли о боли, Ангра и выселении улетучиваются. Ничто так не улучшает мне настроение, как угон очень хорошей машины.

Манимал Майк живёт и работает в дерьмовом гараже в Чатсуорте, в долине Сан-Фернандо. Майк в глубине занимается своей Тик-Так работой, в то время как его кузены, парочка неотёсанных русских качков, пытаются изображать, будто знают, что делают, притворяясь, что чинят одни и те же автомобили, что годами стоят в гараже. Кузены Майка — вукари. Русские зверолюди. Примерно то, что гражданские называют «оборотнями». Будучи зверолюдьми, они не слишком сообразительны, но при должной мотивации их можно научить приносить добычу или просто убираться с дороги.

Когда я пришёл сюда в первый раз, кузены Майка хотели обглодать мою шкуру. Теперь я их лучший друг. По пути я бросаю им «Столичную» и получаю в ответ пару коротких «спасиба», прежде чем они откручивают крышку и начинают спорить, кому достанется первый глоток. Я оставляю их разбираться с этим самим и направляюсь внутрь в мастерскую Майка.

Когда я впервые встретил Майка, он совершал медленное самоубийство, напиваясь вусмерть и играя в игру «Билли, дёрнись». По сути, это игра в Вильгельма Телля, только вы пытаетесь сбить стакан с собственной головы, отрикошетив пулей от противоположной стены. Благо Майк был хреновым стрелком.

Нынче кабинет Майка меньше напоминает ночлежку алкоголика-автомеханика, и больше профессиональную мастерскую. В этом есть и моя заслуга. Думаю, обещание вернуть Майку его душу дало ему пинок под зад, который был ему необходим, чтобы оторваться от бутылки и заняться настоящей работой. Теперь мне просто нужно придумать, как отспорить его душу от проклятия, чтобы вернуть её ему.

— Здорово, Майк. Как дела?

Должно быть, Майк с головой ушёл в работу. Он вскакивает со своего места, словно хочет выпрыгнуть из собственной шкуры в то животное, которое мастерил. Оно напоминало поролоновый мячик с шипами. Майк всегда был напряжённым. Ему требуется секунда, чтобы перевести дыхание.

— Дерьмо. Не подкрадывайтесь ко мне так.

Затем он вспоминает, что говорит с парнем, которого считает Дьяволом.

— Дерьмо. Прошу прощения. Я не хотел накричать.

Я качаю головой.

— Не переживай. Это, наверное, самое приятное из того, что мне сказали за сегодня.

Правая рука Майка всё ещё каким-то образом соединена со странным поролоновым существом тонкими как паутина нитями, тянущимися от крошечного зажима в его руке к спине животного. Существо аккуратно подвешено в воздухе на большой паутине, натянутой между двумя длинными, изогнутыми трубами, привинченными к боковым поверхностям металлического стола. Трубы выглядят так, будто могли быть от выхлопной системы автомобиля. На столе разложены устрашающие инструменты Майка. Они выглядят как штуковины, с помощью которых адовцы делали бы хирургические операции людям, которые им не особо нравятся.

Как только у Майка появляется секунда, чтобы осознать, что это незапланированный визит, к счастью, накатывает меньшая волна паники.

— О Боже, только не говорите мне. Что-то не так с руками Касабяна? С его ногами? Клянусь, чтобы ни случилось, я заставлю их снова работать.

— Майк, постарайся успокоиться. Касабян в порядке. Что это за история с твоим шипастым другом?

— Это иглобрюх. Рыба фугу. В город приехал какой-то знаменитый суши-шеф из Саб Роза, и одна из семей хочет сделать ему подарок.

— Рыбу. Значит, если бы парень делал барбекю, вы бы изготовили для него механическую грудинку?

— Нет, чувак. Фугу — нечто особенное. Своего рода вид искусства. Она содержит это дерьмо под названием тетродотоксин. Крутой нейротоксин. Неправильно нарезал эту рыбу, и «бац». Все мертвы. Чтобы заниматься ей, нужна лицензия.

Я пожимаю плечами.

— И люди платят бешеные деньги за это дерьмо?

— «Бешеные» — не то слово. Скорее заставляющие рыдать деньги.

— Я и не подозревал, что гражданские так же тупы, как адовцы, когда дело доходит до дерьма, которое они суют себе в рот.

— Я об этом ничего не знаю и, надеюсь, никогда не узнаю.

Майк отсоединяет зажим от своей маленькой рыбки и вытирает руки о своё грязное тряпьё.

— Похоже, у тебя неплохие комиссионные. Ты продвигаешься вверх в мире Тик-Так.

— Ага. Дела идут хорошо. Вы ведь пришли не просто проведать меня?

До сих пор я держал Шар Номер 8 под мышкой, словно буханку. Беру его и протягиваю, чтобы он мог хорошенько его рассмотреть.

— Ничего подобного. Я был бы рад, если бы ты взглянул на кое-что для меня. Это поддельный мистический предмет, за который, как я полагаю, кто-то заплатил кучу денег. Я надеялся, что у тебя будут какие-то предположения, кто его изготовил.

Майк берёт его осторожно, словно утёнка.

— Я взгляну, но в основном я знаком с животными. Эти изготавливающие амулеты и талисманы мудаки не удостаивают нас своим вниманием. Они говорят о людях Тик-Так, будто всё, что мы делаем, — это здоровенные тамагочи. Но мы же художники, понимаете?

— Понимаю. Вот почему я принёс его тебе. Полагаю, художник узнает художника.

Майк вертит в руках Шар Номер 8, осматривая каждый его дюйм. Он опускает закреплённую на краю стола лупу и изучает каждый болт и каждое крепление.

— Прекрасная работа, — говорит он. — Невероятная детализация. А эти материалы! Покрытие из латуни и платины поверх сердцевины из хирургической стали и киновари. Видите эти крошечные сапфиры у основания?

Он протягивает его. На брюшке у Шара Номер 8 несколько синих крапинок.

— Кто-то наложил на них чары. Вот что придаёт ему сигнатуру низшей магии. Великолепная работа. У него есть название?

— Комрама Ом Йа.

— Никогда о нём не слышал. Мне нравятся животные.

— Если это поможет, у парня в комнате был ворон. Хорошая работа. Очень убедительный.

Майк отрывает взгляд от лупы.

— Вы, случаем, не заглянули под хвостовые перья?

— Ты имеешь в виду, рассматривал ли я птичью задницу? Нет. Такое мне и в голову не приходило. Я бы вернулся и попробовал, только сейчас эту задницу, наверное, уже унесло на полдороги до Лас-Вегаса.

Майк возвращается к Шару Номер 8.

— Очень жаль. Многие люди подписывают свою работу в местах, куда большинство людей не заглядывает. Таким образом, если птица перейдёт из рук в руки и будет нуждаться в починке, можно найти изначального создателя.

— Это поистине увлекательно. Я загляну тебе под зад, если это поможет тебе сказать мне что-нибудь полезное.

— Подождите, — говорит Майк. — Вот оно. Вот тут.

Он склоняется над лупой, поднося ближе Шар Номер 8.

— Я знаю, кто его сделал.

— Уверен?

Он манит меня пальцем, и я перехожу на его сторону стола. Под лупой Шар Номер 8 огромен. Он с помощью одного из своих тонких инструментов указывает на один сапфировый штифт.

— Видите этот небольшой знак, выгравированный вокруг сапфира? Это алхимический символ патины. Только один человек Тик-Так подписывает им свои работы. Он вам понравится. Полный мудак. Аттикус Роуз.

— У тебя есть его номер?

Майк издаёт саркастический смешок.

— Шутите? Роуз — это летящий на ириске над Конфетляндией беркут. Я же в удачный день ползущая по той закусочной снаружи улитка. Орлы не раздают свои визитные карточки улиткам.

— Майк, ты не улитка. Ты по меньшей мере хорёк.

— Благодарю, — говорит он так, будто действительно это имеет в виду. — В любом случае, как я уже сказал, мы вращаемся в разных кругах.

— Кто может его знать?

— Сильные мира сего. Тот, кто может заплатить за длиннохвостого попугая сумму, эквивалентную стоимости «Ламборджини». Кто-то вроде Блэкбёрна. Возможно, его приятели из правительства или шоу-бизнеса. Вы когда-нибудь тусовались с ними? Я тоже нет.

Я забираю у Майка Шар Номер 8. Ему трудно с ним расставаться. Словно влюбился и не хочет видеть, как разбойник уносит его подружку.

— Я не тусовался с подобными людьми, но знаю кое-кого, кто мог бы. Спасибо, Майк.

Я на полпути к двери, когда Майк окликает меня.

— Подождите. Я думал насчёт Касабяна.

— Не делай этого. Получишь повреждения мозга.

— Я понял. Если вы сможете достать мне ещё одно тело адской гончей, то я смогу модифицировать его, а затем прикрепить новые части к телу Касабяна, не снимая его.

— Отличная идея. Заеду в «Костко» по дороге домой и куплю новую адскую гончую. Ой, подожди. Такие есть только в Аду.

Майк хмурится.

— Это была просто идея. Не нужно злиться из-за неё.

— Прости, Майк. Я только что побывал внизу в Аду, и это было совсем невесело. Я подумаю насчёт того, чтобы раздобыть ещё одну гончую, но сначала мне нужно кое-что сделать.

— Ладно. Побеспокойтесь, чтобы Касабян узнал, что это была моя идея.

— Обязательно.

Я выхожу через гараж, машу кузенам Майка и забираюсь обратно в «Чарджер». К тому времени, как оказываюсь внутри, я уже набрал на телефоне номер Бриджит Бардо.

Бриджит — моя любимая охотница на зомби в мире. Если не считать того, что несколько месяцев назад мы перебили всех зомби, и с тех пор она была в некотором роде не у дел. В Европе она была популярной шикарной порнозвездой и пыталась построить легальную актёрскую карьеру. С её внешностью и мозгами в городе вроде Лос-Анджелеса она действительно способна чертовски много работать. В маленькой чёрной книжечке Бриджит больше телефонных номеров и компромата на людей, чем у Национальной Безопасности.

— Джимми, — отвечает она со своим милым пражским акцентом. — Как мило, что ты позвонил. Как ты? Убил кого-нибудь интересного в последнее время?

— Считается, если я случайно оказался в комнате, когда там взорвалась бомба?

— Конечно же, нет.

— Тогда, нет.

Она вздыхает.

— Тебе стоит лучше стараться. Последнее время я живу опосредованно через тебя.

Она лишь наполовину шутит. Мы оба тренированные убийцы. Бриджит с детства готовили к охоте на зомби. Трудно отказаться от профессии убийцы и жить нормальной жизнью.

— Слушай. Обычно я не стал бы звонить тебе с подобной скучной просьбой.

— Скучной? Как твоё задание может быть скучным?

— Я пытаюсь кое-кого выследить, но дело в том, что Блэкбёрн может знать этого парня, но в прошлый раз, когда я там был, глава его службы безопасности скрутил меня, так что я не могу его спросить.

— Значит, мы не будем сражаться с монстрами или вышибать двери?

— Сейчас я просто ищу номер телефона и, может быть, адрес.

— Ты прав. Скукота, — комментирует она. — Кто нужен?

— Человек Тик-Так по имени Аттикус Роуз.

— Тебе нужен питомец? Я так и вижу, как ты прогуливаешься по бульвару Сансет с очаровательным пуделем. Или, может, с белым какаду на плече. Очень брутальным какаду, конечно.

— Как ты придашь брутальный вид птице? Вырядить её в маленькую кожаную кепку и чапы[28]?

— Это твоя фантазия, Джимми. Не моя.

— Как думаешь, сможешь найти для меня номер?

— Конечно. Я могу раздобыть номер любого. Просто помни, что у всего есть своя цена.

— Что это значит?

— Я позвоню тебе позже с информацией о герре Роузе.

— Бриджит, что за цена?

Слишком поздно. Связь прервалась. Однажды убийца — убийца навсегда.

Я бросаю «Чарджер» возле «Виски Гоу Гоу» и остаток пути прогулялся. Когда я возвращаюсь в комнату, Кэнди как раз просыпается. Она протирает заспанные глаза и потягивается, как пантера. Увидев меня, моргает.

— Ой. Я думала, ты пошёл принести мне кофе в постель. Куда вырядился?

— Ездил поговорить с Манималом Майком. Я пробовал тебя разбудить.

— В следующий раз старайся лучше. Куда он в тебя стрелял?

Я поднимаю руки, чтобы она могла меня осмотреть.

— Крови нет. Видишь? Вернулся целым и невредимым.

Она проводит ступней по моей ноге до бедра.

— Может, нам стоит кое-чем заняться?

Я закрываю дверь спальни и ставлю на стереосистеме новый альбом «Убийства овец в Скул-Вэлли». Касабян не любит слушать, как мы крушим мебель.

Прошёл час, а мы сломали всего одну тумбочку. Выстрел и взрыв отняли у меня чуть больше сил, чем хотелось бы признать. Я закуриваю «Проклятие» и ищу «Царскую водку», но бутылка по-прежнему стоит в гостиной.

Кэнди лежит рядом со мной в одном из нелепо мягких отельных халатов.

— Так о чём вы с Майком говорили?

— О Шаре Номер 8. Он говорит, что знает, кто его сделал.

— Отлично. Давай навестим доктора Франкенштейна.

— Не получится. У него не было номера этого парня, так что я позвонил Бриджит.

— Она его знает?

— Нет. Но, вероятно, сможет его отследить.

— Умная девочка.

— Они единственные, кого полезно знать.

— И не говори.

Мы перебираемся в гостиную. Я наливаю немного Царской водки в кофейную кружку, а Кэнди ковыряется в остатках вчерашнего ужина. Мы всегда заказываем слишком много и оставляем тележки с едой вдоль стены в виде шведского стола. Хотел бы я припрятать все остатки еды. Нам будет их не хватать, когда нас вышвырнут.

Касабян зовёт нас с другого конца комнаты.

— Зацените. Мой первый клиент.

— Поздравляю, — говорит Кэнди.

— Я даже не знал, что ты закончил сайт.

Касабян на целевой странице «Индустрии Экстрасенсорных Исследований Эфира».

— Чудеса киберпространства и отчаявшихся лохов, — говорит он. — Я поднял сайт час назад, и у меня уже три запроса и один добросовестный уже-есть-номер-его-кредитной-карты клиент.

— Кого ты должен найти?

— Идиота старшего брата этого парня. Слушайте. Старший брат был барахольщиком и спрятал где-то в доме коллекцию золотых монет их папаши. Мой клиент не хочет потратить следующие десять лет, занимаясь спелеологией среди старых коробок из-под пиццы и мокрых газет в поисках папочкиного добра.

— Не думала, что ты можешь получить подобную информацию. Всё, что тебе доступно, — это смотреть на вещи, — говорит Кэнди.

— Всё верно. Но, послушайте. Мой клиент считает, что если я смогу отыскать в Аду старшего братца, то он сможет нанять другого медиума, чтобы организовать своего рода вулканское слияние разумов, и они смогут поболтать о старых временах.

— Самое глупое, что я когда-либо слышал, — говорю я.

Касабян кивает и улыбается.

— Знаю. Разве не здорово? Видите ли, проводя столько времени онлайн, я понял, что обычные отчаявшиеся люди грустны и скучны, но глупые отчаявшиеся люди — охуенно смешны. И у некоторых из них есть деньги.

— Это не очень красиво, — говорит Кэнди.

— Если бы моя жизнь была чуть-чуть более отстойной, я бы давным-давно дремал в измельчителе для мусора, так что простите, что не пукаю котятами и радугами.

— Я и не знала, что ты так несчастлив.

— Я не несчастлив. Я реалистично оцениваю свою ситуацию. И я честен со своими клиентами. Я чётко излагаю, что могу, а что нет в заявлении об отказе об ответственности сайта. Если кто-то появляется и хочет заплатить мне за то, что я сказал, что не могу сделать, я ему не откажу. Деньги глупцов такие же зелёные, как и у всех остальных.

— Наверное, я была в таком же отчаянии после смерти Дока, — говорит Кэнди.

Док Кински был тем парнем, что забрал её с улицы и дал зелья, чтобы успокоить её нефритову жажду крови. Думаю, он был ей как настоящий отец. Почти как для меня Видок.

— Ну, так. Может, ты и была в отчаянии, но ты не тупица, так что это не то же самое, — возражает Касабян. — И, чёрт возьми, могу я побыть хотя бы минуту счастливым, прежде чем один из вас укажет на то, какое я за чудовище, и попытается заткнуть меня? Что мне тогда остаётся? Я возвращаюсь к поискам всё более и более странного онлайн-порно, просто чтобы не дать клеткам моего мозга взорваться.

Она кладёт руку на его плечо адской гончей:

— Прости. Конечно. Удачи в бизнесе Адовидения.

Глаза Касабяна слегка расширяются.

— Проклятие. Жаль, что я не додумался до такого названия. Интересно, смогу я занять этот домен?

— Гарантирую, что он уже кому-то принадлежит. Крутые имена всегда уже кому-то принадлежат, — говорю я.

Касабян уже стучит по клавишам.

— Посмотрим, надолго ли они его сохранят.

— Ты выяснил что-нибудь ещё насчёт Мосли?

Он качает головой, не отрываясь от экрана.

— Ничего, кроме того, что он вроде как исчез с лица земли несколько месяцев назад. Никаких данных о занятости. Никаких счетов или коммунальных платежей. Нада[29].

— Спасибо. Ах да. Майк говорит, у него есть ещё одна идея, как тебя починить.

Это привлекает его внимание.

— Как?

— Не поднимай хвост в стойке, Старый Брехун. Это значит, что мне нужно вернуться в Ад и, возможно, стащить кое-что с зубами и когтями, так что точно не сегодня днём.

Он возвращается к экрану.

— Поторопись и подожди. История моей жизни.

Кэнди смотрит на экран через плечо Касабяна:

— Какое самое странное порно ты когда-нибудь находил?

Касабян смотрит на неё серьёзно.

— Если не хочешь просыпаться с криком, никогда больше не спрашивай меня об этом.

— Да, сэр.

Примерно в десять мой телефон звонит. Это Бриджит.

— Привет.

— И тебе привет. Завтра в три у тебя встреча с герром Роузом.

— Спасибо, Бриджит. Ты мой герой.

— Не спеши. Помнишь, я сказала, что у всего есть цена?

— Валяй.

— Цена за адрес такова. Я иду с тобой.

— Ты давненько не бывала в поле. Что, если станет жарко?

— Вот почему я и иду. Если я пойду на ещё одно прослушивание, не имея хотя бы шанса кого-нибудь убить, боюсь, моё поведение станет довольно радикальным. Так что, как видишь, Джимми, ты не просто оказываешь мне услугу. Ты ещё окажешь и гуманитарную помощь.

— Отлично. Идём. Уверен, Кэнди это понравится. Сможете делиться друг с другом историями о ваших любимых убийствах в детстве.

Пауза.

— Понимаешь, вот в чём проблема. У герра Роуза жуткая клаустрофобия, и он может видеть максимум двух человек одновременно. Это правило, которое он не нарушает ни для кого.

— Нет проблем. Он будет на седьмом небе, когда увидит у своей двери вас с Кэнди.

— А ты где будешь?

— Спущусь по дымоходу.

— Через тень.

— Ага.

— Я скучаю по этому зрелищу.

— Сможешь завтра полюбоваться.

— Он услышит тебя и вышвырнет нас.

— Услышит меня? Я буду тихим, как мышь из сахарной ваты.

— Джимми, я не так в этом уверена.

— Даже не сомневайся. Будет весело. Оденься поприличнее и возьми с собой пистолет.

— Вот мужчина, который знает, как достучаться до моего сердца.

Она дает мне адрес Роуза. Я повторяю его, а Кэнди записывает.

— Увидимся завтра, Бриджит, — говорю я и кладу трубку.

Кэнди сияет.

— Надеюсь, нам удастся пострелять. У меня давно не было девичника.

Бель-эйр — это район к западу от Беверли-Хиллз, воспринимающий своего соседа так же, как сосед воспринимает остальной Лос-Анджелес: как болото выскочек, преступников и трудных подростков с их бонгами и джангл-музыкой. Если в Бель-Эйр зайдёт солнце, никто этого не заметит, потому что его дома и жители настолько яркие, что сами по себе способны освещать ночное небо. Это земля, где золотой стандарт никогда не умирал, а дороги такие чистые, что операцию на открытом сердце можно делать на любом перекрёстке.

Мы с Кэнди появляемся из тени фонарного столба настолько чистого, что он вполне мог быть установлен здесь этим утром. Мы на бульваре Норт-Беверли-Глен, через дорогу от того адреса, что дала мне Бриджит.

Заведение называется «Клиа», старый высококлассный отель в псевдоготическом стиле, переименовывавшийся то одной, то другой сетью модных отелей в стиле нуво-шик. Обитатели этих отелей всегда одни и те же. Не обращающие внимания руководители приезжают в город на день, чтобы сделать ещё один миллиард, потому что тех миллиардов, что у них есть, недостаточно. Красивые молодые влюблённые, которых так распирает от счастья и привилегированного положения, что хочется стукнуть сотворившее их ДНК. И пожилые долговременные обитатели, ошарашенные яркими огнями и снующие туда-сюда 24/7 возбуждённые толпы со следами пластических операций. «Клиа» напоминает мне дворцы, которые я видел в Аду, только в более отвратительном вкусе.

Бриджит в вестибюле. Она сногсшибательна в коротком зелёном платье с блёстками и жемчугом и с маленькой серебристой сумочкой-клатчем, как раз достаточно большой, чтобы поместился её пистолет. Она выглядит как ниндзя-флаппер[30]. Кэнди в своей привычной слишком большой кожаной куртке и «Чак Тейлорах». Я в сюртуке с пистолетами. Кто из нас двоих не похож на постояльцев «Клиа»?

Бриджит целует Кэнди и меня в обе щёки. Кэнди что-то говорит ей, чего я не слышу, и они обе начинают смеяться. Они в эйфории от идеи, что увидят какую-то драчку. Я же надеюсь, что не увидят. А если что-то и случится, держу скрещёнными пальцы, что не мы это начнём, и под «мы» я подразумеваю их.

Мы поднимаемся на лифте на двенадцатый этаж, поворачиваем налево и идём практически до конца коридора.

— Герр Роуз занимает два номера, 1210 и 1212. Но нас проинструктировали стучать только в 1210. — Говорит Бриджит.

— Легко запомнить, — говорю я. — Двенадцать-десять. Когда была подписана Великая хартия вольностей.

Обе женщины смотрят на меня.

— Не глядите на меня так. В Аду нечего было делать, кроме как прятаться и читать книги. Это преступление?

— Марк Аврелий, а теперь Великая хартия вольностей? Я начинаю думать, что пуля высвободила твоего внутреннего гика, — говорит Кэнди.

— Однажды у меня был внутренний гик. Но доктор вскрыл его, и он прошёл.

— Звони в скорую. Он снова растёт.

Бриджит улыбается.

— Вы двое вместе такие очаровашки.

— Я и сама по себе была полная очаровашка, — отвечает Кэнди. — Просто тащила этого гика, чтобы он не вырезал сам себе пулю и не истек кровью до смерти.

— Вы двое закончили? Знал, что никогда не следует подпускать вас друг к другу.

— Думаю, он только что назвал нас… Как это слово? — говорит Бриджит.

— Проказницы, — говорит Кэнди.

— Да. Проказницы.

— Это потому что вы проказницы.

— И кто глупее? Проказницы или человек, приглашающий проказниц на перестрелку? — спрашивает Бриджит.

— Никаких перестрелок. Я никого не приглашал на перестрелку. Это обычная засада, а не корраль О-Кей.

— Если сам ты на этот раз собирался поскучать, то хотя бы позволь развлечься. Скройся в одной из своих теней, пока мы будем соблазнять Роуза.

— Ага, — говорит Кэнди. — Ловкие девочки в деле.

Она берёт Бриджит под руку.

Я шагаю в тень возле панорамного окна в конце коридора, как никогда уверенный, что следовало надеть бронежилет.

Я по-прежнему ненавижу входить в незнакомые комнаты, но никогда не слышал об опасных людях Тик-Так, так что скорее окажусь в игре «Подземелья и Драконы», чем на загоне медведя.

Я выхожу в комнате, напоминающей мне комнату Гарретта. В целом элегантное место, но чуть более олдскульное, чем у того. Дерево выглядит деревом, а не шпоном, и картины кажутся настоящими, а не дорогими принтами. У Роуза два смежных номера. Один — жилой, а второй — рабочий. Либо парень при деньгах, либо его договор аренды настолько старый, что написан на пергаменте, и он платит за них ракушками и яркими бусами.

Должно быть, он один из тех гениев, вроде Теслы. Парней, которые предпочтут жить в отеле, чем в собственном доме. Жить там, где они знают, что простыни и полотенца всегда будут чистыми, и где можно в четыре утра заказать в номер сэндвич с сыром гриль. Поскольку мы в Бель-Эйр, мне хочется ненавидеть его уклад, но, по правде говоря, я понимаю его пристрастие. Мне нравится мой сквот в «Шато Мармон». Плюс, я никогда никому не говорил, но часть меня счастлива, что так много моей одежды в конечном счёте оказывается сгоревшей, порезанной, простреленной или в целом чересчур окровавленной, чтобы привести её в порядок. Это замечательный повод никогда не стирать. Мне по силам бой на арене в Аду, но стирка и мытьё посуды вселяют в меня страх Божий.

Я слышу, как Роуз работает в своей мастерской, так что держусь незамеченным в его жилых покоях.

Ровно в три раздаётся стук. Роуз направляется открыть дверь, и в первый раз вижу его. Это пожилой мужчина, но ещё довольно моложавый. Возможно, слегка за шестьдесят. Длинные волосы с проседью зачесаны назад и за уши. Я вижу на стене лабораторные халаты, но он знает, что придёт компания, так что на нём наглаженный старомодный синий костюм в стиле сороковых с высокой талией и галстук с ромбовидным узором по центру. Он словно сошёл со съёмочной площадки фильма «Из прошлого»[31].

Он открывает дверь, там Кэнди с Бриджит, устраивающие ему ковровую бомбардировку своими уловками. Старик Роуз не может сдержать улыбки.

— Тук-тук, — говорит Бриджит.

— Должно быть, вы друзья мистера Блэкбёрна.

— Ещё какие, — отвечает Кэнди. — Можем войти? Мы не кусаемся.

— Конечно. Пожалуйста, входите.

— Роуз отходит в сторону, и Кэнди с Бриджит входят так, будто это место уже принадлежит им. У старины Аттикуса такой вид, словно он вот-вот передаст его им.

— Не желаете ли, леди, кофе? Если хотите что-нибудь покрепче, я держу в апартаментах виски. Если желаете вина, я могу попросить прислать его наверх.

Он говорит, намеренно растягивая слова. Не южанин. Возможно, оукис[32]. У меня были двоюродные братья в Оклахоме. Всё, что я о них помню, это что они произносили слово «театр» с протяжным «а».

— Нет, спасибо. У вас отличная мастерская, — говорит Бриджит.

Ещё мягко сказано. Это частичка Рая по сравнению с импровизированным набором Манимала Майка. Помещение чистое и оснащено всеми мыслимыми инструментами этого мира и, вероятно, еще парочки других. Здесь достаточно места для одновременной работы нескольких человек. Должно быть, у Роуза есть помощники, потому что в комнате по меньшей мере дюжина животных-фамильяров, некоторые полностью готовы, а другие представляют собой лишь стальные каркасы с механизмами.

— Благодарю, — говорит он. — Дамы, могу я провести для вас экскурсию?

Как я и думал. Аттикус, профессиональный затворник, не может не захотеть похвастаться своими игрушками. Он подводит их к столу, на котором, свернувшись калачиком рядом с несшитыми лоскутами меха, лежит полусобранный полосатый кот.

Наблюдать за ними подобным образом совсем невесело. Это вызывает старые недобрые чувства. Именно так раньше проходили мои заказные убийства в Аду. Я проходил сквозь тень в чей-нибудь дом и ждал, иногда часами, пока объект расслабится или отвлечётся, и тогда быстро и бесшумно перерезал ему горло чёрным клинком. Всё усугублялось, только если у него оказывался телохранитель или несчастный вскоре-покойный друг, появлявшиеся на сцене резни. Никому не удавалось уйти. Я был рабом и убийцей, и в этом я был хорош. В настоящее время я не хочу быть ни тем ни другим, поэтому остаюсь на месте и глубоко дышу, позволяя воспоминаниям исчезнуть.

Кстати, о тех, кому нужно слегка сбавить обороты, сердце Роуза отбивает собственную чечётку. Бриджит получила хорошую информацию. Этот парень любит широко открытые пространства. Даже в присутствии двух не-очень-крупных женщин в комнате ему неуютно.

— Спасибо, что приняли нас так быстро, — говорит Роузу Бриджит.

— Конечно. Друзьям Сарагосы всегда рады.

— Кто это? — спрашивает Кэнди.

Она самостоятельно бродит по мастерской, увлекшись механическим зоопарком Роуза. Рядом с ней то, что выглядит как дикая собака с широкими полосами вдоль спины.

— Это тасманийский тигр, юная леди. Они вымерли. Если вам нужен такой, я единственный человек Тик-Так в мире, который может дать вам точную копию оригинала, передающую и его характер, и дикую душу.

— На вид он дорогой.

— Очень дорогой, — отвечает Роуз.

Кэнди смотрит на Бриджит.

— Мам, можно мне такого, если я буду хорошо себя вести?

Бриджит смеётся.

— Может, на твой день рождения, дорогая.

Кэнди чешет тигра за ушами.

Дыхание и сердцебиение Роуза участились, словно кто-то подвёл 220 вольт к его мошонке.

— Пожалуйста, не трогайте его, — говорит он и в несколько шагов пересекает комнату к тому месту, где стоит Кэнди.

Она отступает и возвращается к Бриджит, пока Роуз расчёсывает мех тигра так, как он был до этого.

— Вы когда-нибудь делали что-нибудь, помимо животных? — спрашивает Кэнди.

Она подставляет его под мой удар. Роуз недостаточно расслаблен, чтобы напасть, но вполне достаточно отвлечён. Я снимаю перчатку и кладу в карман.

— Типа чего? — спрашивает Роуз.

Я вхожу в мастерскую, балансируя Шаром Номер 8 на руке Кисси.

— Типа этого.

Я бросаю шар Роузу. Он ловит его и прижимает к груди, как спасательный круг.

— Как вы здесь оказались? Убирайтесь, пока я не вызвал охрану отеля.

Я смотрю на девушек.

— Знаете, раньше у людей была гордость. Они держали бейсбольную биту у двери и били тебя сами. Теперь все нанимают головорезов. Что случилось с американским боевым духом?

Кэнди с Бриджит давятся от смеха. Роуз не двигается. Он глядит на мою забавную руку. Я подхожу к гостиничному телефону на стене. Отрываю его от стены и сминаю, как банку из-под газировки, своими пальцами — уплотнителями мусора.

— Иисус милостивый, — шепчет Роуз.

Я читаю Роуза как «Воскресные комиксы». Он на грани паники. Здесь слишком много людей, но он борется сам с собой. Кому именно велеть уйти? Красоткам или сумасшедшему с механическим крюком для мяса? Он боится меня, но станет каждую ночь рыдать горькими слезами, если упустит шанс получше рассмотреть мою руку Кисси.

Я использую её, чтобы забрать Шар Номер 8. Машу им у него перед лицом.

— Сосредоточьтесь. Где вы видели настоящий Шар Номер 8? Для кого изготовили подделку? — Кэнди с Бриджит прогуливаются по комнате, играя с инструментами Роуза. Проводя руками по меху и перьям его животных. — Чем скорее вы ответите, тем скорее мы уйдём.

Он глядит на Шар Номер 8 и качает головой.

— Я никогда в жизни раньше не видел этой вещи.

— На ней ваше клеймо.

— Значит, это чёртова подделка.

Кэнди бросает Бриджит извивающегося карпа. Та его ловит и смеётся, когда он пытается выскользнуть из её рук.

— Если вы считаете, что мы ведём себя неразумно, подумайте об этом с моей точки зрения. Я не только потерял настоящий Шар Номер 8, но и твоя чёртова подделка едва меня не убила. Прямо сейчас мы станем играть в волейбол со всеми здешними кошечками и синичками, пока вы не сознаетесь и не расскажете мне, у кого настоящий шар.

— Я не знаю.

— Кому была нужна подделка?

— Это всё ложь.

Я на мгновение замираю. Есть шанс, что я мучаю не того парня? Я хорошо читаю людей, но сердцебиение и дыхание Роуза зашкаливают. Его зрачки размером с запечённую рульку. Но я всё ещё не уверен, что он невиновен.

— Пожалуйста. Вы должны уйти.

Перезагружаюсь и пробую другой подход. Задираю рукав и демонстрирую ему целиком свою руку Кисси. Жизненные показатели Роуза замедляются. Он снова в своей тарелке. Больше всего на свете ему хотелось бы разобрать меня по кусочкам.

— Я дам вам взглянуть на неё, если хотите. Разберитесь к чертям, как она работает. Просто расскажите мне о Комраме.

— Я не знаю, о чём вы говорите.

Вот оно. Микротремор губ, когда я произнёс имя Шара Номер 8.

— Вы лжёте. Кого должна была убить подделка? Гарретта? Или покупателя? Кто был покупатель?

У Кэнди вокруг руки обвилась гремучая змея. Выглядит изящной и дорогой.

— Деклан Гарретт.

Тот идиот из «Пончиковой Вселенной». Замечательно.

— А кто показал вам настоящий Комраму.

— Никогда его не видел. Только картинки. И схемы в книгах, которые мне дали.

Дерьмо. Роуз говорит правду. Я это чувствую. Он никогда не видел настоящий Шар Номер 8. Возможно, и тот, кто заказал подделку, кто бы это ни был, тоже никогда его не видел. Просто узнал о нём из старой книги и заказал Аттикусу сварганить ему бандитский клон. Если это правда, то гнаться за Мосли, быть подстреленным и едва не превратиться в пережаренные бобы было зря. Тем не менее, может быть, ещё можно извлечь какую-то выгоду.

— Кто нанял вас изготовить копию?

Роуз не может больше это выносить. Нас слишком много. Мы слишком громкие. Я могу убить его своей жуткой рукой, а Кэнди с Бриджит могут разъебенить дело его жизни. Он отворачивается. На секунду мне кажется, что он плачет. Но это не так. Когда он поворачивается обратно, то выуживает из кармана маленькую коробочку, похожую на пульт дистанционного управления. Набирает большим пальцем код. Секундой позже Кэнди врезается в один из верстаков, когда кто-то проносится мимо неё, направляясь ко мне. В последнюю секунду я делаю шаг в сторону и позволяю Киду Флэшу[33] пролететь мимо. Когда он разворачивается, я слегка ошарашен.

Это Тревор Мосли. Стоящий вертикально, чистый и совершенно не раздавленный автобусом номер 2.

Мосли налетает на меня, как сущий торнадо. Предельная ярость и мощь, но он по-настоящему не знает, что с этим делать. Я уклоняюсь от его первой пары ударов, затем наношу серию быстрых ударов по почкам. Ублюдок даже не реагирует. Он был под кайфом, когда мы танцевали наш первый вальс, и, полагаю, по-прежнему под ним.

Я низко пригибаюсь, давая ему отличную мишень. Мосли клюёт на приманку, и когда наносит удар ногой, целясь мне в голову, я хватаю его за ногу и впечатываю ботинок ему в яйца.

Не знаю, на чём сидит Мосли, но мне бы это не помешало. Я всё ещё держу его за ногу, когда он подпрыгивает с другой и бьёт меня ногой по голове. Мир кружится, и я плюхаюсь на задницу. Мосли хватает с верстака что-то острое и блестящее и бросается на меня. Я достаю из-под пальто наац и взмахиваю им как хлыстом так, что он оборачивается вокруг его руки. Щёлкаю рукояткой, и наац становится жёстким, затем кручу им, чтобы сломать Мосли руку. Это срабатывает. Даже слишком хорошо. Его рука отрывается, фонтанируя по всему полу кровью, гидравлической жидкостью, шестерёнками и кулачками.

Я втягиваю наац и снова наношу им хлещущий удар, на этот раз в голову. Половина лица Мосли отрывается, обнажая под собой полированное дерево и резную кость. Этот ублюдок — один из автоматов Роуза.

Позади меня раздаётся негромкий взрыв, словно кашель гигантской змеи. Я оборачиваюсь и вижу ещё одного Мосли на полу с большой дырой в груди. Из него сочатся слизь и детали машин. На другом конце комнаты Бриджит держит пистолет на изготовку. Я коротким кивком благодарю за то, что прикрывает мне спину.

Ещё один Мосли хватает меня сзади. Я разворачиваюсь и изо всей силы бью локтем ему по голове. Его голова отлетает и катится, как самый поразительный шар для боулинга в мире, останавливаясь у ног Роуза. По крайней мере, я знаю, почему Мосли не побоялся шагнуть под автобус. Учитывая, что вокруг полно запасных Мосли, готовых занять его место, почему бы и нет?

— Ты талантливый мудак, — говорю я Роузу. — Зачем нанимать помощников, если можно создать всё самому? Настоящий Мосли ещё жив или ты убил его после того, как скопировал?

Улыбка тарантулом расползается по лицу Роуза.

— О, он жив, но ты настолько туп, что сомневаюсь, что доживёшь до встречи с ним.

— Это ты велел ему пристрелить меня в «Пончиковой Вселенной»?

— Я не спрашиваю клиентов, что они делают с моими творениями после того, как я их передал.

— Забыла. Как звали клиента? — спрашивает Кэнди.

— Тоже забыл, — говорит Роуз, вводя большим пальцем в пульт новый код. — Конечно же, у меня со всеми моими клиентами есть соглашение о конфиденциальности, но теперь, когда вы узнали секретную часть моей работы, никто из вас не может уйти.

Он нажимает кнопку на пульте. Закрывает и запирает дверь апартаментов. Машины вокруг нас оживают. Распилочные. Сверлильные. Токарные станки. Рычание, шипение и птичьи крики перекрывают грохот машин. Роуз активировал всё оборудование и всех своих механических фамильяров.

Кэнди нападает первой из нас. Она включает полного нефрита — выгнутые когтями ногти, рот, полный белых акульих зубов, и глаза, словно красные прорези на чёрном льду — и прыгает сверху на ягуара. Вонзает зубы ему в загривок. Скребёт когтями по его боку. Раздаётся скрежет и звук разрываемой ткани.

Бриджит разносит в клочья кобру, когда та прыгает на неё, и орла, когда тот пикирует, выпустив когти и целясь ей в глаза.

Что-то швыряет меня на сломанный остов первого Мосли. А затем рычит мне в лицо, словно пьяный «Боинг-747». Грёбаный гризли. Он поднимается на задние лапы, но прежде чем успевает обрушиться и раздавить меня, я откатываюсь в сторону и достаю из-под пальто «Кольт» 45-го калибра.

Стоя на задних лапах, медведь достигает трёх метров в высоту и весит полтонны. Я жду, пока он опустится ко мне. Когда он открывает свою большую влажную пасть, я целюсь внутрь и выпускаю две пули ему в верхнее нёбо. Верхняя часть его головы отлетает, напоминая полный часовых деталей тостер, и он падает.

Я оглядываюсь по сторонам в поисках Кэнди и Бриджит, но стая птиц — ворон, скворцов и грифов — носится по комнате на реактивной скорости, пронзительно крича и клюя всё подряд, включая нас. В воздухе висит серая пелена. Я слеп и глух от этого шума и не могу увидеть того, что, возможно, подкрадывается ко мне.

— На пол! — кричу я во весь голос и рявкаю одно адовское худу.

Потолок охватывает пламя. Огонь, словно жидкость стекает вниз, облизывая стены. Я опускаюсь на колени и кручу наац над головой. Это не остановит огонь, но позволяет на чём-то сконцентрироваться, пока я пытаюсь управлять пламенем, чтобы оно сжигало фамильяров, но не опускалось настолько низко, чтобы поджарить нас.

Становится трудно дышать. Пламя выжигает весь кислород в комнате. Я рявкаю ещё одно худу, и огонь угасает до тлеющих призрачных струек.

— Всё в порядке, — говорю я.

Кэнди с Бриджит встают с пола. Я ожидал, что сработают гостиничные разбрызгиватели, пока не увидел, что они расплавились и прилипли к потолку.

Если не считать нас, комната превратилась в груду обугленных обломков и хрустящих оладий[34]. Я смотрю на Бриджит и киваю на дверь апартаментов.

— Ты хотела выбить какую-нибудь дверь.

Она улыбается и вышибает замок из пистолета. Пинком распахивает дверь, бросается вперёд, перекатывается и принимает вертикальное положение с пистолетом на изготовку. Приятно, когда возвращаются рефлексы. Не то, чтобы они нам особо помогли. Дверь в коридор открыта. Я закрываю её и ногой затыкаю ковриком щель внизу, чтобы дым из мастерской не включил пожарную сигнализацию в коридоре.

Роуз давно ушёл. Полагаю, он больше не вернётся. Возможно, содержание диких животных и кровавых киборгов в комнате, сожжённой, словно в Дрезденскую ужасную ночь, нарушает условия его аренды.

Кэнди снова человек.

— Ты в порядке? — спрашивает она.

— В полном. А ты?

— Лучше не бывает.

— Бриджит. А ты как?

— Прекрасно, — отвечает она. — Я уже несколько месяцев так не веселилась.

Её ожерелье порвано и роняет жемчужины на пол. Покрытые сажей лицо и руки в царапинах и кровоточат. Но она улыбается, словно сейчас канун Нового года.

— Джимми, спасибо, что взял меня с собой.

— Спасибо, что спасла там мою задницу.

— Было весело, — говорит Кэнди. — Это место мы тоже будем громить?

— Нет. Мастерская не принесла нам никакой пользы, так что поищем тут что-нибудь типа записей о клиентах, имена и телефонные номера. Любые бумаги, которые кажутся важными.

По истечении получаса никто не нашёл ничего полезного. Бриджит стащила из спальни механического попугая и назвала его Шаманка. Кэнди листает большую книгу в кожаном переплёте.

— Думаю, Аттикус говорил об этой книге, — произносит она. — В ней есть всевозможные рисунки Шара Номер 8.

Она протягивает её мне. Я ожидал покрытую плесенью крошащуюся реликвию. Но этой книге на вид не больше нескольких лет. Я беру её под мышку и говорю:

— Давайте убираться отсюда. Я отнесу её Отцу Травену.

— Если хотите, я могу отнести её Лиаму, — говорит Бриджит. — Я встречаюсь с ним вечером.

Я смотрю на Кэнди. Она делает микроскопическое движение головой. Тайный кивок. Так вот с кем встречается Бриджит. Двое милых ребятишек-католиков. Убийца и отлучённый от церкви священник. Звучит как союз, заключённый на небесах.

— Вам следует поскорее навестить его, — говорит Бриджит. — На него столько свалилось. Мне кажется, в последнее время он слишком много пьёт.

— Как насчёт завтра? — спрашивает Кэнди.

— Идеально. Он будет рад вас видеть.

— Меня только что чуть не съел медведь, — говорю я. — Я буду рад видеть кого угодно.

Возможно, «рад» — не совсем подходящее слово. Может быть, более уместно «испытываю облегчение». Радоваться особо нечему. Да, было забавно разгромить жилище человека Тик-Так, но теперь я вернулся к исходной точке. Все мои зацепки взорвались, сгорели, сбежали, мертвы либо безжизненны, насколько может быть безжизненны заводные игрушки. Где-то ещё есть Деклан Гарретт, но он пытался купить Шар Номер 8 у двух разных источников, так что совершенно очевидно, что у него его нет. Я даже не услышал ничего полезного об Аэлите или Медее. Думаю, всё, чего я действительно достиг за последний месяц, — так это реально загнал мистера Мунинна в депрессию. Я нигде. Снова потраченное впустую время. Зачем я это делаю? Я смешон. Всем плевать. Большинство не верят даже в само существование Ангра, не говоря уже об их возвращении. Чёрт, я начинаю сам себе удивляться. Я играю в эту игру, потому что у меня закончились законные поводы для убийства? Нет. Я видел Ламию и знаю, что она была настоящей, значит, и Ангра реальны. И всё же, возможно, пришло время просто отойти в сторону, и пусть всё само рассосётся. Мы либо умрём, либо нет. Я это уже проходил. Будет ли у меня время крикнуть напоследок «а я вам говорил», когда Ангра спалят мир? Это то ещё последнее желание. Возможно, мне всё-таки стоило подарить Кэнди её рождественский подарок. Мне нужно выпить.

Мы решаем встретиться в «Бамбуковом доме кукол». Это священное место. Мой второй дом. Лучший бар в Лос-Анджелесе. Полинезийское заведение в стиле панк. На стене старые постеры «Germs», «Circle Jerks» Игги и «Stooges2. Пластиковые пальмы в окружении бутылок спиртного. Кокосовые вазы для арахиса. В музыкальном автомате играют Мартин Денни и Лес Бакстер. А ещё Карлос, смешивающий напитки бармен в гавайской рубашке. Я познакомился с ним в свой первый день по возвращении из Ада. Я помог ему решить проблему со скинхедами и теперь пью бесплатно. Ну, разве жизнь не прекрасна?

— Возвращение сэра Галахада, — говорит он при виде меня. — Как продвигается бизнес по спасению мира?

— Медленно. Но это растущая индустрия. Я ожидаю притока инвесторов, когда Годзилла насрёт в Диснейленде.

— Придержи для меня местечко в спасательной шлюпке. Я прихвачу с собой содовую, и мы сможем чокнуться «Эль Апокалипсис» с Манхеттеном.

— Звучит аппетитно, — говорит Кэнди.

— Как дела, мэм? — спрашивает он.

— Отлично. Я буду эффектнее с пивом в желудке.

— Будет сделано, — говорит Карлос. — Тебе Царскую водку?

Я качаю головой.

— Чёрный кофе. Сегодня я буду подавать пример праведности.

— Лучше ты, чем я, — комментирует Карлос. — Эй. Положи это обратно.

Тощий блондин в красной рубашке «Пендлтон» пытается незаметно прикарманить деньги, которые оставил на барной стойке сидевший рядом с ним пьяница. Я тянусь к парню, но прежде чем я успеваю дотронуться на него, он вскрикивает. Его руки сжимаются до кукольных размеров.

Я не вижу поблизости ни ведьм, ни трюкачей Койотов. Карлос держит в руке смятый бумажный стаканчик. Между его пальцев сочится и капает святая вода, янтарь и капли чего-то, выглядящего как ртутная полынь. Грёбаный Карлос только что использовал против кого-то худу.

— Где ты этому научился?

— Вставай и убирайся, — говорит Карлос Крошечным Ручкам.

Купюры слишком велики, чтобы парень смог их удержать. Он роняет их на пол. Думаю, ему хочется вопить, но в его голове паровая пробка.

— Твои руки через пару часов будут в порядке. В отличие от твоей головы, если ты когда-нибудь вернёшься сюда, — говорит Карлос, доставая из-под стойки бейсбольную биту.

Крошечные Ручки пятится к двери, не переставая пялиться на свои искалеченные руки.

— Ловкий трюк, да? Каттер Блейд научил меня ему за бутылку «Джентльмена Джека». Я держу это зелье здесь, и когда кто-нибудь начинает плохо себя вести, раздавливаю стаканчик, буравя его взглядом. Я новый брухо[35] в городе, верно, ублюдки?

Набившиеся в бар люди хлопают и улюлюкают. Карлос кланяется, словно в Лас грёбаном Вегасе.

— Зачем тебе понадобилось это худу?

Карлос поводит головой из стороны в сторону, словно размышляя.

— Я не хочу, чтобы ты вечно подчищал за мной. И ты не можешь быть здесь всё время. Я решил, что, с учётом ошивающихся вокруг всех этих ваших абракадабровцев, лучше выучить парочку трюков, чем проходить курс по применению перцового баллончика.

— Неплохая идея. Но будь с этим поосторожнее. Когда учишься самостоятельно, может случиться всякое безумное дерьмо.

— Например?

— Не забудь всё смыть с рук, прежде чем идти пописать, — говорит Кэнди.

— Выгравирую это на своих глазных яблоках, — говорит он, протягивая ей пиво.

— Когда отыщу Шар Номер 8, зайду и научу тебя парочке безопасных для гражданских приёмов.

— Мучас грациас[36], — говорит Карлос и ставит передо мной чашку кофе.

На меня произвело впечатление это худу. Гражданским в принципе с трудом даётся настоящая магия, и еще труднее им не прикончить себя в процессе. Но у Карлоса всегда были стальные яйца. У него здесь бывали скинхеды и зомби, а он просто прибрался и снова начал подавать напитки. Когда его клиентура сменилась с обычных лос-анджелесских пьянчуг на Саб Роза и Таящихся, он и глазом не моргнул. Не удивлюсь, если он сможет совладать и с какой-нибудь дикой магией.

Входят отец Травен с Бриджит и Видок с Аллегрой. Травен выглядит усталым. Его измученное лицо солдата бледно, а вокруг глаз тёмные круги. Вот откуда пьянство. Он не спит, поэтому пытается вырубить себя выпивкой. Я прошёл через это. Это тоже работает. Но убьёт тебя быстрее худшей бессонницы.

Отец — ещё один гражданский, немного освоивший худу. До того, как стать профессиональным книжным червем, он был пожирателем грехов, священником, который использовал хлеб и соль, чтобы ритуально поглотить грехи мёртвых. Начав работать с нами, он научился пользоваться этими грехами как оружием. Он называет его Виа Долороза. Оно похоже на ужасный поцелуй, когда он прижимается своими губами к вашим и сплёвывает вам в глотку столько грехов, что вам обеспечено место в самой глубокой и тёмной яме в Аду.

Кэнди слегка сжимает мне руку и направляется к счастливым парочкам. Как мы и договаривались, она увлекает прочь Видока, Аллегру и Бриджит, а Травена направляет ко мне.

— Рад тебя видеть, — говорит он. — Давненько не виделись.

— Прости. Я настолько увлёкся поисками Комрамы, что перестал общаться практически со всеми. Особенно когда ничего не нашёл.

— Жаль это слышать.

— Ага, но мне почти повезло. Пару дней назад один парень предложил мне за него миллион долларов.

— Он думал, что предмет у тебя?

— Как тебе это? А есть ещё и другие придурки, которые думают так же. Тот, у кого он на самом деле, кто бы это ни был, должно быть, просто умирает со смеху.

Травен подзывает жестом Карлоса.

— Добрый вечер. Можно мне джин с тоником?

— Он будет кофе. Как я.

Я беру чашку и делаю глоток. Травен поднимает брови.

— Ты разговаривал с Бриджит.

— Она разговаривала с нами. Она беспокоится о тебе.

Он смотрит на неё через зал.

— Полагаю, не без оснований. Последние несколько недель были и замечательными, и очень тяжёлыми. Я никогда раньше не встречал никого вроде Бриджит. Я присоединился к Церкви молодым. У меня даже никогда не было настоящей подружки. Полагаю, я убегал от мира. Затем я познакомился с Бриджит и услышал о её приключениях. Она на многое открыла мне глаза.

— Если всё так «Оззи и Харриет»[37], тогда почему ты превращаешься в пьяницу?

Карлос ставит кофе. Отец Травен практически топит его в сливках и сахаре. Нужно было заказать ему молочный коктейль.

— Неизбежность Ада. Приход Ангра Ом Йа. Не иметь ничего, затем что-то обрести и знать, что всё это будет отнято, когда я сгину в Бездне.

— Как человек, побывавший в Аду, и у которого всё отняли, могу сказать, что да, это отстой. Но с тобой этого не случится.

Травен отхлёбывает кофе. Слегка откидывается назад и смотрит на меня.

— Ты больше не Люцифер. Ты ничего не можешь мне гарантировать. По сути, из рассказанного тобой мне следует, что тот самый Бог, которого я оскорбил, написав об Ангра, теперь Люцифер. Пожалуй, этим я заслужил особого наказания.

— Неудивительно, что тебя держали в подсобке вместе с книгами. Ты даже меня вгоняешь в депрессию.

— Я этого не хотел. Но ты спросил, почему я пью, а это лучшее, что я могу тебе сказать. Мне страшно.

Я обхватываю рукой чашку с кофе, чувствуя кожей горячую керамику. Как объяснить кому-то, что ты понимаешь его страх, а затем убедить его, что всё будет хорошо? По моему опыту, чем больше ты говоришь о том, что их пугает, тем становится хуже. Остаётся только пережить этот страх вместе с ними и постараться удержать их от выпивки и бритвенных лезвий. Чего бы я сейчас только ни сделал ради «Проклятия» и стопки чего угодно.

— Тебе нужно почаще выбираться. Ты слишком много времени проводишь со своими книгами. Бриджит снова была как ребёнок, когда мы вчера разнесли резиденцию человека Тик-Так. В следующий раз, когда я отправлюсь в какое-нибудь интересное место, тебе стоит пойти со мной.

Бриджит смеётся над чем-то, что рассказывает Видок. Травен улыбается.

— Она на седьмом небе с тех пор, как вернулась домой. Да, будет здорово заняться чем-то помимо того, чтобы снова и снова корпеть над одними и теми же книгами.

— Что ты ищешь?

— Выход. Вариант, что я неправильно понял знаки, и Ангра не идут.

— Нашёл его?

— Я переводил всё более и более древние тексты, и все они говорят об одном и том же. Что Вселенная не была создана божеством, которое мы зовём Богом. Она была создана чем-то более древним и гораздо менее снисходительным.

— Напоминает Ангра.

— Да. Тонкая мембрана реальности, отделяющая территорию заключения Ангра от нашей, рушится.

— Или они пробивают себе путь.

— Знаешь, это не случайность, что именно Ламия прорвалась. Всего Ангра двенадцать. Шесть мужчин и шесть женщин, но они полная противоположность греческим и римским мифам, на которых мы выросли. Женщины доминируют среди Ангра, а Ламия — одна из сильнейших.

— Если у них есть гораздо больше подобных Ламий, нам, похоже, пиздец.

— Нет причин считать, что они все прорвутся. Или хотя бы одно полноценное божество. Даже одно будет практически невозможно победить. Будем надеяться, что, когда они придут, это произойдёт в форме чего-то вроде Ламии. Более крупный и опасный фрагмент, но масштаба, который мы можем понять.

— Это же не вдохновляющая речь, верно? Потому что если это она, то ты всё делаешь не так.

Он смотрит на свою кофейную чашку. Вертит её в руках, как будто хочет, чтобы в ней было что-то ещё, помимо кофе.

— Прости. Я всё ещё осмысливаю кое-что из этого. Обсуждение помогает.

— Все эти теоретические рассуждения интересны, но как нам с ними бороться? И, прежде всего, как Ангра освободятся?

— Это единственная хорошая новость, что у меня есть. Похоже, они не могут вернуться целиком самостоятельно, неважно, сколько трещин появится между Вселенными. Полные Ангра могут вернуться лишь посредством призыва.

— Отлично. И где Золотая Стража, когда она так нужна? Они могли бы установить наблюдение за каждым культом Ангра в Калифорнии.

— Всё не так просто. Мы говорим о ритуале. О том, что может совершить любой, обладающий необходимыми знаниями, даже не обязательно осознавая, что он делает.

— То есть, какие-нибудь дети, вооружившись не той книгой и доской Уиджи, могут уничтожить Вселенную.

— Я не знаю точного сценария, но в целом всё так и есть.

— Заебись. То есть, у нас всё ещё ничего нет.

— Нет. Я считаю, что Комрама — это ключ. Он может убивать богов, но я полагаю, что он же и ключ к их освобождению. Нам нужно заполучить его и выяснить, есть ли способ его уничтожить.

— Почему бы тебе не поработать над этим последним пунктом? Я продолжу поиски, пока не вытрясу его из кого-нибудь, либо не придумаю что-нибудь получше.

— А ты возьмёшь меня на своё следующее приключение?

— Однозначно. А теперь, почему бы тебе не вернуться к остальным?

— Чем собираешься заняться?

— Пока не уверен. Но ты узнаешь, когда увидишь.

— Спасибо за этот разговор. Возможно, в конце концов, выход есть.

— Ещё одно. Как думаешь, у Терминатора была душа?

— Прости?

— Я имею в виду, что да, он был роботом, но у него было человеческое тело поверх всех механизмов. Это тело было даже клонировано с реального парня. Так может у кого-то или чего-то вроде Терминатора быть душа?

Он с минуту думает и качает головой.

— Нет. Я так не думаю. А почему ты спрашиваешь?

— Я надеялся выследить кое-кого в Аду, но теперь сомневаюсь, что он там. Сомневаюсь, что он вообще хоть где-то.

— Когда-нибудь тебе нужно будет мне это объяснить.

— Конечно. Когда-нибудь.

Он встаёт и направляется присоединиться к Бриджит и остальным.

Вот тебе и отследить Тревора Мосли в Аду и устроить ему допрос с пристрастием. Я протягиваю Карлосу остатки своего кофе.

— Можешь сделать его поинтереснее?

Он достает из-под прилавка пыльную бутылку и наливает в чашку Царской водки. Как раз то, что мне нужно, чтобы убить те последние клетки мозга, что мешают мне сделать то, что, как мне кажется, я должен.

Карлос убирает бутылку обратно и говорит:

— Знаешь, вчера кое-кто спрашивал о тебе.

— Ты узнал имя?

Он качает головой.

— Он не сказал. Но он был одет с иголочки.

— Он был похож на человека, который мог бы продюсировать плохую телепередачу или хорошее порно?

— Ни то ни другое. Он словно сошёл со страниц “GQ”[38].

— Тогда это был не Деклан Гарретт.

— Кто это?

— Я ел пончик, а он пытался меня застрелить.

— Некоторые люди такие. В любом случае, парень, который тебя ищет, сказал, что вернётся. У него к тебе деловое предложение.

— Когда он объявится здесь, скажи ему отъебаться. Я начинаю думать, что весь этот месяц делал всё наоборот.

— В смысле, наоборот?

Карлос наливает мне в чашку ещё Царской водки. Чем больше я пью, тем яснее всё становится. Я оглядываюсь убедиться, что Травен меня не видит.

— Я искал одну вещь, но мне следовало искать того, кому она нужна. Представь себе абсолютное оружие. Представь себе луч смерти, помещающийся в твой карман как телефон. Кому бы он мог понадобиться? В прежние времена это была бы Стража. У них был масштабный стояк на худу-технологии. Кто ещё подобный остался в Лос-Анджелесе? Не копы. Если бы у них был Шар Номер 8, они бы уже взорвали себя. Кто тогда остаётся? Гангстеры. Но не гражданские. Они тупее копов, так что все были бы мертвы. Это наверняка команда Саб Роза или Таящихся. Они единственные, кто может обращаться с Шаром Номер 8, не спровоцировав Третью мировую войну.

— Понятия не имею, о чём ты говоришь, но можешь ныть свободно.

Он расставляет подносы и напитки для остальных посетителей.

— Как бы ты себя чувствовал, если бы я стал вести себя крайне неразумно? — спрашиваю я.

Карлос облокачивается на стойку и говорит тихо.

— Как в старые добрые времена? Ты же не собираешься кого-нибудь убить?

— Ни в коем случае.

Он встаёт и убирает со стойки пустые стаканы.

— В последнее время всё было тихо. Бизнес так себе. Может, нам нужен небольшой… Как там у французов?

— Гран-Гиньоль[39]?

— Точно. Что-нибудь вроде этого.

Я киваю. Пододвигаю к нему пустую чашку. В заведении людно для буднего вечера. Гражданские фанатки кучкуются у музыкального автомата с вампиром, держащего за руку голубокожую Людере. Несколько Насмешников ковыряются в тарелке с жаренными во фритюре опухолями. Рогатые Лифы, тургруппа из Сиэтла, фотографируются на фоне старых панк-постеров. Медиумы тихо распевают за столиком бутылку текилы в форме черепа Диа-де-лос-Муэртос[40].

— Кто тебе не нравится? Я имею в виду, если бы все они рухнули замертво, по кому бы ты не скучал?

— Это легко, — отвечает Карлос.

Он ставит «буравчик»[41] перед Мал-де-Мер[42] в обтягивающей майке-алкоголичке. Тот выстриг у себя на голове коралл, похоже на маллет[43] с зачёсанными назад к плечам волосами и в виде кожи кобры — с крупной блестящей как мрамор чешуёй. Карлос берёт пустой стакан и использует его, чтобы показать в другой конец зала.

— По ним, — говорит он. — Тем грёбаным Старым Делам.

Я оборачиваюсь и замечаю столик, за которым сидят четверо тех. Старые Дела[44] — торговцы душами. В Лос-Анджелесе большой спрос на свежие души. В этом городе легко замарать свою. А может, вы были настолько тупы и в отчаянии, что продали её Люциферу. Не переживайте. Просто позвоните своему дружелюбному соседу Старому Делу. У них в избытке подставных душ. За большинство они даже заплатили, хотя и ходят слухи, что порой они крадут особенно незапятнанные души без разрешения владельца. Все ненавидят Старые Дела, но в них нуждается достаточно людей, чтобы, когда один из них попадает в неприятности, улики терялись. Документы исчезали. Никто из них и ночи не провёл за решёткой.

Эти четверо вместе смеются за столом, передавая по кругу бутылку дорогого бурбона. Опытные Старые Дела держатся в тени, но эти парни молоды и кичатся своим богатством. Костюмы из акульей кожи. Яркие пальто длиной до щиколоток. Итальянские туфли и достаточно кровавых бриллиантов на пальцах и в ушах, чтобы профинансировать переворот в какой-нибудь стране третьего мира.

— Видишь их пояса? — спрашивает Карлос. — Нынче они носят души с собой. Это вопрос статуса. Ну типа как ненормальные солдаты раньше носили связки ушей убитых врагов.

Я сперва этого не заметил, но он прав. На них узкие пояса, с которых свисают маленькие светящиеся пузырьки.

— То, что они делают, уже плохо, но неуважительно щеголять душами людей подобным образом — это грех. Чёртов грех, — говорит Карлос.

— Они хорошие клиенты?

— Если я потеряю всю свою клиентуру среди Старых Дел, скатертью дорожка. Они только и делают, что жалуются на всё, что я им подаю. Они хотят тусоваться до поздней ночи? Пусть валят в «Денни’с».

— Ладно.

Я допиваю и направляюсь к их столику, прокладываю плечами себе путь сквозь толпу. Толкаюсь. Наступаю на пальцы. Я хочу, чтобы они видели, как я приближаюсь. Я хочу, чтобы все видели, как я приближаюсь.

Когда я подхожу к столику, все четверо поднимают голову, но никто из них не двигается с места.

— Привет. Я из налоговой. Просто выборочная проверка на предмет уплаты жопного налога за этот квартал.

Я протягиваю руку к тому, который ближе всех. У него смазливое личико, но не сулящий ничего хорошего взгляд. Как раз он в зеленоватой акульей коже. Рукава его пиджака закатаны до локтей, в стиле восьмидесятых. Уже это одного для меня достаточно, чтобы вмазать ему.

— Мне нужно взглянуть на ваше удостоверение личности, сэр, — говорю я.

Его злобные маленькие глазки прищуриваются.

— Кто ты, чёрт возьми, такой? Педик, нас четверо.

Я улыбаюсь.

— Ой, я просто шучу. Вы, парни, выглядите забавно. Хорошее пойло? Вы же не возражаете?

Я хватаю бутылку бурбона и делаю большой глоток. Корчу гримасу и сплёвываю всё прямо на костюм мистера Акулья Кожа.

— Как вы можете пить это дерьмо?

Я жестикулирую бутылкой, словно пьяница с низким IQ, расплёскивая виски по всему столу и на друзей Акульей Кожи. Все трое вскакивают, опрокидывая стулья. Я жду, что один из них полезет в пиджак за пистолетом, но этого не происходит. Они так привыкли к тому, что находятся под защитой, что даже не вооружены.

Я достаю сигарету, щёлкаю зажигалкой Мейсона Фаима и роняю её на столик. Разлитый бурбон вспыхивает и горит красивым голубым пламенем. Я хватаю зажигалку Мейсона и пинаю горящий столик в трёх друзей. Хватаю Акулью Кожу и тащу его на середину бара. Зал пустеет, словно мы жених и невеста, собирающиеся исполнить свой первый танец. На музыкальном автомате играет «Ядокари» Мейко Кадзи, высокочастотная гитара и её печальный голос поверх сочных струн.

Основательно надрать кому-то задницу — это своего рода заявление, но мелкое, вроде таблички «Осторожно, злая собака». Порой нужно так высказать свою точку зрения, чтобы было видно из космоса. Такого рода тезис — полная противоположность избиению. Суть не в том, что вы делаете, а в том, что люди запомнят, поэтому чем меньше вы делаете, тем лучше.

Я рявкаю адовское заклинание, и мистер Акулья Кожа взмывает в воздух, наполненный таким жёлто-гнойным светом, что можно разглядеть его кости. Его пояс и обувь падают. Драгоценности и души в пузырьках звенят о пол. Ещё одно адовское, и его одежда вспыхивает, мгновенно слетая с него, словно горящая бумага.

Это эффектное аренное худу. Раньше я проделывал в Аду подобное с противниками, которые по-настоящему меня разозлили. Оно предназначено скорее, чтобы привести в замешательство, чем причинить вред.

Затем его кожа повторяет замедленную версию того, что только что случилось с его одеждой. Начиная с рук и ног и продвигаясь вглубь, его кожа отделяется и отлетает облаком спрея для автозагара. Он висит в воздухе, как дрожащая схема строения тела из учебника по основам биологии.

— Снимайте одежду, — говорю я его друзьям. — Или я сожгу её, как его.

Его друзья неглупы. Им не терпится предстать с голыми задницами перед баром, полным совершенно незнакомых людей. Единственное, с чем они осторожны, — это с пузырьками с душами. Они устраивают их на своей одежде, словно яйца в курином гнезде в курятнике.

Я возвращаюсь к парящему. Надеюсь, все слушают, а не просто смотрят. Это не сработает, если меня никто не слышит.

— Я знаю, что Комрама Ом Йа у вас. Не трудитесь это отрицать. У вас сорок восемь часов, чтобы принести его мне. Если я не получу его, то обдеру вас до костей. И не буду торопиться. Вы поняли меня?

— Да, — ответили трое его друзей.

— Я не с вами разговаривал.

Я тяну парящего за большой палец ноги. Его ошеломлённый взгляд опускается и встречается с моим.

— Ты понял меня?

Он кивает.

Я рявкаю ещё одно адовское, и ошмётки его кожи летят обратно к телу. Но не его одежда. Она превратилась в пепел. Всё остальное было иллюзией. На самом деле, невозможно содрать кожу с гражданского. Я видел, как пытались. Их сердца разрываются, или у них случается инсульт. В любом случае они всегда умирают, а умирание — не то заявление, которое я хотел сделать сегодня. Сегодня речь о причинении вреда. Чтобы приятелям парящего пришлось нести его домой и объяснять своим боссам, что случилось, и что я сказал. Остальные посетители бара обзвонят всех своих знакомых и расскажут им, что видели и слышали. Я умница. Я только что выдвинул по телефону требования всему Лос-Анджелесу, не потратив ни единой из ежемесячных минут.

Когда мистер Акулья Кожа снова становится похож на человека, я роняю его. Он падает на пол и сворачивается в позе эмбриона на куче пепла, в окружении своих светящихся пузырьков.

— Эй, Отец. Не хотите спасти несколько душ?

Я наступаю на светящийся пузырёк и раздавливаю его. Раздаётся тихий вздох, когда кобальтово-синий дымок выходит, поднимаясь, распространяясь и рассеиваясь. Одна душа обрела свободу.

Травен с радостью давит ещё один пузырёк. Кэнди швыряет другой о стену. Бриджит, Видок и Аллегра начинают разбивать их, и спустя секунду весь паршивый бар отплясывает пьяный Ривердэнс[45] на оставшихся пузырьках. Зал наполняется ярко-голубыми струйками, которые поднимаются к потолку и исчезают.

Я с помощью проклятия сжигаю одежду остальных троих Старых Дел. Роюсь в карманах, и мы с Кэнди на двоих находим восемь долларов. Я швыряю их голым идиотам.

— Деньги на проезд в автобусе, мудаки. Убирайтесь.

Они так и делают. Поднимают с пола коматозного мистера Акулья Кожа и выносят его наружу.

Я направляюсь к стойке, и Карлос наливает мне Царской водки. Я пью её медленно. Это даёт достаточно времени Старым Делам, чтобы убраться и, если повезёт, поймать такси, которое согласится подобрать их за огромные чаевые. Грамотный уход — важная часть заявления. Но вы не можете уйти после того, как избили всего одного человека. Люди могут подумать, что у вас просто был на него зуб. Чтобы донести заявление, вам нужно распространить эту боль. Я не имею в виду сжечь ещё чью-нибудь одежду, просто дать понять, что это заявление касается всех, находящихся в пределах слышимости.

Возле двери стоит парочка Фокси Рейнардс. Жулики худу. Вы когда-нибудь задумывались, почему туристы на Голливудском бульваре играют в напёрстки с парнями на автобусных остановках, зная, что проиграют? Мошенничество Рейнардсов — не в самой игре. Любой идиот может научиться фокусу с шариком. Рейнардсы выигрывают, потому что вызывают у вас желание играть, даже если вы знаете, что не сможете выиграть.

Я хватаю за шиворот старшего из них двоих.

— То же самое касается и вас, равно как и остальных подонков. Если вам известно, у кого Шар Номер 8, самым решительным образом убедите их отдать его, потому что вы будете следующими, за кем я приду. Поглядим, скольких из вас, плохих собак, сможет кастрировать городской приют.

А теперь пора уходить.

Я жду на углу и закуриваю «Проклятие». Через несколько секунд меня догоняют остальные. Все вокруг смеются. На этот раз даже Аллегра не выглядит злящейся на меня.

Я не слышу ни слова от Старых Дел. На протяжении следующих нескольких дней их никто не видел. Ни в одном из их привычных баров или ресторанов, ни даже в их деловых офисах на бульваре Уилшир. Вся индустрия залегла на дно.

Я не удивлён, что они смылись. Если они собираются попробовать предпринять какие-то ответные действия, то не будут заниматься этим сами. Наймут кого-нибудь и захотят обеспечить себе хорошее алиби, когда это случится. Не то, чтобы я сидел и ждал, когда мне на голову таинственным образом свалится пианино. Всю следующую неделю я каждый день устраиваю разборки с бандитами, а иногда и по два раза.

Во-первых, большую компанию гопников нагуалей. Их клуб выглядит как самая тупая гаражная распродажа в мире. Всё, от бриллиантов и позолоченных колёсных дисков до сломанных радиочасов и пыльных кассетных проигрывателей, валяющихся непроданными ещё с тех времен, как Атлантида свалила на дно океана.

Во-вторых, я обул пару подпольных казино Людере. Помимо организации азартных игр, они отмывают деньги для сомнительных Саб Роза и гражданских шишек. Эти обязательно вернутся сцапать меня за зад, но было так весело играть за столами блэкджека и рулетки, как рок-н-ролльный Иисус против менял.

В-третьих, я обчистил шабаш Мудрой Крови, части шайки, торгующей контрабандными зельями. Некоторые краденые, но в основном это всего лишь подкрашенная вода и немного опийной настойки или стрихнина для пикантности. Представьте, что вы идёте к какой-нибудь старой бруха[46], чтобы вылечить бабушку от рака, а покупаете что-нибудь столь же полезное, как диетическая кола.

Я не даю спуску и гражданским. Отдубасил в Долине нескольких агентов-призраков. Третьесортных засранцев, покупающих и продающих контракты на-бескрайнюю-синюю-даль знаменитостей второго эшелона. Нынче у любого, считающего себя кем-то, есть контракт на-синюю-даль, связывающий его призрака с актёрским агентством, таким образом позволяя продолжать работать и после смерти. Если вы Мерилин или Мэйсон, то это отличная сделка. Если же вы проигравший кандидат в президенты, певец с единственным суперхитом или сыгравший чокнутого соседа в забытом ситкоме, то не очень. Ваши контракты распродаются мелким сошкам, которые втыкаю вашего призрака в балаган, снимая вас в уличных драках знаменитостей или в снафф-фильмах[47].

Каждой шайке я назначаю разные сроки. Один день. Три. Неделю. Неразбериха — это своего рода заявление, будь то в шайках или на улице. Страх и анархия. Тонны веселья. Возможно, какой-нибудь из банд и удастся всадить в меня пулю, но они знают, что меня трудно убить, а когда мне станет лучше, то я смогу выйти из любой тени и отрезать им часть тела по их выбору.

Должен признать, разбивать головы — это забавно. Такое чувство, что я снова становлюсь самим собой. Играть в сыщика Майка Хаммера может и забавно, но это не то, в чём я лучше всего. Даже ангельская моя часть, разумная и рассудительная, устаёт от этого, особенно когда улики и слухи никуда не ведут.

Я знаю, что нехорошо выпускать аренную часть моей личности в обычный мир, но иногда её сдерживание заполняет мою голову таким количеством яда и ярости, что мне хочется оторвать её. Кэнди понимает, но находясь рядом со мной, она становится готовой включать нефрита и начинать разрывать людей, а я не хочу этого поощрять. Всё это веселье и игры, с которыми она играет с миром… Я знаю, что под всем этим она чувствует то же, что и я. Ей нужно время от времени выпускать зверя, или она умрёт. Вот почему нам хорошо вместе. Ни один из нас не боится другого, потому что, глядя на себя, мы видим худшее из того, чем может быть другой.

По правде говоря, иногда я даже не уверен, то ли набрасываюсь на этих гангстеров, чтобы раздобыть информацию о Шаре Номер 8, то ли просто чтобы отплатить миру за то, что он прячет его от меня. Я не хочу быть чёртовым спасителем человечества. Я едва сдерживаюсь от желания самому уничтожить этот мир. Я знаю, где находится Митра — первый огонь во Вселенной, огонь, который я мог бы выпустить и спалить всё сущее дотла. Не думаю, что когда-нибудь им воспользуюсь, но приятно осознавать, что если Ангра вернутся и начнут разрывать Вселенную на части, то я смогу. Интересно, протяну ли я достаточно в этом пламени, чтобы, когда Вселенная исчезнет, смочь запустить сингулярность, запасной план мистера Мунинна. Это своего рода Большой взрыв в коробке, который запустит появление новой Вселенной. Меня там не будет, как и Кэнди, и Видока, и Бога, и всех остальных, но всё же это может стать сладкой местью всем. Спалить мир. Поджарить Рай и Ад, Ангра и всё остальное, а затем начать что-то новое. Возможно, лучше. Возможно, хуже. Но что-то, что разъебенит всех лицемерных сукиных сынов на свете. Перезапустит сотворение с нуля и снова его возродит.

Мысль о том, что, возможно, мне удастся спасти Кэнди, как не смог спасти Элис, — вот что даёт мне спать по ночам. Мои друзья — это то, что заставляет меня просыпаться и начинать колошматить всё подряд, потому что я ни за что не собираюсь лежать и позволять каким-то старым богам или тому, кто прячет Шар Номер 8, уйти без костылей. Я умру и выползу из Ада, и буду делать это снова и снова, пока от одного из нас ничего не останется. До грёбаного конца грёбаных времён. Аллилуйя.

Пару дней спустя, мы с Кэнди возвращаемся пешком в «Шато» после того, как я опрокинул в кювет «Ауди», на которой мы перед этим влетели на ключную вечеринку некромантов. Ты не жил, пока не вломился к кучке голых бледнозадых некромантов, играющих в «Ночной Плейбой»[48] в полной оживших трупов комнате. В этом случае мне нет необходимости сыпать угрозами. Все знают, зачем я здесь. Мы с Кэнди просто крадём немного пива и оставляем их продолжать свои вонючие развлечения.

Сейчас ранний вечер. Только зажглись уличные фонари. Перед «Шато» собралась толпа. Полиция оцепила пространство перед зданием. Техники из команды сапёров собирают вещи, а команда в защитных костюмах обследует местность с помощью переносных детекторов отравляющих веществ. Это напоминает мне операцию Стражи.

Кто-то воткнул перед отелем позорный шест, чуть дальше по подъездной дорожке от того места, где на неё съезд с Сансет. Шест высотой три метра, с вырезанными по сторонам рунами. Наверху кабанья голова, а под ней драпировка из шкуры с тела. Обычно для позорного шеста используют лошадиную голову. Полагаю, кабан должен служить своего рода оскорблением, наряду с проклятием, но на самом деле эти болтающиеся в воздухе маленькие ножки, купающиеся в синих и красных огнях дискотеки от полицейских машин… это скорее забавно, чем зловеще.

Мы с Кэнди наблюдаем с другой стороны улицы, как команда в защитных костюмах приступает к работе. Они устанавливают покрытую пластиком лестницу и осторожно снимают голову с шеста. Кладут её в плотный пластиковый пакет и запечатывают, словно этот кабан сделан из плутония.

— Кто вообще ещё использует позорный шест?

— Серьёзно. У кого-то большие неприятности с Обществом защиты животных. — Говорит Кэнди.

— На шесте вырезаны какие-то символы. Видишь их?

— Слишком далеко.

— Чёрт. Интересно, удастся мне стянуть фотоаппарат у кого-нибудь из зевак?

— У моего телефона довольно неплохой зум. Попробую сделать несколько снимков.

Мы пересекаем улицу и смешиваемся с толпой. Кэнди исчезает. Когда она заканчивает, я провожу её через тень на углу, и мы выходим в гараже отеля.

Это долгая прогулка через вестибюль отеля. Мне хочется пробраться незаметно. Никто ничего не говорит, но я знаю, что персонал винит мистера Макхита и его странных дружков в том, что возле их дверей появился позорный шест. Мне почти хочется извиниться. Вместо этого я втаскиваю Кэнди в первый открывшийся лифт, и мы поднимаемся наверх. Я знаю, что не стоит заказывать сегодня вечером обслуживание в номере, но при виде того кабана мне захотелось свиных рёбрышек.

Как только мы входим в номер, Кэнди скидывает по электронной почте Касабяну фотографии.

— Я собираюсь принять душ. Мне нужно смыть запах лубриканта и мёртвых сисек, — говорит она.

Я подхожу к месту, где работает Касабян. Большой экран включён на новостной канал. На нём воздушная съёмка сцены у входа.

Команда в работников в защитных костюмах привидений крадутся по Голливуду с частями ритуально убитого животного. Вспыхивают маленькие звёздочки, это туристы снимают на телефоны и фотоаппараты. Они приехали сюда в надежде увидеть каких-нибудь кинозвёзд, а теперь получают полноценный лос-анджелесский паноптикум.

— Кэнди только что отправила тебе крупные планы шеста снаружи. Ты можешь получить их в любой момент…

— Они уже у меня.

— Можешь посмотреть в сети, что они означают?

— Нет необходимости. Я уже знаю.

Он открывает на экране несколько фотографий. На первой изображена группа улыбающихся людей в чём-то, похожем на паршивые самодельные мантии для Ярмарки эпохи Возрождения.

— Узнаёшь кого-нибудь?

— Не-а.

Касабян увеличивает одно из лиц.

— А теперь?

У него борода, но я узнаю его.

— Это Тревор Мосли. Как он со всем этим связан?

— Взгляни на его мантию, Шерлок. Символы соответствуют шесту.

— Я едва могу разглядеть шест.

— Ой.

Он открывает сделанные Кэнди снимки шеста и помещает один рядом с Мосли. Он прав. Многие из скверно вырезанных и вышитых символов на его дешёвой мантии совпадают с теми, что на шесте.

— Итак, что они означают?

— Я ещё не закончил. Взгляни на это. Ты бы сэкономил немного времени, если бы больше внимания уделял Травену.

Касабян открывает сделанный мною снимок наполовину раздавленного трупа Мосли. Приближает наполовину залитую кровью татуировку. Она совпадает с одним из символов на его мантии и на шесте.

— Это то, что я думаю?

Касабян кивает.

— Последняя прогулка твоего парня Тревора по Дороге из Жёлтого Кирпича была с культом Ангра. Это всё время было прямо перед тобой.

— Но я преследовал лишь никчёмных плохих парней. Откуда мне знать, с чего начать поиски поклонников Ангра?

— Возможно, ты напугал их, бегая по всему городу и мочась всем в дома их мечты.

Он помещает три фотографии рядом на экране. Ответ был передо мной всё это время. Но возникает другой вопрос. Почему заводной Тревор Мосли вступил в сговор с культом Ангра? Возможно, Тревор на фотографии настоящий — я не знаю, может ли у автомата вырасти борода — но теперь я как никогда уверен, что тот, что шагнул под автобус, был человеком не больше, чем те, которых мы встретили у Аттикуса. Это также объясняет, почему Самаэль не увидел на нём никаких знаков греха. Тот не был человеком, так что технически ничто из того, что он делал, не было греховным.

Я закуриваю «Проклятие».

— По крайней мере, я хоть до кого-то достучался. Эти гангстеры стали надоедать. Кстати, больше не ищи Тревора. Его не будет в Аду.

— Ты хочешь сказать, что он в Раю?

— Я хочу сказать, что у него нет души.

— Везунчик.

Я затягиваюсь «Проклятием». Что-то меня беспокоит.

— Когда я послал тебе снимок Мосли?

— Ты не посылал. Я взял его.

— Ты взломал мой телефон?

Он поднимает голову и смотрит на меня. Его тело адской гончей при этом тихо жужжит и щёлкает.

— Ты просишь меня что-нибудь взломать, а потом удивляешься, когда я это делаю? Кстати, твоё представление о сетевой безопасности не остановило бы и моллюска с TRS-80[49]. Если когда-нибудь всерьёз озаботишься защитой, спроси меня.

Я хочу разозлиться, но кража этого изображения дала ответ на некоторые важные вопросы. И если я собираюсь злить людей, возможно, мне следует больше узнать о безопасности.

— Как там твоя работа свами[50]? Отыскал братца-барахольщика того парня?

— Вообще-то, да. Он вместе со скрягами и мелкими мошенниками.

— Удачи в получении от него хоть какой-нибудь информации. Освежи свои знания языка жестов.

— Я как раз собирался попросить тебя насчёт этого. Учитывая, что ты хорошо знаком с Адом…

— Нет. Я не буду твоим почтовым голубем.

— Это не услуга, как ты всегда меня просишь. Это деловое предложение. Ты получишь плату за передачу сообщений туда-обратно.

— Не думаю, что мистеру Мунинну это понравилось бы.

— Верно. Я и забыл, насколько ты чувствителен в отношении того, что думают о тебе другие. Развлекаешься, ломая пальцы?

Я стряхиваю пепел с «Проклятия» в пустую бутылку из-под шампанского, которое не помню, чтобы пил.

— Собственно говоря, так и есть. Наверное, мне надо планировать одну-две вспышки ярости в год. Это как съездить в отпуск.

— Я вспоминаю твои заскоки каждый раз, когда смотрю вниз на то, где раньше была остальная часть меня.

— Ты сам взорвал своё тело. Я просто отделил тебя от него.

— Верно. Как не круто с моей стороны расстраиваться.

Касабян допивает стоящую у него на столе банку пива. Сминает её в своей металлической лапе.

— У тебя ещё есть те деньги, которые, по твоим словам, ты спрятал от Святоши Старка?

Святоша Старк — это моя ангельская половина. Несколько месяцев назад он вырвался на свободу и бродил по Лос-Анджелесу, совершая добрые дела и в целом обеспечивая себе головную боль. Среди множества его добрых дел была раздача большей части денег, данных мне коллективом вампиров, Тёмными Вечными.

— Если они тебе нужны, забудь о них. Это по-прежнему мой страховой полис на случай, если ты решишь вышвырнуть меня.

— Господи. Я спас твою жалкую задницу робо-пса от карательного отряда и привёл в лучшее место из тех, где ты когда-либо жил, а ты по-прежнему талдычишь об этом дерьме?

— Прошу прощения. Кто только что говорил о вспышках ярости?

— Я просто хочу убедиться, что есть какие-то наличные.

— Ты их не получишь.

— Они не нужны мне прямо сейчас, — говорю я. — Эти гангстеры продолжают подкупать меня, чтобы я их не убивал. Мне давным-давно следовало начать трясти этих людей.

— Если тебе не нужны деньги, зачем ты о них спрашиваешь?

— Просто что-то вроде инвентаризации активов.

Он разворачивается на своём вращающемся кресле и бросает пивную банку поверх переполненной мусорной корзины.

— Дерьмо. Нас ведь не выпинывают?

— Отель не рад кабаньей голове на качелях на крыльце, но никто ничего не сказал. Пока.

Он поворачивается обратно к ноутбуку. С силой стучит по клавишам, и фотографии исчезают.

— Почему ты не можешь быть милым скучным вором вроде Видока? Его никто никогда не тревожит.

— Он уже не крадёт так часто. И он хорош в этом. У меня хорошо получается всё ломать. Разница в том, что люди не всегда замечают, когда пропадают их бриллианты, но знают, когда их ноги выгибаются не в ту стороны.

— Подумай о моём предложении. Заработай немного денег честным путём. Возможно, тебе не помешает завести ещё несколько друзей в Даунтауне.

— В этом, возможно, ты прав.

По телевизору репортёр пытается взять интервью у копа, но стоящие позади них изображают из носов свиные пятаки и хрюкают.

— Ещё одно. Если когда-нибудь заметишь в Даунтауне Медею Баву, дай мне знать. Считается, что она скрывается вместе с Деймус, но я не доверяю этой мстительной ведьме.

— Она Инквизиция. Даже молоко для её хлопьев берут у злых коров.

— Просто дай мне знать, если увидишь её. И держись подальше от моего телефона.

— Не волнуйся. Я не видел ни одной из тех личных фотографий, что прислала тебе Кэнди.

— Пошёл нахуй.

Звонит телефон в номере.

— Алло, мистер Макхит?

— Да.

— Для вас прибыл конверт. Прислать его наверх?

— Вы имеете в виду конверт-конверт? Мне не нужны никакие посылки.

— Нет, сэр. Это просто конверт.

— Ладно. Пришлите его наверх.

Я выхожу из дедушкиных часов и жду коридорного. Тот поднимается на лифте и передаёт мне пакет. Я протягиваю ему настольную лампу.

— Все деньги у моей девушки, а она спит, но, мне кажется, эта лампа от «Тиффани», так что Счастливого Рождества.

— Спасибо, сэр, — отвечает он так, словно подобное происходит с ним постоянно.

Я жду, пока он зайдёт в лифт, прежде чем вернуться через часы. В пентхаузе я вскрываю конверт. Он из плотной бумаги кремового цвета с окантовкой из тонкого золотого орнамента. Очень дорогой. Внутри записка из трёх слов:

Прекрати это.

Блэкбёрн.

Добавляю его в список людей, которые могли бы установить тот позорный шест, хотя это не совсем его стиль. Это означает, что моя игра действует на нервы, по крайней мере, двум людям. Остаётся всего четыре миллиона.

Мне неожиданно звонят, и я направляюсь в «Бамбуковый дом кукол». Захожу внутрь, чтобы выпить и подождать. Я несколько раз роняю имя Деклана Гарретта. Пусть люди знают, что я ищу его. Какого чёрта? Попытаться стоит. Аллегра появляется спустя несколько минут в джинсовой куртке поверх хирургического халата, выглядя так, словно пришла прямо из клиники. Мне нужно это перекурить. Я выхожу наружу, и она следует за мной.

Мы доходим до конца здания в переулке. Я закуриваю, а Аллегра прислоняется к стене, скрестив руки и ноги. Она нервничает. Как и я. Мы уже несколько месяцев не оставались наедине. С тех пор как она узнала, что я играл роль Люцифера.

— Спасибо, что согласился встретиться, — говорит она.

— Нет проблем. Итак, зачем мы здесь? Прости, если я прямолинеен, но, если ты собираешься орать на меня и называть злом, может, начнёшь? Я слышал, внутри есть выпивка.

— Если бы я просто хотела наорать, то могла бы сделать это по телефону.

Она чуть улыбается мне, чтобы показать, что шутит, но я не улыбаюсь в ответ.

— Я просто пытаюсь понять, — говорит она.

— Вместо того чтобы говорить мне, что у тебя есть вопросы, почему бы просто не задать их?

— Ладно. Ты в самом деле был Люцифером? Расскажи мне об этом. На что похож Ад?

— Не то, что ты думаешь. Ад — такое же место, как и любое другое. Я в основном был в столице, Пандемониуме. Это такой же город, как этот. Адовцы живут и работают там. Там есть рынки, бары и рестораны. Есть копы и армия. Даже церковь. Это место находится на последнем издыхании. Новый Люцифер пытается снова собрать Шалтая-Болтая, но я не думаю, что у него это получится.

Аллегра крепче прижимает руки к груди.

— Каково это — быть Люцифером?

— Думаешь, он подкручивающий усы злодей и искуситель? Вот тебе правда. В основном он канцелярская крыса. Думаешь, Ад функционирует сам по себе? Быть Люцифером больше похоже на самую дерьмовую работу менеджера среднего звена во Вселенной. Большую часть времени я тратил на совещания с мудаками или прячась от совещаний с мудаками.

— Люцифер забирает души людей.

Я затягиваюсь «Проклятием».

— Большинство отправляющихся в Ад людей не нуждается в его помощи. Большинство из оставшихся — это идиоты, продавшие свои души за славу, деньги, за что угодно. В любом случае первый Люцифер от всего этого отказался. Сейчас он вернулся на Небеса. В любящие объятия твоего драгоценного Господа.

— Это означает, что есть другой Люцифер, верно? Какой он?

— Он приятнее меня или Самаэля. Но он облажался. Я не был хорош в дьявольских делах, а он, скорее всего, лишь незначительно лучше. Но он будет больше стараться, чтобы сделать Ад лучшим местом для всех, кто застрял там, внизу.

— Кто он?

Я качаю головой. Выпускаю дым.

— Я не могу тебе этого сказать. Это слишком сложно. Но скажу тебе вот что: сейчас проблема не в Дьяволе. В Боге. Он не очень-то достойно стареет.

Она устремляет взгляд вдоль улицы, словно пытаясь собраться с мыслями, затем снова на меня.

— Так странно говорить о Вселенной, словно Ад — всего лишь ещё один небольшой городок за холмом. И хорошие люди не так уж хороши, а плохие — не так уж плохи.

— Я этого не сказал. Ад — плохое место, полное вероломных монстров, готовых убить тебя, не моргнув глазом. Но некоторые монстры достойны уважения. Больше, чем иные небесные жулики с ореолом.

— То, что ты рассказываешь, не совсем то, чему меня учили, или о чём я когда-либо мечтала.

— Что есть, то есть. В большой схеме вещей мы практически ничего не значим. Дьявол не ненавидит нас. Как и Бог, но в конечном счете мы всего лишь насекомые на его ветровом стекле. Вселенная получилась не так, как он хотел, а теперь он висит на волоске, как и все мы.

Она открывает рот, словно собирается что-то сказать и закрывает его. Я щелчком отправляю окурок «Проклятия» в переулок.

— Прости, что я так разозлилась, — говорит она. — Трудно всё это принять.

— Забудь. В этом дерьме любому трудно разобраться. Я не хочу.

— Та вещь, которую ты ищешь…

— Комрама Ом Йа.

— Она должна спасти мир от того, что грядёт?

— Если нам повезёт.

— То есть, ты снова тот парень, который спас мир и убил всех зомби?

— Я никогда не переставал быть им. Но по большей части я просто пытаюсь не дать взорвать всё, что меня волнует. Ты можешь представить Вселенную без «The Searchers»[51]? Я не могу.

Она отлипает от стены. Стряхивает пыль с рукава.

— Тебе понадобится помощь.

— Возможно.

— Ладно.

— «Ладно», что?

— Я помогу.

— Спасибо.

Как вам? Люди всё же могут удивлять. Интересно, не говорила ли она с Кэнди за моей спиной? Что бы ни случилось, будет приятно больше не чувствовать нас врагами. Но тут что-то ещё. Что-то, чего она недоговаривает. Она напряжена ещё больше, чем прежде. Трёт костяшками пальцев нижнюю губу.

— Мне нужно попросить тебя ещё кое о чём.

— О чём?

— Как неудобно. Ты, наверное, думаешь, что я пригласила тебя сюда и сказала, что помогу, лишь потому что мне что-то нужно.

— Это зависит от того, что тебе нужно.

Я выстукиваю ещё одну сигарету и закуриваю, ожидая, пока она соберётся с мыслями.

— Помнишь, как мы впервые встретились в «Макс Овердрайв»? Я сказала, что не всегда была хорошим человеком. У меня был парень. Он был наркодилером, и когда отправился за решётку, я потратила его деньги на учёбу, потому что больше не хотела такой жизни.

— А теперь он выходит.

Она кивает.

— Он позвонил мне.

Она протягивает два пальца, чтобы попросить мою сигарету. Я даю её ей. Я и не знал, что она ещё курит. Она делает крошечную затяжку и чуть не выкашливает все лёгкие.

— Он хочет свои деньги?

— Нет. Да. Но он хочет и меня. Только я люблю свою жизнь. Я люблю Эжена. Я не могу вернуться к тому, что было.

— Где он?

— В Вакавилле[52]. Он выходит в конце недели. Он знает мою старую квартиру.

— Ты всё ещё живёшь там? Я думал, ты переехала к Видоку.

— Я храню там вещи, и мы храним там часть его барахла.

— Парень знает адрес?

Я прислоняюсь к стене, и она прислоняется рядом со мной. Мы стоим плечом к плечу, но ей легче говорить, не глядя на меня.

— Да. Я даже не стала её запирать. Замки никогда его не останавливали.

— Я позабочусь об этом.

Она кладёт свою руку на мою.

— Пожалуйста, не убивай его. Я хочу, чтобы он уехал, но не хочу, чтобы было такое чувство, будто я купила контракт на его убийство, чтобы просто иметь возможность спрятаться в своей новой прекрасной жизни.

— Я постараюсь, но некоторые люди, они просто не слушают.

— Пожалуйста.

Кажется, она искренне переживает, прося меня. Что я должен был ответить на это?

— Ладно.

Она поворачивается и обнимает меня. Говорить об Аде, а теперь это признание. Ей было тяжело. Думаю, она плачет. Она слегка шмыгает носом.

— Не вытирай нос о мое пальто.

Она рассмеялась.

— Эжен говорил, что ты согласишься, но я не была уверена.

Мимо нас дважды проехал «Лексус» кремового цвета. Теперь он останавливается. У вышедшего парня стрижка, стоящая как удаление аппендицита. На нём очки без оправы и элегантный, но консервативный синий костюм. Он вполне мог быть инвестиционным банкиром.

— Мистер Старк. Не откажетесь проехать со мной?

Аллегра делает шаг в сторону. Я качаю головой.

— Я с подругой.

Он делает жест в её сторону.

— Если хотите, она тоже может поехать.

— Хорошая машина, но нам и здесь хорошо. Я бы пригласил тебя выпить, но не думаю, что это заведение в твоём вкусе.

Банкир улыбается, обходит машину и становится с нашей стороны.

— Здесь нет ничего дурного. Это просто встреча, чтобы обсудить возможное трудоустройство.

— С кем?

— С Норрисом Ки.

— Кто это?

— Самый богатый человек в Калифорнии.

— Никогда о нём не слышал.

— Именно.

Я поворачиваюсь к Аллегре.

— Хочешь сесть в машину к этому милому мужчине? Он говорит, у него есть конфеты и щенок.

Она машет головой.

— Не думаю.

Я пожимаю плечами.

— Вы слышали леди. Неинтересно.

Он делает пару шагов в нашу сторону.

— Уверяю вас, это для вашей же пользы. Позже, если вы решите, что вам не нужна эта работа, то можете просто…

В стену ударяется пуля, затем ещё две. Я толкаю Аллегру в переулок. Банкир пригибается за своей машиной, и утиной походкой начинает обходить её спереди. Выстрелы раздаются быстрее. Может, три или четыре ствола. Судя по звукам, «АК». Беспорядочная стрельба поливает машины и стену позади меня, заставляя других курильщиков с криками вернуться в бар.

Я стою на коленях на тротуаре. Пытаюсь добраться до переулка, но летит слишком много пуль. То же самое, когда я пробую вернуться в «Бамбуковый дом». Банкир уже снова в «Лексусе». Он открывает пассажирскую дверь. Больше некуда деваться. Я ныряю головой вперёд на пассажирское сиденье.

Я выжидаю, думая, что Банкир вывезет нас отсюда. Но он парализован, уставившись на стрелков в зеркало заднего вида. Теперь они целятся в автомобиль. Пули пробивают багажник и заднее стекло. Я пригибаюсь, хватаюсь за руль и давлю на газ. Надеюсь, на улице никого нет, потому что я ни черта не вижу.

Через полквартала стрельба прекращается. Я нажимаю на тормоз, и нас с Банкиром болтает внутри машины.

Я поднимаю голову ровно настолько, чтобы увидеть машину стрелявших, белую «Миату»[53], дым из-под её колес, когда она разворачивается на сто восемьдесят градусов и на всех парах уносится прочь от нас.

Я смотрю на Банкира. Тот опустил голову на руль, тяжело дыша и пытаясь восстановить дыхание. Этому не способствует и то, что я достаю пистолет и приставляю к его голове. Я смотрю в переднее и заднее стёкла, чтобы убедиться, что к нам никто не приближается. Сильнее вдавливая пистолет в висок Банкира, я говорю:

— Ты только что подставил меня? Устроил небольшую драму, чтобы я сел в машину?

Он с трудом дышит и поднимает правую руку. Та вся в крови. У него нет безымянного пальца.

— Хотел бы я, чтобы мы были настолько умными, — говорит он.

Я убираю пистолет и открываю пассажирскую дверь.

— Я поведу. Перелезай сюда.

Я обхожу машину и забираюсь на водительское сиденье.

— Ты отвезёшь меня домой?

— Нет, я собираюсь познакомиться с самым богатым человеком в Калифорнии. Какой адрес?

Банкир называет. Он достаёт из нагрудного кармана пиджака носовой платок и обматывает им кровоточащую руку. Руль весь в крови. Она липнет к моим ладоням, пока я веду машину.

— Норрис Ки из Саб Роза?

Он качает головой и пытается пристегнуться левой рукой. У него ничего не выходит, и он сдаётся.

— Нет. Он просто обычный человек.

— Сомневаюсь.

Сколько раз в своей жизни я получу приглашение от самого богатого человека в Калифорнии? Зачем такой человек хочет нанять меня? Можно хотя бы взглянуть. Вряд ли стоит прямо сейчас возвращаться в «Бамбуковый Дом». Если кто-то соберётся снова стрелять в меня, пусть лучше это будет в машине с незнакомцем, чем в баре со знакомыми мне людьми. Плюс, мне хочется увидеть Ки. Взглянуть на настоящего всамделишного миллиардера. Такие как он вообще люди? Он спит на куче весталок? Летает в ванную на реактивном ранце? Посыпает еду золотой пылью и платиной, как обычные люди солью и перцем? И, чёрт возьми, что за имя такое, Норрис?

Может, Ки и гражданский, но деньги — это волшебство, доступное каждому. Он купил себе особняк Саб Роза.

Мы в заброшенном зоопарке в Гриффит-парке. После короткой прогулки мы проходим через старую бетонную ограду. Она большая и массивная, словно для больших кошек или медведей. Внутренние стены покрыты граффити любителями поп-культуры и бесталанными граффитчиками. Банкир подходит к случайной трещине в полу и нажимает несколько точек на бетоне, словно массажист, делающий точечный массаж. Трещина со скрипом открывается на петлях, как люк. Он выглядит плохо. Бледный и покрытый испариной, но он следит за своими манерами. Он протягивает здоровую руку, приглашая гостя войти первым. Почему бы и нет? Я вхожу в люки каждый день.

Здесь мраморная лестница, и на мгновение кажется, что мы вернулись во времена древних Афин. Как раз под зоопарком я и представлял, где живёт древний греческий царь. Мрамор повсюду. Ионические колонны поддерживают высокие потолки. На полу в залах квадратные плиты светлого и тёмного мрамора образуют шахматный узор. В каждый закуток втиснуты возвышающиеся статуи богов и богинь. Не удивлюсь, если Ки появится в развевающихся пурпурных одеждах с лавровым венком на голове.

Банкир держится, но угасает прямо на глазах. Он проводит меня в кабинет, оформленный в том же греческом стиле, но на резном столе красного дерева присутствуют телефон, компьютер и множество пузырьков с рецептурными таблетками. На стенах висят три плазменных телевизора, все настроенные на разные деловые каналы. Из панорамного окна открывается вид на Лос-Анджелес, но не на этот Лос-Анджелес. Самое высокое здание, может, этажей десять. Это Лос-Анджелес из далёкого прошлого. Возможно, из тридцатых, когда было построено большинство крупных вольеров зоопарка.

Минуту спустя кто-то входит. Даже смешно. Я тотчас узнаю его. Это Тревор Мосли, но Мосли, которому на добрых пятьдесят лет больше. Норрис Ки.

Он слегка сутулится и ходит с тростью. На нём белая рубашка на пуговицах, кремовые слаксы и мягкие чёрные тапочки. Всё это было бы неинтересно, если бы всё в этом доме не кричало о греческой формальности, и вдруг дедушка, готовый к послеобеденным шашкам и пудингу в доме престарелых.

— Рональд, ты выглядишь, как мертвец, — говорит Норрис Банкиру. — Ступай к моему врачу.

— Спасибо, сэр, — отвечает Рональд, зажимая свою кровоточащую руку. Он всё ещё достаточно хорошо владеет собой, чтобы кивнуть мне перед уходом.

Помимо Ки, в комнате только два телохранителя. Массивные сукины сыны, от которых так и разит стероидами. Они ждут в противоположных углах комнаты, не двигаясь и не говоря ни слова. Они выглядят приросшими к месту, как статуи Титанов. Но, держу пари, могут двигаться довольно быстро, если их спровоцировать.

— Ну и сколько вас? — спрашиваю я.

Ки ковыляет к тёмно-синему с золотом бархатному дивану и не спеша опускает кости на подушки, совершенно не торопясь отвечать мне.

— Ты имеешь в виду моих симулякров? Обычно не более двух-трёх одновременно на каждом континенте. Кроме Антарктиды, конечно. Я не коллекционирую пингвинов.

Он улыбается. Морщины на его лице напоминают мне потрескавшиеся дороги в Пандемониуме после землетрясения.

Я качаю головой.

— Вы плохо считаете. Я повстречал троих вас за последние несколько дней. Одного с Декланом Гарреттом и ещё двоих с Аттикусом Роузом.

— Да. У Аттикуса всегда есть несколько запасных на случай несчастного случая.

— С теми обоими, что были в мастерской Роуза, и произошёл несчастный случай. Я сжёг их.

Ки поджимает губы.

— Какая потеря. Ничего. Велю Аттикусу сделать ещё несколько.

— Знаете, где он?

— Я знаю, где находится каждый.

Ки скрещивает длинные ноги и снимает со своих брюк несколько ворсинок.

— Что за история с вашим клоном по имени Тревор Мосли? Он перебрал все здешние религии и в итоге зависает с психами Ангра Ом Йа?

— Мои маленькие Треворы, Фредерики, Полы, Уильямсы и другие внедрились в различные группы по всему миру. Группы, которые обладают или могут стать обладателями предметов, которые я хочу.

Я так и знал.

— Вы хотите Шар Номер 8.

— Комрама. Да. Тревор собирался купить его у них. Если понадобится — отобрать. Потом он… то есть я — выяснил: у них его нет. На самом деле они — как и я — искали его. Всё указывало: он у тебя.

— Но у меня его нет.

— К моему большому разочарованию.

Ки делает преувеличенно печальное лицо.

— Вы вели дела с Декланом Гарреттом? Вам следует быть осторожнее. Он пытался взорвать вас.

Ки отмахивается.

— Я бы никогда не вёл дел с Декланом. Он мошенник. В любом случае я знал, что у него его нет.

— Откуда?

— Потому что он предложил мне его по хорошей цене. Он бы никогда так не поступил, если бы имел Комраму.

Ки опирается на трость и подлокотник дивана и медленно поднимается на ноги. Я почти готов помочь старику, но у меня есть ощущение, что если я хотя бы дёрнусь, то получу кучу треснутых позвонков благодаря двум горам мяса по углам.

Ки подходит к своему столу. На дальнем конце стоит бутылка коричневого пойла.

— Выпей со мной, Старк.

— Мне не хочется пить.

— Меня не волнует, хочешь ли ты пить. Мы собираемся вести дела, а дела решаются за выпивкой.

— У вас ведь нет Царской водки?

— Боюсь, что нет.

— Тогда «Джек Дэниелс».

Он смеётся.

— Конечно, это то, что ты пьёшь.

— Что это значит?

— Это то, что ты пил в молодости, но, учитывая твои уникальные обстоятельства, у тебя не было шанса вырасти из этого.

— Полагаю, Ад можно назвать уникальными обстоятельствами. Но, как и всё, он наскучивает. Я имею в виду, что на протяжении стольких лет только и делаешь, что боишься, верно?

Он наливает себе выпить в тяжёлый хрустальный бокал.

— Понятия не имею. Я никогда не боюсь. Моё неприличное богатство ограждает меня от подобных вещей.

— Вот почему я никогда не слышал о вас?

Он отпивает из своего бокала.

— Некоторые используют свои деньги, чтобы попасть в список «Форбс» богатейших людей. Другие используют их, чтобы не попасть.

— Должно быть, здорово обладать такими возможностями.

— Так и есть, — и он одаривает меня улыбкой, которая делает его на двадцать лет моложе. — Принесите мистеру Старку его «Джека Дэниелса».

Один из Титанов отходит от стены и покидает кабинет.

— Вы знаете, что такое Шар Номер 8? — спрашиваю я.

— Мне всё равно, каково его назначение. Это древний предмет необычайной красоты, и это всё, что меня волнует. У меня самая большая в мире коллекция так называемых смертоносных и апокалиптических религиозных артефактов. Это не просто болезненное любопытство. Это общественная деятельность, потому что сменившиеся правящие альянсы и соперничающие религиозные секты уничтожили бы многие из этих предметов. Время от времени я даже открываю свою коллекцию для музеев и учёных. Возможно, твой друг, отец Травен, хотел бы её осмотреть? Уверен, он счёл бы мою коллекцию интересной. Конечно, ему придётся подписать соглашение о неразглашении.

— Это оружие.

Ки болтает жидкость в бокале.

— И магия, а для вас, Саб Роза, всё магическое вне пределов понимания нами, простыми смертными. Что ж, сынок, я видал магию. Чёрт, я живу среди магии, и меня это не сильно впечатляет.

Я устаю стоять и присаживаюсь на диван. Мне хотелось посмотреть, как выглядит эта куча денег, но теперь меня раздражает и этот особняк, и абсолютная уверенность Ки в своей пуленепробиваемой жизни.

— Но вы же понимаете, что мне не очень хочется продавать оружие незнакомцу.

Он ставит свой бокал и задумывается.

— Если коллекционер покупает, скажем, древний пулемёт Гатлинга, разве это означает, что он собирается грабить банк? Конечно, нет. Он восхищается этим предметом самим по себе.

— И всё же.

— Ты сказал, что у тебя его нет.

— Если бы он и был, то не продавался бы.

— Мне жаль это слышать.

— Мне жаль, что я не получу целое состояние, которое вы собирались предложить мне, но ничего не поделаешь.

— Мне начинает казаться, что, возможно, он всё-таки у тебя.

Я наклоняюсь вперёд.

— Кстати, что вы там сказали, что не боитесь? Чушь собачья. Я могу читать людей. Вы полны страха. Вы как Гитлер в своём бункере, который просто ждёт, когда коммуняки возьмут штурмом Берлин и убьют его. И все эти Треворы, или как вы их там зовёте, вы создали их не для того, чтобы просто ради удовольствия собирать смертоносные предметы искусства. Вы ищете способ увильнуть. Вы не хотите умирать.

Он откидывается в своём кресле.

— Какой человек не ищет способа избежать смерти? Однако, уверяю тебя, я не собираюсь умирать. Но искусство — это не что иное, как понимание форм. Полагаю, немного болезненно для большинства людей, но мы не можем отрицать свою истинную природу, не так ли, Сэндмен Слим?

Его сердцебиение и ритм дыхания не меняются. Он действительно хороший лжец, если говорит правду. Он действительно считает, что победил смерть, и что он просто заядлый коллекционер. Не знаю, к лучшему это или к худшему. Не знаю, что хуже, хотеть Шар Номер 8, потому что думаешь, что тот обладает магией, которая сделает тебя бессмертным, или просто хотеть поставить его на полку со своими наградами по боулингу?

— Позвольте сказать ещё раз, для протокола. У меня нет Комрамы.

Ки вздыхает. Берёт ручку и несколько секунд пишет какие-то каракули в блокноте.

— Боюсь, я тебе верю. Будь ты человеком другого склада, я бы приказал стоящему вон там в углу Шону причинять боль тебе или одному из твоих друзей, пока не буду окончательно убеждён.

— К счастью для вас, вы непредвзяты. Тронете моих друзей, и я убью вас.

— Естественно. Как я уже говорил, я знаю, что угрожать тебе бессмысленно и, в любом случае, я не хочу, чтобы мы были врагами. Ты знаешь, у кого Комрама?

— Я знаю, у кого он был.

— Лучше, чем ничего. Давай оставим всё как есть. Если и когда ты вернёшь этот предмет, пообещай, что не продашь его никому другому, и мы сможем расстаться по-хорошему.

— Я не хочу никому продавать его.

— Отлично. От этого и будем отталкиваться.

— Держитесь от моих друзей подальше.

Ки встаёт, но на этот раз быстрее. Он рад, что стал чуть ближе к Шару Номер 8.

— Если ты приложишь все усилия, чтобы найти это устройство, я постараюсь проявить терпение. А пока мы закончили. Я попрошу кого-нибудь отвезти тебя домой.

— Вы знаете, где я живу?

— В «Шато Мармон», конечно же. Прекрасное место. В своё время я трахал там много очаровательных старлеток.

— Спасибо, что поделились. Водитель может высадить меня там, где меня подобрали.

— Как пожелаешь.

Входит лакей с моей выпивкой и куском бумаги. Он протягивает его Ки, который просматривает его.

— Просто поставь напиток, Джеффри. Мистер Старк уходит.

Ки ещё несколько секунд изучает бумагу. Мне это не нравится. Наконец, он произносит:

— Наверное, тебе интересно, кто стрелял в тебя несколько минут назад?

— Ваши машины отслеживаются?

Он поднимает на меня взгляд.

— Естественно. Как еще я бы узнал номер машины, стрелявших в тебя? Предположительно, этот автомобиль украли со стоянки подержанных машин неподалёку от аэропорта Лос-Анджелеса.

— Предположительно?

— До этого это был прокатный автомобиль из парка «Сити Ранэвэй». Им владеет небольшая компания из Сан-Франциско, которая, в свою очередь, принадлежит гораздо более крупному транспортному конгломерату в Цюрихе, инвестирующему в основном в воздушные и морские транспортные компании.

— Спасибо. Позвоню своему брокеру.

— Основной акционер их подразделения морских перевозок — Насреддин Ходжа.

Вот дерьмо.

— Главарь Старых Дел?

По тому, как рассмеялся Ки, я понимаю, что так и есть. Он складывает листок бумаги и протягивает обратно принёсшему его лакею.

— Мелочь, которая может тебя заинтересовать — Цюрих также является родиной нашего собственного знаменитого Сарагосы Блэкбёрна, хотя тот любит принижать своё международное происхождение.

— Он тоже из этой компании?

— Насколько мне известно, нет.

— И вы бы знали, если бы он был.

— О, да. До свидания, мистер Старк.

Я направляюсь к выходу в сопровождении одного из Титанов Ки, когда он произносит:

— Конечно, есть вещи, которые проходят даже мимо меня. Даже я не знаю всех, кого знает Сарагоса.

Я оборачиваюсь.

— Теперь вы просто стебётесь надо мной.

Ки улыбается.

— Хорошего вечера в «Шато». Если ещё не пробовал утку, попробуй. За неё стоит умереть.

Титан отвозит меня обратно к «Бамбуковому Дому Кукол» на внедорожнике «Мерседес». Он включает радио на классической станции достаточно громко, чтобы был предлог не разговаривать со мной. Я иду в бар и напиваюсь. Лиф в футболке Голливудской Аллеи Славы просит автограф. Я слишком устал, чтобы отказать.

Итак, Насреддин Ходжа хочет моей смерти. Становись в очередь, приятель. Но сказал ли Ки правду о той машине? Он похож на человека, который всегда делает ставки на шесть углов[54]. Он с тем же успехом мог попытаться спровоцировать меня убить Ходжу. Интересно, не этим ли занимался Блэкбёрн, когда отправлял меня к Брендану Гарретту. Кажется, теперь я понимаю, что это за символ на зажиме для денег. Это не Золотая Стража. Логотип, лично разработанный Аэлитой, который был на всех телохранителях Блэкбёрна, когда она работала на него. Это означает, что Брендан Гарретт, скорее всего, в какой-то момент тоже работал на Блэкбёрна. Тот послал бы кого-нибудь из своих людей начистить Брендану морду, но тут ввалился большой тупица я, практически умоляя его отправить меня. Наверное, он понял, что Брендан вытащит пистолет, и мне придётся его убить. Он погадал на Брендана на кофейной гуще и увидел, что тот скоро умрёт, и захотел ускорить этот процесс. Я могу понять, почему он хотел, чтобы я сделал за него грязную работу, но знал ли он о бомбе в чемодане? Был ли он настолько разозлён, что я ему отказал, что надеялся избавиться сразу от двух нелояльных мудаков? Если да, то у меня проблемы. Если нет, то это хорошая новость для меня. Это означает, что, поскольку я частично ангел, то он не может прочесть моё будущее, по крайней мере, чётко. Однажды это может пригодиться.

А я-то был уверен, что у нас перемирие. Вот что я думаю, когда выхожу из «Пончиковой Вселенной» с полным пакетом жирной смерти. Мой предыдущий поход во «Вселенную» был прерван стрельбой. А этот увенчан поджидающими меня на парковке вампирами.

Полагаю, сегодняшний урок — никогда не доверять кровососам. И всё же, это разочаровывает. Мы несколько месяцев не попадались друг другу на пути, а теперь внезапно оказываемся в «Вестсайдской истории». Я кладу пончики в кузов пикапа и обдумываю варианты, что не занимает много времени. Я окружён. Они все против меня, и некуда бежать. Сражайся или умри. И вот я тут, размышляю, что никто другой не смог бы огрести больше дерьма в подобный день.

Их четверо. Двое мужчин и две женщины. Они образуют свободный круг вокруг меня и приближаются по медленной спирали, с каждым шагом сужая круг. Пытаются вывести меня из себя. Это могло бы сработать, если бы двое из кровососов так не нервничали. Пожилая женщина и мальчик со шрамами от угревой сыпи. Очевидно, они новички в этой вампирской игре. Вероятно, они увязались, чтобы немного поднабраться уличного опыта.

Один из них двигается с хищным спокойствием. Он вожак. У него молодое лицо в обрамлении кудряшек в афро-белом стиле. На нём красная куртка милитари, блестящие атласные брюки и остроносые туфли. У парня серьёзный комплекс Джимми Хендрикса. Одна из женщин наряжена в дорогие, сшитые на заказ готические шмотки. Пожилая женщина и парень с угрями исключительно из комиссионки. Себе на заметку: у девушки-гота на концах ботинок острые стальные наконечники.

Я жду, когда банда сделает ход, а они ждут меня. Странно. Они все должны были уже наброситься на меня. Я не собираюсь доставить им удовольствие, нанеся удар первым. До тех пор, пока пончики в целости и сохранности, мне некуда торопиться.

Пожилая женщина бросается на меня первой, подняв руки, будто когти, и шипя, словно пересмотрела ночных фильмов про монстров. Я делаю шаг в сторону и пинаю её в зад, когда она проносится мимо, отправляя её плашмя в «Приус». Срабатывает сигнализация, и это действительно раздражает, потому что заглушает звук шагов, приближающихся ко мне сзади.

Следующей на меня бросается девушка-гот. Как я и полагал, он более опытная, чем малыш и вторая женщина. Её ногти заострены, так что она тоже изображает когти, но нападает быстро и пригнувшись, целясь в живот. Пытается выпотрошить меня как кошку. Когда я пытаюсь поставить блок, она салит меня в бедро одним из своих остроносых ботинок. Пипец, как больно. Думаю, она пустила кровь. Глупо с моей стороны было позволять ей это сделать.

Прыщавый парень следующий. Он подпрыгивает в воздух и опускается, как грёбаная банши, целясь своими тяжёлыми рабочими ботинками мне в лицо. Круг уже достаточно плотный, так что я не могу с лёгкостью уклониться в сторону. Мне приходится уворачиваться в последний момент, позволяя его ногам проплыть мимо, но поймав часть его веса на свою грудь, я опрокидываюсь на спину. Он пытается снова прыгнуть на меня, но я перехватываю его своими ботинками и переворачиваю прямо на девушку-гота. Я жду, что Хендрикс сделает свой ход, но он просто одаривает меня улыбкой с белоснежными клыками.

Когда он оказывается вне поля моего зрения, то пытается прыгнуть на меня. Как и девушка-гот, он опытнее. Я наношу обратный удар, и он уворачивается с невероятной вампирской скоростью. Но я тоже быстр. Когда я вижу, что он разворачивается, то ныряю и врезаюсь в него плечом, прямо в область яиц.

Это самая странная бандитская драка, в которой я когда-либо участвовал. Думаю, они играют со мной. Вместо того чтобы ринуться на меня всем скопом, они нападают по одному за раз, словно мы в старом фильме «Братьев Шао»[55]. Возможно, это и чьё-то представление о хорошем времяпрепровождении, но не моё.

Пожилая женщина снова бросается на меня. Я подражаю её боссу и уворачиваюсь с пути. Обычно это то, чего я никогда не делаю. Не поворачиваюсь спиной к врагу. Но некоторые правила созданы для того, чтобы их нарушать. Вращение скрывает, как моя рука лезет в пальто за наацем. Она выстреливает его, как копьё цян, а женщина движется так быстро, что натыкается прямо на него. Лезвие распарывает ей лицо. Она кричит, её нижняя челюсть болтается на ветру, повиснув на нескольких лоскутах серого мяса.

Возможно, эта женщина приходится прыщавому парню тётей или ещё кем-то. Он в слепой ярости набрасывается на меня. Идеально. Тупо. Он даёт мне шанс сделать то, чего я не делал несколько месяцев. Я тычу рукоятью нааца ему в грудь, достаточно сильно, чтобы оглушить его на секунду. Шагнув позади него, я вонзаю наац так, что острие проходит насквозь через спину и выходит у него между рёбер. Когда я поворачиваю рукоятку, конец раскрывается тремя загнутыми назад крюками. Я наваливаюсь всем весом и изо всех сил дёргаю наац обратно. Малыш всё ещё лапает себя, когда я вырываю его позвоночник — этому трюку научила меня Бриджит, когда мы охотились на зомби. Малышу хватило времени протянуть назад руку и коснуться своих обнажённых позвонков, прежде чем его туловище обмякло, и он превратился в пепел, подняв облако мелкой пыли. Я выкашливаю из лёгких зубастого ублюдка.

— Тпру! — кричит Джимми Хендрикс. Он поднимает руки, держа нижнюю прямо, а верхнюю поперёк буквой «Т».

— Тайм-аут, чувак. Тайм-аут. Какого хера ты сделал с Филом?

— Прикончил его тупую мёртвую задницу.

— Зачем?

— Чёрт возьми, мистер Роджерс. Кучка кровососов достаточно долго пинает и бьёт парня, чтобы тот начал думать, что на него напали.

— Ты такой мудак. Мы просто дурачились.

Девушка-гот прижимает ко рту руку в кружевной перчатке.

— Чувак, у нас проблемы, — говорит она.

— Неужели, Шерлок, — отвечает Хендрикс.

— Ребятишки, не желаете просветить меня, что это только что было?

Хендрикс зажимает голову руками и раздражённо поворачивается на триста шестьдесят градусов.

— Блядь. Мы должны были передать сообщение и просто подумали, что сперва немного повеселимся.

— А я всё испортил. Ну простите. Что за сообщение?

— Нннннн, — говорит пожилая женщина, пытаясь говорить, удерживая на месте сломанную челюсть.

— Сообщение?

Хендрикс смотрит на меня, словно мечется взад-вперёд между полнейшей паникой и оцепенением.

— Тихо хочет завтра вечером встретиться с тобой в клубе.

Тихо — новый босс Тёмных Вечных. Я слышал, что Джейми Кортазара, предыдущего босса, проткнула вольный охотник Бела. Очень жаль. Однажды тот дал мне дипломат, набитый стодолларовыми купюрами. Я подарил ему бесплатный прокат фильмов в «Макс Овердрайв». Но Тихо тоже ничего. Тоже умная. Как и Кортазар, она однажды заверила меня, что «Тёмные Вечные» на латыни звучит гораздо более пугающе.

— Если Тихо зовёт меня, чтобы начать требовать купить Шар Номер 8, то может поцеловать в зад меня, тебя, выкопать Гэри Купера, и поцеловать в зад и его.

— Она не говорила ничего насчёт того, что хочет что-то купить. Скорее прозвучало, что у неё что-то есть для тебя.

Интересно. Вампиры не из тех, кто что-то даёт.

— Ладно. В какое время?

— В полночь.

— Серьёзно? Королева вампиров хочет встретиться со мной в полночь?

Хендрикс пожимает плечами.

— Ей нравится смотреть Лено[56].

— Отлично. Я буду там.

— «Отлично. Я буду там», — повторяет девушка-гот высоким насмешливым гнусавым голосом. Она качает головой, пока говорит. — Я не расскажу Тихо об этом. Она велела тебе передать этому уроду сообщение. Меня даже не должно было здесь быть.

— Мы закончили?

Хендрикс показывает мне средний палец. Я киваю кучке пепла.

— Доброй ночи, Фил.

Я достаю из пикапа пакет с пончиками и направляюсь в «Шато». Толпа наблюдает за нами сквозь недавно восстановленную витрину «Пончиковой Вселенной».

— Нннннн, — произносит у меня за спиной пожилая женщина.

— Что она сказала?

— Она сказала, чтобы ты шёл нахуй, мудак, — кричит Хендрикс.

Позже Касабян снова стучит на компьютере, наблюдая за Адом через свою гляделку, словно это повтор старых серий «Я люблю Люси»[57]. Кэнди свернулась калачиком рядом со мной на диване. Слишком много пончиков и слишком много вина довели её до пищевой комы. Мне хочется напиться, поэтому я не делаю этого. Пью чёрный кофе и курю очередное «Проклятие».

Что же я делаю, соглашаясь отправиться на сигары и бренди с сотней вампиров на их территории? Что, чёрт возьми, это за жизнь? Для этого я вернулся из Ада? Неужели это маргинальное существование, на которое я обрёк себя, приведёт к тому, что Кэнди и другие погибнут так же, как погибла Элис?

Я продолжаю считать, что если буду стараться вести себя больше, как человек, то меньше буду монстром, но по ночам мне чаще всего снится арена и я Люцифер. Вместо того чтобы бегать и задавать вопросы, я бы предпочёл отрезать головы. Но я не стану. Даже Насреддину Ходже. «Выбирай свои драки», — вот что сказал Дикий Билл, и в глубине души я знаю, что он прав. На войну со Старыми Делами не хватит всей моей жизни, и что я получу от этого? Груду черепов и немного идиотской радости. Этого больше недостаточно. В тот момент, когда я признал, что связан с окружающими и этим миром, эта жизнь закончилась. И всё же, у меня ощущение, что я могу в любую минуту взорваться. Я больше не уверен, какой я настоящий. Разумный парень, который может посидеть в баре и никого не побить, или парень, устраивающий идиотам сложные переломы, потому что никто не выкладывает Шар Номер 8.

Может быть, я неправильно на всё это смотрю. Может быть, разумный парень делает парня-монстра сильнее. Раньше люди при виде меня убегали, потому что знали, что я здесь для того, чтобы всё крушить. Теперь же никто не знает, что я собираюсь делать, и в этом есть своя сила. Но как всё это поможет мне выбраться из этой ситуации? Мне всё ещё нужно найти Шар Номер 8 и разобраться с Аэлитой, иначе она разберётся со мной. Единственная хорошая новость заключается в том, что без Шара Номер 8 в своих руках она не может бегать и убивать братьев Богов. Возможно, они единственные существа во Вселенной, которые могут противостоять Ангра Ом Йа. Я не стремлюсь встретиться с Аэлитой один на один. Она побеждала меня чаще, чем я её. Чёрт, однажды она уже убила меня. Только одно из зелий Видока вернуло меня к жизни до того, как моя душа отправилась в Ад или Фресно[58].

И, конечно, мне хотелось бы знать, где Медея Бава. Она хочет моей смерти ничуть не меньше, чем Аэлита. Мне нужно было заняться ей, когда я ещё был Люцифером. Когда я сжёг Тартар, ей некуда было бежать. Теперь она с Деймус, и я не знаю, что это значит. Я даже не знаю, есть ли ещё у Саб Роза Инквизиция. Если да, то, возможно, у нового Инквизитора на меня зуб. Я мог бы спросить Блэкбёрна, но каковы шансы, что он скажет мне правду? Медее не нужен никакой официальный титул, чтобы преследовать меня, а если она убьёт меня, все скажут: «Он это заслужил» и пойдут обедать.

Нет, мне не нужна война со Старыми Делами. Сейчас у меня есть всё, с чем я могу справиться.

Как бы ужасно там ни было, на арене всё было гораздо проще. Это была сплошная боль и гнев, и я точно знал, что и когда должен делать. Я никогда не перестану мечтать об этом и желать, чтобы всё снова стало так просто. Арена — это мой героин. Я завязал, но никогда полностью не избавлюсь от этой зависимости.

Тёмные Вечные обосновались в «Смерть скачет на лошади», шикарном фетиш-баре в Западном Голливуде.

Вечные прошли боевое крещение, уничтожив или поглотив множество разрозненных уличных банд кровососов, а затем обновив и расширив их бизнес. Даже известно, что Вечные выполняли заказные убийства и обеспечивали защиту для некоторых крупных семей Саб Роза. Всё очень по-тихому. Большую часть своих денег они зарабатывают на Таящихся и подражателях вампирам, распространяя B+. Кровь плюс. Это кровь, насыщенная всеми возможными «вверх, вниз, Круг Вокруг Розы»[59], какие только можно придумать. Наркоманы приходят к Вечным, потому что их продукт лучший. Купите дешёвого самопала у одной из банд Комптона или Сан-Берду, и, скорее всего, получите передоз. Или кончите постоянным тремором. Представьте, как жить вечно, трясясь так, что не сможешь нормально помочиться. Не говоря уже о том, чтобы вонзить клыки в сопротивляющееся горло.

У входа в клуб очередь тянется до самого угла. Я подхожу к вышибале, здоровенному чёрному парню с вытатуированным на лысой голове крестом. Это типичная вампирская шутка. Кресты действуют на них не больше, чем липучка для мух.

Он упирается ладонью мне в середину груди и замечает выпуклость пистолета у меня под пальто.

— Сегодня вечером у нас нет мест. Попробуй завтра, — говорит он с лёгким ямайским акцентом.

— Я в списке.

Он улыбается, оглядывая толпу.

— Сомневаюсь.

— Я в списке Тихо.

Он смотрит на меня, затем снова на очередь.

— Не стоит так шутить, чувак.

Я достаю телефон и поднимаю так, чтобы он видел время.

— У меня назначено на полночь. Если я не окажусь в клубе через две минуты, это твой череп Тихо будет грызть сегодня вечером. Не мой.

Он размышляет. Секунду спустя нажимает большим пальцем на кнопку радиогарнитуры, которая на нём надета. Прикрывает микрофон рукой.

— Как тебя зовут?

— Старк.

— А, — произносит он. — Говорили высматривать человека со шрамом, но, чёрт возьми, ты намного уродливее, чем я ожидал.

Он говорит в гарнитуру:

— У меня здесь ваш парень Старк, и я впускаю его. Что? Не волнуйтесь. Вы его узнаете.

Он одаривает меня широченной улыбкой, обнажая клыки.

— Проходите, сэр.

Я закуриваю «Проклятие».

— Что с тобой не так, чувак? Внутри курить нельзя.

— Почему? Никто из вас не дышит. Вряд ли вы заработаете рак.

Он дотрагивается до своих лацканов.

— От этого наши костюмы плохо пахнут. Это беспокоит некоторых миньонов.

Мне не нужно спрашивать, кто эти миньоны. Целая армия их выстроилась перед клубом. Я бросаю сигарету и давлю её ботинком.

— Предоставьте Лос-Анджелесу превращать вампиров в 12-шаговщиков[60].

Я захожу в клуб и тут же глохну от «Тоталитарной Эстетики», на сотне децибел исполняющей хард-техно версию «За пригоршню долларов». Много лет назад «Смерть скачет на лошади» было высококлассным ковбойским заведением Голливуда, учитывая, что оно имело такое же отношение к сельской местности, как Лоренс Велк[61] к массажу. «ТВ» сохранили ковбойскую тематику, но привнесли эстетику кожи и латекса. Один только танцпол, должно быть, поддерживает на плаву половину фетиш-магазинов Лос-Анджелеса. Вампирша-ковбой катается на своём гарцующем-пони — парне-миньоне — вокруг танцпола. Я понятия не имею, как они оба сохраняют равновесие. Впечатляющее достижение. Нужно отдать должное «ТВ». Гораздо легче мириться с эффектным декадансом, чем с кучкой одетых как Хопалонг Кэссиди[62] и жующих «Скоал»[63] бизнесменов среднего возраста.

Светловолосый парень, достаточно симпатичный, чтобы послужить моделью для Микеланджело, манит меня пальцем. Я проталкиваюсь к нему сквозь толпу. Он не произносит ни слова, просто берёт меня под руку и тянет вглубь клуба.

Даже в этом шуме и хаосе нетрудно заметить Тихо. Её столик в дальнем конце зала, освещённый тусклым светом и полный поклонников, как мёртвых, так и живых. Поскольку ей не нужно выделываться, то на ней простой чёрный корсет с парчовым узором в виде дракона. У неё кожа цвета белого полнолуния. Синие волосы торчком гармонируют с цветом губ. Истину выдают её глаза. Зрачки вытянутые и горизонтальные. Врождённый дефект, возникший из-за того, что её мать пыталась химическим способом прервать беременность после того, как её укусили. Мамочка облажалась и родила маленького вампира с глазами осьминога.

Она машет мне рукой, и одним элегантным взмахом отсылает свою свиту. Я беру её руку, когда она протягивает её. Она достаточно холодная, чтобы остудить шампанское.

— Старк. Как мило, что ты пришёл.

— Как будто я мог тебе отказать?

Я присаживаюсь, и официант суетится, чтобы унести напитки свиты.

— Часть моих людей полагала, что ты, возможно, побоишься прийти.

— Я просто не хотел портить уродством ваше заведение.

— Поверь, у нас здесь каждый вечер появляются и более уродливые лица. Страх. Жадность. Огромная надежда гражданских, что он или она сможет надуть нас. Всё это уродует лицо человека больше, чем несколько шрамов.

— За это я выпью.

Она жестом подзывает официанта. Он подходит и что-то ставит на столик перед Тихо. Высушенное и законсервированное человеческое сердце.

— А вам, сэр? — спрашивает официант.

— Виски.

— Какой марки?

— Которая подороже.

— Конечно.

Тихо рассматривает меня так, будто я тот самый несчастный лобстер в аквариуме «выбери-сам-себе-лобстера».

— Кажется, твой парень Джимми Хендрикс вчера вечером полагал, что у тебя что-то есть для меня. Не думаю, что это ещё один набитый деньгами «дипломат».

Она начинает тянуться к сердцу и останавливается.

— Ты все их потратил?

— Помнишь, как по городу бегал другой я?

— Да. Мышкетёр[64].

— Он раздал большую их часть.

Она откидывается на спинку кресла, прикрыв костяшками пальцев верхнюю губу, пытаясь скрыть смех.

— Как ужасно для тебя. Быть преданным собственным доппельгангером[65]. Это делает злым близнецом его или тебя?

— Задай этот вопрос, когда мне придётся ограбить заправку, чтобы купить чашечку кофе. Я живу на взятки от банд и всяких паразитов. Знаешь, что люди будут платить тебе наличными, чтобы ты их не убивал?

— У нас обычно наоборот. «Я отдам тебе всё своё состояние, если только ты сделаешь меня бессмертным».

— Ты когда-нибудь ловила их на слове?

— Редко. Большинство из тех, кто приходит и умоляет об этом, не из тех, с кем захочется тусоваться следующую тысячу лет.

— Не знаю, захотел бы я тусоваться с кем-нибудь тысячу лет. За исключением присутствующих, конечно.

Она кивает в ответ на мой слабый комплимент и наливает рюмку крови из фляжки-сердца. У пробки в аорте лицо человека. Интересно, у всех пробок одинаковое лицо или это портрет того бедолаги, что пожертвовал орган?

Официант возвращается с моим виски. Прежде чем пригубить, я спрашиваю:

— Полагаю, здесь нет крови.

Тихо качает головой.

— Он чист, как киска девственницы.

Я поднимаю бокал в знак тоста и делаю глоток. Что бы это ни была за марка, он мягкий и обжигает ровно в меру. Инстинктивно я знаю, что не могу себе его позволить, но, держу пари, в «Шато» он имеется в наличии. Нужно будет узнать название.

— Прости насчёт Фила. Твои малыши играли жёстко. Я не понял, что мы просто дурачимся, пока не стало слишком поздно.

— Да. Они все наказаны. Учитывая, что Фил — первый убитый тобой Вечный со времён бедняжки Элеоноры Вэнс, думаю, мы можем просто списать это на невезение, а не как на нарушение нашего перемирия.

Элеонора Вэнс. Я стараюсь не думать о ней. Она — единственная из немногих жертв, и, определённо, единственная из пожирателей савана, о ком я сожалею. Она была обращённой в кровососа девчонкой-подростком, молодой и всё ещё достаточно глупой, чтобы быть безрассудной. Я убил её для Золотой Стражи. Никогда не прощу маршалу Уэллсу и Аэлите, что отправили меня за ней.

— Хотел бы я, чтобы мог вернуть Элеонору.

Тихо проводит синим кончиком пальца по краю своего бокала.

— Быть хищником с мозгами, — это проклятие. Существа вроде нас с тобой должны убивать и двигаться дальше. Мы не должны размышлять об этом. Я бы сказала, что вот доказательство, что Бога нет, но, знаю, ты не согласишься.

— Он рядом. Просто у него действительно хреновое чувство юмора.

Или это очередной из его провалов. Она права насчёт хищников. Волки не плачут, убивая оленя. И не говорите мне, что сожаление — результат наличия души. Все сожалеют, но большинство людей пользуются своей душой примерно так же часто, как зубной нитью, обычно за пару дней до похода к стоматологу.

— Может, давай перейдём к делу? — говорит Тихо. — Я пригласила тебя сюда не для того, чтобы дать денег, но, несмотря на вчерашние неприятности, кое-что для тебя у меня есть.

— Хорошо.

— Это касается той вещи, которую ты ищешь. Ком что-то там?

— Волшебный Шар Номер 8 вполне сойдёт.

— Мне известно, что ты не добился прогресса в его поисках, поэтому устроил свой блицкриг в городе. Это встревожило всех и затруднило нашу охоту, поэтому мы провели собственное расследование, используя собственные методы.

Я не хочу думать, что означают их методы.

— И?

— Нам кажется, мы кое-что обнаружили. — Она делает глоток своего кровавого коктейля и продолжает. — Твоей ошибкой было считать, что все ответы лежат в угрозах живым. У нас есть связи со многими неживыми жителями Лос-Анджелеса.

— Трудно пинать призрака.

— К счастью для призраков.

— Итак, мертвец рассказал вам, где найти Шар Номер 8.

— Твоя подруга, полагаю. Черри Мун?

Черри — одна из тех, ради кого я вернулся из Ада, чтобы его убить, только мне не удалось это сделать. Ещё один старый друг, Паркер, добрался до неё первым. Затем я убил Паркера. Я пытался помочь Черри после её смерти. Пытался убедить её призрака перейти на другую сторону. Она ни за что не попадёт на Небеса, но вечность в лимбе, должно быть, хуже Ада.

— Это очень плохо. Я надеялся, что Черри к этому времени уже переберётся.

Тихо поднимает палец.

— Ты это предлагал? Кажется, она это обдумывала и обсуждала с другим призраком. По её словам, очень старым и слегка чокнутым, хотя я не уверена, что Черри судить о сумасшедших. В любом случае она почти решилась перейти на другую сторону вместе с этим странным призраком, когда тот в последнюю минуту передумал. Она сказала, что он утверждал, будто охраняет огромное сокровище, за которое и Небеса, и Ад готовы убить, чтобы заполучить его, и что он не мог его бросить.

— Она видела его? Знает, где он?

— Остынь, ковбой. Вы, люди, всегда торопитесь перейти к сути. Дай мне допить мой напиток.

Под «вы, люди» она имеет в виду смертных. Людей, у которых тикают часики, и над головами висит смертный приговор. Бессмертные любят играть в эту игру. А ещё это мне за Фила. Может, Тихо и не послала за мной карательный отряд, но теперь, когда я у неё на крючке, не торопится давать мне то, что я хочу.

Над танцполом парни танцуют с парнями в клетке для гоу-гоу, а в другой танцует группа девушек. В чёрных жилетах и с бритыми головами. Требуется всего секунда, чтобы понять, почему. На плоских экранах по всему бару показывают «Работу для стрелка»[66]. У меня такое чувство, что фильм стал хитом не столько потому, что это достойный студийный вестерн, сколько потому, что Юл Бриннер так хорошо смотрится в своей чёрной шляпе и жилете крутого парня.

Тихо допивает свой напиток и вытирает салфеткой синие губы.

— На чём это я? Ах, да. Чокнутый призрак. Он начал вести её к нему. Они добрались до его логова, когда он струсил. По словам Черри, у него даже был небольшой нервный срыв. Он должен был охранять некий Святой Грааль — и вот чуть не отдал его милому личику.

— Может Черри отвести меня туда?

Тихо качает головой.

— Нет. Он слишком сильно напугал её. Но она рассказала мне, где его логово. И что он сторожит эту вещь для ангела. Слышала, ты отчасти ангел. Возможно, у тебя получится переубедить его.

Я обосрусь, если Тихо будет продолжать тянуть кота за яйца.

— Где этот призрак?

Она улыбается. Она собирается продолжать тянуть.

— «Килл-сити»[67].

Теперь мне хотелось бы, чтобы она тянула чуть дольше.

— Она уверена?

— Сколько там их, этих «Килл-сити»?

— Для меня и одного много.

— Неужели великий Старк боится мёртвого торгового центра?

Я допиваю виски.

— Вообще-то, я ужасно боюсь торговых центров. Если бы ты побывала в аду, ты бы тоже боялась. Все эти милые магазинчики безделушек. Манекены с рыбьими глазами и дамы, брызгающие духами тебе в лицо. Дизайнерские сиденья для унитаза и корректирующие чакры мягкие кресла. Всё это на хрен не нужно. Люди тратят деньги на то, чтобы убить время, пытаясь найти, чем занять себя до самой смерти. Всё в точности, как в Аду.

Я подаю знак официанту принести ещё выпивки.

— У всех нас есть свои слабости, — говорит Тихо. — У нас это дневной свет. У тебя — «Синнабон»[68].

— Чёрт. Та маленькая девочка-призрак чуть не убила меня в прошлом месяце. Я надеялся, что на какое-то время закончил с призраками.

Ситуация становится всё хуже и хуже. В довершение всего «Килл-сити» находится довольно далеко, в Санта-Монике. Возможно, кровососов и прикалывают все эти загорелые туристы, но вонь от SPF-90[69] вызывает у меня остановку сердца.

— Есть кое-что ещё.

— Хорошо. Я надеялся, что может быть ещё хуже.

— Мы не единственные, кто знает об этом призраке. Не утруждай себя расспросами, кто эта другая сторона, потому что я не знаю, но у нас есть веские основания полагать, что они тоже охотятся за твоим Шаром Номер 8.

— Это всё, что мне нужно.

— Это ещё не всё. Возможно, с ними Медея Бава.

— Не может быть. Она прячется в Аду.

— Я слышала другое.

Это всё, что мне сейчас нужно. «Килл-сити», Медея Бава, а теперь мне нужно пробежаться пешком, чтобы найти Комраму.

— Спасибо за информацию.

— Не за что. Видишь? Всё это прессование людей, весь этот твой Штурм ун Дран[70], ни к чему тебя не привёл.

Официант приносит мне виски, и я выпиваю его залпом.

— Это заставило людей оторвать свои задницы и дало мне ответы, а это всё, чего я хотел. На мой взгляд, план сработал отлично. Кстати, почему вы мне помогаете?

Тихо наливает себе в бокал ещё одну порцию густой красной жидкости.

— По той же причине, по которой отблагодарили тебя за то, что ты позаботился о тех мерзких зомби. Самосохранение. Если эти истории о разгневанных старых богах правда, сомневаюсь, что они пощадят Вечных лишь потому, что сумасшедший на чердаке избегал нас.

— То есть, ты всё же веришь в Бога.

— Только когда это удобно.

— Тогда ладно. Давай соберём совместную команду, войдём туда и заберём его.

Она машет мне пальцем.

— Нет. Этого мы делать не будем.

— Секунду назад ты сказала, что поставила на эту драку. Почему не хочешь действовать решительно, когда это действительно важно?

— Кто сказал, что мы не поможем? Проблема вот в чём: Тёмные Вечные не могут войти в «Килл-сити». Существует давняя, но довольно хрупкая дитонт[71] с одной из федераций внутри него. С Кланом серых бойцов. Время обошло их стороной, но они по-прежнему опасны. Войти в этот торговый центр было бы равносильно объявлению войны, а бессмысленная война — это то, что нам сейчас не нужно.

— Мне знакомо это чувство.

Я заказываю виски на дорожку.

— Итак, как вы собираетесь мне помочь?

— Мы отправим с тобой представителя.

— Ты только что сказала, что Тёмные Вечные не могут войти внутрь.

— Он не один из Вечных. Он смертный.

Она смотрит через моё плечо на затаившегося где-то в темноте лакея.

— Пришлите сюда Пола.

Он подходит из-за другого столика на противоположной стороне танцпола. Дружелюбно улыбается мне и протягивает руку. Я пожимаю её. Я ни капли ему не удивлён. Ну, может, слегка, но это вполне логично, когда я хорошенько приглядываюсь.

— Старк, это Пол Делон.

Это ещё один Тревор. Точная копия молодого Норриса Ки.

— Рад с вами познакомиться, мистер Старк. Тихо много рассказывала мне о вас.

— Пол, не так ли? Откуда ты знаешь Тихо?

— Мы знакомы с несколькими одними и теми же людьми.

Держу пари, так и есть. Но у меня нет ощущения, что Пол меня знает. Вероятно, все автоматы Ки — это дроны, собирающие информацию, пока хозяин не позовёт их домой. Для меня это удачно. Это означает, что он сам по себе, пока всё не закончится.

— Ты когда-нибудь бывал в «Килл-сити»? — спрашиваю я.

— Нет.

— А бывал когда-нибудь в, ну, знаешь, странном месте? Может быть, в невероятно опасном?

Он садится за столик напротив меня.

— Думаете, это нас ждёт?

— Судя по тому, что я слышал, «Килл-сити» — это конечный пункт для наихудших из самых презренных семей Саб Роза и кланов Таящихся, неспособных выжить в этом мире. Это целое сообщество лузеров, просто мечтающих выместить злость на всём мире.

Пол кивает. Подходит официант.

— Белого вина, пожалуйста, — говорит он. Затем, обращаясь ко мне: — Я в курсе. Я также запомнил план комплекса и территорий их кланов. Я никогда не бывал в местах, подобных «Килл-сити», но я не боюсь.

— А следовало бы. Если то, что охраняет этот призрак, — это Шар Номер 8, то это делает «Килл-сити» самым опасным местом в Лос-Анджелесе.

Делон хмурится. Я не могу его прочесть. Если он такой же, как и остальные заводные клоны в студии Роуза, то он представляет собой смесь мяса и машины. Сердцебиение у него ровное и механическое. То же самое и с дыханием. Треворы Роуза проливали кровь, так что, держу пари, этот Пол такой же. И всё же, одурачить толпу кровезависимых — довольно ловкий трюк. Аттикус стоит того, сколько бы ему ни платил Ки.

— Почему бы просто не дать мне карту, и тебе вообще не придётся никуда идти? Чем меньше народу, тем быстрее я смогу передвигаться, — говорю я.

— Нет, — произносит Тихо. — Пол — наш представитель. Он идёт с тобой, или можешь идти один. Это место не зря зовётся «Килл-сити». Если сложить наземную площадь и подземную, то без проводника это будет всё равно, что вслепую бродить по джунглям Амазонки.

— Она права, — замечает Пол. — Ты никогда не найдёшь то, что ищешь. Это при условии, что семьи и Таящиеся не убьют тебя. Я знаю, что там за семьи. Я изучал федерации Таящихся и то, как расплатиться с ними за безопасный проход.

— Там настоящий Дикий Запад, — говорит Тихо. — Тебе понравится. Что скажешь?

Может, Тихо и не дышит и не обладает сердцебиением, но её типаж я могу прочитать.

— Я понял. Этот парень — наш проводник, но он же и твой человек внутри. Ты боишься, что я могу сбежать с Шаром Номер 8 и захватить всю Страну Никогда-Никогда[72].

Тихо кладёт локти на стол.

— Как там вы, люди, говорите? Доверяй, но проверяй.

Я поворачиваюсь к Полу.

— Встречаемся завтра в восемь вечера в «Бамбуковом Доме Кукол». Не надевай эти дурацкие мокасины. Раздобудь себе какие-нибудь тяжёлые ботинки. И, может быть, какие-нибудь альпинистские перчатки.

Он впервые кажется слегка озабоченным.

— Благодарю.

Я встаю и киваю Тихо.

— Спасибо. Если повезёт, мы пришлём сюда Чака с хорошими новостями.

— Пол, — говорит он.

Я его игнорирую.

— Кто ещё знает об этой ситуации с «Килл-сити»?

Тихо качает головой.

— Лишь немногие из Вечных. А что?

— Если будет знать слишком много народу, это может дойти до Аэлиты, и она переместит Шар Номер 8. Не рассказывай об этом никому ещё.

— Конечно.

Я уже собираюсь уходить, когда она спрашивает:

— Когда ты снова откроешь «Макс Овердрайв»?

— Нет смысла открывать заново, если мир погибнет. Лучше надеяться, что твой парень знает, что делает — иначе Тёмные Вечные превратятся в очередных зрителей, которые смотрят на стримингах только то, что им навязывают корпорации.

Тихо поднимает взгляд на экран, где Юл[73] разбивает окна и громит нанявший его никчёмный городок.

— Спаси мир, и, возможно, мы найдём ещё один дипломат денег, чтобы ты смог открыться заново, — говорит она.

— Сделай это, и пока мы будем существовать, у вас будет бесплатный прокат.

— По рукам. Постарайся не умереть.

Я делаю последний глоток её славного виски.

— Кстати, знаешь парня по имени Деклан Гарретт?

— Он иногда заходит. Вечно пытается продать Драгоценности Короны или ещё какую-нибудь подобную чушь.

— Если придёт сегодня вечером, скажи ему, что я жду его в «Бамбуковом доме кукол». Нам нужно кое-что уладить.

— Он продаёт тебе Бруклинский мост?

— Ага, но я плачу металлической мелочью. Как думаешь, он будет возражать?

Кто-то идёт в мою сторону, видит меня и направляется в другую сторону. Я бросаюсь за ним и, оказавшись достаточно близко, хватаю его за ворот рубашки и тяну обратно.

— Майк. Что ты здесь делаешь?

У Манимала Майка вид ребёнка, застигнутого с рукой в банке с печеньем. В переноске у него лежит пушистый котёнок черепахового окраса.

Майк протягивает кота.

— Пытаюсь заработать на жизнь. Кое у кого сломался котёнок. Что, думаешь я работаю только на живых людей? Чувак, это расизм.

— Успокойся, Майк. Я просто удивился, увидев тебя.

— Я тоже.

Его сердце совершает миллион ударов в минуту. От него исходит запах пота и страха.

— Майк, ты чего-то недоговариваешь? Ещё одна причина, зачем ты здесь?

Я отпускаю его рубашку, и он поводит плечом, возвращая его на место.

— Ладно. Конечно. Вы всё ещё не вернули мне душу. Эти парни — мой запасной план. Я покупаю себе место, дав одному из них укусить себя, и я не умру и не попаду в Ад. А ещё, если я буду мёртв, как они, то смогу и дальше работать.

В этом действительно есть смысл, и это больше, чем я ожидал от Майка.

— Понимаю. Разумно иметь план Б. Только не делай глупостей, пока меня не будет. Не давай никому из этих парней вонзить в тебя клыки.

Майк берёт котенка и уходит.

— Дайте мне повод.

Иногда тебе везёт. Или, возможно, ангел в моей голове чуточку экстрасенс. Хотя и не настолько экстрасенс. Если бы он был таковым, то я увидел надвигающийся пиздец, и у меня был шанс нырнуть в траншею или спрятаться в маленькой деревенской церквушке. Пусть проповедник адского огня и серы очистит меня от моих грехов. С толикой везения он мог бы оказаться рядом с пёридорожной забегаловкой, где за стойкой подают местное пойло на разлив и разбавленный виски. Из тех заведений, где хотя бы можно было бы выкурить чёртову сигарету, пока пьёшь. Но с моим обычным везением я укроюсь от бури в сухом округе, где единственные хорошие моменты — это возможность оценить свиней на 4-часовом шоу «Свинья года» или куриный стейк в «Крекер Баррель»[74]. Как я уже сказал, возможно, мой ангел и чуточку экстрасенс, но не настолько, чтобы принести мне хоть какую-то пользу. Наверное, в нём совсем нет ничего экстрасенсорного. Наверное, всё так же просто, как он и сказал Тихо, но через час после того, как я добрался до «Бамбукового дома кукол», туда вошёл Деклан Гарретт. Кэнди увидела его первой. Она толкает меня локтем.

— Продавец года на двенадцать часов.

Он подходит к нам и сразу переходит к делу. Никаких тебе: «Привет. Прости, что помешал тебе стрельбой есть пончики». Интересно, знает ли он, что его стрелок был заводной игрушкой?

— Слышал, ты хотел меня видеть?

— У меня всё хорошо, Деклан. А ты как поживаешь?

Он встревожен. Это не его территория. Она моя, и ему это не нравится. Карлос смотрит на него. Я поднимаю руку, давая ему понять, что всё в порядке, и он возвращается к обслуживанию остальных клиентов.

— Слушай, мне жаль, что мы с тобой тогда неудачно начали. Ты прав: Шар Номер 8 действительно у меня, и ты можешь приобрести его за миллион, что обещал, плюс ещё кое-что.

— Что именно?

— Кто покупатель?

Он кривит губы.

— Тебе какая разница?

— Порадуй меня.

— Нет, — отвечает он. — Это ты порадуй меня.

Он делает шаг за спину Кэнди, одновременно доставая что-то из-под куртки. Мне не нужно видеть пистолет, чтобы знать, что он там.

— Успокойся, Деклан. Давайте все просто успокоимся.

— Я абсолютно спокоен, уёбок. Я поедающий эскимо снеговик. Думаешь, можешь хаманить меня сюда и обманом выкинуть из сделки?

— Не в этом дело.

— Тогда в чём?.. О, подожди. Мне плевать. Мне нужен этот грёбаный Комрама, или я пристрелю эту красотку. Да, ты доберёшься до меня, но твой поступок Чарльза Бронсона не убережёт её от пули в позвоночнике.

Кэнди широко раскрывает глаза, глядя на меня. Это не страх. Она просит меня разрешить ей включить нефрита на этого гада и съесть его лицо. Я едва заметно качаю головой. Она в ярости, но слушается.

— Ладно, чувак. Ты не даёшь мне выбора. Я отведу тебя к Шару Номер 8.

— Прямо сейчас, хуесос. Я имею в виду прямо сейчас.

— Конечно. Он недалеко.

— Тогда поехали.

Мы выходим к припаркованному в конце квартала купе «БМВ». Они с Кэнди садятся сзади. Он заставляет меня сесть за руль. Я везу нас прямо по Сансет к «Шато», соблюдая скоростной режим и останавливаясь на каждом светофоре. Не знаю, кого Кэнди ненавидит сейчас больше, его или меня. Будь такая возможность, она, наверное, съела бы нас обоих просто из принципа. Его за то, что достал пистолет, а меня за то, что не отобрал его у неё. Мне придётся изрядно постараться, чтобы загладить вину, при условии, что в итоге мы не окажемся изрешечёнными пулями.

Деклану не нравится, когда я отдаю его ключи парковщику в «Шато», но что он может сделать? Мы проходим через вестибюль, не выглядя ни капельки подозрительно. Я в нескольких метрах впереди, а нервный парень так тесно прижимается к подружке мистера Макхита, будто ставит ей клизму.

Мы поднимаемся на лифте в пентхауз. Деклан начинает дёргаться ещё сильнее, когда мы поднимаемся наверх, а он не видит сразу номер.

— Готов спуститься в кроличью нору? — спрашиваю я.

— Не вздумай чего-нибудь учудить.

Я открываю дедушкины часы и делаю шаг сквозь них.

— Шар Номер 8 здесь, в целости и сохранности.

Он наклоняется и щурится, пытаясь заглянуть мне за спину.

— Не пытайся меня наебать.

— Никаких уловок. Я же не оставлю столь важную вещь, как Шар Номер 8 в сейфе отеля, верно? Нет. Я буду держать его так, где никто даже не узнает о нём.

Я прохожу через часы. Кэнди секунду спустя следует за мной, с цепляющимся за неё как пиявка Декланом. Я быстро оглядываюсь по сторонам. Ноутбук Касабяна открыт, но его нигде не видно. Хорошо. Он — последнее, что я хотел бы объяснять самому неуверенному стволу Запада[75].

— Что это за место?

— Моя Бэт-пещера, в которой я храню все свои секреты.

— Народ, вы ещё более странные, чем я слышал.

Кэнди ржёт, и Деклан крепче сжимает её руку. Он не оценил её хроническое отсутствие страха. Наверное, ей стоило бы чуть больше беспокоиться. Этот парень вооружён и неуравновешен, а, насколько мне известно, нефритам от пуль ничуть не лучше, чем гражданским.

— Ты можешь уже опустить свой пистолет. Мы здесь, и я собираюсь достать Шар Номер 8.

— Комраму. Прояви чуточку уважения, мудила. Это священная вещь, и она принесёт мне целую кучу денег.

— Умно. Подождите здесь, а я схожу, принесу. Кэнди, ты в порядке?

Она перестаёт смеяться.

— Поторопись. Я проголодалась. Хочу заказать омара[76].

Я снова бросаю на неё взгляд «ничего-не-делай». Она хмурится, глядя на меня. Когда всё закончится, мне понадобится словарь синонимов, чтобы узнать, сколько существует способов сказать: «Прости».

Фальшивый Шар Номер 8 ни в каком не сейфе. Он находится в единственном месте, где никто не станет рыться. Под кучей моей грязной одежды, поверх которой лежит окровавленная.

Я приношу Шар Номер 8 в гостиную, подбрасывая его в одной руке. Деклан напрягается, но не отпускает Кэнди.

— Хорошо. Теперь положи его на стол.

— Нет. Для кого он?

— Я пристрелю эту суку.

— Нет.

Кэнди смотрит на меня.

— Эта сука не хочет, чтобы её пристрелили, — говорит она.

Я смотрю на Деклана.

— Ты мог пристрелить её и раньше, а Шар Номер 8 вот он, прямо здесь, так зачем тебе стрелять в неё теперь?

Глаза Деклана микроскопически дрожат. Он знает, что случится, если он нажмёт на спусковой крючок, и не хочет умирать. Но он также понимает, что я не хочу, чтобы Кэнди пристрелили.

— Лови, — говорю я и бросаю ему Шар Номер 8.

Он отпускает Кэнди и бросается к Комраме. Ловит его руками и прижимает к груди, словно футбольный мяч. Кэнди осторожно отходит от него. Пистолет Деклана теперь направлен на нас обоих.

— Для кого он? — спрашиваю я.

— Ни для кого. В прошлый раз я покупал для кучки банкиров с их собственной группой Ангра, «Дер Зон Готтес»[77]. Ангра, которому они поклоняются, — это грёбаный цветок. Можешь поверить в это дерьмо? «Жуйгданата». Но друзья зовут его «Ободранное Сердце», так что всё в порядке.

— Но теперь ты им его не продашь.

— Чертовски верно, — говорит Деклан. — Твой маленький блицкриг резко поднял цену. Теперь он достанется тому, кто больше заплатит.

— Опасно звучит, — говорит Кэнди.

— Дорогуша, кто не рискует, тот и не и т.д. и т.п. Я прозрел, когда он убил Мосли.

— Я его не убивал. Он прыгнул под автобус.

— Одна хрень, уёбок. Он был истинно верующим и был рад умереть за дело Ангра. Но не я. Кто раскошелится, тому он и достанется. Знаешь, тебя это тоже касается. Найдёшь покупателя, и мы сможем заняться реальным бизнесом.

— Думаешь, твои приятели из «Ободранного Сердца» знают, как работает Шар Номер 8?

— Да какая в пизду мне разница? Они могут подарить его своим детям на Рождество вместо куклы Элмо[78].

Я не знаю каких-нибудь других действующих фриков Ангра. Это может быть мой единственный шанс познакомиться с реальными персонажами.

— Я знаю кое-кого, кому нужен Шар Номер 8. Ты продаёшь его своим людям, затем подключаешь меня, чтобы я мог предложить свою цену.

Деклан обдумывает это.

— Я не уверен, что собираюсь продавать его «Дер Зон Готтес». Почему бы тебе не назвать мне своего покупателя, и я продам ему? Я заплачу тебе десять процентов комиссионных.

— Нет. Я хочу познакомиться с твоими людьми.

— У меня Комрама и пистолет. То, чего хочешь ты, не имеет отношения к дискуссии.

Это начинает меня бесить. Ещё десять секунд, и я сам откушу ему морду. Я мог бы швырнуть в него какое-нибудь худу, но он всё ещё может выстрелить и попасть в Кэнди. Нужно найти другой способ.

— Я должен сделать небольшое признание.

Деклан уже направляется к двери.

— Какое?

— Этот Шар Номер 8 — подделка.

Он останавливается и смотрит на него, словно может определить разницу.

— Лучше бы, мать твою, это было не так, — говорит он и стреляет в стеклянную вазу с высокими лилиями. Слава богу. Я и сам планировал опрокинуть эту уродливую штуку. Деклан трясёт Шар Номер 8. Пытается рукояткой пистолета заставить его что-нибудь сделать.

Позади меня раздаётся жужжание и щелчки.

— Чем вы вдвоём там занимаетесь? Трахаетесь пушечными ядрами? — С заспанными глазами спрашивает Касабян, со скрипом выползая из комнаты на своих четырёх. Видит Деклана с пистолетом и резко выпрямляется, что для непривыкшего глаза выглядит ещё хуже.

— Дерьмо! — кричит Деклан.

Он стреляет в Касабяна, попадая ему в ногу. Я вытаскиваю «Миротворца» из-за пояса за спиной и, прежде чем тот успевает направить пистолет на меня, проделываю дырку сбоку толстого черепа Деклана. Он роняет Шар Номер 8, но срабатывают быстрые-как-кролик нефритовые рефлексы Кэнди, и она ловит его до того, как он ударяется о пол.

— Какого хуя? — вопит Касабян, хватаясь за раненую ногу. — Твой грёбаный киллер искалечил меня.

Он ковыляет к телу Деклана.

— Это именно то, о чём я говорил. Ты не хочешь убивать меня, поэтому привёл того, кто сделает это за тебя.

— Остынь. Я не знал, что он станет стрелять в тебя. Я хотел выяснить, может он знает, как пользоваться этим чёртовым Шаром Номер 8. Кто-то же должен, помимо Аэлиты.

Кэнди кладёт Комраму на кофейный столик и глядит на мёртвого Деклана так, будто всё ещё хочет съесть его.

— Возясь с Шаром Номер 8, он был похож на старшеклассника, впервые пытающегося снять с девушки лифчик.

Я засовываю пистолет обратно за пояс.

— Эй, в первый раз это может сбивать с толку. А потом какая-нибудь девушка дурачит тебя бюстгальтером, который застёгивается спереди, и ты начинаешь беспокоиться, сколько ещё может быть способов расстёгивания лифчиков.

— Это у девушек такой тест на IQ, — говорит Кэнди. — Сможет ли крыса пробежать лабиринт и найти сыр?

— Я знал, что это заговор.

— Это только верхушка айсберга.

Касабян падает в своё кресло. Пытается выпрямить хромую ногу, но у него получается это только на две трети хода.

— Я тут в порядке, Ник и Нора[79]. Спасибо, что спросили.

У Деклана довольно большая дыра в голове, и кровь растекается по всему дорогому ковру «Шато».

— Я собираюсь выкинуть тело. Почему бы вам двоим не отчистить кровь как можно лучше, а где не удастся, прикрыть ковром или диваном? — говорю я.

Касабян качает головой.

— Забудь. Я не собираюсь за тобой прибираться.

— Я не дал этому мудаку убить тебя.

— Ты привёл его сюда.

Мы с Касабяном уже говорили на эту тему, но это в последний раз.

— Ты прав, — говорю я. — Я подвергаю тебя опасности. Возможно, пришло время тебе забрать все деньги, что ты припрятал, и найти себе жильё.

Он хмурится.

— Чего?

Я указываю на труп Деклана.

— Это не последний раз, когда случается подобное дерьмо. Если уж на то пошло, всё станет только хуже по мере приближения Ангра, и люди бросятся хватать всё, до чего смогут дотянуться.

— Видишь? Ищешь любой предлог избавиться от меня. Я говорил тебе, что ты так поступишь.

— Я привёл тебя сюда, чтобы спасти твою жалкую задницу, но, похоже, ты позабыл об этом. Хотя, то, о чём мы сейчас говорим, — это твой выбор. Не хочешь быть командным игроком? Отлично. Я помогу тебе вернуться в наш старый номер в отеле «Бит». Но только запомни, что отныне ты будешь сам о себе заботиться, и, если тебе понадобится ещё какая-то работа от Манимала Майка, плати за неё сам.

— Ты позволишь ему так поступить? — спрашивает он Кэнди.

— Прости. На этот раз я на стороне этого чокнутого, — отвечает она.

— Так будет и впредь. Все работают вместе со всеми остальными. Хочешь поиграть в волка-одиночку, значит, ты сам по себе.

Касабян потирает подбородок металлической лапой.

— И что, теперь мы будем Супер-друзьями[80]?

— Что-то типа того.

— Он не пытался застрелить меня?

Кэнди качает головой.

— Нет. Тот ублюдок пытался пристрелить меня.

Касабян с минуту думает.

— Ладно. У вас есть свои требования. У меня есть свои. Больше никакого «Старого Брехуна». Хочешь, чтобы я был командным игроком, относись ко мне как к члену команды, а не как к оборудованию.

— Чувак, это очень жестоко.

Он поднимает палец.

— И моя нога. Я хочу, чтобы её починили без говна и палок.

Я киваю.

— Я работаю над этим. В «Крейгслисте»[81] не так много объявлений о продаже адских гончих. Мне придётся отправиться в Даунтаун и выпросить или украсть её.

Кэнди прочищает горло.

— Знаешь, если позвонить консьержу и попросить хлорку и мешок для трупа, это может вызвать у кого-нибудь нездоровый интерес.

— Воспользуйтесь одеялами и полотенцами, чтобы собрать как можно больше крови. Затем попросите прислать новые. Если будут спрашивать о старых, скажите, что мы о них позаботимся.

— Это не вызовет у них подозрений.

— Я мистер Макхит. Мои пути неисповедимы.

Касабян встаёт и, жужжа и лязгая, направляется в ванную за полотенцами. Кэнди отдаёт мне часть денег, которые люди платили, чтобы я не скручивал их в бараний рог.

— Прости, что заставил тебя сегодня изображать девицу в беде.

— Скажи, что ты не планировал это заранее.

— Я импровизировал. Клянусь.

Она смотрит на всю эту кровь.

— Тут как в игровой комнате Суини Тодда[82].

— Я скоро вернусь.

Я нахожу круглосуточный магазин в нескольких кварталах от «Шато». Покупаю пакеты для мусора, хлорку, скотч и лопату. Продавец и глазом не моргнул. Я проникаю обратно через тень на парковке и выхожу в пентхаузе. У меня слегка сводит желудок не только вследствие типичной тошноты из-за прохода сквозь магическую защиту пентхауза, но и благодаря густому запаху крови в номере.

Пока Кэнди с Касабяном промокают ковёр полотенцами и простынями, придавая им ярко-красный цвет, я сую голову Деклана в один из мешков для мусора и закрепляю скотчем у него на шее. Я не хочу и дальше забрызгивать всё вокруг красным. Я знаю, что мне должно быть стыдно, что я заворачиваю покойника как свиные отбивные для морозильной камеры, но не могу вызвать у себя сострадание. Он был жадным уёбком, собиравшимся застрелить Кэнди. И это после того, как едва не застрелил её в «Пончиковой Вселенной». Нет. Деклан Гарретт заслужил и то, что получил, и то, что получит.

Кэнди относит все промокшие простыни и полотенца в ванную комнату и бросает их в ванну. Стена выглядит так, будто там, пока отмокал, взорвался овцебык.

— Куда отнесёшь тело? — спрашивает Кэнди.

— К Тедди Остербергу.

— Глупый вопрос.

Касабян стонет и ноет, но вносит свою лепту, собирая кровь. Я складываю в пакет столько простыней и полотенец, сколько могу унести, полагая, что смогу вернуться за остальными позже.

Целую Кэнди в окровавленную щёку. Она улыбается, но я вижу, что она ещё не отошла. Я перебрасываю тело Деклана через плечо, беру в руки пакеты с окровавленным тряпьём и сую лопату подмышку. Никто за всю историю не выглядел более похожим на человека, собирающегося избавиться от тела, чем я.

Я прохожу через тень и выхожу в гараже. Мне требуется всего пара минут, чтобы найти «Бумер» Деклана. Вскрываю багажник чёрным клинком, зашвыриваю Деклана внутрь, а сверху кладу всё остальное. Чёрный клинок открывает дверцу, и когда я вставляю его в замок зажигания, машина сразу заводится. Я аккуратно сдаю задом и выезжаю из гаража, на прощание дружески помахав служащему.

В четыре утра на дорогах не так много машин, но с покойником в багажнике они всё равно кажутся переполненными. Всё, что нужно, чтобы испортить остаток вечера, — это останавливающий меня скучающий коп или врезающийся в меня пьяный водитель. Меня больше беспокоит коп. Ну да, я знаю, что могу избавиться от них. Я уже делал это раньше. Меня беспокоит видеорегистратор. Мне не нравится идея, что у департамента полиции Лос-Анджелеса появятся ещё какие-то кадры со мной, особенно с трупом в багажнике и орудием убийства за спиной. Предстоит долгая поездка до Малибу, раз уж соблюдать скоростной режим.

Поднимаясь по холму к дому Тедди Остерберга, я выключаю фары и еду дальше при лунном свете. Я не возвращался сюда с тех пор, как спалил это место. Особняк Тедди теперь лишь груда камней и несколько обгорелых балок, обнесённых полицейской лентой. Тедди был упырём, питавшимся мертвечиной. В свободное время он увлекался кладбищами — коллекционировал их, как другие коллекционируют модели поездов. На вершине холма я открываю багажник, достаю тело и лопату.

Здесь во все стороны раскинулись сотни могил. Мраморные надгробия и гниющие деревянные мемориальные доски. Мавзолеи с ангелами на крышах и каменные курганы. Я тащу Деклана в дальний конец коллекции, где у Тедди старомодные захоронения бедняков. Его не видно с дороги, и оно кажется довольно подходящим местом, где Деклану провести свои пенсионные годы.

Земля спеклась до твёрдого состояния под жарким калифорнийским солнцем. Надо было прихватить с собой кирку, чтобы разбивать почву. Примерно через час копания у меня получается достаточно глубокая яма, чтобы в ней поместился Деклан. Я переваливаю его ботинком через край и снова засыпаю яму, утрамбовав землю поверх могилы и разбросав оставшуюся землю по кладбищу.

Вернувшись к машине, я швыряю лопату в багажник и направляюсь вниз по склону, не включая фары, пока не выезжаю на главную дорогу. Я пытаюсь решить: сжечь машину Тедди или столкнуть в океан, когда слышу позади себя гудок. Высовываю руку из окна и подаю знак сигналящему объезжать меня, но тот автомобиль просто продолжает сигналить. Это вишнёво-красный мустанг конца шестидесятых. Скорее всего, принадлежит ребёнку какой-нибудь кинозвезды. По крайней мере, это не коп.

Когда дорога расширяется настолько, что появляется приличная обочина, я съезжаю, чтобы пропустить тот автомобиль. Меньше всего мне хочется привлекать внимание, когда моё пальто перепачкано кладбищенской землёй и кровью другого человека. Представьте мою неописуемую радость, когда тот автомобиль съезжает на обочину следом за мной. Я достаю пистолет и перекладываю его в карман пальто.

Выхожу и жду. Свет фар другого автомобиля бьёт мне в глаза, но я слышу, как открывается водительская дверца и кто-то направляется в мою сторону. Это женщина, и она идёт целенаправленно. Я вижу лишь её силуэт. Она на шпильках. Я взвожу курок пистолета.

— Я не всегда рассчитываю на признательность, но неужели в здешних местах девушка не может просто поздороваться без того, чтобы каждая нервная Нелли[83] срывалась на ней? Вы, парни, и правда любите свои пушки.

Мне знаком этот голос.

— Мустанг Салли?

Она встаёт между мной и светом фар, и я наконец-то вижу её лицо. Она улыбается, понимая, как сильно напугала меня. Я улыбаюсь в ответ.

— Ты что, надел на себя сегодня чувство вины? — спрашивает она.

— Не вины. Просто устал. Похоронил одного парня у Тедди Остерберга. А ты что здесь делаешь?

— То же, что и всегда. Езжу.

Мустанг Салли — сильфида автострады. Королева дорог, дух, который в том или ином виде существует с тех пор, как первые люди оставили на земле первые грязные колеи своими ногами, а затем и повозками. Она колесит по дорогам Лос-Анджелеса каждый день 24/7, останавливаясь лишь когда бродяги вроде меня приманивают её подношениями в виде сигарет и уличной еды. Но сегодня она остановила меня.

— Рад тебя видеть. Ещё раз спасибо, что помогла в прошлый раз.

— Помогла попасть в Ад или уберегла от того, чтобы тебя сбили, когда ты вернулся?

— Я благодарен за первое и чрезвычайно благодарен за второе.

Она с минуту молчит. Не я остановил её, но она всё же дух, который нуждается в подпитке. Я достаю самое похожее на подношение из того, что у меня есть. Полпачки «Проклятия».

— Это всё, что у меня есть. Я не ожидал встретить тебя.

— Всё в порядке. Я в свою очередь, тоже не ожидала тебя встретить, но судьба, — говорит она и нюхает пачку.

— Должно быть, мощная штука.

Выстукивает сигарету и подносит к губам. Я достаю зажигалку Мейсона и даю ей прикурить.

— Так вот что сейчас курят в Аду. Одно поклонявшееся мне когда-то племя — кто же это были? — любило посыпанный волчьим помётом шалфей, так что, полагаю, в своё время я курила и кое-что похуже. Итак, чем я могу помочь тебе сегодня?

Я развожу руками. Салли морщится и смахивает с моего плеча кладбищенскую грязь.

— Я не искал тебя. Ты остановила меня.

Она качает головой.

— Пораскинь мозгами. Ты на этой дороге. Я на этой дороге. Духи и смертные не просто так без какого-либо смысла сталкиваются друг с другом у «Стакис»[84]. Итак, мы обменялись любезностями. Ты уплатил мне это нелепое подношение. Все формальности соблюдены. Что у тебя на уме?

Сначала я не знаю, что сказать, а потом до меня доходит.

— Я собираюсь в «Килл-сити».

— Ты и вправду посещаешь самые интересные места. Зачем?

— Мне нужно найти одного призрака.

— Наверное, это подходящее место для них. Сколько людей там погибло?

— В результате последнего инцидента плюс-минус сотня человек.

— Так в чём проблема?

— Я ничего не знаю ни об этом месте, ни куда мы направляемся. У нас есть проводник, но я ему не доверяю. Я не знаю, как быть.

Салли затягивается «Проклятием», глубоко втягивая дым в лёгкие, как завзятый адовец.

— Дело в том, что «Килл-сити» — не моя стихия. Я девчонка открытых дорог, а этот город — настоящий лабиринт. Знаком с духами таких мест?

— Нет.

— Я знаю нескольких, но они ничем не помогут. От них голова идёт кругом, как от клоунов в машинке для сушки белья.

— Скажешь что-нибудь мудрое, прежде чем я сяду в машину?

Она медленно покачивает головой.

— Ты мог бы поставить на приборную панель одну из маленьких статуэток святого Христофора.

— Ты единственная странствующая святая, в которую я верю.

Она улыбается. Пока мы беседуем, мимо нас проезжает несколько машин. Можно подумать, что, стоя здесь посреди ночи, мы должны привлекать внимание зевак. Но никто не притормаживает и даже не смотрит на нас. Мы словно невидимки.

— Я могу сказать тебе то, что говорю любому на твоём месте. Когда заблудишься, а ты обязательно заблудишься, продолжай идти и не останавливайся, пока не дойдёшь до конца дороги. Там обязательно что-нибудь будет, даже если не то, что ты ищешь. А что-нибудь всегда ведь лучше, чем ничего?

— Зависит от того, насколько острые у этого чего-нибудь зубы.

Она выпускает дым и бросает «Проклятие» на землю, растаптывая его туфлей.

— Жаль, что больше ничем не могу помочь, — говорит она.

— Салли, я всегда тебе рад.

— Я имею в виду, мне действительно жаль. Я дух земли. Надвигается что-то плохое, и если оно доберётся сюда, то съест меня, как спелый персик. А мне этого не хочется. Я люблю свои дороги и забавных людей, которых встречаю на своём пути. Однажды я спасла тебя. Теперь ты собираешься отплатить мне тем же, верно?

— Сделаю всё, что в моих силах.

— Это всё, о чём может просить леди. Увидимся, мистер Старк.

Она поворачивается и направляется обратно к своей машине.

— Увидимся, Салли. Езжай осторожно.

Это вызывает у неё смех. Она заводит двигатель «Мустанга» и с визгом шин выезжает обратно на дорогу.

В игре убей-или-будь-убит некоторые дни бывают более трудными, чем другие. Некоторые — более странными. Этот день мог бы установить несколько новых рекордов.

Я просыпаюсь около полудня и начинаю обзванивать всех, приглашая прийти в пентхауз к трём часам. Мы с Кэнди потратили битый час, переставляя мебель так, чтобы диван, прикрывающий теперь большое кровавое пятно от Деклана, не выглядел слишком уж не на своём месте. Из-за хромой ноги Касабян бесполезен для такой работы, так что он ошивается за своим столом, без устали давая непрошенные советы, как недоделанная Марта Стюарт.

Кэнди тащит меня в спальню и достаёт коробку с верхней полки шкафа. Та плоская и квадратная, и заклеена упаковочной лентой.

— Я её не заворачивала, потому что сейчас ещё только День Благодарения.

— Напомни, что это такое?

— Ты не знаешь, что такое День Благодарения?

— Я знаю о его существовании, но не помню подробностей. В Аду у нас были другие праздники.

— Этот тот, что с фаршированной индейкой и тыквенным пирогом, когда все чересчур много едят и пьют, а потом засыпают, глядя футбол или высмеивая тех, кто смотрит футбол.

— Верно. Тот самый, когда мой отец всё крушил, потому что делал ставки на игры и всегда проигрывал. Всегда. За всё своё детство я ни разу не помню, чтобы он выиграл. Разве не должен человек выиграть хотя бы один раз, просто из чистой статистики?

— Он не был твоим отцом. Док был.

Она права, но какая разница? Я не хочу думать об этом или вступать в спор на эту тему. Док Кински для Кэнди значит гораздо больше, чем для меня. Он заботился о ней. Начал давать ей зелье, благодаря которому у неё пропадает желание выпивать людей. Она любит его, а я познакомился с ним уже в той точке своей жизни, когда знакомство с настоящим отцом — не более чем формальность. Пунктик в жизненном списке. Выкурить первую сигарету. Посмотреть первую порнуху. Познакомиться с настоящим отцом.

Кэнди видит, что я не в восторге от того, что она напомнила об этом. Она берёт коробку и кладёт её мне на колени.

— Я хранила его на Рождество, но спасение мира тоже хорошее время для подарков.

Я развязываю коробку и достаю револьвер.

— Знаешь, что это?

— Думаю, да. Видел на фотках. Это подарочный револьвер.

— Он от «Тиффани», старого ювелирного дома. Они делали шикарные револьверы ещё до Гражданской войны. Я не смогла найти один из тех. Этот, похоже, из восьмидесятых.

Это «Кольт» матово-чёрного цвета с золотой филигранью на барабане и золотыми орлиными крыльями вдоль ствола. На рукоятке из слоновой кости вырезаны когти.

— Он рабочий?

— Не знаю. Попробуй.

Я взвожу курок и несколько раз щёлкаю вхолостую. Функционирует прекрасно. Я знаю, что подобные вещицы создают для показухи, но эта кажется вполне рабочим изделием.

— Нравится?

— Он великолепен. Где ты его взяла?

— Он был у Дока. Один гражданский подарил его Доку, когда тот подлатал его втихую.

Теперь я понимаю, почему она его вспомнила. Не поймите меня неправильно. Док был хорошим парнем, учитывая, что являлся алиментщиком и, что ещё хуже, чёртовым ангелом. Именно он поведал мне о моём происхождении. Рассказал мне, что я нефилим, Мерзость с точки зрения и Небес, и Ада, и единственный из своего вида, оставшийся в живых на земле, так что, знаете ли, я везунчик. В расцвете сил Док был известен как Уриэль, один из воинов-архангелов. Он сражался в Небесной войне против Люцифера и других повстанцев. Зная всё это, мне всё же трудно представить его с револьвером в руке, даже просто прячущим в коробку, не говоря уж о том, чтобы стреляющим.

— Сойдёт? — спрашивает Кэнди.

— Ага. Он великолепен. Ты великолепна. Спасибо.

Я целую её и выкидываю из головы мысли о том, откуда взялся этот револьвер. У меня это хорошо получается. И я чертовски уверен, что происхождение хорошего револьвера не помешает мне им пользоваться.

Она улыбается и садится прямо.

— Ну, и где мой подарок?

— С чего ты взяла, что он у меня есть? Сегодня всего лишь День Благодарения.

— По всему городу тебе дают взятки, и, держу пари, не только деньгами.

Я смотрю на неё. Она продолжает улыбаться, но в её глазах что-то есть.

— Ты дала мне его не потому, что я пытаюсь спасти мир. Ты так поступила, потому что думаешь, что мы не доживём до Рождества.

У неё поникли плечи.

— Ну и? Что, если так?

— Если предположить, что у меня что-то есть для тебя, то сейчас ты этого не получишь.

— И почему же?

— Потому что я больший оптимист, чем ты. Ты можешь подождать Санту.

Она швыряет в меня подушкой.

— Придурок.

— Даже если мне придётся открутить голову каждому фанату Ангра в Лос-Анджелесе, мы дотянем до Рождества.

Она берёт «Кольт» и начинает целиться в предметы по всей комнате. Имитируя отдачу каждый раз, как притворяется, что стреляет.

— Открутить головы. Ты знаешь, как уговорить девушку. Хотя бы намекни.

— Он красный и не поместится у тебя в кармане.

— Иди на хер. Это не подсказка.

— Это всё, что ты узнаешь.

— Повторюсь, ты придурок, — говорит она, убирая револьвер обратно в коробку.

Мы звоним вниз и заказываем еду. С настоящим размахом, как сделали, когда впервые попали в этот пентхауз. Заказываем по одному блюду практически из всего меню. Кроме утки. Официанты расставляют тележки с едой вдоль стены, а так как это номер Дьявола, не задают вопросов. Подписывая чек после одного из этих кутежей, я всегда добавляю щедрые чаевые. Я до сих пор не знаю, кто здесь оплачивает счета, если вообще оплачивает. Возможно, наличие зарезервированного для Люцифера номера — это всего лишь часть стоимости ведения бизнеса в Лос-Анджелесе. Насколько я знаю, есть и другие худу-пентхаусы. Там живут так же шикарно, как и мы — и тоже не платят ни единого кровавого шекеля Одину, Пасхальному Кролику и Амелии Эрхарт.

Приглашённые начинают прибывать сквозь часы около трёх. Первыми Видок с Аллегрой, затем Бриджит с Отцом Травеном. Мне хочется схватить их и немедленно начать разговор, но я держу рот на замке. Еды, вина и пива в избытке для всех, хотя я замечаю, что Отец Травен пьёт только кофе. Бриджит держится поближе к нему. Улыбается. Разговаривает с ним. Следит, чтобы он не забывал есть. Она не следит за тем, чтобы держать его подальше от выпивки. Это видно по её глазам. Она старается защитить его от мира.

Я передаю по кругу пистолет «Тиффани», и все говорят Кэнди, какой у неё замечательный вкус. Ей это нравится. Затем мне становится невмоготу дальше ждать.

— Я отправляюсь на охоту за призраком в «Килл-сити».

Это привлекает всеобщее внимание.

— Я искал Шар Номер 8 больше месяца. Всё, что мне это дало, — байки о том, что я по уши в дерьме. Вчера Тёмные Вечные сообщили мне, что в «Килл-сити» прячется один призрак, который может знать, где Шар Номер 8, так что я собираюсь это проверить.

— Ты веришь тому, что они сказали? — спрашивает Видок.

— Нужно сходить и выяснить.

— Я не это имел в виду. Я имею в виду, ты доверяешь им? Ты не прессовал Тёмных Вечных, как остальные банды, но что помешает тебе это сделать?

— Если они посчитают, что ты придёшь за ними, то могут направить тебя в ловушку, — говорит Бриджит.

— Я так не думаю. Мы с Тёмными Вечными какое-то время держались друг от друга подальше.

— Правда ли, что это потому, что они заплатили тебе кучу денег? — спрашивает Травен.

— Да. И потому, что они в основном питаются приползающими к ним жуликами и дураками, а у меня с этим нет проблем.

Травен кивает. Не знаю, точно ли он понял, но, кажется, принимает тот факт, что я не простая продажная тварь. А сложная продажная тварь.

— Если бы Тёмные Вечные хотели меня убрать, они могли бы послать целую армию. Мне кажется, Тихо понимает, что Шар Номер 8 — ценная вещь, дающая власть. Поэтому она и хочет его заполучить. Она посылает меня с представителем Тёмных Вечных, парнем по имени Пол Делон. У него есть карта.

— Расскажи мне об этом Поле, — просит Видок. — Он действительно нам нужен? Не можем мы забрать его карту и сами воспользоваться ею?

Я качаю головой.

— Во-первых, Пол не человек. Кэнди с Бриджит узнали бы его. Это ещё один Тревор. Построенный человеком Тик-Так по имени Аттикус Роуз автомат.

— Что? — спрашивает Кэнди. — Последние двое пытались тебя убить.

— И мы их убили. У нас нет выбора. Во-вторых, у Робота Робби[85] в голове карта. Без него я неделями могу блуждать по этому месту. Всё, чего я хочу, — это найти Шар Номер 8 и сделать так, чтобы Пол даже не притронулся к нему. Думаю, я могу с этим справиться, но больше народу не помешало бы. Есть желающие прогуляться со мной в «Килл-сити»?

Все, кроме Касабяна, поднимают руки. Я смотрю на него.

— Кас, тебе нравятся фильмы ужасов. Разве тебе неинтересно в реальности увидеть Дом Ашеров[86]?

Касабян качает головой. Он обрабатывает еду так, словно он Мохаммед Али, а закуска — Сонни Листон.

— Я оставляю это вам, прима-балерины. Мои дни как танцовщицы окончены, — отвечает он, постукивая вилкой по повреждённой ноге.

— Ты пропускаешь всё веселье.

— Принеси мне снежный шар, чтобы я увидел, на что это было похоже.

— Полагаю, остаёмся только мы. Но я не хочу брать всех нас. Аллегра, мне бы хотелось, чтобы ты осталась.

— Почему?

— Поскольку мы, по сути, собираемся на Луну, то это значит, что кто-то может пострадать. Если это будешь ты, никто из нас не знает, как тебя лечить. А если пострадает один из нас, всем будет спокойнее, зная, что в клинике лучший врач, а не кто-то из второй лиги.

— Дорогая, он прав, — говорит Видок. — Я знаю, это не то, чего ты хочешь, но будет разумно поступить так.

Аллегра скрещивает руки на груди и откидывается на спинку кресла.

— Отлично. Я остаюсь.

— Ты также можешь приглядеть за тем, о чём мы говорили.

Она кивает.

— Ага.

— Если с этим возникнут какие-то проблемы, можешь переночевать здесь с Касабяном.

Касабян жестикулирует куриным крылышком, словно дирижирует чёртовым оркестром.

— Конечно, — говорит он с набитым ртом. — Устроим походный лагерь. Можем поджечь их кровать и пожарить хот-доги на палочках.

— Что берём? — спрашивает Кэнди.

— Оружие и обед. Я не планирую поход по магазинам.

— Что-нибудь ещё?

— Фонари, — говорит Бриджит.

— И воду. Мы пробудем там, по крайней мере, несколько часов. У кого есть ботинки, наденьте их.

— Вам понадобится аптечка первой помощи, — говорит Аллегра. — Я соберу.

— Хорошо. Что-нибудь ещё?

— Я захвачу зелья, — говорит Видок. — И кое-что из других своих средств.

Видок, возможно, лучший вор в Лос-Анджелесе. Это может пригодиться.

— Я провёл дополнительные исследования. Думаю, я нашёл кое-какие руны, которые будут держать под контролем магию Комрамы. Я мог бы поместить их на сосуд для него, если бы знал, какого он размера, — говорит Отец Травен.

Кэнди берёт с кофейного столика фальшивый Шар Номер 8 и бросает ему.

— Благодарю.

— Есть пара правил, по которым мы будем жить. Первое: что бы ни случилось, все держатся вместе. Если стесняетесь мочиться при других, не идите. Второе правило: никто не должен удаляться друг от друга более чем на три метра. И последнее правило: если столкнёмся с местными или чокнутыми, пусть говорит Пол.

— Ты велишь нам держать язык за зубами? Да? — спрашивает Кэнди.

— Встречаемся в «Бамбуковом доме кукол» в восемь вечера.

— Почему ты не можешь провести всех через тень? — спрашивает Аллегра.

— Я никогда не был внутри «Килл-сити». Это не то место, в которое я хотел бы прогуляться вслепую. Мы войдём все вместе, шаг за шагом, каждый присматривает за другими.

— И, тем не менее, отправляемся ночью, — говорит Травен.

— Меньше шансов быть замеченными. И это место заброшено уже много лет. Скорее всего, внутри не так много света, так что мы будем пользоваться собственным светом, что днём, что ночью.

— А каков план «Б»? — со своего места за столом спрашивает Касабян.

— План «Б»?

— Ну, знаешь, на случай, если план «А» пойдёт не так. Без обид, но вашему бесстрашному лидеру понадобилось больше одиннадцати лет, чтобы найти, как выбраться из Ада. Если план «А» накроется медным тазом, какой у вас запасной план, как выбраться из «Килл-сити»?

Все смотрят на меня.

— Спасибо, Кас.

— Просто я командный игрок, босс.

Я угоняю внедорожник «Тойота» с парковки на Север-Кахуэнга. Он коричневый, ему несколько лет, и на крыльях у него пара вмятин. Дорожная полиция практически не замечает подобные машины. Ага, я мог бы провести всех через тень прямо к входу в «Килл-сити», но я ни за что не позволю Делону прознать про этот трюк. Я полагаю, что всё, что известно ему, рано или поздно станет известно и Норрису Ки, а я не готов делиться этим секретом с самым богатым мудаком города мудаков. Если внутри всё пойдёт наперекосяк, я всех остальных вытащу через Комнату, а тик-таковскую задницу Делона оставлю там.

Остальные, включая Делона, ждут в «Бамбуковом доме кукол». Кэнди стоит у обочины. Увидев меня, она зовёт всех и прыгает на переднее пассажирское сиденье. Остальные садятся сзади. Я выезжаю на I-10 и поворачиваю на запад в сторону страны ракушечного искусства и крабового салата. Санта-Моники.

Делон сидит позади меня, рядом с Видоком. Он наклоняется вперёд и говорит:

— Итак, какой план?

— План такой, что мы входим и как можно скорее выбираемся наружу. И почему ты спрашиваешь меня? Ты мистер Инсайдер. Какой у тебя план, как доставить нас к этому призраку?

— Внутри «Килл-сити» нам придётся иметь дело, по крайней мере, с парой групп сумасшедших. Семьями и федерациями.

— В чём разница? — спрашивает Травен.

— Там есть несколько семей старых Саб Роза. Тех, что пали так низко, что полностью сошли с радаров. Попав туда, мы встретимся с одной из них. Мангармами.

— Они знают, что мы идём? — спрашиваю я.

— Откуда? — отвечает Делон.

— Итак, твой план состоит в том, что мы входим в их дом и просим милостыню?

Делон шуршит стоящей у его ног сумкой.

— У меня для обмена есть блестящие камушки и бусы. Бартер очень популярен в «Килл-сити».

— Ты уверен, что Мангармы знают что-нибудь полезное?

— Если и не знают, то знают того, с кем нам следует поговорить. В любом случае с ними стоит наладить отношения. Они наиболее близкая к внешнему миру семья, что делает их отчасти цивилизованными.

— А сколько нецивилизованных семей мы встретим? — спрашивает Кэнди.

— Если повезёт, ни одной. Если нет, то кто знает?

— А что за федерации, о которых ты говорил? Это те самые нецивилизованные группы? — спрашивает Видок.

— Необязательно, но, скорее всего, именно они представляют опасность. Это не семьи. Больше похожи на собачьи стаи. Случайные группы бродячих Саб Роза, гражданских и Таящихся. Положительный момент в том, что они любители помечать свою территорию, так что если мы будем смотреть в оба, то сможем избежать встречи с ними.

— Везение — это для неудачников, — говорю я. — Держать нас подальше от территории сумасшедших — твоя задача номер один. Если нам придётся делать большой крюк, ничего страшного. Мне не хочется драться с кучкой больных на голову в клетке, из которой я не знаю выхода.

— Понимаю, — говорит Делон. — Я тоже не хочу никаких близких контактов.

— Но, возможно, нам придётся встретиться с ними, — говорит Травен.

— Это зависит от того, где прячется этот призрак.

— Это означает, что, возможно, нам придётся.

— Да.

— У кого-нибудь из присутствующих нет оружия? — спрашиваю я.

— У меня нет, — отвечает Травен.

— Хочешь?

— Нет, благодарю. Вы с Бриджит разбираетесь в оружии. А я в итоге прострелю себе ногу.

—У кого ещё?

— У меня, но у меня есть свои способы защиты, — говорит Видок.

На Видоке сшитая на заказ шинель с десятками внутренних карманов. В каждом из карманов по зелью, которые он может швырять, как мини-гранаты, во всё, нуждающееся в корректировке позиции.

— Хорошо. Пол, как насчёт тебя?

Он кивает.

— У меня всё в порядке.

Отлично. Это значит, что ублюдок вооружён. По крайней мере, теперь все знают. Весь в фокус в том, чтобы держать его перед собой всё время, пока мы будем внутри.

Когда мы добираемся до Санта-Моники, я паркую фургон в дальнем углу верхнего этажа парковки торгового центра. Прежде чем бросить его, я протираю руль и водительскую дверь, чего обычно не делаю. Раньше я просто оставил бы машину и ушёл. Но теперь, когда у Департамента полиции Лос-Анджелеса есть на меня досье, я не хочу облегчать им мои поиски.

Мы направляемся в сторону пляжа с сумками и рюкзаками через плечо. Кое у кого на спине низко висит виниловый рюкзачок детского размера “Кэкко Камэн”[87], на котором изображена практически обнажённая женщина-супергерой в красной маске.

— Спасибо за неприметность, — говорю я.

Кэнди улыбается и продолжает идти.

— Это и есть неприметность. Я выключила красные светодиоды в её сосках. И, говоря о неприметности, у тебя под этим пальто столько выпуклостей от оружия, что ты похож на Человека-слона[88].

До пляжа всего несколько кварталов. Мы прогуливаемся мимо кафе и дорогих клубов со швейцарами в гавайских рубашках, словно ещё одна группа говнюков туристов.

— Что такого особенного в той вещице, которую мы ищем? — спрашивает Делон. — Тихо говорит, возможно, это оружие, но ты не похож на того, кому нужно больше оружия.

— Оружия никогда не бывает слишком много.

— То есть, это оружие?

— Я этого не говорил. — Я не уверен, как много знает этот мудак, но не хочу, чтобы он знал больше, чем необходимо. — Если хочешь знать правду, я не знаю точно, что это. Всё, что мне известно, — это что её жаждет заполучить одна очень плохая особа, и это достаточная причина, чтобы не дать ей этого сделать.

— Что в ней такого плохого?

— Ну, однажды она убила меня.

Делон на секунду замирает. Ему приходится сделать пару больших шагов, чтобы догнать нас.

— Ведь ты же не вампир?

Делону приходится уступить дорогу вывалившейся из лимузина пьяной стайке девичника, тащащей ошеломлённую будущую невесту в, похоже, третий клуб за ночь.

— Тихо говорила, что тебя сложно понять. Как будто ты просто выдумываешь что-то, чтобы поддерживать загадочный образ. Ты действительно бывал в Аду?

— Много раз.

— На что он похож?

— Там темно, полно монстров и дурно пахнет. Положительный момент заключается в том, что там не задают слишком много вопросов.

Делон бросает на меня быстрый взгляд и поправляет сумку на плече. Мы доходим до длинной улицы, идущей параллельно пляжу, и он произносит:

— Вот он.

Конечно же, вот он. Его пиздец как трудно не заметить.

«Килл-сити» примерно десять минут был самым крупным торговым моллом в стране. В то время он назывался «Посёлок Голубой Мир» и должен был демонстрировать всем странам планеты мир и гармонию посредством сферы люксовой торговли.

Девелоперы позаимствовали базовую планировку у туристической ловушки пирса Санта-Моники — высококачественные блевотные аттракционы для детишек, паршивые забегаловки, магазины с футболками и дерьмовыми украшениями, грабительские игровые автоматы — и пристегнули к роскошному торговому центру размером больше самого крупного казино Вегаса. Это был целый чёртов город смурфиков. Дьявол, если парка развлечений снаружи было недостаточно, внутри был ещё один, поменьше.

Затем в течение тридцати головоломных секунд здание превратилось из «Посёлка Голубой Мир» в «Килл-сити», когда часть крыши обрушилась, утянув за собой пару стен и сотни строителей. Утянув на дно заодно и множество инвесторов. Единственная причина, по которой этот большой белый кит всё ещё стоит, — судебные иски. Строители объявили форс-мажор — что обстоятельство непреодолимой силы, землетрясение, обрушило сооружение. Множество детективов множества инвесторов заявили, что, навскидку, строители разворовали деньги, покупая некачественные строительные материалы и используя неквалифицированную рабочую силу. Даже штат и город спорят о том, кто должен оплачивать снос чёртова здания. А ещё есть семьи погибших, судящиеся со всеми подряд. Молл представлял собой такую мешанину, что многие тела так и не нашли. Похоже, те просто испарились под всем этим бетоном и сталью.

Если где-то в Лос-Анджелесе и есть место, где полно призраков и полудиких затворников, так это «Килл-сити».

Все лампы в торговом центре, даже охранного освещения, давным-давно перегорели. Весь участок огорожен трёхметровым забором из металлической сетки. Я достаю чёрный клинок, разрезаю проволоку, и мы заходим внутрь. Мы оказываемся на бетонном тротуаре вокруг молла. Парк развлечений расположен на деревянном помосте. Осталась половина колеса обозрения и достаточно американских горок, чтобы послужить прекрасным гнездовьем для птиц. Но каждый тихоокеанский шторм ещё сильнее расшатывает опоры. Один хороший порыв, и помост обрушится прихватив с собой остальной «Килл-сити». Я проверил погоду перед тем, как мы отправились в путь. Ясное, спокойное небо. Тёплый воздух бабьего лета. Идеальная погода для взлома с проникновением.

В круглом внутреннем дворе возле главного входа находится небесно-голубой глобус, давший название моллу. Вздумай они вновь открыть это место, его стоило бы назвать «Город Птичьего Гуано». Большая часть северного полушария покрыта этой белой субстанцией, да и Южная Америка выглядит не лучше. Будто полмира охвачены ледниковым периодом чаячьего дерьма.

Стеклянные входные двери представляют собой погнутый алюминиевый каркас. Мы проходим внутрь и оказываемся в пятне света на полу. Вестибюль молла практически цел. Обрушившаяся секция являлась тыльной частью длиной с футбольное поле. Звёзды освещают руины мёртвого внутреннего сада.

Лос-анджелесская жара и влажный океанский воздух превратили «Килл-сити» в своего рода оранжерею. Воздух густой и тёплый. С потолка капает вода. Любая поверхность, за которую только можно уцепиться, покрыта зелёной плесенью. Пол скользкий от неё. Стены и витрины покрыты леопардовыми пятнами грибка. В центре вестибюля стоит пятнадцатиметровая рождественская ёлка. Внешний свет отражается на огромных украшениях, практически погребённых под густым лесом плесени.

Что-то с грохотом падает на другом конце вестибюля, ударяясь с такой силой, что сотрясается рождественская ёлка. Кэнди и Отец Травен достают фонарики и направляют их свет в направлении звука.

В тридцати метрах от нас на пол упал огромный шлем. Потолок вестибюля высотой в двенадцать этажей. Манекены Санты и северного оленя, пыльные хромированные херувимы и падающая звезда ненадёжно болтаются на нескольких проводах, которые ещё не оборвались.

— Кто-нибудь видел, как он упал?

Все качают головами, отрицательно бормочут или пожимают плечами.

— Обнадёживающее начало, — говорит Видок.

— Возможно, один из психов приволок его сюда из другой части молла и оставил прислонённым к чему-либо, — говорит Делон. — Раньше здесь раз в пару месяцев устраивали большой базар. Предполагалось, что на время торговли это будет нейтральная территория, но всегда находился нарушитель. Из-за всего этого насилия рынок со временем и умер. Вот когда всё действительно развалилось. Последние крупицы организованного общества. Теперь, когда психи торгуют, группы делают это один на один, а в остальное время стараются избегать друг друга. Они примерно в шаге от племён охотников за головами из джунглей.

— Нам нужно двигаться, — говорю я Делону.

Он направляется к одному из стендов с планом молла. Тот высотой с него, вертикальный и квадратный, как монолит из фильма «2001» Кубрика. Делон рукавом куртки стирает плесень с лицевой стороны плана.

— Я думал, ты знаешь этот молл на память, — говорит Травен.

— Так и есть, — отвечает Делон. — Я просто хочу убедиться, что мы правильно ориентируемся.

Все достают фонарики и собираются вокруг него, читая через его плечо названия дорогих магазинов. Кэнди подходит ко мне и кивает на дерево.

— Я же говорила, что уже Рождество. Тебе нужно было подарить мне подарок.

— Это не рождественская ёлка. Это летний домик Болотной твари[89].

Она направляется туда, где стоят остальные. Я откидываю барабан «Кольта», чтобы убедиться, что он полностью заряжен. Он заряжен. Я следую за ней.

— Разобрался, — говорит Пол. Он указывает на стрелку «Вы здесь» на плане. — Я знаю, куда идти отсюда.

— В какую сторону? — спрашиваю я.

Он указывает налево.

— Наверх.

Сквозь зеленоватый полумрак я вижу лестницу, а рядом с ней кучу мусора высотой в два этажа.

— Туда.

— Идём.

Я задерживаюсь и приглашаю Делона вести всех. Не то, чтобы его нужно было как-то подбадривать. Мне кажется, он рвётся быть главным. Интересно, как работает его мозг. Он не компьютер. Он долбаный Стретч Армстронг[90]. Не похоже, что он загружает видео на чип в своём мозгу. Должно быть, все его воспоминания и личность — это худу, которое Аттикус засунул ему в голову, когда завинчивал череп. Что мне действительно хочется знать, так это известно ли Делону, что он часы с кукушкой, или он считает себя настоящим парнем? Отчасти из простого любопытства, отчасти из самозащиты. Я всё думаю о том, как Тревор шагнул под автобус. Он сделал это, потому что знал, что его можно заменить, или потому что считал, что жертвует собой ради дела Ангра? Хотел бы я получить Пола, или Тревора, или Донни Осмонда[91], или какие у них там ещё имена есть, чтобы Манимал Майк разобрал его на части и посмотрел, как он работает.

По мере того как мы поднимаемся, я чувствую, как все начинают нервничать. До этого встреча с чокнутыми из «Килл-сити» была абстрактным понятием. Теперь же какая-то машина тащит нас на тёплую встречу с Питером Пэном и его потерянными мальчиками. Должен признаться, я и сам немного обеспокоен. Добравшись до очередного этажа, я выискиваю тени, в которых может скрываться засада, а также достаточно тёмную, в которую могу всех затащить.

— Сколько нам ещё идти? — спрашиваю я.

— Двенадцать этажей. До самого верха. Там есть отель с видами на весь город от самого океана.

Он говорит как грёбаный застройщик.

Пустые торговые площади не выглядят так, будто когда-либо вообще были магазинами. Больше похожи на странное минималистское искусство. Жёсткие геометрические линии и мягкие пятна плесени за разбитыми воротами безопасности. Забавно, что рассыпанное стекло и сломанная арматура, — это единственное, что придаёт помещениям вид, что они построены людьми, и что всему, обладающему лобной долей, захочется войти внутрь.

— Что вы знаете о Мангармах? — спрашивает Травен.

— Как я уже сказал, они Саб Роза, — отвечает Делон. — Типы из Старого Света, специализировавшиеся на тёмной магии.

— Губительной, — говорит Кэнди.

— Что?

— Правильный термин Саб Роза — губительная магия. Не тёмная. Это он мне рассказал, — говорит она, указывая на меня.

— Спасибо, — говорит Делон, стараясь, чтобы это не звучало слишком саркастично. — Могу продолжать?

— Пожалуйста.

— Они были и, подозреваю, остаются создателями тёмных зелий. Они создавали яды и чары достаточно тонкие, чтобы обойти любые, кроме самых могущественных амулетов. Проблема в том, что их магия старой школы не поспевала за современной медициной. Антибиотики, переливания крови и промывания желудка оставили их без работы.

Он смотрит на Кэнди.

— Термин для этого у Мангармов — «научно обоснованная магия».

— Круто.

Стеклянные кабинки лифтов размещены вдоль лестницы. Похоже, они не работают с того дня, как закрылось это место. Но кто-то ими пользуется. Внутри натянуты верёвки. Через каждые пару этажей установлены блоки. Подозреваю, что такая система устроена до самого верха. Похоже, таким образом Мангармы перемещают добычу с нижних этажей в дом, милый дом. Это также объясняет мусорную кучу в вестибюле. Всё, что им больше не нужно, летит через перила на пол. Интересно, как в разгар лета пахнет проживание над собственной мусорной кучей?

— Стойте! — восклицает Бриджит.

Все замирают на месте. Бриджит бросается вперёд, роняя Делона ниц. Что-то со скрипом пролетает мимо нас, раскачиваясь на проводе, уходящему в темноту над нашими головами. Врезается в перила на дальней стороне лестнице, снося несколько метров, прежде чем качнуться назад, едва не сбив с ног Травена. Пробивает противоположные перила и застревает в них. Все направляют фонарики на эту штуковину.

Она разбита вдребезги, и удерживается как единое целое лишь метрами провода и клейкой ленты. Под разными углами торчат заострённые металлические шипы. В центре штуковины унылый бежевый пластик с отверстиями спереди, где могли быть клавиши.

Отец Травен осматривает её, возвращая на место кусочки раздавленного пластика.

— Это кассовый аппарат, — говорит он. — Обёрнутый заточенной арматурой.

Бриджит встаёт и подходит к нему.

— Ты в порядке? Эта штука чуть не задела тебя.

Он касается её плеча.

— Я в порядке. Правда.

Бриджит опускается на колени и светит фонариком на ступеньки, пока не находит то, что ищет.

— Видите? Вот тут.

Её фонарь освещает пару метров натянутой поперёк одной из ступенек лески. Она болтается там, где на неё наступил Пол.

— Растяжка, — говорит Видок.

— Спасибо, — говорит Пол.

Он выглядит немного потрясённым. Нет. Он не знает, что он машина. Он думает, что проживёт долгую плодотворную жизнь, женится и обзаведётся стайкой маленьких тостеров, которых будет качать на коленях.

— С этого моменты мы не светим все в одно и то же место. Водим фонарями. Ищем другие ловушки, — говорю я.

— Полагаю, мы официально утратили элемент неожиданности, — говорит Кэнди.

Пол обследует с помощью фонарика следующие несколько ступенек и снова начинает подъем. Остальные следуют за ним.

— Как, Отец, рад, что пошёл? — спрашиваю я. — Что там за история об Ионне, которого проглотил кит?

— Я больше думал о Данте, — отвечает он.

— Но, когда Данте шёл вверх, он поднимался на Небеса, — комментирует Видок.

— Не думаю, что мы найдём здесь Небеса, что вверху, что внизу.

К десятому этажу мы вспотели, как свиньи. К одиннадцатому — как грязные свиньи. Какое облегчение — добраться до последнего пролёта, пока тот не обрывается на полпути вверх. Между тем местом, где мы находимся, и верхней ступенькой по меньшей мере пять метров.

Над головой загорается свет. Фонарики светят нам прямо в глаза, и ещё больше фонариков мигают в отеле этажом выше.

— Стойте там, где стоите.

Это скрежещущий мужской голос. Голос либо любителя виски, либо просто получившего удар в горло, достаточно сильный, чтобы так и не оправиться до конца. Позади него ещё шестеро парней. Все вооружены самодельными ножами, боевыми цепами и рогатками.

— Кто такие?

Пол делает полшага вперёд, прямо к провалу.

— Друзья. Мы хотели бы поговорить с Хэтти.

— Да ладно? И зачем же маме Хэтти говорить с вами?

— У нас есть подарки.

— Какого рода?

— Особые. Но они только для Хэтти.

Парень поворачивается и что-то обсуждает с парой других членов приветственного комитета. На них потрёпанный ассортимент дизайнерской одежды и мехов. Из сказанного Делоном я бы предположил, что это микс из семейных реликвий и вещей, которые они награбили из магазинов внизу.

— Кто такая Хэтти? — шепчет Кэнди.

— Матриарх семьи, — отвечает Делон.

Группа наверху распадается. Скрежещущий снова выходит вперёд.

— Убирайтесь. Нам не нужны ваши подарки. Мы прекрасно добываем всё, что нам нужно.

— Только не это.

— И что же это?

— «Слёзы Нехебкау»[92].

— Никогда о нём не слышал.

— Заткнись, невежественный мальчишка.

Это женский голос, идущий из-за спин группы. Вперёд проталкивается старуха. Вся команда Мангармов имеет измождённый вид, но эта женщина выглядит просто как мумия с похмелья. Но она живая. Я слышу её сердцебиение и чувствую запах её пота, который отнюдь не приятен.

Она смотрит на Скрежещущего и качает головой.

— Если бы ты был способен на что-нибудь, помимо кражи наркотиков из рюкзаков студентов, то точно бы знал, что такое «Слёзы Нехебкау».

Она поворачивается и смотрит на нас сверху.

— Пожалуйста, простите Диого. Я люблю своих мальчиков, но этот принял слишком много красивых таблеток, и в результате его череп заполнен крабами-скрипачами.

Она почёсывает ему загривок, словно он не слишком умный домашний пёс. Она изучает Делона. Может, женщина и выглядит хрупкой, но взгляд у неё ясный и жёсткий.

— Дайте я взгляну на «Слёзы». Я уже держала их в руках раньше, так что пойму, если вы лжёте. Если это так, моим мальчикам придётся убить вас.

Делон бросает бутылочку через пропасть. Хэтти с лёгкостью ловит её. Я протягиваю руку, стаскиваю Делона с верхней ступеньки и встаю туда сам. Одна рука у меня под пальто, готовая выхватить «Кольт», если кто-нибудь только дёрнется. Секунду спустя Бриджит уже стоит рядом со мной. Я не вижу, но знаю, что её пистолет у неё под рукой. Если ей удалось сделать это незаметно, то Кэнди достала свой 9-мм складной пистолет. Видок наверняка припрятал парочку ядовитых зелий. Надеюсь, у Отца Травена хватит здравого смысла держаться позади. Не знаю, чем там занят Делон, но меня внезапно обеспокоило, что в такой момент он стоит у меня за спиной.

— Что такое эти «слёзы»? — спрашивает Травен.

— Один из самых сильных ядов, известных Саб Роза, смертным или Таящимся. И его невозможно обнаружить. Стоит целое состояние, — отвечает Делон.

Хэтти открывает флакон и нюхает содержимое. Касается языком нижней стороны пробки. Я слышу, как ахнул Делон. Она несколько секунд катает вещество по рту. Затем не то сплёвывает, не то выкашливает с комком мокроты.

Она смотрит на Делона и смеётся.

— Не беспокойся о старушке Хэтти. Я имела дело с отравами и зельями, эликсирами и токсинами, всевозможными панацеями и смертельными ядами, какие ты только можешь себе представить. Они измучили это старое тело, но подарили мне иммунитет практически ко всему, что сделано или выращено на этой земле.

Она смотрит на бутылочку, причмокивает и кладёт её в карман.

— Мальчики, пусть поднимаются, — говорит она. Затем указывает на меня. — Но не спускайте глаз с этого со шрамами. Он выглядит изворотливее пьяной гремучей змеи.

Диого со своими парнями хватаются за свисающие над лестницей верёвки и тянут. Импровизированный трап, сделанный из небрежно скрученных проволокой старых секций строительных лесов, начинает опускаться. С глухим стуком он ударяется о нижнюю часть лестницы, и мальчики Хэтти отвязывают верёвки.

— Ты первый, Кортес, — говорю я и подталкиваю Делона к трапу. Тот раскачивается, верёвки скрипят, и мальчики Хэтти смеются, но конструкция держится. Делон поднимается по трапу, словно босиком по лезвиям бритвы.

— По одному, — говорю я остальным и начинаю перебираться.

Я отпускаю «Кольт», чтобы вытянуть руки для поддержания равновесия. Мне нет необходимости смотреть вниз. У меня в голове довольно чёткая картина мусорной кучи двенадцатью этажами ниже. Мне не хочется в итоге оказаться ещё одним пустым пакетом из-под сока на этой куче.

Я перебираюсь, а секундой позже доковыляла Кэнди. Затем Бриджит и все остальные. Диого с парнями провожают нас в то, что осталось от отеля «Голубой Павильон». Это помещение в лучшем состоянии, чем внизу, но всё равно его не помешало бы хорошенько промыть из шланга. Вестибюль и прилегающие к нему залы освещаются керосиновыми и меньшими масляными лампами. Мебель в вестибюле чинена клейкой лентой и случайными кусками ткани. У некоторых из кресел нет ножек, и они просто лежат на полу. Все стёкла панорамных окон закрыты плотными шторами, что вполне логично. Они не хотят, чтобы кто-нибудь с пляжа увидел исходящий отсюда свет. Каждые три метра в шторах проделаны заклеенные клейкой лентой щели. Смотровые отверстия. Это сырое, гнетущее место, но, по крайней мере, мы достаточно высоко, чтобы повсюду не было грибка и плесени.

— Присядь рядом со мной, — говорит Делону Хэтти. Она усаживается в тяжёлое деревянное с позолотой кресло у стены. Её секонд-хенд трон. Делон подходит и садится в кресло поменьше чуть поодаль.

Здесь наверху Мангармы уже не так напоминают психопатов из «Техасской резни бензопилой», какими казались на лестнице. Здесь, в своих залатанных одеждах и облезлых мехах они выглядят как печальные поблекшие королевские особы. Голубая кровь королевства, что давно исчезло и мертво, как Атлантида.

— Скажи, зачем вы здесь? — спрашивает Хэтти. — Вы пришли не за зельями, так как, очевидно, у вас есть свои. Вы не ищете убежища, потому что… ну, это неподходящее место, да и мы не из тех, кто может его предоставить.

Диого с парнями хихикают и толкают друг друга локтями. Они любят свою маму. Интересно, как долго они протянут, когда она, наконец, отбросит концы. Я даю им шесть месяцев.

— Мы ищем призрака, — отвечает Делон.

Хэтти откидывается на спинку трона и сплетает пальцы.

— Здесь много призраков. Вы ищете кого-то конкретно?

— Старого. Говорят, слегка чокнутого. Он думает, что владеет секретами.

Хэтти кивает.

— Да. Старый Римлянин. Знаю его. Зачем он вам?

Делон улыбается.

— Мы хотим узнать его секреты.

Хэтти оглядывается на нас.

— Вас шестеро. Многовато людей на секреты покойника.

— По-моему, чересчур много, — говорит Делон. — Я бы предпочёл действовать в одиночку.

— Тогда ты дурак, — говорит Хэтти. — Никто не ходит сюда в одиночку. Особенно к этому старому призраку. Он в самом низу этого замка, в старых купальнях в подвале.

— Ты имеешь в виду спа?

Хэтти корчит гримасу.

— Нет. Римские бани с морской водой. Чья-то дебильная идея о целебном бальзаме. Лично я предпочла бы купаться с крысами, чем в окружающем это место вонючем океане.

Наконец-то мы с Хэтти хоть в чём-то согласны. Остальные из нас рассаживаются на залатанной мебели напротив Её Королевского Величества. Диого со своей командой стоят вокруг нас. Один белобрысый с короткой стрижкой замечает блестящий рюкзак Кэнди. Он тычет в него кончиком меча. Кэнди кладёт рюкзак на колени.

— Мы надеялись, что вы отведёте нас к старому Римлянину, — говорит Делон.

Хэтти качает головой.

— Не можем. Это не наша территория. Она принадлежит шогготам[93], и мы туда не ходим. Чёрт, нам даже не нравится торговать с ними.

Диого заметил, что Видок всё ещё держит в руке бутылочку. Он указывает на неё ножом, и Видок с улыбкой отдаёт её ему. Диого встряхивает её и нюхает. Открывает крышку, и ему в лицо валит едкий белый дым. К тому времени, как этот идиот вставляет пробку обратно, мы все задыхаемся и кашляем.

Хэтти смотрит на нашу давящуюся компанию и говорит:

— Я как раз говорила этому джентльмену, как мы не любим торговать с шогготами, за исключением некоторых самых доверчивых из нас, не так ли, Диого?

Он разгоняет дым и улыбается ей.

— Да, Мама.

— Эти мечи и ножи, которые любят демонстрировать мальчики. Уж поверьте, у них не хватит ума сделать что-то подобное. Это работа шогготов. Они хорошие мастера. Особенно в изготовлении острых предметов.

— Может, вы могли бы отвести нас и познакомить с ними, — говорит Делон.

Она поднимает брови.

— Когда я ранее назвала тебя дураком, то выражалась фигурально. Теперь ты заставляешь меня думать, что, возможно, я была чересчур великодушна.

— Но вы знаете, как связаться с ними.

— И зачем мне это делать?

Делон лезет в сумку и достаёт ещё одну маленькую бутылочку.

— Соль, извлечённая из реки Гихон[94] в Третьем небе[95]. Излечивает от всех ядов.

Хэтти забирает её у него и подносит к свету. Удовлетворённая увиденным, она кладёт бутылочку в карман к Слезам.

— Что ещё у тебя в этой сумке? — спрашивает она.

— Ничего, что могло бы заинтересовать такую леди, как вы.

— Правда? Почему бы моим мальчикам не забрать её, а вас всех не сбросить с балкона?

— Извините, мэм, — говорю я.

Хэтти поворачивается ко мне.

— Кого из этих мудаков вы любите меньше всего? Я окажу вам услугу и убью его первым.

Диого делает шаг в мою сторону, но Хэтти останавливает его коротким взмахом руки.

— Этот с самого первого момента, как я его увидела, выглядит как плохие новости. Что не так с его лицом? Никто не приводит с собой такого человека, если только не ищет неприятностей.

— Только не с вами, — говорит Делон. — Иногда ведь нам не приходится выбирать, с кем иметь дело? Как у вас с шогготами.

Хэтти издаёт короткий фыркающий смешок, переходящий в изнуряющий кашель.

— Я тут жалела нас, а тебе приходится таскать за собой собственного монстра. Взгляни на него. Он бы с удовольствием прямо сейчас всадил тебе нож в спину.

Я пожимаю плечами.

— Ничего личного. Мне всегда хочется кого-нибудь пырнуть.

— От этой пёстрой компании похоже больше проблем, чем пользы, — говорит Хэтти. — Отведите их к шогготам. Пусть они передушат друг друга.

Хэтти встаёт и направляется по коридору вместе со своими мальчиками.

— Ждите здесь, пока мы подготовимся. Не вздумайте ничего красть. Я сразу узнаю.

Она указывает на гостиничную камеру слежения, которая не работает с тех времён, когда диско было королём танцпола.

Делон возвращается туда, где сидят все остальные.

— Доверяешь им? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— А какой у нас выбор?

— Я не об этом спросил. Эта семейка держит свои обещания?

— Тихо сказала, что да, но, как несложно заметить, её здесь нет.

Я поворачиваюсь к остальным.

— Держите оружие под рукой, только чтобы у вас не зудело стрелять по теням.

Видок смотрит на коридор, куда удалились Мангармы.

— Я бы с удовольствием узнал побольше об их зельеварении. Когда всё закончится, возможно, я вернусь и сам немного поторгую.

— Сделаешь это, и я расскажу Аллегре, — говорит Кэнди.

Видок прищуривается.

— Отец, Господь ведь не любит доносчиков?

— Не знаю, — отвечает Травен. — Мы больше не общаемся.

Хэтти и мальчики возвращаются, но их вид не придаёт мне уверенности. Они оставили платья и меха, и облачились в броню из подобранной на свалке комбинации наплечников, защитных хоккейных штанов, касок, футбольных и бейсбольных шлемов. Диого, похоже, особенно гордится своей рубашкой охранника молла и бейджем. Они оставили мечи и вооружились топорами и бейсбольными битами.

— Не думаю, что мы подходяще одеты для этой вечеринки, — говорит Бриджит.

— Любой сомневающийся всё ещё может вернуться, — говорю я. — Дальше уже не будет такой уверенности.

Кэнди шлёпает меня по руке.

— Хватит изображать Ника Фьюри[96]. Мы все на борту.

— Я просто хочу убедиться, что все понимают.

Бриджит смотрит на Кэнди.

— Он такой забавный, когда изображает папочку.

— Не то слово, — отвечает та.

— Простите, — говорю я. — Я больше привык заниматься этим сам по себе, а не в составе школьной экскурсии.

— Рассматривай это так, что на этот раз будет кому прикрыть тебе спину. — говорит Видок.

— Тебе это понадобится, — говорит Хэтти и надевает хоккейную маску с проволочной сеткой. — Идём.

Мы возвращаемся на двенадцать этажей назад на уровень улицы. У меня такое чувство, будто у них есть система из верёвок и шкивов, чтобы быстро подниматься и спускаться, но они не хотят, чтобы мы видели, как та работает. Внизу Хэтти и её команда с фонарями прокладывают путь, и мы направляемся вглубь молла.

Здесь повсюду обломки, но мы не в худших руинах. Большие бетонные плиты, скорее всего, были свалены сюда в то время, когда строительная бригада искала тела. В тусклом свете беспорядочные груды камней придают этому место вид Помпей от-кутюр. Мы движемся одним небольшим пятном света. Наши шаги эхом отражаются от стен. Над головами у нас жужжат насекомые.

Мы проходим через фудкорт размером с футбольный стадион. Это место было не разграблено. Оно было разнесено в клочья в поисках любого завалявшегося корн-дога и куриного крылышка. Дальше высохшие остатки старого аквапарка. Горки, фонтаны и крытый сёрфинг с аппаратом для искусственной волны. В стены вбиты гвозди и крючки, а в темноте висит одежда, уже вся сгнившая. Пол усеян мятыми банками и пластиковыми бутылками. Здесь люди раньше мылись и возили отсюда воду в свои маленькие вотчины. В пересохшем фонтане лежит высушенное тело. Череп проломлен. Пятна засохшей крови на кусках бетона и на полу. Держу пари, именно здесь раньше устраивали базары, и именно здесь кто-то по-крупному нарушил перемирие. У меня плохое предчувствие, что я знаю, кто это сделал, и мы направляемся прямо к ним.

У нас под ногами хрустит бумага. К полу в виде узоров приклеены вырванные из книг и журналов картинки. Страницы вспучились и стали скользкими во влажном воздухе, но через них проложен чёткий путь. Длинная прямая линия, затем крутой поворот налево. Тропинка несколько раз повторяет саму себя, всё меньшими и меньшими изгибами. Узор простирается вокруг нас кругом шириной в десять, а то и более, метров. Это сложная путаница с подобием клеверного листа в центре. Лабиринт. Тропа для медитации, какие можно встретить в некоторых старых церквях. Путь этого лабиринта выложен фотографиями мира за пределами «Килл-сити». Голливуд. Нью-Йорк. Париж. Горы. Кто-то не хочет забывать, откуда они пришли. Мир как священная реликвия. Забавно думать о коротких мошеннических улочках Лос-Анджелеса как о Рае в представлении какого-то бедолаги, но так оно и есть.

Фонарик Отца Травена наклоняется вниз, когда тот спотыкается и едва не падает. Бриджит, стоящая прямо рядом с ним, подхватывает его, прежде чем он упадёт. Мне следовало получше приглядеться к нему, когда мы выходили из фургона. Возможно, он страдает бессонницей вследствие выпивки. К тому же это довольно странное место, чтобы тащить сюда того, кто всю жизнь провёл в библиотеках. Было ли ошибкой брать его сюда? Бриджит никогда не отходит от него слишком далеко, и я не думаю, что она позволила бы ему пойти, если бы считала, что он не справится. И всё же, нужно приглядывать за ним.

Я провожу лучом своего маленького светодиодного фонарика по пустым витринам магазинов, когда мы выходим за пределы фудкорта. Они выглядят древними. Как пещеры неандертальцев. Это та часть города, куда Флинтстоуны[97] не ходят после наступления темноты.

Связанные вместе диванные подушки служат импровизированными кроватями для живущих здесь. В линолеумных полах выдолблены ямы для костров. Серые кучи золы разбросаны снаружи стеклянных дверей.

Из заброшенного магазина высококлассных стереосистем доносятся звуки возни и шёпот. Внутри что-то блестит. Глаза. Я оглядываюсь на остальные магазины. Там ещё больше глаз. Я достаю «Кольт» и взвожу курок, держа его так, чтобы все видели.

— Парни, сидите и смотрите шоу. Больше ничего не делайте.

Мы идём больше часа, стараясь по возможности держаться в тени. Выходим на открытое пространство только тогда, когда нет другого пути, чтобы обойти груды обломков. Не знаю насчёт остальных, но я слышу шаги, следующие за нами одним или двумя этажами выше. Я подхожу ближе к Хэтти.

— Друзья?

Она качает головой.

— Нет повода для беспокойства. Стая дворняжек Таящихся. Сборище слабаков. Мы уже ставили их на место.

Диого и ещё несколько парней швыряют камни в темноту. Те отскакивают от стен и разбивают вдребезги уже разбитые стёкла. По звуку можно понять, что они не попадают в наших преследователей.

Один из других сыновей Хэтти, высокий парень, которого она зовёт Дулиттл, спускает штаны и демонстрирует верхним этажам голую задницу. Секунду спустя из темноты прилетает камень и попадает ему прямо в зад. Он вскрикивает и чертыхается. Хэтти даёт ему затрещину по уху.

— Вот что бывает, когда ведёшь себя как придурок.

Впереди раздаются безошибочные звуки удара кожи о кожу. Ботинок, врезающихся во что-то мягкое. Тяжёлые короткие вздохи. Трое с трудом глотают воздух. Один кряхтит и кашляет с каждым ударом, грозящим привести к коллапсу ушибленных лёгких. Я бегу на звук.

Стоящие на ногах трое выглядят как крайне невезучие бездомные. Несколько слоёв грязных пальто и залатанных штанов придают им вид медведей в костюмах алкашей. Тот, кто на полу, пытается отбиваться ногами и кулаками, но под таким углом ударам не хватает силы, чтобы заставить гризли отступить.

Не останавливаясь, я пинаю ближайшего ниже спины, и тот падает лицом вниз, клацая по кафельному полу зубами или чем-то ещё важным. Тот, кто справа от меня, делает мах клином острого как скальпель осколка стекла, закреплённого на конце ножки стула. Я бью его кулаком в горло, отбираю самодельный тесак и луплю деревянной рукояткой по коленям, сбивая его с ног. Последний из парней ниже ростом остальных. У него мясницкий нож, и, судя по тому, как он двигается, похоже, он знает, как им пользоваться. Я направляю «Кольт» ему между глаз.

— Клади на землю.

Он повинуется.

— А теперь давай дёру, пока у меня не свело палец, и эта штука не выстрелила.

Он медленно пятится, пока не скрывается в темноте. Я слышу, как кто-то убегает, и убираю револьвер обратно в карман.

Тот, кого избивали, всё ещё лежит на полу, но, по крайней мере, с открытыми глазами. Он тощий. Молодо выглядит и маленького роста. Не больше ребёнка. Он с головы до ног одет в грязную свободную серую одежду, больше напоминающую тёплую пижаму.

— Ты в порядке?

Он ничего не отвечает.

— Думаю, они ещё не скоро вернутся. Можешь вставать.

Малыш с трудом встаёт на ноги, плотно прижимая левый локоть к боку. Его лицо в синяках и крови, верхняя губа распухла.

— У тебя есть имя?

Он слегка отодвигается вправо. Колеблется. И тут я замечаю лежащий в нескольких метрах от меня меч. Парень ныряет к нему, перекатываясь грациознее, чем я мог ожидать, учитывая его раны. Клинок прекрасен. Идеальная отполированная сталь. Он вспыхивает в ярком светодиодном свете. Возможно, малыш это знает. Он взмахивает им, делая несколько пассов. Свет отражается от плоскости клинка и оставляет следы в воздухе. На секунду я слепну и сую руку в карман за револьвером. К тому времени, как я снова могу видеть, малыша уже нет. Тихий маленький ублюдок. Я ничего не слышал.

— Твой друг? — спрашивает у меня за спиной Кэнди.

— По всей видимости, нет.

— Может тебе, вместо своего мушкетона, стоит пользоваться наацем. Выстрелишь разок, и все в нижних сорока восьми штатах[98] будут знать, что мы здесь.

— Ага, но в «Килл-сити» никто не знает, что такое наац, так что демонстрация его не поможет. Пушка — это как любовь. Универсальный язык.

— Я не могу решить, что это — поэзия или отчаянный крик о помощи.

— Нам следует двигаться дальше, — говорит Хэтти.

Темнота снова сгущается вокруг нас, словно мы маршируем прямиком в задницу динозавру. Или заблудились в старой крепости с привидениями европейского ужастика. «Могилы слепых мертвецов»[99]. Кучка незадачливых тупиц, запертых в потрескавшемся дворце с армией тамплиеров-зомби.

Как обитатели «Килл-сити» могут так жить? Помню, я слышал о людях, живущих в заброшенных туннелях нью-йоркской подземки. Их называют «кротами». Некоторые днём снаружи роются в мусоре, но другие никогда не покидают туннели. Думаю, ты не просто привыкаешь к темноте. Ты начинаешь считать её домом. Это звучит немного похоже на Ад. Это самое ужасное место, которое ты только можешь себе вообразить, но, спустя какое-то время, начинаешь зависеть от этой грязи и крови, уютной привычности предательства и повседневной жестокости. Это означает не просто справиться. Это адаптация. Отправляешься в темноту одним видом и мутируешь в другой вид, чтобы вписаться в окружающую среду. Улучшаешь зрение и слух. Привыкаешь чувствовать воздух, чтобы понять, когда что-то приближается к тебе. Спустя какое-то время так адаптируешься к окружающей среде, что становишься совершенно новым видом. Кроме тех, кто не может измениться. Они не перестают бороться с темнотой. Всё время ищут выход. Это те, кто строит посвящённые миру бумажные тропы для медитации или так аккуратно убивает для своего повелителя-адовца, что для них становится полной неожиданностью, когда ты, в конце концов, перерезаешь им глотки. Конечно, если ты выберешься, то обнаружишь, что теперь ты чужак в двух мирах, потому что темнота меняет тебя, и ты никогда не вернёшься к тому, каким был до того, как заблудился.

— Взгляните сюда, — говорит Видок. — Он, нагнувшись, глядит на пластиковую бутылку из-под воды. Берёт её. — Новая. Как и вот это.

Он поднимает недокуренную сигарету и нюхает её. Протягивает мне. Я тоже нюхаю. Отрываю фильтр и проверяю табак с этого конца. Он свежий.

— Тихо сказала мне, что кто-то ещё знает о призраке. Полагаю, мы не одни. Весь вопрос в том, они опережают нас или заблудились и остановились здесь, чтобы сориентироваться? — говорю я.

— Мы должны предполагать худшее, — говорит Делон.

— Согласна, — говорит Бриджит. — Мы должны исходить из того, что они знают больше, чем мы.

— Либо же они заблудились и делают простую вещь, — говорит Кэнди.

— И что же именно? — спрашиваю я.

— Сделали круг и пристроились за нами, потому что у нас не один, а целых два сертифицированных гида.

Я смотрю на Делона и Хэтти.

— Сколько ещё? — спрашиваю я старуху.

— Мы спустимся впереди ещё на один уровень. Любому, кто идёт за нами, будет труднее не отставать.

— Давайте двинемся туда и встряхнём этих уёбков.

Впереди мы подходим к двери с надписью «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН». Диого заходит первым, и когда мы все проходим, достаёт висячий замок и запирает дверь изнутри. Замок большой, но я не уверен, что он надолго задержит мотивированных людей. И всё же, нам будет полезно любое преимущество, которое он может нам дать. Когда мы снова двигаемся в путь, я слежу, чтобы Делон держался впереди, вместе с ведущим нас сыном.

Мы спускаемся на этаж, где расположены административные помещения молла и шкафчики с оборудованием для технического обслуживания. Здесь внизу прохладнее. Меньше растительности, но на всех вентиляционных отверстиях толстые чёрные пятна плесени, и густой воздух. С труб над головами капает вода. Влад Цепеш[100] мог бы поселиться здесь и начать пугать крестьян из этого подземелья дня Страшного суда.

Хэтти оглядывает меня в бледном свете фонаря.

— Ты ведь из Саб Роза? — спрашивает она.

— Как ты узнала?

— От тебя разит этим.

— Саб Розой?

— Осуждением. В отношении моей семьи.

— Не пойми меня неправильно, но мне насрать — глубоко насрать — на твою семью. Кроме того, я видал и похуже.

— Где?

— Прямо в городе. Помнишь Спрингхилов?

— Создатели талисманов. Когда-то были сильными мира сего, но теперь не очень-то уважаемые.

— Если бы кто-то из них остался, вы бы дрались с ними за одни и те же чёрствые крендельки и заплесневелые бигмаки.

— Что с ними случилось?

— У последнего сынка, Джека, был фетиш на демонов. Однажды он вызвал пожирателя, и вечеринка пошла не так, как он планировал.

— Пожиратель добрался до него?

— Технически, Бродяга с высоких равнин, зомби…

— Я знаю, кто такой Бродяга. Лишь потому, что я живу в захолустье, не считай меня глупой. Теперь продолжай.

— В любом случае, в конце концов, до него добрался Бродяга, но если бы это и ни был один из них, то рано или поздно это сделал бы пожиратель. Он напрашивался на это.

Она задумывается на минуту.

— Полагаю, по сравнению с этим, мы выглядим вполне респектабельно.

— Ага. Ты мать года, а я — король Мышкетёров. Мы парочка купающихся в деньгах победителей в лотерею.

— Ты бы там убил моих мальчиков, не так ли?

— Всех до единого.

— Так вот почему у тебя такое лицо? Занимался подобными вещами?

— Это? Бегал вприпрыжку по полю и упал на одуванчики. Они наносят травмы сильнее, чем ты могла бы подумать.

Она смотрит на меня.

— Кто эта маленькая Таящаяся?

— Не волнуйся насчёт неё. Она со мной.

— Я так и подумала. С лицом убийцы и нефритом под ручку. Твоя мама, должно быть, гордится тобой.

— Моя мама не отличила бы нефрита от пластикового фламинго.

— Когда мы подбросим вас, ты же не вернёшься?

— Как бы мне ни понравилось здешнее обслуживание в номерах, мне нужно вернуться в другой отель.

— Даёшь мне слово? Что мы не увидим тебя снова?

— Чёрт, да.

— Тогда ладно.

— То есть, ты отменишь это?

— Ты имеешь в виду, чтобы мои мальчики убили вас всех и оставили в этих туннелях? Думаю, да.

— Правильное решение.

— Разговор окончен.

Хэтти возвращается туда, где идёт Диого, и что-то говорит ему.

— Да ладно, Мама.

— Она шлёпает его.

— Ещё поперечь мне.

— Да, мэм.

Мы идём по длинному боковому коридору к двери без таблички. Дулиттл дёргает ручку. Она не открывается.

— Мама, проблема, — говорит он.

— Позволь мне, — говорит Видок и мягко отодвигает мальчика с дороги. Достаёт из кармана кожаный свёрток и разворачивает его, демонстрируя набор изящных инструментов. Бриджит и Травен держат свет у него над головой, и он выбирает парочку из них и начинает вскрывать замок.

Хэтти кашляет и говорит:

— Полезно иметь такого человека.

— Ты бы слышала, как он поёт в караоке.

Хэтти поворачивается к группе.

— Он не всегда был заперт. Полагаю, шогготы стали ещё хуже относиться к тем, кто забредает на их территорию. Уверены, что хотите этого?

— У нас нет выбора, — говорит Делон.

Хэтти смотрит на меня.

— Что за секреты могут быть у мертвеца, которые так сильно нужны тебе?

— Я надеюсь, он знает, где я оставил ключи от машины.

Она качает головой.

— Некоторым ничто не поможет.

Щелчок эхом отражается от стен, и дверь слегка приоткрывается.

— И вуаля[101], — говорит Видок.

— Себя вуаля, — говорит Делон. — Взгляните на это.

С другой стороны двери к обеим сторонам двери и основанию дверного косяка прикручены витые тросы. Они тянутся прямо от нас в темноту, и мне требуется лишь секунда, чтобы понять, почему. Над нами звёзды, но под дверью нет ничего, кроме широкой скалистой пропасти. Когда-то в последние несколько лет эта секция крыши обрушилась, забрав с собой несколько уровней пола. Я направляю фонарик вниз, но не вижу дна. Тросы образуют V-образный мост. Два плотно расположенных троса образуют низ буквы V, а по одному тросу на уровне талии с каждой стороны образуют верх. Шаткий — не то слово для этого сооружения. Я смотрю на Хэтти.

— Да ты, блядь, издеваешься надо мной.

Она скрещивает руки на груди.

— Хочешь идти? Дорога тут.

Делон отступил на несколько шагов от двери. Он смотрит на коридор.

— Полагаю, этого нет на твоей карте.

— Вообще ничего подобного.

— Отлично.

Хэтти улыбается.

— Мы можем идти вперёд или можем вернуться, но в любом случае «Слёзы Нехебкау» и соль из реки Гихон я оставляю себе.

— Тогда идём дальше, — говорю я. Оборачиваюсь к остальным. — Согласны?

Все, кроме Делона, отвечают согласием.

— Хочешь что-то сказать, Пол?

Он смотрит себе под ноги.

— Я не знал об этом. Я не очень хорошо переношу высоту.

Прекрасно. Итак, Норрис Ки боится высоты. Какая захватывающая мелочь. Казалось бы, грёбаный Аттикус мог бы и исправить всё такое, когда создавал своих заводных клонов. Возможно, идея пересечь Гранд-каньон без седла никогда раньше не возникала.

— Идём все. Это значит, и ты тоже.

— Не уверен, что смогу.

— Когда мы переберёмся на ту сторону, нам понадобится карта в твоей голове. Это значит, что, даже если мне придётся связать тебя по рукам и ногам и переправить пинком, как футбольный мяч, ты пойдёшь дальше.

— Угрозы не помогут.

— Это не угроза. Угроза — это когда я говорю, что, если мне придётся свесить тебя за борт и волочить, как мешок с грязным бельём, я и это сделаю.

— Перестань, — говорит Бриджит. — Разве не видишь, что делаешь только хуже?

— Если можешь подбодрить его пересечь, милости прошу. Но мы не можем ждать здесь всю ночь.

Бриджит тихо разговаривает с Делоном. Он кивает, но не поднимает глаз от пола.

— Хэтти, ты со своими мальчиками уже проделывала это раньше. Вы пойдёте первыми и покажете нам, как это делается. — Говорю я.

— Конечно, — отвечает она.

Она машет Диого и остальным, и те начинают переправляться один за другим. Даже для них это нелёгкий переход. Когда-то тросы, наверное, были туго натянуты, но за прошедшие годы растянулись, и весь мост начал провисать. Похоже, при переходе нужно двигаться медленно и уверенно, проверяя равновесие на каждом шагу. Наклонишься в ту или другую сторону, и весь мост наклонится вместе с тобой. Что и демонстрирует Диого во время перехода, наклоняясь в обе стороны, каждый раз с лёгкостью исправляя положение. Каждый раз, когда он это делает, у меня сжимается желудок.

Затем мой черёд. Я смотрю через пропасть на Мангармов. Не могу сказать, какова длина моста: пятнадцать метров или полтора километра. Ставлю правую ногу на два троса, образующих дорожку, и пробую свой вес. Они выдерживают. Я даже отчасти разочарован. Если бы вся конструкция рухнула, мне не пришлось бы переправляться. Теперь мне нужно притвориться быть храбрым. Хватаюсь за два боковых троса и начинаю движение.

Каждый новый шаг — целое говноприключение. Что за садист придумал подобные мосты? Я видал их фотографии, так что знаю, что они существуют и в других местах мира, и что люди пользуются ими каждый день, снуя по ним, как белки по телефонным проводам. Хотел бы я посмотреть, как кто-нибудь из них попробует проделать это в «Килл-сити» над бездонной ямой. Не может быть, чтобы другая команда прошла этим путём. Если повезёт, это означает, что мы их опережаем. Если только Хэтти не повела нас смеха ради длинным кружным путём, чего в её случае я не стал бы исключать.

Не знаю, сколько это заняло — две минуты или целый лунный месяц, — но, наконец, я перебрался. На последнем метре мальчики Хэтти подхватывают меня и затаскивают на бетонный край. Я оборачиваюсь к остальным и машу рукой как ни в чём не бывало, надеясь, что не обоссусь, пока все переберутся.

Кэнди следующая. Она ставит ногу, хватается за боковые тросы и пригибается, как тигрица, приспосабливаясь к мосту. Остаётся в таком положении несколько секунд. Достаточно, чтобы я решил, что она застыла на месте. Затем бросается вперёд. Мост под ней раскачивается и шатается, но она не сбивается с шага. То, на что мне потребовалось несколько минут, она проделывает за несколько секунд. Мальчики Хэтти тянутся к ней с нашей стороны, но она игнорирует их и последний метр самостоятельно запрыгивает на твёрдую поверхность. С другой стороны пропасти раздаются одобрительные возгласы. Кэнди машет рукой и раскланивается.

Я обнимаю её за плечи.

— Выпендриваешься.

— Перепуганная кошка.

Отец Травен следующий. Если не считать Делона, то он больше всех вызывает у меня беспокойство. Я на ровной-то поверхности не уверен за его походку. И даже если переход по мосткам не выглядит попыткой самоубийства, всё же это крайне глупо. Ничего не остаётся, кроме как наблюдать, что будет.

Видок с Бриджит подбадривают его криками, пока Травен с трудом передвигается шаг за шагом. Он справляется, пока не добирается до середины, где провисание тросов больше всего. У него подкашиваются ноги. Он мёртвой хваткой вцепляется в боковые тросы и раскачивается, пытаясь восстановить равновесие. Каждый раз, как оно начинает восстанавливаться, он снова его теряет. Он застревает там, не в силах двинуться ни вперёд, ни назад.

Я так сосредоточен на Травене, что не замечаю, как начинает перебираться Бриджит. Она почти так же быстра, как Кэнди. Добравшись до Травена, она встаёт позади него и, смещая вес туда-сюда, пытается компенсировать его движения и успокоить тросы. Постепенно это срабатывает. Её дополнительный вес и чувство равновесия возвращают тросы на место. Они перебираются вместе, шаг за шагом. Когда оказываются достаточно близко, я вытягиваю Травена с тросов, чтобы освободить путь Бриджит, и Кэнди подхватывает её.

Травен подходит к ближайшей стене и оседает там. Бриджит падает рядом с ним. Он берёт её за руку, и они вместе сидят в темноте.

Следующий Делон. Видоку приходится буквально выпихивать его на тросы. Делон стоит на краю, окаменев, и смотрит вниз в пропасть.

— Пол, — кричит Кэнди.

Он слегка поднимает голову.

— Смотри на меня, — говорит она. — Не смотри вниз. Только на меня.

Спустя пару минут Делон делает настоящий шаг вперёд. Затем ещё. Каждый раз, как останавливается, он глядит вниз, так что Кэнди кричит ему:

— Ты хорошо справляешься. Смотри на меня. Продолжай смотреть сюда.

Он добирается до середины моста, когда один из тросов обрывается. Один из двух образующих дорожку тросов с металлическим щелчком лопается, скручивается к дальнему краю и врезается в стену. Делон опускается на одно колено, отчаянно вцепившись за боковые тросы, пока весь мост болтается и раскачивается. Звук натягивающихся болтов и тросов эхом отражается от стен. Спустя несколько минут мост достаточно стабилизируется, чтобы Делон смог встать.

Кэнди снова принимается звать его, но я кладу руку ей на плечо. В этот момент я не хочу, чтобы что-то удивило или смутило его. Шаг за шагом Делон неуверенно приближается к нашему краю. Наконец, он оказывается достаточно близко, чтобы Диого с остальными мальчиками подхватили его. Они стягивают его с тросов, и его начинает рвать прямо в пропасть, словно он пытается расквитаться с ней.

Остаётся перебраться Видоку. Он не крупный мужчина, но и не миниатюрный, и на нём тяжёлая шинель. Не совсем стандартный набор для Летающих Валленда[102]. Прежде чем сделать шаг, он пробует тросы, покачав два боковых и осторожно перенеся свой вес на дорожку. Удовлетворённый, он делает шаг назад в дверной проём и распахивает пальто. Мне не нужно хорошо его видеть, чтобы понять, что он делает. Выпивает зелье. Затем ещё одно. И третье. Его передёргивает. Делает несколько вдохов-выдохов и ступает на мост. И проносится по нему, как чёртов псих, не касаясь двух боковых тросов, и, как это выглядит со стороны, едва касаясь нижнего. Тросы издают резкий металлический скрежет, растягиваясь под ним. Последние несколько метров он преодолевает прыжком. Не знаю, почувствовал ли он это, или ему просто повезло, но едва он взмыл в воздух, один из двух боковых тросов оборвался. Видок пригибается, когда тот пролетает в нескольких сантиметров у него над головой. Перебравшись на нашу сторону, он дрожит, его лицо блестит от пота.

— Неплохо, старина, — говорю я ему.

— Спасибо, — отвечает он, доставая из внутреннего кармана пальто ещё одно зелье. Выпивает его и выбрасывает бутылочку. Спустя несколько секунд его дыхание и сердцебиение приходят в норму.

— Итак, что ты там принял? — спрашиваю я. — Какой-то допинг летучей мыши, который позволил тебе перелететь?

Он качает головой.

— Нет. Одно зелье для равновесия. Второе для храбрости. А третье, чтобы плевать на два других.

Мальчики Хэтти толпятся на краю пропасти, изучая тросы. Диого отхаркивает мокроту и сплёвывает её через край. Он и его братья наблюдают за её падение, словно смотрят Суперкубок.

— Не думаю, что кто бы ни следовал за нами, он сможет пройти этим путём, — говорит Травен.

Я достаю чёрный клинок и перерезаю оставшиеся тросы, так что мост обрушивается в пропасть. Наступает тишина, а затем раздаётся сильный металлический грохот, когда он ударяется о дальнюю стену.

— Вы, парни, собираетесь разнести мой дом? — спрашивает Хэтти.

— Тебе заплатили, — отвечаю я.

— Нам очень жаль, — говорит Кэнди.

— Никто не покидает «Килл-сити», так что те, кто построил этот мост, всё ещё тут, — говорю я. — Если это так важно, они вернутся и починят его.

— И сколько времени это займёт? — спрашивает Хэтти.

— Судя по вашим словам, вы нечасто наведываетесь сюда, так что какая вам разница? — спрашиваю я.

— Дело принципа.

— Сомневаюсь. Вы не торговая палата. Вам плевать на всех, кроме вашего клана. Если бы это было не так, то вы бы что-нибудь сказали, когда я не дал тем парням растоптать малыша. Думаю, вы просто хотите вытрясти из нас побольше подарков. Может у нас и есть парочка-другая безделушек, но не раньше, чем мы действительно куда-нибудь доберёмся. И если впереди будут какие-нибудь болота, гигантские пауки или огнедышащие фанатичные танцоры, вам лучше сказать об этом до того, как мы там окажемся. Больше никаких сюрпризов.

Она смеётся и хлопает в ладоши.

— Никаких сюрпризов? В «Килл-сити»? Парень, ты бы не сделал худшего выбора, если ищешь место без каких-нибудь дальнейших сюрпризов.

Её сыновья смеются вместе с ней. Хэтти подходит к стене и снимает с гвоздя масляную лампу. Диого даёт ей спичку, которой она чиркает о шершавый бетон. Она вспыхивает, и Хэтти подносит огонёк к фитилю лампы. Тот загорается, и помещение наполняется жёлтым светом. В тёплом сиянии лампы прямо чувствуется, как у всех поднимается настроение. В свете наших светодиодных фонарей «Килл-сити» выглядит как разрушенная космическая станция. Глядя на это место, освещаемое огнём, я чувствую, что мы снова на планете Земля.

Хэтти открывает ещё одну дверь и высоко поднимает лампу.

— Учитывая тот шум, что вы, дурачьё, подняли, наверное, половина «Килл-сити» знает, где мы. Но я хочу убедиться, что те, кто впереди, видят, что мы приближаемся. Не хочу никого спугнуть.

Она ведёт нас ещё на уровень вниз, где ощущения уже другие. Словно мы попали в зону без отделки, которую посторонним видеть не положено. Голые стены из шлакоблоков. Ничем не закрытые воздуховоды и паропроводы над головой. Мы хлюпаем по слою в пару сантиметров грязной воды из протекающих труб. Никто не разговаривает. Хэтти идёт впереди, ведя нас, словно Моисей через пустыню. Её мальчики рассредоточились вокруг неё, нервничая не меньше Хэтти.

Проход впереди сужается. Мы попадаем в области с более серьёзными завалами. По обеим сторонам от нас лежат плиты верхнего этажа. Глядя вверх через дыру, я вижу ночное небо. Оно представляет собой плоский серо-чёрный шифер, все звёзды размыты огнями Санта-Моники. В тусклых островках света от лампы и наших фонариков ржавая арматура и ряды крючков для одежды рабочих вдоль стен выглядят словно реквизит из камеры пыток Роджера Кормана[103].

Впереди — узкий туннель под обломками.

— Дальше на четвереньках, — говорит Хэтти.

Её шаг остаётся твёрдым. Опускается на живот, ставит лампу перед собой и карабкается, толкая фонарь вперёд. Её сыновья следуют за ней.

Я направляю свой фонарик в туннель и наваливаюсь всем весом на обломки. Ничего не двигается с места. Груда прочная, и проход впереди выглядит свободным. И всё же мне не видно, что на дальнем конце.

— Пол, не хочешь на этот раз пойти первым? — спрашиваю я.

— Конечно.

— У тебя нет клаустрофобии?

— Абсолютно.

— Отлично. Кричи, если увидишь драконов.

— Очень смешно.

Все снимают свои сумки и рюкзаки. У меня только фонарик, так что я иду следующим. Я не хочу задерживаться и смотреть, как Кэнди пытается маневрировать со своей сумкой «Кэкко Камэн», чтобы не поцарапать её.

Туннель порядка шести метров от конца до конца. У меня уходит примерно минута карабканья на локтях, чтобы выбраться с другой стороны. Мы уже далеко от мира. Зарылись в землю, словно жуки. Даже если бы мост остался цел, пути назад нет. Следующая за нами команда могла оказаться за первым же поворотом. Пока я не выясню, кто это, я не хочу рисковать столкнуться с ними. Что означает, что у нас нет иного выбора, кроме как следовать туда, куда нас хочет привести Хэтти, и ей это известно. Ползя на четвереньках, мы как будто пересекли новый барьер. Мы движемся вперёд, но мне это не нравится.

Кэнди проходит по туннелю следующей, за ней Видок, Бриджит и Травен. Новая комната во многом похожа на предыдущую, возможно, являясь её продолжением. Те же грубые стены и ощущение незавершённости отделки.

— Куда дальше? — спрашиваю я.

— Мы почти на месте, — отвечает Хэтти.

С другого конца комнаты раздаётся ворчание и стрекот, а затем рычание оживающего генератора. Вокруг нас вспыхивает яркое галогеновое рабочее освещение. Я слепну на несколько секунд. Когда я снова могу видеть, они уже здесь. Следует отдать должное шогготам. Они знают, как эффектно появиться.

Проход выходит в широкое бетонное помещение с металлическими мостками над головой. По меньшей мере двадцать членов племени шогготов выстроились вдоль стен и на мостках. И они уродливы, как дохлый пёс.

Хэтти с мальчиками резко останавливаются. Мы становимся позади них. Все шогготы, и мужчины, и женщины, одеты в краденые дизайнерские костюмы. Фирменные шмотки. Но шелка и дорогая шерсть покрыты грязью и запёкшейся кровью. Вероятно, самих шогготов. Они определённо люди, но пробыли здесь внизу так долго, работая над своими телами, что на первый взгляд кажутся какими-то своеобразными Таящимися. Их зубы заострены напильником. У некоторых раздвоены ноздри. У других отрезаны носы или губы. Щёки украшены ритуальными шрамами и металлом. У большинства подобные модификации тела на горле, руках или груди, и многие из порезов держатся открытыми с помощью воткнутых в кожу металлических крючков. Некоторые из порезов выглядят свежими. Другие старые и инфицированные. В некоторых из самых глубоких порезов я вижу личинок. Жаль, что я не расспросил Хэтти, насколько чокнутые эти психи, прежде чем прийти сюда.

Высокий шоггот в центре мостка опирается на перила.

— Хэтти. Рад тебя видеть. И ты привела друзей.

— Привет, Ферокс. Это не друзья. Они путешественники, разыскивающие старого Римлянина.

— И кому какая польза от этого старого безумца?

Делон проталкивается к Хэтти.

— Если дело в оплате, то у меня есть кое-что в обмен на информацию.

Ферокс выпрямляется и хмурится.

— Кто с тобой разговаривает, путешественник? Нам всё равно, чего ты хочешь.

Делон лезет в свой рюкзак и достаёт длинный, тонкий нож.

— Это нож Листона, которым когда-то пользовался сам Роберт Листон[104]. До изобретения анестезии он был самым известным и быстрым хирургом по ампутациям конечностей в Европе.

Ферокс делает шаг вперёд, чтобы получше рассмотреть клинок. Он делает рукой жест паре шогготов на полу по соседству с нами.

— Принесите его мне, — говорит он.

Пока те несут его наверх Фероксу, я подхожу к Делону.

— Ты рехнулся? Даёшь нож этим психам?

— Я пытаюсь заключить для нас сделку.

Ферокс неспешно рассматривает Листон, поворачивая его под разными углами, чтобы увидеть, насколько он прямой. Вращает на свету, чтобы посмотреть, как он блестит. Делает неглубокий надрез на внутренней стороне запястья, проверяя силу нажатия, требуемую для того, чтобы прорезать кожу. Улыбается и глядит на нас сверху.

— Приветствую, Офицер, — произносит он. — Не могли бы вы подняться сюда, пожалуйста?

Всем требуется минута, чтобы понять, к кому он обращается. Затем Диого делает неуверенный шаг вперёд в своей рубашке охранника молла.

— Да. Вы. Всё верно. Пожалуйста, поднимитесь ко мне.

Диого делает ещё пару шагов и останавливается.

— Малыш, не делай этого, — говорю я.

Он смотрит на меня.

— Диого, — произносит Хэтти.

Он застыл посреди комнаты. Его жалкий умишко перегружен. Ферокс выглядит раздражённым.

— Приведите сюда эту свинью, — говорит он.

Шогготы хватают Диого и тащат его, брыкающегося и вопящего, на мосток. Хэтти с мальчиками ничего не предпринимают. Они парализованы. Я лезу за «Кольтом», но решаю подождать. Даже с помощью худу я не уверен, что смогу справиться со столькими чокнутыми одновременно.

Пара шогготов держат Диого, пока Ферокс поднимает правую руку парня.

— Если я верно помню из прочитанного, техника была такой. Один глубокий кривой разрез, отделяющий одновременно и кожу, и соединительную ткань. Посмотрим, прав ли я.

Он ведёт лезвием по бицепсу Диого, всё глубже погружаясь в кожу, пока Листон не скрывается внутри. Он ведёт его по кругу, пока оба конца разреза не сходятся. Диого вопит и бьётся в руках шогготов. Когда Ферокс заканчивает, те его отпускают. Он падает ничком, и его рвёт через край мостка. Хэтти опирается на руку Дулиттла, не переставая шептать: «Мальчик мой. Мальчик мой».

— Недурно для первого раза, согласны?

Остальные шогготы кивают и ухмыляются. По крайней мере те, у которых есть губы.

— Мы упустили из виду прихватить с собой пилу, так что кость придётся резать позже. Перевяжите ему руку, чтобы он не истёк кровью до смерти. Оставим пока путешественников. Приведите остальных мальчиков.

— Нет! — кричит Хэтти.

Ферокс указывает на неё ножом Листона.

— Я велел тебе не возвращаться сюда, Хэтти.

Я достаю «Кольт» и делаю два быстрых выстрела в Ферокса. В первый раз просто промахиваюсь, и он падает на настил, прежде чем второй выстрел успевает его достать. Двое шогготов на моём уровне бросаются ко мне, и я всаживаю им по пуле в лоб. Краем глаза я вижу пролетающие мимо пузырьки, когда Видок бросает свои зелья. Кэнди палит из своего складного пистолета, а Бриджит аккуратно делает одиночные выстрелы. Делон скрывается позади вместе с Отцом Травеном. Похоже, у него заклинило пистолет.

Ферокс шепчет заклинание и отклоняет выстрелы Кэнди и Бриджит в потолок. Итак, шогготы — Саб Роза. Этого я и боялся. Ферокс швыряет в Дулиттла шар раскалённой добела плазмы, сжигающий его изнутри, словно он проглотил полкило фосфора. Группа шогготов сбивает с ног Хэтти и тащит прочь остальных мальчиков, пока те кричат: «Мама!».

Я рявкаю на адовском и выпускаю в Ферокса поток толстых острых как игла снарядов. Он замечает, как они приближаются, и внезапно его рука становится похожа на тощего дикобраза, когда он выставляет её, чтобы отразить иголки.

На этот раз он швыряет шар плазмы в меня. Я отражаю его защитным худу и перенаправляю в крупного шоггота, несущегося на меня с топором Диого.

Прежде чем я успеваю снова заняться Фероксом, парочка шогготов поблизости от меня бросают в мою сторону собственные роскошные худу. Мышцы у них на руках под открытыми порезами раскрываются и выстреливают в меня, словно трепещущие розовые тентакли. Я стреляю в одного из метателей тентаклей теми же иглами, что использовал против Ферокса, попадая ему в лицо. Ещё одно щупальце обвивается вокруг моей руки Кисси и тянет с такой силой, что я теряю равновесие. Я выхватываю из-под пальто чёрный клинок и одним ударом перерезаю эту мышцу. Шоггот кричит, и к нему присоединяются ещё двое.

Все трое молотят по мне заклинаниями. Я едва успеваю швырять собственные защитные худу, чтобы отбиваться. Я больше не вижу Кэнди и остальных. Думаю, их оттеснили за мою спину к двери.

Я прячу в карман нож и выхватываю наац. Махнув им как пилообразным хлыстом, я расправляюсь с двумя нападавшими. Но к драке присоединяются ещё трое. Даже на арене я никогда не выходил против такого количества вооружённых бойцов одновременно.

На мостке я мельком замечаю, как Ферокс накладывает заклинание на булыжники, швыряя их в меня, словно быстрые подачи на скорости в сотню километров в час. Я приседаю и уворачиваюсь, одновременно пытаясь отмахиваться от ближайших мудаков, когда кусок кирпича врезается мне в рёбра. Я поскальзываюсь и падаю на одно колено, а вокруг меня несётся ураган обломков. Ещё один кирпич врезается мне в затылок. Ближайшие шогготы поддерживают поток снарядов. Я не могу отдышаться, пытаясь не отставать от них. Кровь стекает по лицу и попадает в глаз. С одной стороны жжёт, и я ничего не вижу. Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть летящую в меня трубу. И мир погружается в темноту.

Я заблудился. Я не уверен, где я: в Аду, в Лос-Анджелесе или в «Килл-сити». Такое чувство, словно я на арене. На кого-то охочусь, и охотятся на меня. Я видел оставленные ими воду и дым. Но это место не выглядит как арена. Бетонные коридоры чередуются с длинными прямыми линиями и крутыми закручивающимися поворотами налево и направо. Дерьмово. Я в лабиринте. Я ведь как раз был в одном из таких, верно? Что-то типа того. Я точно заблудился, и кто-то висит у меня на хвосте и быстро приближается.

Кто бы там ни был позади меня, не похоже, что это человек. Даже если бы это был Таящийся, я бы уловил дыхание или сердцебиение. Возможно, это ангел. Может, Аэлита? А может, Медея Бава выучила какое-нибудь худу, чтобы скрывать своё дыхание и сердцебиение, чтобы я не заметил её приближения.

А может, всё гораздо проще. Я не могу определить, кто позади меня, потому что то, что у меня за спиной, неживое. Что же это тогда? Вампиры? Может, Тихо здесь, чтобы забрать у меня Шар Номер 8? Сомневаюсь. Она утончённее. Может, это Пол. Пол, Тревор и вся их механическая братия.

Представьте весь Лос-Анджелес, полный пустоголовых заводных людей, блуждающих в ожидании приказов, указаний и цели. Вот вам Лос-Анджелес в двух словах. Город целеустремлённых людей, но никто не уверен на сто процентов, к чему он стремится. Богатство. Слава. Власть. Любовь. Месть. Всё это очевидные конечные пункты для жителей призрачного города, но ни один из них не отражает в полной мере конечную цель. Она более хрупкая. Нечто, ускользающее как дым, едва оказывается у вас в руках. Она коктейль пустых фантазий из отчаяния и желания, уверенности, что можешь обрести совершенство усилием воли, и холодного страха, что как только достигнешь цели, она извернётся и превратится во что-то новое. В новую лихорадочную необходимость, порождённую поиском этой цели. Поиск этой следующей цели породит ещё одну. Снова и снова. Лос-Анджелес и «Килл-сити» полны Пиноккио с крутящимися шестерёнками вместо мозгов, которые все хотят быть настоящими мальчиками, но погружаются в уверенность, что никогда не станут никем, потому что они и есть никто. Они вышли из ниоткуда и движутся дальше к ещё большему ничтожеству. Обречённые собственной глупостью в итоге оказаться погребёнными глубоко под землей вместе с лузерами, мертвецами и чужим мусором.

Когда я прихожу в себя, то первое, что вижу, — это своё валяющееся на полу пальто на другом конце комнаты, что странно, потому что оно только что было на мне, а я не помню, чтобы снимал его. Постепенно остальная часть комнаты обретает чёткость. Важнее то, что когда я пытаюсь сдвинуться с места, то не могу. Я прикован к стене. Я нахожусь в комнате с высоким потолком вместе с Фероксом и горсткой других шогготов. Некоторые прижимают тряпки к свежим ранам. Некоторых приходится поддерживать их долбанутым приятелям-шогготам. Ферокс раскладывает на столе приспособления и тонкие хирургические инструменты. Нож Листона у него на поясе. Я дергаю за цепи, чтобы проверить, смогу ли я их разорвать или выдернуть из стены. Ничего. Ну конечно же. Эти уёбки наверняка питаются здесь крысами, но, когда покидали город ради этого гадюшника, прихватили с собой свои удерживающие худу-приспособления.

Ферокс замечает, как я ёрзаю.

— С возвращением, соня. Я начинал уже волноваться, что стукнул тебя слишком сильно. Но ты ведь уже с нами, да? Скажи что-нибудь, чтобы мы понимали, что ты осознаёшь происходящее.

— Это правильный автобус? Мне нужно выйти на Ла-Сьенега.

Ферокс кивает, продолжая раскладывать свои игрушки.

— Ну вот, — говорит он. — Остроумие такое едкое, что едва не обжигает. Как хорошо, что ты вернулся в мир живых.

— Говори за себя. Я был счастлив во сне.

— Ведь ты же не захотел бы пропустить свою камин-аут[105] вечеринку, Сэндмен Слим? — Он смотрит на меня. — Да, даже здесь внизу мы слышали о печально известном Сэндмене Слиме. Знаешь, у нас с тобой много общего.

— Тебе тоже нравится «Ночной странник»[106]? Сними цепи, и я куплю нам упаковку холодного пива.

Он улыбается, обнажая острые неровные зубы.

— Я имел в виду, что мы оба нефилимы. Хотя мы, шогготы, чуть более экзотичная разновидность.

— И что это значит? Ты помесь ангела и свиноёба?

— Если ты помесь обычного ангела и смертной женщины, то мы произошли от падших ангелов.

Я качаю головой.

— Я был в Аду, Саймон-простофиля. Единственный адовец, который может прийти на землю, — это Люцифер. Все остальные застряли в Даунтауне и совершенно ебанулись. И даже Люцифер не может создать нефилима. Ни один падший ангел не может.

— Но мы живое доказательство, что это возможно. И когда Отец Люцифер поведёт свою армию, чтобы взять землю в Ад, мы будем там, рядом с ним, и сядем по правую руку от него в Аду.

Я не могу удержаться от смеха. Это вызывает у меня приступ головной боли.

— Чёрт, ты оседлал не того пони. Люцифер не собирается возвращаться, чтобы отъебашить землю. Это Ангра Ом Йа. И твоя история впечатлит их не больше, чем меня.

Ферокс хмурится.

— Я надеялся, что, будучи собратьями по виду, мы сможем вести себя цивилизованно друг с другом.

— Так вот почему я прикован к стене?

— Нет. Это для того, чтобы ты не навредил себе, слишком ёрзая, когда мы начнём эксперименты.

— Какие эксперименты?

— Итак, ты не веришь, что мы те, за кого себя выдаём?

— Я точно знаю, кто вы есть.

— Пожалуйста, просвети меня, — говорит Ферокс. Он поворачивается к остальным шогготам. — Слушайте все. Сейчас мы получим урок метафизики от самого Сэндмена Слима.

Я знаю, что мне следует держать язык за зубами, но теперь уже слишком поздно отступать. Я могу лишь надавить посильнее.

— Я не знаком с историей твоей семьи, но, глядя на тебя, я и так её знаю. Вы не нефилимы. Вы лузеры и долбоёбы. Особенно ты, Ферокс. Ты притащил свою семью сверху из города в эту канализацию, и в поисках выхода, чтобы не пришлось вышибить себе мозги, придумал грёбаную грустную сказку о том, какие вы особенные маленькие снежинки, и как вы всё это время хотели быть здесь внизу в ожидании Рагнарёка. Но Дьявол не придёт за вами. Господь не придёт за вами. Вы слышали о Сэндмене Слиме? Вам лучше, чем мне, потому что я никогда прежде не слышал о вас, мудаках, и, держу пари, никто из моих знакомых тоже не слышал. Может, вы и пугаете эти кланы «Килл-сити», но для внешнего мира вы просто ещё одни цирковые уродцы. Вам только не хватает двухголового телёнка и замаринованного панка.

Ферокс подходит и пристально смотрит на меня.

— Как думаешь, сколько у тебя шрамов?

— Понятия не имею.

— Давай начнём новый отсчёт. Один.

Он достаёт нож Листона и проводит им по моей груди, делая глубокий суровый разрез. Я стискиваю зубы, чтобы не проронить ни звука. То, что меня трудно убить, вовсе не означает, что пули и ножи наносят мне вреда меньше, чем кому-либо другому.

Он поворачивается к остальным шогготам.

— У кого есть часы? Я хотел бы знать, сколько будет заживать этот порез. Засеките время, пожалуйста.

Он возвращается к своим инструментам, вытирая с Листона мою кровь. Интересно, это он модифицировал тела остальных шогготов или же побуждал их сделать это самостоятельно?

— Ещё до того, как ты пришёл сюда, мы и сами планировали поймать старого Римлянина. Видишь ли, нам известно об этом ангеле, и что старый призрак знает её секрет. После того как мы заставили бы его рассказать нам, о чём идёт речь, мы собирались продать его. Но теперь, когда у нас есть ты, думаю, мы отложим его на потом. И мне кажется, что за Сэндмена Слима мы выручим более высокую цену. Конечно, после того как я закончу своё исследование.

— У меня есть для тебя вариант исследования. Почему бы тебе не отпустить меня, я отведу тебя к Люциферу, и он сможет высказать тебе в лицо, какие вы кретины, и, может быть, вы сможете унести свои задницы из «Килл-сити» и сделать что-то для своей семьи.

Ферокс подходит с лупой. Он засовывает толстый большой палец в порез на моей груди. Я стараюсь сдержаться, но слегка вздрагиваю. Он изучает кровь на кончиках пальцев, а когда заканчивает, вытирает их о мою порванную рубашку. Он разрывает её до конца и начинает изучать мои шрамы.

— Слушай, если это твой способ лучше узнать меня, почему бы просто не зафрендить меня на Фейсбуке?

Он опускает увеличительное стекло и идёт к жаровне в углу комнаты. Возвращается с небольшим клеймом и прижимает его к моей груди, пока кожа не начинает шипеть. Когда я поджарен как следует, он бросает клеймо обратно в жаровню и возвращается к осмотру моих шрамов.

— Кто-нибудь, пожалуйста, засеките, сколько потребуется времени, чтобы ожог зажил. Спасибо.

Он смотрит на меня.

— Что я хочу сделать, так это разобрать тебя на части. Вплоть до малейшей частицы твоего существа. Я хочу видеть тебя разложенным на столе, как пазл из плоти, и собрать тебя заново по своему подобию. Мне никогда не хватало духу проверять ограничения тела нефилима на собственной семье, и, хотя мы с тобой нефилимы разного вида, подозреваю, результаты будут актуальны. Как думаешь? К примеру, мне интересно, сколько органов ты можешь потерять, прежде чем умрёшь.

Он возвращается к столу и приносит скальпель. Хотел бы я сказать, что меня впервые так пытают, но это не так. Когда я впервые попал в Ад, адовцы довольно основательно меня покромсали. Они никогда прежде не видели живого человека. Но для них это было в основном просто хорошим времяпрепровождением, попинать слабого новичка. Для Ферокса, в свою очередь, похоже, всё по-настоящему. Фанат науки, затаивший обиду на Бога, отвергнувшего его семью, и на Дьявола, не спасшего их. А прямо сейчас моя жалкая туша — это книга жалоб.

— Не волнуйся. Мне неинтересно убивать тебя. Я собираюсь довести тебя до грани, а затем дать тебе отдохнуть и восстановиться. После этого мы перейдём к другим испытаниям. Понятно? Хорошо. А теперь лежи спокойно. Может немного жечь.

Он полностью вонзает головку скальпеля мне в живот на несколько сантиметров ниже пупка и начинает вести лезвие на север. Моё тело сотрясает дрожь. Я ничего не могу с этим поделать. Оно отвергает это лезвие, эту ситуацию, весь мир, пытаясь стряхнуть его, как собака с чесоткой. Я глубоко дышу. Вдыхаю через нос и выдыхаю через рот. Я не доставлю криками удовольствие этому мудаку. Но могу потерять сознание, а это тоже было бы неловко. Он режет пять, десять, пятнадцать сантиметров и останавливается. Мои ноги и ботинки тёплые от крови. Голова кружится. Я поднимаю голову, чтобы не выключиться.

— Вот что меня беспокоит, — говорит Ферокс. — Почему на тебе только одна перчатка. Другую потерял?

Он стягивает мою перчатку, и как бы у меня ни кружилась голова, я всё равно вижу, как расширяются его глаза при виде моей руки Кисси. Он задирает мне рукав. Видя, что протез идёт ещё выше, он разрезает мой рукав до самого плеча, где я и рука Кисси соединяемся.

— Прекрасно. Прекрасно. Это не дар Божий. С кем ты проводишь время, дрянной мальчишка?

Ферокс стучит скальпелем по руке, прислушиваясь к нему, как к камертону. Он пробудет её кончиком и пытается прорезать. Когда это не получается, он давит сильнее, пока головка скальпеля не отламывается. Он бросает его и возвращается к жаровне. Это даёт мне паузу, чтобы перевести дух. Мне везёт, что ощущения в руке Кисси немного притуплены. Но даже если он и не может причинить вред руке, я чувствую всё, что он делает. У меня начинается паранойя из-за пореза на животе. Типа, если я буду слишком сильно ёрзать, то мои кишки или печень могут вывалиться.

Ферокс возвращается с горящим куском дерева и подносит его к руке. На этот раз я не могу сдержаться. Я не кричу, но он знает, почему я стону. Его порезанное лицо расплывается в широкой улыбке.

— Ты ведь чувствуешь ей, не так ли? Эта чудесная штука не только движется, но и ощущается. Это чудесно.

Он поворачивается к остальным шогготам.

— Кто здесь считает, что я заслуживаю такую руку?

Моя голова кружится, как карусель. Толпа, в свою очередь, бурно радуется, словно он вышел на бис с «Вольной Птицей»[107].

— Дайте мне пилу, — говорит он.

Я теряю слишком много крови. Я не могу оставаться в сознании, чтобы бороться с ним. Кого я пытаюсь одурачить? Я уже ни с кем не способен бороться. Я едва остаюсь в сознании. В любую секунду мои внутренности могут вывалиться на пол.

Я чувствую давление на руку, когда Ферокс выбирает лучший угол, чтобы начать пилить, но там, куда уносит меня моя голова, всё замечательно, и ничего не болит.

Меня будят крики. В каком же я шоке, если до меня так медленно доходит, что крик исходит не из моего рта, а с другого конца комнаты? Я не могу точно разглядеть, что происходит. Похоже на драку. Мне так кажется.

Жаровня лежит на полу, а по стене ползут странные тени. Я хорошо вижу шогготов. Затем что-то ещё. Серые полосы. Мелькают ножи и мечи. Одна из полос на секунду замирает. Это человек в сером костюме, скрывающем всё его тело, кроме глаз. Есть кое-что ещё. Он коротышка. Ростом примерно метр двадцать, и орудует клинком почти такой же длины, что и он сам. Он и остальные размытые фигуры движутся словно психо-ебанутые крошечные ниндзя.

Затем я оказываюсь в чьих-то руках. Кто-то снимает цепи, и я соскальзываю на пол. Мир состоит из серии размытых кадров. Мне кажется, я слышу разные виды криков. Возможно, вижу лицо Кэнди. А, может, мои внутренности и в самом деле вывалились, и это новый способ ощутить приближение смерти. Это неплохо. Такое ощущение, что я лежу, даже если это не так. Я бы предпочёл умереть с комфортом, чем умереть прикованным к стене в мужской берлоге какого-то мудака.

И это почти всё, прежде чем я перестаю интересоваться происходящим и вырубаюсь.

Я просыпаюсь на одеяле. Кэнди сидит рядом со мной, скрестив ноги, и держит меня за человеческую руку. Мы снова в большой комнате, где сначала началась драка с шогготами. Все остальные — Бриджит, Видок, Травен и Делон — тоже здесь, разговаривают, едят и выпивают с серыми мини-ниндзя. Может, эти подонки и мелкие, но покрыты внушительным количеством крови шогготов.

— Сколько я был в отключке?

— Пару часов. Как думаешь, сможешь двигаться?

Я пытаюсь сесть и приподнимаюсь на локтях. Кэнди приходится тянуть меня остаток пути. Я кладу руку на живот. Кто-то залатал меня и наложил повязку. Какая-то целебная мазь просачивается сквозь материал.

— Это Видок, — говорит Кэнди. — Думаю, Аллегра дала ему пару уроков.

Делон подходит и опускается рядом с нами на колени.

— Как себя чувствуешь?

— Как далеко мы от бань?

— Не знаю. Я уже не совсем уверен, где мы находимся.

— Выясни это. Я бы хотел находиться дома, когда наступит конец света.

Делон кивает.

— Если я смогу найти какие-нибудь ориентиры, уверен, что смогу доставить нас туда.

— Это охуенно обнадёживает.

Делон молча встаёт и уходит. Моя голова перестаёт кружиться, и всё начинает складываться.

— Где ты нашла этих Серых? — спрашиваю я.

— Они так называются? Хэтти знала, где их найти, — отвечает Кэнди.

— Дети Саб Роза рассказывали истории о них. Я и не знал, что они ещё остались. Предполагается, что они из Англии, а, может, Шотландии или Ирландии. Там, где плохие зубы. Древние ублюдки. Старая-престарая магия. Я не знаю их настоящего имени, но не называй их феями, гоблинами, троллями или ещё кем-нибудь из этого дерьма в стиле Питера Пэна. Они очень чувствительны к этому, особенно среди американцев.

— Хэтти заключила с ними сделку. Она сказала, что здесь великий волшебник, который будет им обязан.

— Здорово. Где она?

— Исчезла ещё до того, как мы направились обратно. Не думаю, что её волновало, кто победит в драке, лишь бы кто-нибудь причинил вред шогготам.

— Боже.

— Всё это дерьмо из-за Аэлиты. Это заставило меня задуматься. Скажи мне кое-что. Почему ты никогда не спрашиваешь меня о Доке?

— Док Кински мёртв. С чего бы мне спрашивать?

— Он был твоим отцом.

— Только технически.

Настоящее имя Дока Кински было Уриэль. Он был архангелом и крылатым ублюдком, трахавшим мою мать и оставившим её одну с ребёнком, которого она не очень-то и хотела. И его убила Аэлита.

— Не говори о нём так. И ты лжёшь. Ты хочешь знать, но никогда не спрашиваешь.

— Как я уже сказал. Он мёртв. Мертвее, чем будет любой из нас. Когда ангел умирает, от него ничего не остаётся. Как будто его и никогда не было.

Кэнди отворачивается и смотрит на остальных. Бриджит выглядит слегка потрёпанной, хотя и не так сильно, как я. Видок перевязал ей обе руки и левую кисть. Травен обнимает её за плечи. Она прижалась к нему.

— Док всегда о тебе заботился. Он просто не говорил об этом — вы оба идиоты, чтобы признавать такие вещи. Но он искренне переживал за тебя.

— Мы можем заняться семейной терапией позже? Я занят тем, что истекаю кровью.

Кэнди с минуту молчит.

— Нужно было захватить с собой Царской водки, — говорю я.

— Ага, с разрезанным животом тебе как раз нужна выпивка. Мог бы и там умереть.

— Но не умер. Ты мой Робин Гуд.

Она опускает взгляд на свои руки.

— Что будет, когда мы умрём? Я отправлюсь в Ад? Я убивала людей. Не так, как сегодня. Когда кормилась.

— Ты не человек. Я не уверен, что для вас те же самые законы.

— Ты видел в Аду каких-нибудь Таящихся?

— Несколько.

— Тогда, возможно, те же самые. Кроме того, ты не совсем человек и всегда говоришь, что попадёшь в Ад.

— Я в достаточной степени человек. Половина меня. Полагаю, этого хватит на билет в Даунтаун.

Она соединяет разорванные половинки моей рубашки, словно они могут зажить, как кожа. Но этого не происходит.

— Спасибо, что показал мне кусочек Ада, — говорит она. — Я теперь не так его боюсь.

— К чему всё это?

Она переводит дыхание.

— Что будет с нами, когда мы умрём?

— Не знаю. Я никогда не видел в Аду нефритов, и никто не знает, что случается с нефилимами.

— Гм-м, — произносит она, словно размышляя.

— Что ты действительно хочешь знать, так это увидимся ли мы снова после того, как умрём, — говорю я.

— Ад выглядел не так уж и плохо.

— Слушай, я просто размышляю. Я даже не знаю, есть ли у кого из нас обычная душа.

— Я думаю, что, если один из нас умрёт и оставит другого наедине с собой, это будет полный пиздец.

Я притягиваю её голову себе на плечо.

— Тогда давай не умирать. Смерть — это для лузеров.

— Жаль это говорить, здоровяк, но, думаю, это относится и к нам.

Я пожимаю плечами и отпускаю её.

— У меня нет никаких ответов. Нам придётся разбираться со всем по ходу дела, как и всем остальным мудакам на планете.

— Ладно. Но когда всё закончится, мы поговорим о Доке.

— О, отлично. Есть ради чего жить.

Подходит один из Серых. Он немного выше и выглядит чуть старше остальных. Его волосы и короткая борода с проседью.

— Девочка, не оставишь нас одних на несколько минут?

Кэнди целует мои разбитые костяшки пальцев и идёт посидеть с Видоком. Маленький человечек садится напротив меня. При этом дерьмовом освещении кажется, что он ест куски оленины или что-то такое. Затем я вижу, что он нарезает складным ножом один из энергетических батончиков Видока.

— Как на вкус?

— Сносно, — отвечает он. — Им со мной поделился священник. Он забавный. Не такая заноза в заднице, как большинство папских шавок.

— Его отлучили от церкви.

— А-а. Он мне уже ещё больше нравится. Итак, ты и есть тот самый великий волшебник.

— Я Старк. Просто Старк.

Я протягиваю руку. Он берёт её в свою удивительно большую мозолистую варежку и пожимает.

— Я Араун[108]. Вождь этого потерявшегося измотанного отряда.

— Спасибо, что вытащил меня оттуда. Оставили кого-нибудь из шогготов на ногах?

— Немногих. Не хватит, чтобы доставить неприятности и церковной мыши, не говоря уж о таком великом волшебнике, как ты.

Он едва сдерживает смех.

— Хрен с ними. Никто не будет по ним скучать.

Он указывает ножом на мой живот.

— Ты быстро оправляешься от ран.

— На мне всё быстро заживает.

— Это хорошо. Хот, и не всегда, не так ли? В Старом Свете я слышал о вампирах. Знаешь, они тоже быстро исцеляются. Этот приходской священник раздобыл одного, уж не знаю, как, но ухитрился. Несколько недель держал его в подвале церкви. Ужасно пытал. Сказал, что пытался понять зверя, чтобы побороть их во имя Господа. Думаю, он просто развлекался. Просто показываю тебе, что быстрое исцеление — не всегда хорошо. Целую ночь пытал его. Давал ему весь день на исцеление, а потом начинал сначала. Думаю, это именно то, что готовил тебе там твой друг.

— Интересная история. Пташка прочирикала мне, что вы, Серые, не любите вампиров.

Он отрезает и проглатывает ещё один кусочек энергетического батончика.

— Только тех, кто заключает сделки, которые не соблюдает.

Нужно будет как-нибудь спросить об этом Тихо. При условии, что не она отправила тех, кто преследует нас. Тогда мне, скорее всего, придётся её убить.

Я на ощупь ищу своё пальто.

— Итак, ты доволен нашей службой? — спрашивает Араун.

— Ага. Думаю, теперь я у вас в долгу.

Я достаю «Проклятие» и закуриваю. Сразу чувствую себя лучше.

— Так и есть.

— Чего вы хотите?

— Что ты можешь?

Я делаю глубокую затяжку. Интересно, не может дым просочиться через повреждённые лёгкие и заполнить мой живот? Полагаю, узнаем, если я начну пердеть кольцами дыма.

— По правде говоря, по большей части худу, которые я творил последние несколько лет, были связаны с убийствами или кражами вещей. Практически во всём остальном я не силён, но готов попробовать.

— Это не то, что я надеялся услышать.

— Прости. Давай попробуем так. Скажи мне первое, что придёт тебе на ум. Первое, чего ты захочешь.

Он откладывает нож и энергетический батончик.

— Я бы хотел, чтобы этот век и расцветшие в нём Саб Роза исчезли, как пыль на ветру.

— Ведь это мы привезли вас сюда?

— Угу. Вы. И забыли о нас, когда всё пошло не так, как вы хотели.

— Что случилось? Как вы оказались в «Килл-сити»?

Он отводит взгляд, смотрит на линзу фонарика, словно уставившись на костёр.

— Мы происходим от древней магии. Мощная штука у нас на родине, но слабая в этой новой, богом забытой земле. Мы всё ещё могли сражаться и пугать другие семьи, но мы были лишь половинкой тех воинов, на которых рассчитывали наши покровители, и они не давали нам забыть об этом.

— То есть они бросили вас.

— Бросили. Похоронили. Забыли.

— Я не в состоянии помочь вам повернуть время вспять или сжечь в ядерном огне Лос-Анджелес. Хотите чего-нибудь ещё?

— Отомстить тому дому, который привёз нас сюда и бросил, опозоренных и покинутых.

— Что за дом?

— Блэкбёрны. Слышал о них?

Охуенный сюрприз.

— Все слышали о Блэкбёрнах. Они сейчас правят калифорнийскими Саб Роза.

Араун кивает. Смотрит на мою сигарету. Я протягиваю её ему. Он делает затяжку и кивает. Собирается вернуть её.

— Оставь себе. У меня есть ещё.

Он с удовольствием минуту курит.

— У этой семьи всегда была твёрдая воля, а Саб Роза так зациклены на себе. Не удивлён, что королевство принадлежит им.

— Это не совсем королевство. И сейчас там такой бардак. Но у них прекрасный дом в викторианском стиле с водопроводом и всё такое.

— Знаешь, сперва мы не собирались идти, но затем Хэтти сказала, что это ты спас беднягу Тейрнона.

— Того парня в сером? Мне не нравится, когда трое на одного. Это задевает мои нежные чувства.

— Из этого я понял, что ты человек чести, но отказываешь мне в простейших просьбах.

— Я говорю тебе лишь, что мы с тобой, мои друзья, твои мариачи[109] и Седьмая армия Паттона, вместе взятые, не смогли бы одолеть Блэкбёрнов. Против нас ополчилось бы всё худу население Калифорнии.

Он бросает сигарету.

— Могущественный волшебник. Только болтать умеете. Типичный Саб Роза. Будьте вы все прокляты.

— Почему вы просто не вернётесь домой?

— Наш вид не может пересечь открытую воду. Мы бы погибли.

— А как вы оказались здесь?

— Магия, дурень.

Я предлагаю ему ещё одно «Проклятие». Он колеблется, но потом берёт её. Я прикуриваю ему.

— Ладно. С этим я могу помочь. Я могу доставить вас домой, не пересекая океан.

— Каким образом?

— Слышал когда-нибудь о Комнате Тринадцати Дверей?

— Детская сказка.

— У меня есть ключ. Мы войдём в тень, и я могу отвести вас туда, куда захотите. Откуда вы?

— Камбрия.

— Ладно. Может, мне придётся взглянуть на карту.

Его глаза сужаются.

— Если у тебя и правда есть ключ от этой Комнаты, почему вы блуждаете здесь?

— Мне нужно иметь представление о том, куда я иду, прежде чем я пойму, какую дверь открыть, — отвечаю я и киваю в сторону Делона. — И я не хочу, чтобы тот узнал, что я могу это делать.

Араун оборачивается и смотрит на возвращающегося обратно Делона. Если удача нам улыбнулась, то он разведал дорогу к бане.

— С ним что-то не так.

— Он не человек. Его создал человек Тик-так. Он что-то вроде фамильяра, только больше машина.

Араун смотрит на меня.

— И ты позволяешь такой штуке вести вас?

— У меня нет выбора. Он знает дорогу, а мы нет.

Он берёт свой нож.

— С клинком в руке всегда есть выбор.

— Что скажешь? Хотите вернуться домой?

Он медленно качает головой.

— Нет. Мы не вернёмся нищими дураками. Мы пришли сюда магами и воинами, и такими же и вернёмся.

— Я не знаю, что ещё могу дать вам.

Он оглядывается через плечо.

— Девочка с короткой стрижкой в кожаной куртке, которая так близка тебе…

— Что с ней?

— До того, как она превратилась в зверя — и довольно впечатляющего — она орудовала не менее впечатляющим ножом. Чёрным и острым, как взгляд ворона. Она сказала, что у тебя был такой же.

Я достаю из кармана пальто чёрный клинок. Его вес в руке ощущается так естественно и идеально. Словно он продолжение моей руки. Он у меня ещё с арены. Это одно из моих любимых оружий, а также ключ к любой машине и байку в Лос-Анджелесе.

— Уверен, что хочешь эту старую вещицу? Держу пари, у Пола в сумке много других игрушек.

— Раз это то, что я прошу, значит, это то, чего я хочу. Или ты не можешь выполнить и эту просьбу?

Я протягиваю нож Арану.

— Он твой. Он разрежет всё, что создано в этом мире.

— И сейчас разрежет?

— Ещё с его помощью можно заводить машины. У тебя есть ученические права?

Араун подходит к груде обломков и взмахивает клинком. Разрубает пополам секцию бетона выше его ростом. Идёт к стене и отрезает кусок от двутавровой балки. Подносит клинок к глазам, чтобы внимательно его осмотреть, и удовлетворённо кивает.

Возвращается и садится рядом со мной на одеяло.

— Да. Отлично подходит.

— Значит, мы в расчёте?

— Этот маленький клинок за твою жизнь? Как сам считаешь?

— Я тебя понял. Предложение всё ещё в силе. Как только я найду то, за чем пришёл, то смогу доставить вас домой.

— Когда мы будем готовы, мы тебя найдём.

— Если хотите разбогатеть, делайте это побыстрее. Возможно, скоро наступит конец света.

Он встаёт и берёт свой складной нож и остатки энергетического батончика.

— Конец света всё время наступает. Феод растёт. Феод падает. Таков порядок вещей.

— На этот раз всё по-другому. Если это случится, то все когда-либо бывшие или когда-либо будущие феоды будут смыты в унитаз.

Он наклоняет голову.

— Что ж, это другое дело.

— Немного.

— Спасибо, что предупредил. Подумаем, как продолжить свой путь в этом мире чуть быстрее.

Он направляется прочь, и я зову его:

— Слышал когда-нибудь о призраке, которого зовут старым Римлянином?

Араун останавливается.

— Помнишь, ты спросил, правда, что мы не любим вампиров?

— Да.

— Призраки нам нравятся ещё меньше.

Его люди встают и окружают его.

— Знаешь, как попасть туда?

— Без понятия. Ещё раз, благодарю за нож. Пасиб.

Он начинает подниматься по лестнице, и его люди следуют за ним. Серые идут бесшумно. Шагают в темноту, и спустя несколько секунд, их, как и не было.

— Мне кажется, я что-то нашёл, — говорит Делон.

Он сидит на корточках, прислонившись к стене, и пьёт воду из бутылки, которая пуста на три четверти. Сколько мы уже в «Килл-сити»? Такое впечатление, будто пару дней, но не могло пройти больше нескольких часов.

— В конце коридора повернём направо, пройдём мимо рухнувшего потолка, и там будет дверь, которая ведёт вниз.

Видок встаёт и закидывает рюкзак на плечо.

— Один из Серых сказал мне о двери неподалёку. Должно быть, это она.

— Седлаем коней. Чем раньше мы окажемся внизу, тем быстрее выберемся из этого склепа, — говорю я.

Хвастливый болтун. Я пытаюсь встать, и такое чувство, будто моя голова кружится, как у Линды Блэр[110]. Кэнди подходит и помогает мне подняться.

Все собирают свои вещи и направляются к выходу. Травен задерживается на минуту, чтобы поменять батарейки в своём фонарике, затем начинает подниматься по лестнице вместе с остальными. Прощай, страна шогготов. Скатертью дорожка. Если Хэтти не отравит ваши источники воды, я буду очень удивлён.

Пол в конце коридора деформирован, словно кто-то сжал его с обеих концов, как аккордеон. Делон снова идёт впереди. За ним следует Видок, а затем Бриджит с Кэнди. Я держусь сзади с Травеном, ковыляя, как учащийся ходить карапуз.

— Сильно болит? — спрашивает он.

— Спасибо, в самый раз. Прости, Отец, что втянул тебя в эту историю.

— Мне жаль, что всю дорогу от меня было мало пользы. Может, мне следовало научиться обращаться с оружием.

Мне приходится опираться рукой о стену, чтобы преодолеть те места, где складки на полу поднимаются выше моих колен.

— Возможно, ты заметил, что у нас много стрелков, и это не уберегло нас от неприятностей. Вы сможете продемонстрировать свои способности, когда мы найдём Комраму. Знаешь что-нибудь ещё о нём? Откуда он? Кто его сделал?

Держась сзади со мной, Отец Травен отстал от других. Мне не нравится быть калекой в группе.

— Кто его сделал, — это интересный вопрос. В большинстве текстов говорится, что это были Ангра, как способ уничтожить нашего Бога. Но среди группы византийских учёных была теория, что его сделал сам Бог. Что это оружие не против Ангра, а против него самого.

— Бог собирался принять пулю ради команды?

— Даже это оспаривается. Возможно, Бог намеревался пожертвовать собой в надежде, что это умиротворит Ангра.

— В этом нет смысла. Если бы его сделал наш Бог, и Руах позволил Аэлите завладеть им, то она бы знала, как им пользоваться, а она не знает. Ей повезло убить Нешаму, но она не может рассчитывать на удачу со всеми братьями.

— Есть ещё одна теория. Теория меньшинства, но интересная. Она гласит, что верховная жрица единственная, кто может принести Комраму в эту Вселенную оттуда, куда были изгнаны Ангра.

— Каким образом?

— Никто не знает, но эта теория также гласит, что причина, по которой Комраму трудно контролировать, — потому что это не просто неодушевлённое оружие. Это своего рода Клипот.

— Демон? Тогда он частица одного из тех старых богов. Это означает, что он живой.

Травен пожимает плечами. Я снова могу дышать, так что мы пускаемся в путь.

— Как я сказал, это мнение меньшинства, но в случае с Комрамой я бы не стал исключать ничего из области возможного.

— Как и я. Замечал когда-нибудь, что мы живём в очень странной Вселенной?

Травен смахивает пыль с глаз и испещрённого морщинами лица.

— Во что ещё остаётся верить? Богу на Небесах доверять не стоит, и частица того же самого Бога к тому же ещё и Люцифер в Аду? Как мы должны продолжать жить, зная всё это?

— Взбодритесь, Отец. Могло быть и десять.

Он смотрит на меня.

— Это адовская шутка. Когда Бог низверг мятежных ангелов с Небес, они падали девять дней.

Травен кивает и говорит:

— Понял. Всегда могло быть и хуже. Полагаю, это правда.

— Не буду пересказывать тебе другие адовские шутки. Большинство из них звучат так, будто «Три Балбеса» зациклились на пердеже и вивисекции.

— Я ценю это.

Эта часть коридора обшита черновым гипсокартоном. Края, где соединяются панели, замазаны шпаклёвкой. У меня закружилась голова. Я останавливаюсь, чтобы прислониться к одной из секций. И падаю. Не на пол, а прямо сквозь стену.

Приземляюсь плашмя на спину, выбивая из себя дух. Мне требуется минута, чтобы вернулись ощущения. Швы болят от удара. Я слабо слышу, словно он говорит сквозь воду, как Травен зовёт меня. Но я не в форме, чтобы ответить.

Я приземлился на кучу мусора молла и строительных материалов. Сломанные гипсокартонные панели, слой старых стаканчиков и салфеток, заплесневелая одежда и сломанные кресла-мешки. К полу плывёт миллион пенопластовых гранул размером с комара, будто я в пургу лежу на мусорной свалке. С края комнаты доносится тихий лёгкий смех. Он звучит как ветер на другой стороне холма.

— Кто здесь?

Смех постепенно стихает, но никто не отвечает. Посмотрев наверх, я вижу дыру, через которую провалился. В ней движутся тени. Кто-то ищет меня.

— Травен. Сюда. Эй! — кричу я.

— Он тебя не слышит.

— Никто из них не слышит, — добавляет другой голос.

— Кто это?

Снова смех. Кучка местных считает меня охуенно забавным. Здесь тепло и сыро, та же тропическая атмосфера, что и в атриуме молла. Мои глаза постепенно привыкают к помещению. Пушистая плесень на стенах слабо светится. Бакенбарды Фантома. Что-то подобное было у нас в Даунтауне. Я снова смотрю на отверстие в стене, через которое провалился. Она не настоящая. Это фантом. Призрачная стена, как та, за которой скрывалась комната в Аду, где я впервые нашёл Шар Номер 8.

Спустя несколько минут я уже практически могу видеть свою поднесённую к лицу руку. Затем какие-то фигуры в помещении. Я посреди лабиринта импровизированных могил и надгробий, сооружённых из обломков, упавших сюда во время обрушения. Кто-то сваял кладбище для тех, кто оказался здесь заперт в ловушке. Если это свалка костей, то у меня плохое предчувствие, кто всё это время смеялся надо мной.

— Эй, покойнички. Выходите, выходите, где вы там.

Меня окружают серые облачка. Лица на пару секунд обретают чёткость, а затем распадаются на дым.

— Вот вы где. Зачем схватили меня? Что я вам сделал?

— Это было весело.

— Нам было скучно.

— Ты был такой неуклюжий.

— Ты живой. Это уже достаточное оскорбление.

Я качаю головой.

— Это одна из тех «мы-мертвы-и-это-делает-всех-живых-нашими-врагами» ситуаций, серьёзно? Это лучшее, что вы смогли придумать?

— Неразумно насмехаться над нами.

— Я не насмехаюсь над вами. Чёрт, я на вашей стороне. Я тоже бывал мёртвым. Пару раз. Знаю, какой это отстой. Да ладно. Мы здесь в одной команде.

— Скоро будем.

Снова смешки с галёрки.

— Ты никогда не уйдёшь отсюда.

— Вы ведь знаете, что вы не первые угрожавшие мне мёртвые мудаки?

— Нет. Мы последние.

— Понимаю, почему вам было скучно раньше. Вы скучные. Вы скучные призраки, и это просто печально. Вы целыми днями изобретаете пугалки и всё, что придумали, это «бу-у-у, мы мертвецы, и все, у кого есть TiVo[111], должны умереть».

— Ты умрёшь.

— Ага, прошу прощения, пока я вас игнорирую. — Я вижу тени над головой и кричу. — Эй. Я здесь, чёрт возьми.

— Они тебя не слышат.

— Прекрати орать. Это раздражает.

— Простите. Не хотел быть плохим гостем. Кстати, вы же понимаете, что через несколько часов мне придётся пописать в одном из этих углов? Я имею в виду, это чистая биология. Я ничего не могу поделать.

Призраки снова кружатся вокруг меня. Когда лица проявляются на этот раз, они не выглядят счастливыми.

Я ощупываю стену, чтобы проверить, смогу ли найти опору для рук или ног. Моя рука возвращается мокрой и липкой, покрытой Бакенбардами Фантома. Стена слишком скользкая. Без шансов, что я смогу подняться по ней. Я не вижу ни дверей, ни каких-либо других отверстий. Я достаю зажигалку Мейсона. Если смогу создать достаточную тень, возможно, мне удастся выбраться куда-нибудь наверх и отыскать остальных.

— Адьос, нытики.

Я щёлкаю ей и подношу ближе к стене. В комнате темно, но даже несмотря на это, свет слабый. Я поднимаю зажигалку повыше, подыскивая наилучший угол. В следующую секунду призраки окружают меня, кружась вокруг моей головы и пролетая сквозь пламя зажигалки. Оно гаснет. Я снова зажигаю. Они возвращаются, проносясь сквозь пламя грёбаным назойливым бризом, и гасят его. Я пытаюсь прикрыть его ладошкой, но они просачиваются между моих пальцев и снова гасят его. Я убираю зажигалку обратно в карман. В любом случае это бы не сработало. Было недостаточно ярко.

Призраки подняли целую бурю. Лёгкая толпа. А я ведь даже не использовал свой первоклассный материал.

— Ты вторгся в наш дом и теперь умрёшь здесь.

— Ага, вы всё время это повторяете.

— Ты можешь неделями медленно голодать или же можешь быстро покончить с этим. Воспользуйся одним из камней или кусков металла, чтобы перерезать запястья.

— Я выбираю дверь номер три[112]. Годовой запас воска для автомобиля и уикэнд на Гавайях, вдали от Жуткого Города.

Мне сбоку в голову прилетает камень. Кто-то так сильно пихает меня, что я едва не падаю. На стену вокруг меня обрушиваются куски гипсокартона и металла. Некоторые из этих дохлых уёбков сильнее остальных. Не просто привидения, а полноценные полтергейсты. Кто-то царапает мне лицо, целясь в глаза. Я пригибаюсь и поднимаю руки, чтобы защититься, но призрачные тела обтекают их, словно туман с когтями. Роняя руку к боку, я являю Гладиус, ангельский огненный меч. Я делаю им мах перед собой, разворачиваюсь, поднимаю над головой и снова опускаю прямо в самую плотную часть призрачной толпы.

Они разражаются хохотом. Громким, противным, надрывным смехом.

— Глядите все. Могущественный волшебник использует против нас магию.

— Надеюсь, он нас не убьёт, как думаете?

Призраки разлетаются прочь, словно потеряли ко мне всякий интерес. Они передвигаются по помещению, теперь уже в виде привидений с полноценными телами, болтая и отпуская шуточки о том, какой я идиот. Я падаю на одно из кресел-мешков.

Мёртвая жуть, конечно же, права. Практически всё моё худу связано с охотой или убийством. Мало проку против тех, кто уже мёртв. Я достаю сигарету, но едва пытаюсь прикурить, как они снова задувают пламя.

— Вы худшие покойники, которых я когда-либо встречал.

Они продолжают свои маленькие кофейные посиделки, надеясь, что я сам свихнусь и покончу с собой.

Я убираю сигарету.

— Эй, кто-нибудь из вас, привидений, знает о чокнутом призраке? Я имею в виду, более чокнутом, чем вы. Он в какой-то, типа, римской бане, или что-то в этом роде.

Пара из них кивают. Один говорит:

— С ним никто не разговаривает. Он безумный.

— Ага, мне кажется, я уже это говорил. Спасибо ни за что.

Пока что «Килл-сити» оправдывает своё название. Я не собираюсь позволять Касперу и его друзьям[113] убить меня, но я всерьёз здесь застрял. И мне не нравятся кладбища. Ни чуточки.

Мне было примерно четырнадцать, когда это произошло. Бальтазар Росзак, избалованный маленький принц из могущественной семьи Саб Роза, решил, что я ему не нравлюсь. Это не имело ничего общего с соперничествами семей или с завистью к магам. Это была просто одна из тех игр собачья-стая-хулиганов-и-жертва, в которые играют юные мальчики. Бальтазар играл жёстче других. По слухам, его клан втихаря практиковал суровую Губительную магию. Возможно, он хотел заслужить авторитет в семье, или просто был полным ублюдком. Но, когда он однажды вечером пришёл за мной, я понял, что он собирается меня убить.

У меня уже в четырнадцать хватало силы, но в основном я использовал её для показухи. Для фокусов, чтобы удивлять друзей или производить впечатление на девочек. Совсем непохоже на худу Бальтазара. Он тренировался с тех пор, как был ещё чёртовым эмбрионом. Если он хотел моей смерти, я понимал, что мало что могу сделать, чтобы помешать ему.

Я спрятался на кладбище «Золотые Холмы», неподалёку от моего дома. В пятидесятые годы «Золотые Холмы» процветали, но это было давно, а сейчас они едва держались на плаву. Территория заросла сорняками, и в целом всё это место начало приходить в упадок.

Я проник внутрь через то место в кованой ограде, где знал, что отсутствует один прут. Направился прямиком к деревьям и большим гробницам, в которые много лет назад семьи с деньгами помещали бабушек и дедушек. Я надеялся, что если буду держаться в тени, то Бальтазар не сможет преследовать меня по мокрой декабрьской траве. Но этот уёбок шёл прямо по моему следу. Он даже не торопился. Он владел каким-то выслеживающим худу, о котором я даже не слышал. Всё, что мне оставалось, это продолжать двигаться и надеяться, что ему наскучит, и он отправится домой.

Спустя час я выдохся. Не то, чтобы я устал. Скорее, Бальтазар был неумолим. Что бы я ни делал — бежал прямо, петлял, залезал на деревья — он всё время меня находил. И отпускал побегать ещё. Он хотел, чтобы я сдался и предложил себя ему. Я был не так уж далёк от этого.

Я побежал к холмам, давшим название кладбищу. Самая старая часть этого места. Все семьи, которые могли позволить себе красивый вид, давным-давно перебрались в лучшие районы с лучшими местами для своих покойников. Никто больше не взбирался на эти холмы. Трава была высокой и скользкой. Некоторые надгробия начали наклоняться в сырой земле. У многих мавзолеев потрескались фундаменты и стены. Дальний конец холма являл собой прямой тридцатиметровый обрыв к автостраде. Другой конец был обращён вниз по склону, по которому поднимался Бальтазар. Я умело загнал себя прямо в тупик.

Я полз по вершине холма, пытаясь засечь, откуда поднимается Бальтазар, но его нигде не было видно. Там не было никаких деревьев, так что я забрался наверх одной из гробниц.

Откуда-то снизу кто-то произнёс: «Бу». Это был Бальтазар. Я так испугался, что начал соскальзывать с наклонной крыши, и остановился только когда врезался пятками в выступающий край. Раздался треск и грохот и, казалось, вся гробница провалилась на несколько метров. Я думал, что крыша рухнет и прихватит меня с собой. Но она устояла. Я больше не слышал Бальтазара. Это был идеальный момент, чтобы прикончить меня, но ничего не произошло.

Я спустился, и он был там, лежащий под мраморной колонной гробницы. Она упала ему поперёк груди. Он молотил головой и руками и толкал колонну, но его ноги были вывернуты под странным углом и не шевелились. Увидев меня, он попытался закричать, но получилось хрипло и мокро.

— Ты. Ты это сделал. Ты покойник.

Даже раненый, Бальтазар был силён. Он выпустил мне в голову пару огненных шаров. Те промахнулись, но лишь на пару сантиметров. Я застыл. Боялся помочь ему. Боялся убежать. Он попытался воспользоваться заклинанием, чтобы поднять столб. Он ухитрился приподнять его на полметра, прежде чем тот упал обратно ему на грудь с тихим пугающим звуком.

— Помоги мне, — сказал он. — Или я убью всю твою семью.

Я знал, что он говорит серьёзно. Я не мог сдвинуться с места. Я так боялся его, что хотел помочь ему. Но был слишком напуган, чтобы двигаться. Затем он начал плакать. Большими влажными рыданиями. Именно тогда я понял. Я ушёл и оставил его там, на холме.

Неподалёку была прачечная самообслуживания, где ещё был рабочий телефон-автомат. Я набрал 911, не назвав имени и сказал им, что в «Золотых Холмах» пострадал мальчик. Я не сказал им, где точно. Я не хотел, чтобы они сразу нашли его. Затем я пошёл домой.

На следующий день это было во всех местных теленовостях. Мальчик, который трагически погиб в результате несчастного случая на неухоженном кладбище. Когда медики нашли Бальтазара, они доставили его в отделение неотложной помощи в хорошей больнице. Но там было полно гражданских врачей. Если бы они знали, что его нужно отвезти в клинику Саб Роза вроде той, что у Аллегры, возможно, его бы спасли. Но я этого не хотел.

В тот момент, когда Бальтазар начал плакать, я понял, что я покойник. Чтобы он ни говорил после этого, чтобы ни обещал или как бы ни умолял, он бы никогда не простил мне, что я видел его таким слабым. Он убил бы меня при первой возможности. Поэтому я сделал единственное, что оставалось. Оставил его лежать на мокрой траве.

Бальтазар был первым, кого я убил. Мне не нравится думать об этом, поэтому я стараюсь не делать этого. Иногда я вижу его лицо у противника, когда мне снится арена. Я видел его в Аду, когда был Люцифером. Нашёл его в Долине Мясника вместе с другими убийцами. Оказалось, я был не первым ребёнком, кого он преследовал. И всё же воспоминания о том, как он лежит на земле, беспокоят меня, хотя и не настолько, чтобы я поступил по-другому.

Иногда я думаю, не из-за того ли, что оставил Бальтазара на кладбище, я так тесно связан с кладбищем «Голливуд Навсегда»? Кладбище оказалось для Бальтазара выходом из этого мира, а для меня — входом. Двое ебанутых детишек, навеки связанных страной костей.

Вот почему я ненавижу кладбища.

Кладбище «Килл-сити» ещё в худшем состоянии, чем «Золотые Холмы». Гробницы слеплены на скорую руку из обломков бетона и гипсокартона. Некоторые могилы вырублены в полу, но большинство просто покрыты мусором. Мини-курганы. Кто-то сделал кресты из старых водопроводных труб. К некоторым могилам прикреплены ангелы, оторванные от витрин с конфетами ко Дню святого Валентина. Звезда Давида грубо вырезана из акустической потолочной панели.

Я поднимаю с пола снежный шар «Большой Голубой Мир» и бросаю его в ближайший крест. Он отскакивает от него с приятным звоном. Я встаю и выдёргиваю крест из могилы, нахожу другой, и тоже выдёргиваю.

— Прекрати, — говорит один призрак.

— Иди нахуй, Джейкоб Марли[114].

Я стучу металлическими крестами друг о друга и кричу: «Алло. Алло. Алло».

Не услышав ничего, я бросаю один из крестов вверх сквозь призрачную стену в коридор наверху.

— Прекрати, — кричит один из призраков.

Они роятся вокруг меня, толкаясь и пихаясь, пытаясь выбить второй крест у меня из руки.

— Ага. Вам не нравится? А как насчёт этого?

Я проталкиваюсь сквозь них и подбираю кусок бетона с торчащей из него арматурой. Орудуя им, как кувалдой, я разношу вдребезги одну из импровизированных гробниц.

— Кто-нибудь, остановите его.

— Пожалуйста.

— Он ненормальный.

Среди руин гробницы лежит мумифицированное тело. Я поднимаю его за шею.

— Кто-нибудь из вас видел «Маппетов»[115]? Мне нравилось это шоу. Дайте-ка попробую, смогу я подражать голосу лягушонка Кермита и одновременно шевелить губами?

— Остановись. Пожалуйста.

— Зачем мне останавливаться? Вы можете только убить меня.

Я пинаю фанерную подпорку стенки другой гробницы. Она наклонятся и медленно сползает на землю.

— Пожалуйста. Не нужно больше.

— Я собираюсь вытащить из этих могил все тела до единого. Думаю, смогу сделать из половины вас садовых гномиков, а из другой половины — кукол-чревовещателей. Как думаете, туристам понравится?

Какой-то призрак кричит мне в лицо: «Не оскверняй место нашего упокоения».

Прежде чем кто-нибудь из них успевает меня остановить, я достаю зажигалку Мейсона и подношу её к трупу. Он вспыхивает, словно факел из фильма про Франкенштейна.

— По вашим словам, мудаки, это и моё место упокоения. А раз так, то я собираюсь переделать его так, как мне нравится.

— Прекрати. Можешь идти.

Я бросаю горящее тело.

— Что-что?

— Пожалуйста, погаси мой труп, и мы тебя отпустим.

Я беру одно из кресел-мешков и бросаю на тело, гася пламя.

— Ладно. Погасил. Как мне отсюда выбраться?

— Ты должен сделать ещё одну вещь. Забери наши тела с собой, чтобы их можно было похоронить в земле.

— С ума сошли? Сколько вас там, двадцать или тридцать? Я не смогу унести столько тел.

Какой-то полтергейст пикирует со стены и резким ударом посылает в меня костяшку пальца одного из раскопанных трупов.

— Одной кости будет достаточно. По одной от каждого из нас. Похорони их где-нибудь в земле. Пообещай сделать это, и можешь идти.

— Знаешь, для этого мне придётся ещё сильнее испортить ваш маленький садик.

— Делай что нужно, но, пожалуйста, не проявляй жестокости, когда будешь выкапывать нас.

— Как я смогу унести с собой все эти кости?

Полтергейст что-то бросает в мою сторону.

— Посмотри вниз. Повсюду валяются пакеты для покупок.

Это плотный пластиковый пакет с рекламой 50-процентной распродажи на выходных по случаю открытия магазина «Виктория Сикрет». С фотографиями красивых женщин в трусах и лифчиках. Я наполняю пакет костями, самыми маленькими, какие только смог найти, от каждого тела. Да. Именно так я и хотел провести вечер.

— Итак, кем вы были? Рабочими, готовившими магазины к открытию молла?

— И несколько строителей.

— Я был инспектором Управления охраны труда.

Другие смеются.

— Это не смешно, — говорит инспектор.

Я несколько раз встряхиваю пакет, чтобы утрясти кости.

— Думаю, всё. Никого не пропустил?

— Никого из тех, кто хочет уйти.

— Хорошо. Теперь покажи мне, где выход.

Послышались голоса:

— Нет. Он не уходит.

— Он живой. Он оккупант.

— Он должен умереть.

— У нас был уговор, — говорю я.

— Не с нами.

С покрытого мусором пола взмывают скелетированные руки и тела. Хватают меня за ноги и за пояс брюк. Это трещотки. Целая стая. Самые злобные из всех, которых я когда-либо встречал. Трещотки — это просто ожившие скелеты с удерживающим их в единое целое небольшим количеством соединительной ткани. Они не особо сильные или крепкие, но внезапно десятки рук пытаются повалить меня на пол. Ещё несколько полностью выползли из пола и взгромоздились мне на спину. Я покрыт вонючими мумифицированными останками разозлённых трудяг, жаждущих отомстить живым.

Я ещё слаб после шогготов. Трещотки тянут и толкают меня вниз на четвереньки. Я роняю пакет с костями. Они затаскивают мою правую руку под руины пола. Хотят затянуть меня и утопить в мусоре. Я расслабляюсь и позволяю им тянуть. Концентрирую все силы на своей руке. Трещотки продолжают тянуть меня вниз. Я уже почти лежу на животе, когда у меня получается явить Гладиус. Я вытаскиваю его из земли, прорубаясь сквозь тела трещоток и разметая по всему помещению град горящего мусора. Трещотки быстро отступают. Я размахиваю мечом, разрывая их кости, в то время как остальные призраки и полтергейсты пикируют, загоняя их обратно под землю. Ещё минута, и всё кончено. Я убираю Гладиус и падаю спиной на мокрую стену, тяжело дыша и держась за живот. Думаю, у меня снова кровотечение, но, когда его не было?

Какой-то полтергейст подтаскивает ко мне пакет с костями. Я поднимаю его.

— Ладно. Теперь. Как, чёрт возьми, мне отсюда выбраться?

— Боюсь, это твоя проблема. Потолок рухнул на дверь, и здесь внизу нет ни окон, ни лестниц.

— Отлично. Могу я разжечь небольшой костёр?

— Зачем?

— Так я смогу создать тень и выбраться отсюда.

— Хорошо.

Я туго обматываю трубу кусками старой одежды и бумаги. Используя шлакоблок в качестве подставки, я втыкаю сверху свой факел Макгайвера[116] и жду, пока он разгорится. Разгоревшись, тот даёт больше дыма, чем света. Но этого достаточно. Мне знаком коридор наверху, так что это должно быть просто. Точно. Потому что здесь всё просто. Я шагаю в тень и покидаю кладбище. Прохожу через Комнату и снова оказываюсь в проходе наверху. Я сажусь и распихиваю кости из пакета по карманам пальто. Разрезаю подкладку пальто и бросаю туда горсть того, что не влезает. Останавливаюсь и набираю в лёгкие воздуха, который не пахнет как в заброшенной мясной лавке.

Теперь, выбравшись, я понятия не имею, где могут быть остальные. Насколько я знаю, следующая за нами группа прямо за углом, но я не могу сидеть здесь в темноте вечно.

— Алло, — кричу я.

Жду. Никто не отвечает. Я зову ещё пару раз. Ни звука. Я изрядно устал. Возможно, что кричу не так громко, как мне кажется. Я достаю «Кольт», взвожу курок и делаю два выстрела в потолок.

Спустя несколько секунд, слышу крики и вижу вдалеке огоньки. Если это другая команда, то я вряд ли обрадуюсь. Если это ещё одна стая призраков, мне пиздец. Я проскальзываю за большой бетонный валун, перекрывающий половину прохода, и снова взвожу «Кольт».

Я слышу её прежде, чем успеваю чётко увидеть. Мне знаком этот звук её кроссовок, шлёпающих по полу, когда она бежит. Я встаю, и она врезается в меня, как маленький кожаный товарняк. Кэнди обнимает меня. Я сделал бы с ней то же самое, но она крепко прижала мои руки.

— Это потому, что ты мне нравишься, — говорит она.

Выпускает меня и бьёт по руке.

— Ой.

— А это за то, что снова исчез.

— Тоже рад тебя видеть, крошка.

Я целую её и чувствую, как остальные толпятся вокруг, помогая мне руками стоять прямо.

Бриджит лезет в один из карманов моего пальто и достаёт несколько косточек.

— Смотрите-ка. Ты принёс подарки для всех.

— Не потеряй ни одной. Я обещал одним мертвецам, что вытащу их из этой дыры.

— Сперва нам самим бы найти выход, — говорит Травен.

Я оглядываюсь в поисках Делона.

— Пол, как успехи?

Он кивает куда-то дальше по коридору.

— Мы нашли ту дверь, на которую указали Серые.

— Показывай.

Делон идёт вперёд, остальные следуют за ним. Кэнди продолжает смотреть на меня так, словно я в любую секунду могу завалиться. Должно быть, после суаре с покойниками я выгляжу довольно скверно.

— Где ты был? Мы больше часа искали тебя.

— И увернулись от другой группы, — добавляет Видок.

— Вы их видели? — спрашиваю я.

— Их фонари, — отвечает Кэнди.

— Простите, что тормознул вас. Я расскажу вам, что случилось, когда выберемся отсюда.

Добравшись до места, Делон наваливается плечом на дверь. Травен помогает ему. Они оба колотят по ней, но дверь не поддаётся.

— Дайте, я попробую, — говорит Видок.

Он приступает к работе со своими отмычками, но через несколько секунд останавливается.

— Дверь уже отперта. Возможно, завалена с другой стороны.

— Дайте, я попробую, — говорю я.

Остальные встают позади меня. Я рявкаю заклинание на адовском и сосредотачиваюсь на том, чтобы снести дверь с петель. По дверному косяку пляшут несколько искр, словно кучка показывающих мне средний палец пьяных фей Тинкер Белл. У меня плывёт голова. Я оседаю спиной на стену. Травен и Кэнди подхватывают меня.

— Простите. Кажется, у меня не получается.

Кэнди проводит рукой по моим волосам.

— Не расстраивайся. У всех парней время от времени случаются сбои.

— Если у тебя в кармане не припасена какая-нибудь виагра для магии, думаю, на сегодня я выдохся.

Делон пробует ножом дверные петли.

— По крайней мере, ты счистил пыль. Думаю, мы сможем их выбить.

— Дерзайте. Я собираюсь немного посидеть и побыть бесполезным.

— Конечно, — отвечает Делон.

Он пытается говорить нейтрально, но я слышу микро-дрожь в его голосе. При виде меня, окровавленного и слабого, он испытывает головокружение, словно маленькая француженка.

Бриджит и Делон с помощью ножей выковыривают штифты из петель. Бриджит первой выбивает свой, и тот со звоном падает на пол. Минуту спустя выскакивает и штифт Делона. С помощью Видока и Травена они поднимают дверь и вытаскивают из коробки. Делон направляет фонарик в темноту. Пола там нет. Там нет ничего, кроме винтовой каменной лестницы. Такое впечатление, что её даже не построили, а вырезали, словно гаргулью, из цельного куска камня. Ступени скользкие от капающей воды. По бокам свисают нити какого-то зелёного губчатого нароста. Под грязной водой и лишайником скрываются изображения драконов и морских чудовищ, окружённые странными письменами.

— Отец, можете прочитать что-нибудь?

Травен выходит вперёд и светит фонариком над лестницей.

— Нет. Но узор из символов выглядит как некая ритуальная магия. Заклинание. Возможно, призыв.

— Кого?

Он качает головой, продолжая водить лучом фонарика по символам.

— Мне жаль. Я не знаю. Но вполне возможно, что лестница функционирует по аналогии с молитвенным барабаном. Каждый поворот тропы возвещает о молитве или жертве.

— Ты имеешь в виду, что, спускаясь по этой лестнице, мы, возможно, кого-то вызываем, но не знаем, кого именно.

— Боюсь, что так.

— Не похоже, что у нас большой выбор, — говорит Видок. — Мы не сможем вернуться тем же путём, которым пришли.

— Я видела нечто подобное дома, на кладбище под Остравой[117], — говорит Бриджит. — Я помогала друзьям уничтожить логово вампиров, терроризировавших город. В их склеп был только один путь, но на каждого, кто пытался войти, нападали, словно вампиры знали об их приближении.

— А они знали? — спрашивает Кэнди.

— Да. На ведущей к склепу брусчатке были вырезаны руны. Каждый шаг выполнял часть заклинания. Внутрь был только один путь, и, следуя ему, вы сотворяли заклинание, которое вело вас к смерти.

— И что же вы сделали?

— Мы продвигались медленно, хаотично и запутанно. Вперёд. Назад. Через одни камни перепрыгивали, а других касались более одного раза. Мы делали всё, чтобы разрушить узор заклинания.

Мы Джин Келли[118], танцующий под дождём с чудовищами. Полагаю, в своей жизни я делал и более странные вещи.

— Раз у тебя есть опыт, поведёшь нас? — спрашивает Травен.

Бриджит направляется к вершине лестницы. Начинает спускаться, перешагивая через вторую ступеньку, затем обратно с третьей на вторую и далее на четвёртую. Спускаясь, она повторяет этот шаблон. Перешагивая через одну-две ступеньки, двигаясь вперёд, а затем назад. Напоминает сумасшедшую пляску Святого Витта или очень странные муки души в Аду, и, определённо, это одна из самых нелепых вещей, которые я когда-либо видел. С другой стороны, зато никакие морские чудовища не поднимаются снизу, и никакие драконы не поджаривают нас сверху. Похоже, её план может сработать. Как и сказал Видок, у нас нет другого выбора, кроме как продолжать идти. Травен идёт следом, медленно и методично повторяя неуклюжие запинающиеся шаги Бриджит. Я киваю Делону, Видоку и Кэнди идти вперёд. У меня есть ощущение, что народные танцы со швами на животе будут медленными и болезненными.

Мы спускаемся на четыре этажа. Больше нет никаких лестничных площадок или дверей, лишь тянущиеся от лестницы широкие пустые помещения, каждое чуть грубее предыдущего. Ничто из этого не может быть частью первоначальных планов «Килл-сити». Кто-то поместил это здесь, либо построил вокруг чего-то, что уже было на этом месте. Мне не нравится ни то, ни другое. И я как пить дать уверен, что хочу как можно быстрее убраться отсюда.

Каждый этаж, который мы проходим, напоминает собственное мини-королевство. Новые называющие «Килл-сити» домом племена и федерации. На первом разношёрстная компания Таящихся, нескольких нагуалей, Скрипачей и каких-то оборванцев Людере. Скрипачи — это экстрасенсы, которые могут читать предметы, прикасаясь к ним. Вроде игральных костей или целой колоды карт. Они часто работают вместе с Людере, чтобы обманывать казино гражданских и Саб Роза. Я бы сказал, что эта компания потеряла хватку. Они бросались камнями и мусором, пока мы проходили мимо. Нам ничего не оставалось делать, кроме как пригнуться и быстрее танцевать на лестнице.

Следующий этаж представляет собой красивый лихорадочный сон. Он выглядит как ещё одна семья Саб Роза. Древняя. Их одежда похожа на девятнадцатый век, залатанная и заштопанная сотни раз. Они едят объедки фастфуда из мусорных баков с пирса за элегантным обеденным столом, сервированным костяным фарфором при свете белых свечей в серебряных канделябрах. Вероятно, остатки их богатства, которые они смогли сохранить и доставить сюда вниз. Кто знает, сколько раз за последнее столетие им пришлось перетаскивать это барахло из хибары в хибару.

Третий этаж похож на уровень призраков. Мы не видим никаких фигур, только их глаза в темноте. Похожие на кошачьи. Яркие и отражающие свет. Они с уханьем и рычанием бросаются к нам как чёртовы Бродяги. Впереди меня все замерли на лестнице, сбившись в кучу. Плохая идея.

— Шевелитесь! — кричу я.

Бриджит снова начинает спуск, держась дальнего края лестницы. Клан на этом уровне настолько грязный, что даже блестит. Словно они покрыты маслом. Они наклоняются со своего насеста и тянутся к нам руками, похожими на грязные драные когти. Мы продолжаем идти, но ступеньки скользкие, и мы движемся забавно. Трудно поддерживать безопасный ровный темп.

Я слышу, как что-то скользит, и кто-то теряет равновесие. Бриджит падает на перила на ближней стороне лестницы. Один из членов клана хватает её за волосы и тянет. Она бьёт его по руке кулаками, но не может нащупать опору, чтобы вернуться обратно на лестницу. Травен перегибается через перила и хватает того, кто держит Бриджит. Запечатлевает поцелуй на его губах. Грязный парень отпускает Бриджит и кричит так громко, как только может сквозь зажатый рот. Травен держит его, надёжно скрепляя Долорозу, извергая грехи и проклятия в глотку парня. Из темноты тянутся руки и хватают человека, оттягивая его от Травена. Парень что-то бормочет и завывает. Бриджит хватает Травена и тащит его обратно на лестницу. Они бегут, и все остальные следуют за ними. В пизду заклинания и догадки.

Когда мы достигаем подножия лестницы, все наготове. Мы достали оружие, а Видок приготовил какое-то зелье. Но внизу нет ничего, кроме скучных стен и бетонного пола. Бриджит обнимает Травена. Вытирает грязь с его губ.

— Декуйи[119], — говорит она.

— Всегда пожалуйста, — отвечает Травен.

Мы трогаемся в путь и проходим всего несколько метров, прежде чем натыкаемся на обломки, угрожающие рухнуть и засыпать проход в том месте, где несколько верхних этажей рухнули на этот. Мы обводим фонариками помещение. Делон первым замечает граффити. По обеим сторонам прохода большие печатные буквы, — отчаянные послания в бутылке.

«ПОМОГИТЕ НАМ».

«МЫ ЖИВЫ».

«НЕ ЗАБУДЬТЕ ПРО НАС».

— Мой Бог! — восклицает Травен. — Должно быть, одна из строительных бригад попала здесь в ловушку.

— Все тела так и не достали, — говорит Кэнди.

— Почему они просто не поднялись по лестнице? — спрашиваю я.

— Возможно, им что-то помешало, — отвечает Видок.

— Если они попали под обвал на такой глубине, это был плохой способ умереть. Давайте не будем заканчивать так же.

— Это единственный проход. Давайте продолжим идти, — говорит Делон.

Мне действует на нервы, что нами руководит говорящая слот-машина. Интересно, смогла бы голова Касабяна функционировать на одном из этих механических тел? Возможно, мне стоит аккуратно отделить голову Пола, когда всё закончится, и проверить.

Новые граффити появляются каждые несколько метров. Каждая коллекция становится всё менее и менее вразумительной. Больше никаких «ПОМОГИТЕ НАМ». Теперь сплошные «ИДИТЕ НАХУЙ» и «ДОМ, ДОМ, ДОМ». Затем слова пропадают, и граффити становятся совершенно неандертальскими. Сплошные черепа, дьявольские головы и кувыркающиеся игральные кости со змеиными глазами. Напоминают каракули кого-то под кислотным трипом. Ещё через несколько метров граффити уже просто произвольные цветные полосы и смазанные отпечатки ладоней. Либо у них было много краски, когда они оказались в ловушке, либо в конце они использовали для стен кое-что другое. Я склоняюсь к теории с краской и игнорирую разбросанные среди обломков предметы, выглядящие как зубы и фрагменты черепа. Даже эта слабая ложь летит в тартарары, когда мы находим повешенных.

Они подвешены на верёвках и электрических проводах к потолочной балке. Они мертвы уже достаточно давно. Достаточно для того, чтобы высохнуть и выглядеть нереально, словно пугала, предназначенные для того, чтобы отбить желание приближаться. Но кому ещё придёт в голову забираться так глубоко, кроме спасателей, и зачем понадобилось отпугивать их?

— Есть понимание, когда мы выберемся из этого грёбанного места?

— Я просто нащупываю дорогу, — отвечает Делон. — Если здесь и есть какие-то ориентиры, то они скрыты под мусором. Мы должны продолжать идти, пока не найдём другой путь вниз. Лестницу или даже шахту лифта.

Наши тени возникают на дальней стене, когда позади нас появляется свет. Секунду мне кажется, что я чувствую запах шогготов. Я тянусь к «Кольту» за поясом, когда чей-то голос отражается эхом от стен.

— Не хватайся за оружие, Старк. У нас его больше, чем у вас.

Мне знаком этот голос. Норрис Ки. Думаю, я бы предпочёл шогготов.

— Оставайся там. Я иду к тебе.

Кэнди хватает меня за руку, а Видок описывает круги передо мной.

— Что ты делаешь? — спрашивает он.

— Слушайте. Я единственный, кто знает этого парня. Я могу поговорить с ним. Главное, — не спускайте глаз с Делона. Следите, чтобы он не подошёл.

— Почему?

— Там Виктор Франкенштейн.

— Я иду с тобой, — говорит Кэнди.

— Отлично. Не хватайся за пистолет, если я этого не сделаю.

— Ладно.

Я держу руки по швам, чтобы они видели, что я безоружен.

— Убери эти грёбаные фонарики от моих глаз, чтобы я мог вас видеть.

— Делайте, — говорит Норрис, и фонарики отклоняются в сторону, освещая пещеру, а не прожигая дыры в моей сетчатке.

Ки находится в центре группы из двенадцати человек. На нём защитный комбинезон и легчайшие опоры для ног. Сопровождающие по обе стороны поддерживают его под локти на тот случай, если опор окажется недостаточно, чтобы удерживать его в вертикальном положении. Здесь внизу Ки выглядит таким хрупким, словно его сопровождающие ведут мумию тропой позора. Оба Титана Ки тоже здесь, каждый вооружён винтовками HK417[120], к которым вам хочется не приближаться, а убегать от них как можно быстрее. Если у вас есть выбор, куда идти. Остальные головорезы Ки также хорошо вооружены. Вероятно, сборище бывших военных и копов. Они смотрят на нас с Кэнди так, будто мы пара запечённых рулек с бисквитами и бобами. Кто-то стоит за спиной у Ки, но я не могу разглядеть, кто именно.

— Норрис, а в доме престарелых знают, что ты пропускаешь вечер бинго?

Он улыбается.

— Разве я мог позволить, чтобы вам с Полом досталось всё веселье? Кто эта молодая леди? Кажется, вы двое стали очень близки во время этого путешествия.

— Кэнди, познакомься, это Норрис Ки, самый богатый засранец в этом часовом поясе.

Кэнди прикрывает глаза рукой от света фонарей.

— Вау. Он выглядит совсем как Пол.

— Это Пол выглядит как я, дорогая, — говорит Ки. — Правильно проводи родословную.

Человек позади него проталкивается мимо сопровождающих и указывает на нас.

— Это те, кто уничтожил мою мастерскую. Они и какая-то Мата Хари. Теперь я не могу больше изготавливать фамильяров.

Кэнди машет ему.

— Привет, мистер Роуз. Как поживаете?

Ки поднимает руку.

— Остынь, Аттикус. Мы устроим тебя на новом месте, как только получим то, за чем пришли.

— Что подводит меня к принципиальному вопросу. Какого чёрта, Норис, ты здесь делаешь? Ты уже навязал нам Пола. Он вообще знает о тебе? Что будет, если он увидит тебя?

— Мне глубоко наплевать, что с ним будет. Он всего лишь инструмент. Карманные часы, купленные и оплаченные. Что же до того, зачем я здесь, мне казалось, это будет очевидно. Резервирование.

— В «Килл-сити» и так уже полно мудаков. Нам не нужны дубликаты.

— Ты знал, что, когда НАСА отправляло в космос ракеты «Аполлон», на борту каждой из них было по три компьютера? Три, исходя из предположения, что два выйдут из строя.

— То есть, Пол — это первые два, а ты счастливчик номер три?

— Нет. Пол номер один. Ты номер два. Я знаю, что ты перевернёшь небо и землю, чтобы раздобыть то, за чем отправился. Но что, если вы оба потерпите неудачу?

— Что, если у меня получится, и я не захочу отдавать Шар Номер 8?

— И это тоже. И теперь, когда мы так близки к цели, я не уверен, что резервная система — это всё, что требуется.

— Мы ещё не добрались.

— Когда лунный модуль «Аполлона-11», тот самый, который первым доставил людей на Луну, совершал посадку, все три компьютера отказали. Нилу Армстронгу пришлось совершить посадку на Луну в ручном режиме. Но он был опытным пилотом, а они были так близки к цели, что это было не только выполнимо, но и неизбежно. И поэтому человек высадился на Луну и благополучно вернулся. Я считаю, что отсюда моя маленькая команда сможет самостоятельно долететь до Моря Спокойствия.

Позади Ки и его людей в пещере движутся тени. Они так сосредоточены на нас с Кэнди, что ничего не замечают.

— Ты действительно так сильно хочешь эту штуку, что готов пустить по пизде план так близко к концу?

— Да. И мы не пустим его по пизде.

— И это всё потому, что ты ценитель искусства, а не сумасшедший старик, который считает, что Комрама сможет каким-то образом помочь ему жить вечно.

— Мои причины тебя не касаются.

Что бы ни двигалось в темноте, оно приближается. Я делаю шаг к Ки. Его головорезы направляют своё оружие на меня. Я быстр, но мне никак не добраться до Ки, не приобретя много-много новых дыр в своём теле. Достаточно ли я силён, чтобы сотворить какое-нибудь худу? Может быть. Но если дверь на спиральную лестницу была неким намёком, то ничего существенного. С другой стороны, возможно, мне и не придётся ничего делать.

— Что, если ты ошибаешься, Норрис? Ты нашёл мост? Ты видел ту спиральную лестницу? В твоём генеральном плане было что-то подобное? Что, если впереди ждёт ещё что-то из этого?

— Конечно же, мы не пересекали мост. Какой-то идиот его уничтожил. Но другая семья показала на безопасный обходной путь. Ты не единственный, кто догадался захватить с собой побрякушки, чтобы торговать с туземцами. Что же касается лестницы, какой бы скользкой она ни была, мы прошли её просто отлично.

— Вы спустились прямо по лестнице?

Тени за спинами людей Ки распределились по всей пещере. Их так много, что я не могу сосчитать.

— Конечно. Ты ожидал, что мы полетим?

Из темноты доносится ворчание.

— Норрис, ты неглупый парень, но ещё тот тупой сукин сын.

С очередным ворчанием тени позади Ки наползают на него и его людей. Я не жду, чтобы посмотреть, кто или что это. Рявкаю одно адовское и едва не падаю. Кэнди подхватывает меня, в то время как дымовая завеса заполняет пещеру между людьми Ки и нами. Мы возвращаемся к нашей группе, Кэнди тянет меня за собой всю дорогу. К тому времени, как мы возвращаемся, я снова могу дышать.

Позади нас раздаются звуки, как в тяжёлую ночь на арене. Визги и проклятия. Хруст костей, ломаемых ударами ног и камней. Затем стрельба. Вспышки винтовок прорываются сквозь дым загорающимися сверхновыми звёздами. Снова крики. Некоторые человеческие, другие нет. Стрельба становится всё беспорядочнее. Всё отчаяннее. Несколько пуль ударяют в пол рядом с нами. Что бы там ни было позади, оно побеждает и не отправится спокойно домой, покончив с бойскаутами Ки.

Кэнди протягивает руку. Она вся в крови.

— Кажется, в меня попали.

Её футболка порвана, и на боку свежая кровь. Я разрываю её сильнее, чтобы рассмотреть рану. Там дюжина отверстий. Рваные раны.

— Это камни или шрапнель. С тобой всё в порядке.

Затем кричу остальным: «Вперёд, вперёд, вперёд». Они срываются с места. Кэнди всё ещё выглядит немного напуганной кровью. Я хватаю её за руку, и мы следуем за остальными.

Вскоре широкий проход с обеих сторон оказывается завален обломками, сужая путь так, что по нему одновременно может протиснуться только один человек. Впереди длинная секция строительных лесов, закрытая с обеих сторон досками. Пол замирает у входа, оглядываясь назад в сторону шума. Бриджит обходит его, включает свой фонарик и идёт внутрь, чтобы проверить, свободен ли путь.

— Дерьмо! — кричит она и пятится на открытое место. Кожа на обоих её плечах порезана и кровоточит. Она шарит фонариком внутри лесов. Деревянные доски усеяны металлом. Часть его вклинена по бокам и заточена, как лезвия бритвы. Другая загнута назад, словно рыболовные крючки.

— Внутри очень узко, — говорит Видок, заглядывая мимо неё. — Нам придётся идти боком и осторожно. Будет медленно.

— Тогда двигаемся.

Как только дымовая завеса рассеивается, они направляются прямо к нам. Не могу сказать, сколько их там, но, судя по звукам, небольшая армия. Пока другие входят в строительные леса, я пробую ещё одно небольшое худу. Кое-что простое, грубое и не особо мощное. Декламирую на адовском и пытаюсь лёгкими толчками сдвинуть с места несколько маленьких камешков из ближайших развалин. Каждый вдох отдаётся болью. Она словно ледорубом высекается где-то внутри моих глаз. Но это срабатывает, пусть и по-своему отстойно. Несколько краеугольных камней сдвигаются с места, и неровные каменные и бетонные плиты соскальзывают со стены и врезаются в пол, перегораживая узкий проход. Конечно, не Великая Китайская стена, но замедлит чокнутых, а сейчас я согласен на что угодно.

Кэнди ждёт меня у входа в строительные леса.

— Давай, — кричит она.

Я толкаю её внутрь и достаю «Кольт». Она идёт по облицованному металлом коридору, пытаясь присматривать за мной. Но она не видит, что впереди, и всё время режется.

— Развернись, чёрт побери. Со мной всё в порядке.

Она разворачивается и начинает двигаться быстрее. Темп передвижения по лесам довольно медленный, чтобы я мог поспевать за ней. Тихие проклятия и шёпот боли эхом отдаются от стен. Все стараются сохранять тишину, но коридор длинный, а металл острый, и каждый метр этого места отдаётся грёбанной болью. Но мы круче Стива Маккуина[121], и никто не паникует и не бежит. Даже Делон поддерживает ровный разумный темп.

Позади нас на землю рушится бетон, сопровождаемый криками и топотом бегущих ног. Чокнутые прорвались и приближаются к нам. Впереди Бриджит, Делон и остальные выбираются из-под лесов. Секунду спустя, и Кэнди. Едва я выхожу, леса сотрясаются, как от землетрясения. Чокнутые следуют за нами, и это не очень приятно.

Они не передвигаются боком и не замедляют шаг. Они несутся на нас со всех ног, оскалив зубы и с пустым взглядом, разрывая себя на куски об лезвия и крюки. Я пробую одно аренное худу, смертельное заклятие. Я выкрикиваю нужные слова, и меня едва не стошнило. Этого мало и слишком поздно, — я выдохся, обрушивая завал. Я целюсь из «Кольта» и нажимаю на спусковой крючок. Раздаётся щелчок.

Дерьмо. Я потратил два последних патрона в коридоре наверху. Бриджит проталкивается мимо меня и стреляет в толпу.

— Целься в ноги, — говорю я.

Чокнутые начинают падать, и упавших впереди топчут те, кто сзади. Каждое упавшее тело сужает проход и замедляет их. Я лезу в карман пальто и достаю «ЗИГ» .45[122], и пока Бриджит стреляет чокнутым по ногам, я стреляю им в грудь. Вдвоём мы быстро устраиваем нагромождение трупов. Каждому новому чокнутому всё труднее перелезать через тела своих павших товарищей-крыланов. Вскоре тел становится так много, что проход завален до самого потолка. Мы продолжаем слышать крики позади мясной баррикады, но никто не пролезает.

— Найди нам выход отсюда, — кричу я Делону, и он срывается в темноту.

По ту сторону мёртвых психов живые всё ещё пытаются прорваться. Они стягивают тела с кучи, передают их назад и вытаскивают из залитого кровью прохода. Вся конструкция лесов сотрясается от их действий. У меня есть ещё пара пистолетов, но у нас скоро кончатся патроны.

Я хватаю Кэнди и Бриджит и указываю на стык в потолке лесов на полдороги между нами и чокнутыми.

— Видите? Стреляйте туда. Из всего, что у вас есть.

Они обе открывают огонь. Я убираю «ЗИГ» и достаю «Дезерт Игл» .50[123], оставленный для меня в «Шато» сатанистами. Вообще-то, я ненавижу такие пистолеты, потому что они больше подходят для уничтожения танков и динозавров, чем для стрельбы по людям. Но, возможно, я наконец-то нашёл ему применение.

Я присоединяюсь к женщинам, палящим без остановки в стык лесов. У Кэнди первой заканчиваются патроны. У Бриджит патронов больше, но её пистолет предназначен для пробивания плоти, а не металла. Я разряжаю практически всю обойму «Дезерт Игла», прежде чем слышу первый скрип. Чокнутые оттащили с прохода достаточно тел, чтобы снова пуститься за нами. Они так сильно раскачивают леса, что те отскакивают от стен узкого бетонного прохода. Чёртова конструкция раскачивается, но не падает.

Когда толпа попадает в область с ослабленным стыком, вся конструкция стонет и ревёт, как подстреленный буйвол. И начинает рушиться на них сверху. Пока металл, дерево и бетон низвергаются, чокнутые хватают воздух и ползут на раздавленный руках и ногах, всё ещё стараясь добраться до нас. Грохот обвала мечется по каменным стенам, пока не возникает чувство, что у меня вот-вот лопнут барабанные перепонки. Воздух наполняется слепящей бурей бетонной пыли. Мы надрывно кашляем, как бегущие марафон в песчаную бурю астматики.

Вскоре воздух начинает проясняться. Эхо обрушения и крики чокнутых стихают. Слышно лишь тихое чертыханье по-французски Видока и вторящей ему по-чешски Бриджит.

— Кто, блядь, это были? — спрашивает Кэнди. — Снова шогготы?

— Нет. Строительные рабочие. На некоторых из них всё ещё были каски и рабочие рубашки.

— Что с ними стряслось?

— Эти ебанаты вызвали что-то на той лестнице, а затем Норрис со своими парнями снова вызвал это. Возможно, мы бы тоже попались, но у них вообще не было шанса.

— Это безумие случится и с нами? — спрашивает Травен.

— Мы не шли прямым путём, так что, возможно, обошли это заклинание.

— Кому вздумалось сотворить здесь такое?

— Прямо сейчас мне плевать. Давайте убираться отсюда.

Делон возвращается и ведёт нас к другой лестнице безо всяких забавных надписей. Побитые и окровавленные, мы направляемся вниз.

И упираемся в тупик. Здесь нет никаких скрывающих возможный выход обломков. Ни окон, ни подвалов. Лишь сплошная стена впереди и небольшая кучка мусора позади.

— Пол, — говорю я.

Он оборачивается и смотрит на меня. На его лице уже следы паники. Он знает, к чему всё идёт. Я хватаю его рукой за горло и прижимаю к стене.

— Что за наебалово?

Он оглядывается по сторонам, будто с Небес спустится волшебная дверь. Кэнди кладёт руку мне на плечо.

— Ты не можешь вывести нас через тень?

— Вывести куда? Домой? В Диснейленд? Мы не за этим пришли сюда. Мне нужен этот призрак, а ты, Делон, должен был привести нас к нему. Ты шпион Тихо, и я согласился на это, как на часть нашей сделки, но от тебя было пользы, как от трёхногого слона. Почему я вообще должен перед тобой оправдываться? Ты даже ненастоящий парень.

Я лезу под пальто за чёрным клинком. Но его там нет. Кэнди хватает меня за руку.

— Остановись. Просто остановись.

Я смотрю на неё и на секунду вижу лицо Элис, когда та впервые увидела, как я убиваю кого-то. То мгновение, когда она поняла, чем я стал. Мне было не по себе ни тогда, ни сейчас. Я отпускаю Делона, и он проталкивается мимо меня и поднимается на середину лестницы.

— Ты в порядке? — спрашивает Кэнди.

— Отлично. А ты как?

— Прямо ещё один день в раю.

Я хочу сказать что-нибудь ещё, что-нибудь глупое, смешное и ободряющее, но в моей голове чернота, полная игральных костей со змеиными глазами и дьявольских голов. Плохие чары. Злые мысли. Я не разбираю Делона на запчасти прямо сейчас, но это не значит, что мне меньше хочется этого сделать. Единственное, о чём я ещё могу думать, это о том, что сказала Кэнди. Уйти. Выйти через тень, и что потом? Начать всё сначала? Делон не вернётся с нами, а без проводника мы окажемся там же, где были вначале. Может, я смог бы обменять что-нибудь у Тихо на карту. Пообещать не сжечь дотла её клуб или не запереть всех её приживальщиков на крыше на рассвете. Может быть, может быть, может быть. Всё это чушь собачья. Этот город приложил все усилия, чтобы спрятать от меня Шар Номер 8, и мне кажется, он победил. Может быть, пришло время вернуться домой, заказать обслуживание в номере и в роскоши ждать конца света.

— Мы такие долбоёбы, — говорю я.

— Расслабься. Могло быть и хуже. — говорит Травен.

Никто из нас не смеётся, но мне уже хочется кого-нибудь убить, может, процентов на десять меньше. Я думаю о том, что сказала Мустанг Салли. «Когда заблудишься, продолжай идти и не останавливайся, пока не дойдёшь до конца дороги. Там обязательно что-нибудь будет, даже если не то, что ты ищешь». Но здесь совсем ничего нет. Лишь кучка дураков и развалины.

— Идём домой, — говорю я.

— Как? — спрашивает Делон. — Мы в ловушке. Нам пиздец.

— Кто-нибудь знает, что это такое? — спрашивает Травен.

Он протягивает синий пластиковый шарик примерно пятнадцати сантиметров в диаметре.

— Где ты его нашёл? — спрашивает Бриджит.

— Вон там. Там их гораздо больше.

Мы следуем за Травеном назад вдоль тропинки из хлебных крошек в виде пластиковых шариков. Она приводит к горе обломков в дальнем углу. Видок опускается на колени, и они с Травеном вытаскивают куски бетона и шлакоблоков из стены. Сотни разноцветных пластиковых шариков рассыпаются каскадом. Красные. Синие. Белые. Зелёные. Затем шарики останавливаются. Их так много, что они закупоривают отверстие, через которое сыпались.

— Что это такое? — спрашивает Кэнди.

— Выход? — спрашивает Травен.

— Дайте-ка я кое-что попробую, — говорю я.

Они отходят от отверстия. Я опускаюсь рядом с ним и сую свою руку Кисси в стену пластика. Никто не собирается откусить мне руку, а если кто и прячется на другой стороне, моя жучиная рука спугнёт их. Но я не чувствую ничего, кроме пластиковых шариков. Я вытаскиваю руку обратно.

— Отверстие достаточно большое, чтобы пролезть. Я иду.

— Чёрта с два, — говорит Кэнди. — Ты ранен, ты не можешь колдовать, и, скорее всего, у тебя уже кончились патроны.

— Кому-то нужно пролезть и посмотреть, что там по другую сторону стены. И это не будет Васко де Мудак, — говорю я, глядя на Делона.

— Я пойду, — говорит Бриджит. — У меня осталось несколько патронов в пистолете.

— Пожалуйста, не надо, — возражает Травен.

— Всё в порядке. Скорее всего, там ничего нет, и я вернусь через пару секунд.

Травен отпускает её руку. Бриджит достаёт пистолет, опускается на колени у отверстия и ползёт внутрь. В помещение высыпаются ещё больше шариков. Погрузившись по пояс, она всё ещё роет дальше. Затем видны только её ступни, и она исчезает.

Из-за стены доносится радостный возглас. Шарики снова начинают падать. Через несколько секунд Бриджит достаточно прорылась обратно, чтобы просунуть голову в помещение.

— Полезайте сюда, — говорит она. — Это невероятно.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, Кэнди ныряет следом за ней. Я следом пихаю Делона. Следую за ним, а за мной Травен с Видоком. Лезть не слишком высоко. Лишь пару метров. Я на секунду зависаю в пластиковых шарах, когда слышу, как Кэнди говорит: «Опусти ноги, болван». Я верчусь, пока не расчищаю под собой достаточно шариков, чтобы опустить ноги и коснуться пола. Выпрямившись, я оказываюсь по пояс в пластиковых шариках. Остальные выскакивают следом за мной.

В помещении темно, пахнет плесенью и чем-то сладким. Как будто пролитым и оставленным портиться на сырых коврах застарелым сиропом для безалкогольных напитков. Бриджит включает фонарик. Я различаю очертания предметов под рухнувшим потолком. Киоски. Бильярдные столы. Аппараты для игры в пинбол и мотогонок вдоль стен.

— Что это за место, чёрт возьми? — спрашиваю я.

— Одна из этих семейных закусочных, — отвечает Кэнди. — Ну, знаешь. Где семья набивается пиццей, а дети носятся вокруг и играют в игры, в том числе скачут в бассейнах с шариками.

Она бросает несколько пластиковых шариков мне в грудь.

— Нас спасли паршивые пищевые привычки Америки, — добавляет она.

Бриджит прокладывает путь из бассейна, и мы следуем за ней через ресторан. Алюминиевые двери давно выбиты. Мы перешагиваем через них и небольшое море битого стекла, а затем снова оказываемся на главном этаже молла.

— Аллилуйя. Вернулись туда, откуда начали, — говорю я.

— Не совсем, — замечает Делон.

Он стоит у одного из вертикальных планов молла.

— Согласно этому, мы этажом выше бань.

— Веди, — говорю я.

Он начинает спускаться по длинной мраморной лестнице. Снизу дует влажный ветерок и пахнет солью. Морская вода?

Мы попадаем в центр целого спа-комплекса. Массажные салоны. Маникюрные. Парикмахерские. Косметические салоны. Наверное, ещё и дизайнерские салоны переливания крови. Но больше похоже на то, будто мы попали в забытый погреб Дракулы. Из окутанных дымкой трещин в мраморном полу прорастают грибы. Вдоль коридора тянутся маленькие низкорослые пальмы и бромелии. Кажется, будто весь этот уровень молла гниёт в солёном воздухе. Стены и потолок выгнулись от влажности. С металлической решётки, на которой когда-то держалась потолочная плитка, свисают капающие лианы. При нашем слабом освещении такое ощущение, будто сюда уже тысячу лет никто не спускался.

Под лианами и плесенью на одной из стен находится табличка, указывающая путь к римским баням. Когда мы направляемся туда, я перекладываю кости из кармана в подкладку пальто. Сую «ЗИГ» в карман. Раз я не могу сотворить какое-нибудь худу, то уж, ясен пень, приготовлюсь разнести каждого ублюдка шоггота и чудища-морлока «Килл-сити».

Между дверями к баням дует прохладный ветерок. Возможно, морской бриз проникает через какое-то отверстие. Тонкие лучи рассвета просачиваются сквозь грязные окна в потолке несколькими этажами выше главной купальни, превращая её в странное церемониальное место. Куда после химической завивки можно прийти на крещение или человеческое жертвоприношение.

В одном конце места для купания находится имитация римского храма. Главный бассейн — восьмиугольной формы с трехуровневыми ступенями, спускающимися к тридцатисантиметровому слою воды чайного цвета, полной обломков плитки и сломанной мебели. Делон направляется к храму. Остальные окружают бассейн, пялясь на грязную воду, будто Шар Номер 8 словно «Экскалибур» может всплыть на поверхность и сам прыгнуть нам в руки. Я сажусь на верхнюю ступеньку бассейна и достаю «Проклятие». Огонёк зажигалки привлекает всеобщее внимание, но, увидев, что это всего лишь я, ко всем возвращается разочарованный вид.

— Что теперь? — спрашивает Травен. — Кто-нибудь знает, как вызвать призрака?

Все их маленькие глазки-бусинки поворачиваются в мою сторону. Я качаю головой.

— Не смотрите на меня. Сейчас я бы не вытащил и кролика из шляпы.

— Кто-нибудь ещё? — спрашивает Травен. — Бриджит. Ты работала с мёртвыми. Знаешь что-нибудь?

Она садится на корточки на краю бассейна и щелчком большого пальца отправляет в воду кусочек бетона размером с горошину.

— Это не тот тип мертвецов. Я ничего не знаю о призраках.

— Видок? Есть какие-нибудь трюки или зелья?

Видок поднимает руки и роняет к бокам, жест раздражения.

— Рьен. Ничего.

— Мы не могли впустую проделать весь этот путь.

Кэнди подходит и протягивает мне бутылку с водой. Я и не знал, что хочу пить, но, едва начав, с трудом могу остановиться. Я возвращаю ей бутылку.

— Есть идеи? — спрашивает она.

— Одна.

— Тебе лучше начать действовать, пока не начался бунт.

Я затягиваюсь «Проклятием».

— Эй, мудила, — кричу я. — Выходи, выходи, пока я не спалил «Килл-сити» дотла. Кроме того, Аэлита прислала нас за Комрамой.

Порыв ветра всколыхнул воду. Свет с потолка на миг потускнел.

— Лжец, — раздаётся бестелесный мужской голос. — Аэлита не доверила бы тебе забрать и бельё из прачечной.

— Если я трижды произнесу твоё имя, покажешь нам своё милое личико, Кровавая Мэри?

— Зачем? Мне и так хорошо.

— Ты нас боишься?

— Не льсти себе.

— Ты чего-то боишься, — говорю я.

— Как и ты, сынок. Бояться — это одна из реальностей бытия.

Делон вернулся к бассейну. Он осматривает помещение, пытаясь определить, откуда доносится голос призрака. У Бриджит с Травеном широко раскрыты глаза, как у увидевших своего кумира фанатов. Видок, Кэнди и я уже раньше сталкивались с призраками. Остальные никогда не были в настоящем доме с привидениями. Добро пожаловать в Клуб Болтливых Покойников.

— Знаешь, для того, о ком все говорят, как о сумасшедшем, ты говоришь не как безумец. Скажи мне что-нибудь ебанутое, чтобы я понял, что это действительно ты.

Тишина. Прохладный ветерок дует из двери в дальнем конце помещения.

— Самаэль снова в Аду. Не знаю, звучит ли это безумно, но довольно забавно. К тому же один из вас не тот, за кого себя выдаёт.

Ни хрена себе, Каспер. Приходится прилагать огромные усилия, чтобы не посмотреть на Делона.

— Это я всё знаю. Откуда тебе известно о Самаэле?

— Оттуда же, откуда мне известно, когда и где ты стал обладателем этой отвратительной руки Кисси.

Он начинает медленно проявляться, как изображение на экране. Сперва общие очертания, а затем они, наконец, обретают резкость. Он полностью зеленоголовый — волосы и кожа. И, возможно, чуть выше своих братьев. Определённо, не такой пухлый. Было бы преувеличением назвать его качком, но по семейным меркам этот парень — капитан Америка.

— Ебать мой хуй. Я должен был догадаться, что за всем этим собачьим дерьмом стоит один из вас. Мунинн знает, что ты здесь?

Лицо призрака расплывается в широкой улыбке. Не призрака. Практически близнеца мистера Мунинна. Одного из братьев-Богов.

— У нас пятерых есть кое-какие общие мысли и знания, но у каждого из нас есть свои секреты. Этот — один из моих.

Я встаю и щелчком отправляю «Проклятие» в бассейн в метре от него.

— Эй, Отец. Позволь кое-кого представить. Отец Травен, познакомься с Богом. Бог, познакомься с Отцом Травеном.

Травен прищуривается, глядя на меня. Он не может понять, шучу я или нет. Но он достаточно умный парень, и мы достаточно долго беседовали, и он достаточно разгадал тайн, чтобы самостоятельно додуматься до остального.

— Ты Бог? — спрашивает он.

— Кусочек пирога, да. Ты кажешься разочарованным. А теперь переверни это, умножь на миллион и поймёшь, что испытываю я по отношению к вам, людям.

Я встаю рядом с Травеном на случай если он решит запаниковать или плюхнуться в обморок.

— Помнишь, я говорил тебе, что у Бога случился нервный срыв, и он разлетелся на мелкие кусочки? Мистер Мунинн в Аду. Руах сводит всех с ума на Небесах. Нешама мёртв. Остаются двое. Ты кто из них?

— Нефеш, — отвечает он и изображает, как снимает шляпу. — Самый умный. Тот, кого даже никто не ищет, потому что он бестелесный чокнутый старый дух в кишащем ими городе.

Он обретает плотность, стоя на воде, словно Иисус из лимонного желе. Указывает на меня.

— Ты, красавчик. Дай старику сигарету.

Я бросаю ему «Проклятия» и зажигалку. Нефеш ловит их по одному в каждую руку. Закатывает глаза при виде марки сигарет. Но всё же берет одну и закуривает. Будучи Богом любви, возвращает мне зажигалку и курево.

— У меня нет слов, — говорит Травен. — Я посвятил тебе свою жизнь, а теперь вижу, что ты всего лишь смешной сквернословящий коротышка.

Нефеш предостерегающе поднимает палец.

— Ты не посвящал мне свою жизнь. Ты давным-давно потерял своё призвание и прятался от меня в своих книгах. А потом написал ту самую книгу. Грешник, грешник.

— Ты злишься на меня, что я перевёл какую-то книгу? — спрашивает Травен. — Но именно из-за твоей двуличности мне пришлось сделать это. Тебе не нужно отрекаться от меня. Я отрекаюсь от тебя.

Нефеш лениво затягивается «Проклятием».

— Слишком поздно, священник. Я это сделал первым. Я снова победил.

— Признай, довольно забавно, когда задумываешься об этом. Парень, достаточно могущественный, чтобы управлять Вселенной, и достаточно коварный, чтобы обмануть Ангра, оказывается пляжным мальчиком в дренажной канаве. Это должно заставить тебя хоть немного улыбнуться, — говорю я.

Травен смотрит на меня. Его лицо посерело. От него отхлынула кровь.

— Ты уже видел подобные ужасы раньше. Я же их видел только в своих худших кошмарах. Не вижу юмора в этой ситуации.

Бриджит обнимает Травена за плечи и ведёт прочь от бассейна.

— Этот человек не принесёт тебе удовлетворения. Повернись к нему спиной, — говорит она.

— У нас есть душа, у Старка и у меня? — выкрикивает Кэнди.

Нефеш смотрит на неё так, будто раньше даже не замечал её. Я оттаскиваю её, указывая на него пальцем.

— Не вздумай отвечать.

Я тащу Кэнди к стене.

— Взгляни на этого клоуна. Тебе действительно важно, что он говорит? Это знание что-то изменит в том, что мы будем делать завтра или послезавтра? Забудь этот вопрос. Забудь его. Давай просто заберём Шар Номер 8 и уйдём отсюда.

— Итак, тебе нужен Комрама Ом Йа, — говорит он. — Зачем?

— Я запускаю собственный магический номер. Знаешь, как Дуг Хеннинг[124], но будет больше обезглавливаний, и музыка получше.

— Не груби мне, сынок. Я могу в секунду исчезнуть, а ты объясняй своим друзьям, как впустую потратил их время и, судя по всему, их кровь.

— Я хочу использовать его против Ангра. И чтобы поиметь Аэлиту. Даже если я не смогу разобраться, как им пользоваться, то не позволить ей обладать им — уже хоть какое-то удовлетворение. Знаешь, где он?

Он кивает.

— Конечно. Я видел, как она его прятала. Представляешь, как я был шокирован, когда увидел, как эта чокнутая сучка входит в моё убежище с единственной вещью во Вселенной, способной убить меня.

— Где он?

— Не уверен, что скажу. Ты не самый надёжный персонаж на планете.

— А сам-то? Не скажешь мне, тогда скажи священнику.

— Зачем? Он даже больше не священник.

— Однажды священник — навсегда священник. Как бы тебе ни хотелось вдаваться в тонкости, это означает, что он сентиментальный духовный тип. Может, он и злится на отца-призрака, но в глубине души по-прежнему любит его и не хочет видеть, как тот умрёт. Скажи Отцу, и он окажется тем, кто получит Шар Номер 8 и будет иметь решающее слово в том, что с ним делать.

— Откуда мне знать, что ты не отберёшь его у него?

— Не обо мне тебе нужно беспокоиться. Не спускай глаз вон с того Робота Робби[125].

Мы оба смотрим на Делона. Он делает шаг к бассейну, будто не расслышал нас правильно.

— Мне было любопытно, почему ты шаришься здесь с одной из этих штуковин.

— Почему бы тебе самому не спросить?

— Вы говорите обо мне? — спрашивает Делон.

Нефеш смотрит на меня.

— Оно ведь даже не знает?

— Не имеет ни малейшего понятия.

— Знаю о чём? — спрашивает Делон.

Он достаёт свой пистолет, направляет на меня, переводит на Нефеша, затем обратно на меня.

— Что ты задумал? Я сделал то, что должен был? Привёл нас сюда.

— Бриджит вывела нас из того тупика, в который ты нас завёл. Если бы ты всё ещё руководил, мы бы сейчас были где-нибудь к югу от Борнео.

— Убери оружие, сынок, — говорит Нефеш.

— Сынок? Минуту назад ты называл меня «оно». Почему?

— «Сынок» — это просто проявление вежливости. И ты можешь опустить пистолет, или я могу превратить тебя в огненный столб прямо на месте.

Делон снова направляет пистолет на Нефеша. Он не знает, куда направить эту чёртову штуковину. Поразмыслив, опускает его к боку. Смотрит на меня.

— Почему он называет меня «оно»?

— Забудь. Давай просто закончим работу и уберёмся отсюда. Ты же отдашь Комраму Отцу?

Я смотрю на Нефеша.

— Как ты спрячешь его от Аэлиты? — спрашивает он.

— С разрешения Отца, я могу спрятать его в Комнате Тринадцати Дверей. Она не может попасть туда. Даже ты не можешь.

Он ещё немного курит «Проклятие». Делает пару шагов по поверхности воды, будто размышляет.

— Давай, — говорю я. — Разве ты не провёл здесь достаточно времени, плавая, как резиновая уточка? Просто отдай мне Шар Номер 8, и можешь разнести это место. Поживи в Аду с мистером Мунинном. Он будет рад тебя видеть. Ему не помешает компания.

Делон бегом пересекает баню, и пока Кэнди не видит, хватает её сзади и приставляет пистолет к её голове.

— Кто-то должен поговорить со мной. Если ты и правда Бог, и это не одна из проделок Старка, то объясни мне, почему ты сказал то, что сказал.

— Отпусти её, Делон. Тебе не понравится, чем это закончится, — говорю я.

— Я назвал тебя «оно», потому что ты таков и есть, — отвечает Нефеш. — Мне жаль, что никто не сказал тебе раньше, но так уж обстоят дела. Ты не человек. Ты механизм.

Кэнди изворачивается и бьёт Делона локтем в голову. Он стреляет, но промахивается. Она включает нефрита, её кожа темнеет, зубы заостряются до акульей остроты, и она впивается зубами в его запястье. Делон кричит, лупит её кулаком по затылку, пока она погружает в него свои клыки. С последним оглушительным криком его рука отделяется. Кэнди бьёт его коленом по яйцам, и когда он падает, сплёвывает на него его руку. Спустя несколько секунд она снова становится Кэнди, тяжело дыша и вытирая футболкой с лица его кровь.

Делон прижимает искалеченную руку к груди. Когда он набирается смелости взглянуть на неё, то видит торчащую из запястья стальную арматуру. Шкивы и шестерёнки, весь тонкий часовой механизм, спрятанный у него под кожей.

— Блядь. Что ты со мной сделала?

— Я? — спрашивает Кэнди. — Иди спроси Аттикуса Роуза, долбоёб.

Я начинаю рассказывать ему о Норрисе Ки. Что он Джеппетто, а Делон — его Пиноккио. Но даже мне не хочется втирать это парню, который потерял не просто руку, а всю свою жизнь.

Делон протягивает Нефешу культю запястья.

— Раз ты Бог, почини это.

Нефеш бросает последние пару сантиметров «Проклятия» в воду.

— Ты хочешь, чтобы я не руку починил. Ты хочешь, чтобы я сделал тебя настоящим. Жаль говорить тебе, дружок, но я не Голубая Фея. При нынешнем раскладе я лишь подобие меня.

Делон хватает пистолет другой рукой и пару раз стреляет в Нефеша. Пули поднимают брызги воды, когда пролетают прямо сквозь него. Нефеш улыбается и смотрит на меня.

— Забавно. Я ждал, что ты это сделаешь.

— Если бы ты не напоминал мне слегка мистера Мунинна, наверное, я так бы и поступил.

Делон поворачивает пистолет так, что тот теперь направлен на меня. Он с трудом встаёт и направляется ко мне.

— Ты с самого начала знал это и ничего не сказал? Пошёл ты.

Под ногами у Делона разлетается стекло. К тому времени, как он опускает взгляд, уже слишком поздно. Его ноги превращаются в рыхлую каменную крошку. По мере того как эффект распространяется вверх, он начинает падать, его тело не в состоянии поддерживать собственный вес. Видок стоит у него за спиной, держа в руке ещё один пузырёк с зельем. Увидев, что Делон оседает, он убирает пузырёк. Порошкообразные останки Делона соскальзывают в бассейн, растворяются и оседают на дно, а на поверхности остаётся плавать едва заметное красное пятно.

— Не мог это сделать, когда он был там у стены? — говорит Видоку Нефеш. — Нужно было кровавить мою воду.

Бриджит говорит ему что-то по-чешски. Он что-то говорит в ответ.

— Что это было? — спрашиваю я.

— Я сказала ему, что он уже плавает в крови, — отвечает Бриджит. — Он ответил, что я ребёнок, и понятия не имею, что значит быть божеством.

— Мистер Мунинн сказал мне то же самое.

— Ты собираешься рассказать нам, где найти Комраму? — спрашивает Травен.

Нефеш опускает взгляд и делает шаг назад от распространяющегося красного пятна.

— Вы возненавидите меня, если я скажу вам. Может, нам поиграть в «Двадцать вопросов»? Так вы легче воспримете ответ. Что скажешь, бывший священник?

Травен качает головой.

— Я сдаюсь. Мне теперь плевать на мир и на всё это.

— Ты был прав, — говорит Нефеш. — Он и правда сентиментален. Ладно. Скажу вам. Наверху в вестибюле. Рождественская ёлка ещё стоит там?

— Да, — отвечаю я.

— Комрама там. Украшение на макушке дерева.

— Мерде[126], — первое, что я слышу, затем по помещению разносятся новые чертыханья.

— Я сказал, что вы меня возненавидите, — говорит Нефеш.

Мне в самом деле хочется выпить.

— То есть, мы могли бы зайти и выйти в течение двадцати минут?

— Боюсь, что так.

— Это действительно кошмар, — говорит Травен.

— Держи себя в руках, Отец.

Я подхожу к Кэнди и стираю последние капли крови с её лица.

— Ладно. Эта грёбаная штука на дереве. Как она работает?

Нефеш подходит по поверхности воды к ступенькам и выходит из бассейна.

— Ну. Не думаю, что собираюсь тебе об этом рассказывать.

— Это не слишком нам поможет против Ангра.

— Посмотрим, зайдут ли они так далеко. Я не уверен. Если да, возможно, тогда я тебе расскажу.

— Всё это очень интересно, — говорит Видок, — но мы заблудились. Мы проделали долгий путь и понятия не имеем, как вернуться в вестибюль.

Нефеш указывает на спа-центр.

— Просто поднимитесь по сломанному эскалатору, затем по лестнице. Вы окажетесь прямо там.

— Это невозможно, — говорит Травен. — Мы спустились, должно быть, по крайней мере, этажей на восемь, чтобы попасть сюда.

— Вы прошли через старые туннели? Спустились по той прикольной винтовой лестнице? Не заметили случайно, что это место окутано какой-то странной магией?

— Возможно, именно поэтому Аэлита оставила Комраму здесь. Легко войти, но трудно выйти, — говорит Кэнди.

— Отчасти. Но мне кажется, её могла призвать часовня, — говорит Нефеш.

— Что за часовня? — спрашиваю я.

— По другую сторону этой стены находится очаровательная маленькая часовня, которую предполагалось использовать для свадеб.

— Свадьба в торговом центре. Как это по-американски, — вставляет Видок.

— Вот почему мне нравятся эти бани. Они прямо рядом с часовней. И часть стены отсутствует, так что я могу время от времени выбираться в океан и дрейфовать среди водорослей и рыб.

— Я не врубаюсь. Здесь свадебная фабрика быстрого питания, поэтому Аэлита и решает оставить самый ценный предмет в мире? — спрашиваю я.

— Нет. Думаю, её призвала часовня внутри часовни. Какие-то умники притащили камни из древнего храма Ангра и встроили маленькое святилище одного из своих богов прямо в стену часовни.

— И это святилище без её ведома призвало Аэлиту и Комраму, — говорит Видок. — Интересно, винтовую лестницу построил тот же, кто и святилище?

— А демоны проходят через это святилище? — спрашиваю я.

— Всё время. Ещё одна причина оставаться бестелесным — это удобство.

— Интересно, не они ли обрушили молл? Ангра мог не понравиться «Бургер Кинг» на их священной земле.

Нефеш пожимает плечами.

— Кто их знает? Древние боги. Пути неисповедимы. Если я не могу понять, куда уж тебе?

— Собираешься гнить здесь или нанесёшь визит мистеру Мунинну? — спрашиваю я.

— Теперь, когда вы, назойливые гости, нашли меня, не думаю, что у меня есть какой-то выбор.

— Ты знаешь, где твой брат Чайа? Может, скажешь ему тоже отправляться к Мунинну.

— Если бы я знал, где он, думаешь, сказал бы тебе?

Кэнди тянет меня за руку.

— Забудь. Идём.

Я следую за ней несколько шагов и оборачиваюсь к Нефешу.

— Каждый раз, когда я встречаю кого-то из вас, маленьких Богов, для меня это как лучик солнца в дождливый день. Спасибо, что поддерживаете светлую полосу.

Мы направляемся обратно в вестибюль, чтобы найти сломанный эскалатор. Мы уже почти у двери, когда я слышу, как Нефеш прочищает горло.

— Спасибо за сигарету, Сэндмен Слим. И, кстати, когда я сказал, что один из вас не тот, за кого себя выдаёт, я имел в виду не механического человека.

— О чём это он? — спрашивает Травен.

— Забудь. Он прикалывается над нами, потому что это всё, на что он способен. Морочит нам головы. Он может отправляться в Ад или гнить здесь. Меня устраивает и то и другое.

Может, Нефеш и морочил нам головы, когда мы уходили, но он сказал правду о том, как отсюда выбраться. Вверх по сломанному эскалатору. Разворот на лестницу — и мы снова в готическом тропическом лесу главного вестибюля «Килл-сити». Рождественская ёлка прямая и огромная. Покрытое грибком вечнозелёное растение на том месте, где должна находиться гигантская банановая пальма или хлопковое дерево.

— Что будем делать? Нефеш сказал, что Комрама на самом верху, — говорит Травен.

Кэнди смотрит на меня.

— Ты уже использовал его раньше. Можешь призвать его, позвать вниз или что-нибудь в этом роде? — спрашивает она.

У меня болит живот. Кружится голова, но я не хочу, чтобы остальные прямо сейчас знали об этом.

— Даже если бы я знал, как, не думаю, что во мне осталось хоть какое-то худу.

— Вы всё ещё здесь, — говорит кто-то с другого конца вестибюля. — Я думала, вы все уже ушли. Или мертвы.

Это Хэтти. Её лохмотья в ещё худшем состоянии, чем были до этого. Волосы растрёпаны и грязны. Лицо поцарапано.

— Остались хоть какие-то шогготы? — спрашивает она.

— Немного, но недостаточно, чтобы тебе было о чём беспокоиться. Жаль твоих парней.

Она кивает.

— Как и мне. Ты пытаешься залезть на это дерево. Зачем?

— То, ради чего мы сюда пришли, находится на самом верху.

Она улыбается нам, как глупцам, какими мы и являемся.

— Вы проделали весь этот путь, чтобы в итоге оказаться там, откуда начали. Разве это не пинок под зад?

— Пинок, но мне казалось, куда-то ещё.

Она оглядывает нас с Видоком.

— Вы слишком крупные, чтобы забраться. Она неустойчивая. Вы уроните эту чёртову штуку прямо на нас.

— Но не я, — говорит Кэнди.

Она оглядывает дерево так, словно миллион раз взбиралась на него.

— Здесь пятнадцать метров. Уверена? — Спрашиваю я.

Она застёгивает молнию на куртке. Откидывает волосы назад.

— Кто-нибудь из вас может отрастить когти?

— Возьми это, — говорит Видок. Он протягивает ей белую маску-фильтр. — Мне кажется, она может пригодиться. Ты же не хочешь вдыхать в лёгкие эту гадость?

— Спасибо.

Кэнди поднимает воротник куртки и направляется к дереву. По пути из её рук вытягиваются загнутые когти, когда она включает нефрита.

— Храбрая девочка, — говорит Хэтти.

— Да. Она такая.

— Глупая.

— Леди, вы живёте на мусорной свалке. Не вам решать, кто глупый.

Дерево скрипит, пока Кэнди взбирается на него. Косматые ветки трясутся, обрушивая вниз шквал еловых иголок, пыли и плесени. Я прикрываю глаза и рот, но всё равно получаю полный рот этого зернистого месива со вкусом грязи. Остальные вокруг меня давятся и заходятся в мучительном кашле.

Я смотрю вверх сквозь загрязнённый воздух. Кэнди карабкается по стволу, так что я не вижу её, но колышущиеся ветки показывают мне, где она сейчас. Нефриты быстрые и сильные. Она преодолела уже больше половины пути. Макушка ели раскачивается по мере того, как она поднимается всё выше. Дерево трещит так, что это не внушает доверия. Ветви и стеклянные украшения с грохотом падают на пол.

— Ты в порядке? — кричит Бриджит.

— Не волнуйся, — говорю я. — Она не разговаривает в образе нефрита.

Дерево перестаёт трястись. Ветка на верхушке шевелится. На конце что-то серебристое. Ветка изгибается назад к стволу дерева.

— Она нашла его, — говорит Хэтти.

Макушка дерева раскачивается, когда Кэнди забирается на ветку ещё дальше, чтобы отогнуть её назад. Раздаётся громкий кряк, и вся макушка дерева складывается, словно на шарнире, врезаясь в нижние ветки, перевернувшись, но не оторвавшись. Что-то падает сквозь ветви. Не падает. Вылетает, как пуля, и врезается в пол вестибюля, разбрасывая осколки мрамора и бетона, словно дробь из дробовика.

Я бегу туда, куда что-то упало не дыша. Не думая. У меня плывёт голова. Спотыкаюсь, но не останавливаюсь.

В кратере полметра шириной и метр глубиной лежит Шар Номер 8. Остальные сгрудились вокруг меня. Я смотрю вверх на дерево. Ветви трясутся, но на этот раз по направлению вниз. Спустя несколько секунд Кэнди появляется из-под дерева и бежит через вестибюль, обращаясь обратно в себя. Она покрыта тонкой плёнкой пыли и спор, а в её волосах запутались еловые иголки. Она проводит рукой по волосам и трясёт головой, как собака, разбрасывая во все стороны пыль.

— Говорила тебе, что я справлюсь, — произносит она.

— Хорошая работа. А теперь ступай в душ. От тебя пахнет, как от дверного коврика в отеле для любви.

Хэтти стоит на краю дыры, глядя вниз.

— Так себе выглядит, да?

— Сердечник первой ядерной бомбы весил всего шестьдесят четыре килограмма, а она сровняла с землёй целый город, — говорит Травен.

— Неужто? Ну чем не кладезь бесполезной информации.

— Я не роняла его, — говорит Кэнди. — Он отпрыгнул от меня, когда я попыталась дотронуться до него.

— Возможно, ты ему не понравилась, — говорю я. — Отец сказал, он может быть живым. Может, его напугала твоя нефритовая форма.

— Для оружия он обидчивый маленький ублюдок.

Я смотрю на Травена.

— Ладно, Отец. Твой черёд. Посмотрим, понравишься ли ты ему.

— Думаешь, это безопасно сейчас? — спрашивает он.

— Когда он был у меня в прошлый раз, то причинял кому-либо вред, лишь когда я злился или находился в опасности. Пока ты спокоен, всё должно быть в порядке.

— Спокоен, — повторяет он и смотрит на меня. — В данный момент это сложная задача.

У Травена слегка остекленевший взгляд. Он выглядит точно не на все сто процентов, когда опускается на колено и осторожно тянет руку к Шару Номер 8.

— Ты справишься, — говорю я. — Легко и просто. Берегись острых граней. Можешь порезаться.

Он колеблется, прежде чем тянуться дальше. Кладёт руку поверх шара и на секунду задерживается. Ничего не происходит. Он расслабляется, хватает шар и вытаскивает. Он улыбается, когда встаёт.

— Думаю, книги были правы насчёт того, что он живой, — говорит Травен. — Такое ощущение, что он спит.

Он приносит его к нам. Я бы предпочёл находиться от него в километре, но дарёному коню в зубы не смотрят.

— Мы в порядке, — говорит он. — Всё кончено.

— Давайте выбираться отсюда и отправимся домой, — говорит Бриджит.

— Минутку, — возражает Травен.

У него отсутствующая улыбка. Что-то не так с его взглядом. Он поворачивается и протягивает Шар Номер 8 Хэтти. Она берёт его у него, словно точно знала, что сейчас произойдёт. Я должен был обратить внимание раньше, но был так погружён в собственную боль и дерьмо, что упустил это. Один из нас не тот, за кого себя выдаёт, — сказал Нефеш. Отец Травен одержим. Кто-то в Аду воспользовался ключом одержимости. Они контролируют его, и Хэтти знала, что будет.

— Что ты делаешь? — спрашивает Видок.

Хэтти прижимает Шар Номер 8 к груди.

— Делает то, что ему велено, — отвечает она.

Я тянусь к Травену, но, прежде чем успеваю добраться до него, его глаза закрываются, и он падает на пол, с треском ударяясь головой о плитку. Бриджит бросается к нему, но я хватаю её и толкаю себе за спину. Я делаю пару шагов в сторону Хэтти. Мне хочется порвать её на куски. У Травена идёт кровь в том месте, где его череп ударился о пол. Я хочу видеть, как она тоже истекает кровью. Она пятится, но не потому, что боится.

— Кто ты?

— Не узнаёшь меня? — спрашивает она невозмутимо весёлым голосом. — Ты разрушил мой дом. Унизил меня. Ты Мерзость, и твоё присутствие в этом городе не принесло ни ему, ни мне ничего, кроме страданий.

— Что за хуйню ты несёшь?

Её лицо меняется. Кожа елозит. Старуха становится молодой женщиной, затем циклически вновь обращается в старую каргу, словно фазы луны.

— Медея Бава, — говорю я. — Слышал, ты состояла в женском сообществе Деймус. Разве ты не должна находиться в Аду?

— И оставить этот мир на твою милость? — отвечает она.

— Ты убила Хэтти и заняла её место. Зачем?

— Ради одной этой минуты. Чтобы увидеть выражение твоего лица, когда ты поймёшь.

— Почему ты просто не взяла Шар Номер 8 и не ушла?

— Я не больше тебя знала, где он здесь. Кроме того… позволить тебе искать его для меня было шансом понаблюдать за страданиями тебя и твоих друзей, и уже одно это было достаточной причиной, чтобы наблюдать и ждать.

Я достаю из кармана «ЗИГ» и целюсь ей в голову. Она поднимает Шар Номер 8.

— Говоришь, он срабатывает, когда ты злишься или тебе что-то угрожает? Как думаешь, что я чувствую?

Я опускаю «ЗИГ» и кладу его обратно в карман.

— Что собираешься с ним делать?

— Ну, вернуть законному владельцу.

Она достает из-под платья кулон. Мне знакома его форма. Это ангельский символ Аэлиты. Хэтти трижды целует его.

— Приди ко мне, сестра. Приди и возьми то, что принадлежит тебе.

— Медея.

Всё происходит мгновенно. Голос раздаётся у нас за спиной. Аэлита в деловом костюме Маргарет Тэтчер проталкивается мимо Видока и Кэнди. Задевает меня плечом, проходя мимо.

— Вижу, у вас Комрама.

Медея тычет им в мою сторону.

— Мерзость едва не получил его. Я забрала Комраму у него и теперь хочу поступить правильно.

— Спасибо, сестра, — говорит Аэлита, и протягивает руку за Шаром Номер 8.

Улыбка на губах Медеи превращается в жёсткую прямую линию. Шар Номер 8 выстреливает из её руки, словно пушечное ядро, врезаясь Аэлите в область сердца, заставляя её пролететь через весь вестибюль и врезаться в стену. Из шара вырастают вращающиеся лезвия, которые, жужжа, как дисковые пилы, погружаются ей в грудь. Ужасно слышать крик ангела. Это предсмертный вопль того, кто никогда не должен был умереть и жить достаточно долго, чтобы увидеть, когда Вселенная перевернётся с ног на голову, а теперь смотрит прямо в глотку смерти. Святая ангельская кровь забрызгивает пол и наши ноги, когда Комрама пронизывает грудь Аэлиты и выходит из спины. Она падает на пол, несколько секунд дёргается, пытаясь дышать, пытаясь сосредоточиться на чём-то, помимо боли, своей крови и сломанных костей. Медея не двигается. Шар Номер 8 отлетает от груди Аэлиты и возвращается ей в руку. Аэлита делает ещё один судорожный вдох и исчезает. Смерть ангела. Не оставляет позади себя ничего, кроме ещё одной дыры во Вселенной.

Медея смотрит на меня.

— Её война с Богом была ребячеством, — говорит она. — Она мешала настоящему делу.

— Преследовать меня? Я чертовски польщён.

Медея корчит гримасу. Позади неё Травен распахивает глаза. Он секунду оглядывается по сторонам, не понимая, что происходит. Рукавом вытирает кровь с глаз.

— Тебе хотелось бы думать, что всё это ради тебя, да, Мерзость?

— Из твоих уст это так и звучит.

— Я называю тебя твоим настоящим именем, потому что в одном Аэлита была права. Вселенная выплюнула тебя, как мусор.

— То есть, тебя не будет в нашем круге Тайного Санты?

Травен, пошатываясь, поднимается позади неё. Я придерживаю Бриджит.

— Это… — Медея поднимает Шар Номер 8. — Теперь это займётся настоящим делом. Я вернусь к Деймус и моим истинным сёстрам в Ад, и мы, наконец, вернём Ангра Ом Йа домой.

Я делаю шаг, и она пятится. Прямо в Травена.

— Нет, не вернёте, — говорит он.

Он поднимает кусок бетона размером с кулак и бьёт её по затылку. Медея роняет Шар Номер 8 и бросается за ним. Прежде чем она успевает схватить его, Травен обхватывает её руками за горло и поднимает на ноги.

— Хочешь в Ад? Я могу отправить тебя туда навсегда.

Он прижимается губами к её губам, словно в ужасном поцелуе. Виа Долороза. Он извергает в неё миллионы грехов, которые пожирал на протяжении многих лет, выжигая её внутренности, делая её душу чернее, чем вообще когда-либо могла быть душа любого обычного человека. Гарантируя ей самые глубины осуждения на вечные муки.

Но что-то не так. Я никогда прежде не видел, чтобы Долороза длилась так долго. Бава сотрясается в конвульсиях и пытается оттолкнуть его. Впивается ногтями ему в лицо. Затем обмякает. Кожа Травена бледнеет. Он отпускает Баву, весь напрягается и падает на спину в каком-то припадке. Я отпускаю Бриджит, и мы подбегаем к нему. Я держу его за плечи, а Бриджит хватает за ноги, пока всё не проходит. Когда Травен открывает глаза, они помутневшие, с красными от крови белками. Он слеп. Его лицо и руки все в тёмно-красных кровоподтёках. Сердечный ритм неустойчивый, прерывистый. Каждый последующий медленный неглубокий вдох даётся ему труднее предыдущего. Когда он снова может говорить, это всего лишь шёпот.

— Мне так жаль. Я не знаю, почему отдал его ей.

— Всё в порядке. Ты ничего не мог с собой поделать. Все знают.

— Он у неё?

— Нет. Ты остановил её.

— Лиам, — произносит Бриджит. Она плачет, прикасаясь к его окровавленному лицу. — Не двигайся. Мы доставим тебя к Аллегре.

Травен смеётся, услышав её голос. Она наклоняется и целует его. Он обмякает в её руках. Она смотрит на меня.

— Проведи нас сквозь тень. Немедленно.

Травен делает глубокий болезненный вдох и хватает меня за руку.

— Помести Комраму в Комнату. Храни его от всех, кто может им пользоваться.

Я высматриваю тёмную тень, достаточно большую, чтобы вместить всех нас. Нахожу такую у колонны. Кэнди хватает Шар Номер 8, но, когда я пытаюсь поднять Травена, тот снова выгибается в конвульсиях, кашляя кровью.

Видок отталкивает меня. Вливает что-то Травену в горло. Тот замирает. Бриджит старается не плакать. Когда сотрясения возобновляются, Видок достаёт ещё одно зелье. Бриджит хватает мою руку.

— Сделай же что-нибудь. Какую-нибудь магию.

Я пытаюсь вспомнить какое-нибудь исцеляющее заклинание из тех, что знал раньше. Я никогда не был в них силён. Кладу руку Травену на грудь и произношу слова. Ничего не чувствую. Внутри меня ничего не осталось. Я слишком слаб и слишком вымотан. Моё худу не сработает.

Бриджит отпихивает Видока в сторону и наклоняется к Травену, делая ему искусственное дыхание. Она считает по-чешски каждый раз, когда нажимает на грудную клетку Отца. Зажимает ему нос и дует в лёгкие, её рот перепачкан его кровью. Травен не шевелится. Я больше не слышу ни его сердцебиения, ни дыхания. Пот капает с лица Бриджит на грудь Травена. Никто не двигается. Никто не останавливает её. Пусть делает то, что должна, даже если от Травена не осталось ничего, что можно было бы вернуть. Наконец, она, рыдая, падает на него. Кэнди кладёт руку ей на плечо и тянет вверх. Увидев меня, Бриджит, что есть силы, бьёт меня по лицу.

— Великий волшебник. Почему ты не можешь ничего сделать, когда это важно?

— Мне жаль. Я… Мне жаль.

Бриджит кладёт ладони на окровавленные красные щёки Травена и прижимается лбом к его лбу, шепча слова прощания его трупу.

Я даже не злюсь. Я оцепенел. Конечно же, они использовали на Травене ключ одержимости. Едва ли он имел представление об апокалиптическом помешательстве подобного вида. Он самый близкий к невинности человек из всех, кого мы знаем. А я притащил его в этот дерьмовый дурдом и втянул в свои старые разборки. Я смотрю на мёртвое тело Медеи. Она была могущественной. Должно быть, чтобы уничтожить её, Травену потребовался каждый грамм силы, каждый поглощённый им грех. Во всём этом-то и заключается настоящая шутка, потому что для любого другого пожирателя грехов это означало бы свободу от грехов и гарантированный билет первого класса на Небеса. Но не для Травена. Ему ещё до всего этого уже было забронировано место на угольной тележке в Ад. Кэнди спросила, есть ли у кого-нибудь из нас душа. Сейчас я надеюсь, что нет, потому что не могу представить себе более тяжкого греха на своём счету, чем притащить в «Килл-сити» такого парня, как Отец Травен.

Здание грохочет снизу. Грохот нарастает, пока не начинает звучать и ощущаться как товарный поезд у нас под ногами. Весь молл слегка скользит влево. Рождественская ёлка раскачивается. Ствол трескается. Я оттаскиваю Бриджит от тела Травена, и все бегут к стене, когда дерево падает на пол. Мы на минуту слепнем от пыли и грибковых спор. Я слышу, как вокруг нас обрушиваются секции потолка. Пол перестаёт трястись, но грохот остаётся постоянным фоновым гулом.

Грохот нарастает, и «Килл-сити» снова начинает вибрировать. Окружающее шахты лифтов стекло разлетается вдребезги. Я вижу слабый свет на другом конце вестибюля.

— Следуйте за мной. Пригнитесь.

Я хватаю Кэнди за руку и по тяжести понимаю, что она держит ещё чью-то руку. Пригибаясь, бегом, чувствуя, как лопаются швы на ране на животе, я веду нас вниз по лестнице, по которой мы только что поднялись. Затем вниз по нерабочему эскалатору.

Окна над римскими банями обрушились в главный бассейн, заливая весь этаж бледным рассветным светом. Я оглядываюсь в поисках дыры в стене.

— Сюда. Через часовню.

Всё здание смещается то в одну сторону, то в другую. Стало хуже. Раньше это ощущалось как твёрдое колебание из стороны в сторону. Теперь же движение ощущается мягким и текучим, словно мы оторвались от фундамента и свободно плывём. Внутри мало чего осталось. В полу перед алтарём образовалась глубокая трещина, поглотив скамьи и часть стены, разрушив обычную часовню и обнажив потайной алтарь Ангра. Эти уёбки повсюду. Каким бы ни был план их возвращения, он был приведён в действие давным-давно.

Что-то выползает из стены. Не из трещины в стене. Из самой стены, словно штукатурка и камень сами пытаются выбраться. Сперва появляется длинный клювообразный рот. Это всё, что мне требуется видеть. Концентрические круги режущих клыков и измельчающих коренных зубов. Это демон. Пожиратель. Мы не успеем добраться до ведущей к океану дыры, прежде чем он выберется в помещение. Я кричу Кэнди.

— Дай мне свой нож.

Она бросает мне свой чёрный клинок, и я бросаюсь на тварь. Отталкиваюсь ногой от какого-то булыжника, прыгаю на демона и приземляюсь прямо ему на морду. Он рычит, почувствовав мой вес, и ещё быстрее старается выбраться из стены. Следом появляются пять его паукообразных глаз, и затем и остальная голова. Я изо всех сил бью клинком в основание его черепа, где тот переходит в тело, перерезая нервы, соединяющие его с головой. Пожиратель кричит и взбрыкивает, как дикая лошадь, наконец, сбрасывая меня с себя. Наполовину показавшись из стены, его пасть — циркулярная пила жужжит и скрежещет на меня, но тело не двигается. Оно застряло на месте. Я бросаю Кэнди её нож, и мы направляемся к стене.

Видок и Кэнди прыгают в воду первыми. Бриджит подходит ко мне медленно, каждые несколько шагов оглядываясь через плечо.

— Как насчёт тела Лиама?

Прежде чем я успеваю что-то ответить, здание рушится, словно устремляясь к центру земли. В часовне что-то выталкивает пожирателя из стены и начинает выбираться наружу. Появляется нечто, похожее на облачённую в золото человеческую руку. Я хватаю Бриджит, толкаю её в дыру и прыгаю вслед за ней.

Тихоокеанская вода ледяная. Соль щиплет мне живот и ожог, оставленный мне на груди Фероксом. Грохот нарастает. Вокруг нас целые участки пляжа сползают в океан, оставляя внизу глубокую пропасть, словно нам на головы может обрушиться вся Санта-Моника.

Я не знаю, насколько глубоко мы под водой. Я рвусь к поверхности, стараясь не выпускать из виду Бриджит. Когда «Килл-сити» тонет, нас утягивает следом за ним, словно проклятое место — магнит. Я оглядываюсь и что-то всплывает из бурлящей мглы внизу. Женщина, полностью покрытая золотом. Узоры на её коже напоминают змеиную чешую и печатные платы. На ней замысловатый золотой головной убор с направленными назад крыльями. Половина лица отсутствует. Пустая глазница над несуществующей щекой и лишённая кожи изодранная нижняя челюсть — вот и всё, что осталось у неё с правой стороны. Она тянется ко мне. Я ещё сильнее толкаюсь ногами, но не похоже, что дистанция между нами увеличивается. Она хватается за мой ботинок, но, похоже, теряет силы. Её тело относит на пару метров вниз. Она на мгновение приходит в себя, но уже слишком поздно. На такой глубине затягивает слишком сильно, и её засасывает в водоворот обломков внизу.

Когда мы с Бриджит выныриваем на поверхность, то плывём прочь от берега, в открытый океан, оставляя «Килл-сити» за спиной. Я не знаю, как долго мы плывём. Может, минуты. А может, лишь одну. Когда шум и грохот стихают, я хватаю Бриджит за руку и разворачиваю её. Она смотрит на меня безумными глазами. Она не хочет возвращаться. Она плывёт прочь не от места крушения, а от тела Травена. Я направляю её обратно в сторону берега и подталкиваю. Вскоре она начинает плыть.

Мы выходим из воды и падаем, измученные и израненные. Бриджит плачет. И тут меня осеняет.

— Шар Номер 8. Где Шар Номер 8?

— Я выронила его во время землетрясения, — отвечает Кэнди.

Она подходит к Бриджит и обнимает её. Видок, насквозь промокший и выглядящий на все свои сто пятьдесят лет, подходит к кромке воды и вытаскивает меня на сухой песок.

— Всё было впустую.

— Не совсем, — говорит он. И достаёт из кармана пальто деревянную ёмкость, которую Травен сделал для Шара Номер 8.

— Я вор, помнишь? Как только вещь украдена, она не сбежит от меня, пока я сам этого не захочу.

Я испытываю такое облегчение, что смеюсь. Затем я слышу, как плачет Бриджит. Позади нас собирается толпа утренних пловцов и серфингистов. Остатки «Килл-Сити» сползают в залив Санта-Моника, увлекая за собой миллион тонн первоклассной пляжной недвижимости. Отдельные его части продолжают оседать и обваливаться. Рушится королевство на крыше Хэтти. Стены падают внутрь, обнажая фудкорт и безжизненные недра парка развлечений. Я высматриваю качающиеся на волнах тела. Где оставшиеся шогготы и другие племена, которые мы видели внутри? Где Серые? Они бойцы. Они выживут. Выберутся из воды и будут прятаться среди свай пирса, пока толпа не разойдётся по домам. Затем переберутся в Санта-Монику и найдут другое заброшенное место, чтобы занять его и объявить своей собственностью.

Люди достают телефоны и фотоаппараты и делают снимки. Это для меня сигнал двигаться. Я осматриваюсь по сторонам и нахожу прекрасную тень у одной из сломанных опор дощатого настила. Я заставляю всех подняться. Пока толпа занята наблюдением за последним издыханием «Килл-сити», я вытаскиваю нас через Комнату в «Шато». Хотел бы я сказать, что это облегчение — оказаться дома, но это не так.

Касабян отрывается от своей работы. Не знаю, как мы выглядим, но даже он не находит ничего умного, чтобы сказать. Я сворачиваюсь калачиком на полу и жду, пока утихнет боль от соли на ранах. Остальные падают на диваны и в кресла. Все молчат. Кэнди приносит Бриджит виски. Бриджит плачет так, будто никогда не перестанет.

Я нахожу бутылку Царской водки и выпиваю столько, что чувствую себя пьяным, как не был уже очень давно. Пожалуй, с тех пор как умерла Элис. Напиваюсь так, что на какое-то время забываю про Травена, Комраму, конец света и все прочие отвратительные вещи, сверлящие мой мозг.

Окружающее всплывает и исчезает в моём сознании. Кэнди. Видок. Касабян пытается поговорить со мной, и я отталкиваю его. Кажется, в какой-то момент появляется Аллегра и корпит надо мной. Неважно. Этот глупый сон — всего лишь шутка. Бог — это шутка. Мы — это шутка. Букашки на лобовом стекле Бога. Если Ангра хотят откусить кусок этого дерьмового сэндвича, я говорю, пусть. Что нам терять, кроме мира, который никогда не имел смысла, во Вселенной, которая настолько вышла из-под контроля, что требуется такой ублюдок, как я, чтобы вытащить маленькую частичку Бога из его пляжного домика и вернуть в игру? Или хотя бы в Ад, где, скорее всего, он и находился изначально.

Я тянусь за бутылкой, но мой взгляд не может сфокусироваться, да и в любом случае такое впечатление, что до неё несколько миль. Может, мне вздремнуть и попробовать позже. Я надеваю туфли и совершаю долгую прогулку от дивана к журнальному столику.

Как кому-нибудь из нас вообще удалось вернуться целым? Загадки внутри загадок.

Люди, как же мне хочется дотянуться до той бутылки.

Где-то в промежутке между «Килл-сити» и текущим моментом кто-то переместил меня на диван. Затем кто-то взорвал у меня в голове Сент-Хеленс[127]. Болят даже волосы у меня в носу. Это не похмелье. Это черепно-мозговой геноцид. Кэнди где-то рядом. Она протягивает мне стакан с чем-то, пахнущим как варёные крабовые задницы.

— Выпей всё, — говорит она. — Это для тебя оставил Видок. Он сказал, что оно прочистит тебе мозги. Лично мне хотелось бы понаблюдать, как ты страдаешь из-за того, что так приложился к бутылке.

— Прости. Я просто…

— Ты чувствуешь себя виноватым. Знаю. Как все мы. Заткнись и пей.

Она машет стаканом передо мной. Я сажусь и тут же жалею об этом. Задерживаю дыхание и начинаю глотать зелье как можно быстрее. На половине стакана надеюсь, что эта дрянь прикончит меня. Тогда мне не придётся допивать. Когда я заканчиваю, Кэнди протягивает мне стакан воды. Я выпиваю его залпом, но по-прежнему ощущаю во рту вкус крабового дерьма.

— Спасибо.

Она забирает стакан и говорит:

— Бриджит спит в спальне. Пойду, проверю, как она там.

Когда она уходит, Касабян хромает ко мне на своей вывернутой ноге.

— Итак, вы потеряли проповедника.

— Ты заметил.

— Жаль. Он казался славным парнем.

— Так и было.

— Я видел, как его забирали.

— Кто?

— Команда по сортировке душ. Я провёл много времени, осматривая Даунтаун. Ну, понимаешь, в интересах бизнеса. Помнишь, я говорил, что души на время исчезают с радаров, когда их переводят в Ад?

— Помню.

Боль за глазами сменила характер: теперь это не обезьяны с молотками, пробивающие себе путь из черепа, а скорее безобидное постукивание резиновыми молоточками гуппи.

— Оказывается, так не для всех. Убийцы, насильники и твои заурядные диктаторы —поедатели детей — для Даунтауна это белый хлеб с майонезом. Им может потребоваться некоторое время, чтобы попасть внутрь. Но грешники против Бога? Они филе-миньон, и получают приоритет при сортировке.

Я выскребаю боль из висков.

— Твой парень Травен попал внутрь и появился обратно быстрее, чем буррито из микроволновки.

— Где он теперь?

Касабян откидывается на спинку стула и странно смотрит на меня.

— Ты был Люцифером. И не знаешь?

— Я не очень хорошо справлялся с этой работой.

— Поражён до глубины души.

— У тебя есть название?

— Он в Хельхейме[128]. Застывшем клочке рая к северу от Пандемониума. Туда попадают все, у кого конфликт с Богом. Он очень похож на Антарктику, но вместо пингвинов там вооружённая стража.

— Спасибо, — говорю я и пытаюсь встать.

Почти удаётся. Я поднимаюсь со второй попытки.

— Жаль, что ты отказался от моего делового предложения. Мог бы отыскать моего скопидома и на обратном пути поздороваться с отцом.

— Я собираюсь сделать кое-что получше.

— Пришлёшь ему рукавицы Федексом[129]?

— Я собираюсь вытащить его оттуда.

Касабян берёт несколько жареных креветок с тарелки, оставленной кем-то на журнальном столике. При виде еды меня чуть не стошнило моим крабовым коктейлем.

— Мне кажется, некоторые воспротивятся этой идее, — говорит он.

— Я смогу их убедить. Ты можешь видеть Хельхейм? Сколько там стражников?

— Не много, — отвечает он с набитым ртом. — Не много. Может, восемь. Эта тюрьма посреди ничто. Некуда бежать.

Я прикасаюсь к животу. Разрез Ферокса закрылся и почти зажил. Аллегра хорошо поработала надо мной. Нужно будет не забыть поблагодарить её. И наведаться к её бывшему парню, о котором она рассказывала. Но позже. Всё остальное может подождать.

— О чём это вы двое?

Это Кэнди. Она последовала моему совету и привела себя в порядок после лазания по дереву. Она прекрасна. Но мне не хочется говорить то, что я собираюсь сказать.

— Тебе это понравится, — отвечает Касабян.

Она присаживается на край дивана.

— Я собираюсь вытащить Травена.

Она кладёт руки на обратные стороны коленей, жест напряжения. Кивает.

— Ладно. Думала, что-то подобное ты и скажешь. Я иду с тобой.

— Не в этот раз. Это не будет похоже на визит к Мунинну. Это молниеносная поездка, и мне нужно двигаться быстро. Я знаю Ад, и половина населения уже боится меня. Дай мне сделать это.

— Но ты обещал.

Я киваю и придвигаюсь к ней.

— Пойми кое-что. Я иду не как я. Я иду как Сэндмен Слим. Не останавливаясь. Не договариваясь. Не играя. Любой, кто встанет у меня на пути, умрёт.

Она опускает взгляд на руки.

— Ненавижу, когда ты становишься таким.

— Только так всё получится. Я обернусь за несколько часов.

— В прошлый раз предполагалось, что это займёт три дня, — говорит она.

Она встаёт и пересаживается в кресло напротив меня, образуя дистанцию между нами.

— Знаю.

— Знаешь, я не собираюсь снова ждать тебя. У тебя на всё про всё один день. После этого я уйду.

— Понимаю.

— Не говори мне, что понимаешь. Мне плевать, понимаешь ли ты. Меня интересует только то, что ты делаешь. И на это у тебя всего один день.

Она перебирает бутылки возле тележек с едой и находит бутылку виски. Наливает себе выпить.

— В любом случае Бриджит не стоит сейчас оставаться одной.

— Не говори ей, что я делаю. На случай, если это не сработает.

Она делает глоток виски.

— Я даже не знаю, вернёшься ли ты. Думаешь, я собираюсь рассказать ей о Лиаме?

— Ещё кое-что.

— Что.

— Одолжи мне свой нож.

Эта просьба ей совсем не нравится.

— На время, — говорит она. — Вернёшь мне его.

— Обещаю.

— Уж постарайся.

Она допивает виски и направляется обратно в спальню.

— Умеешь ты обращаться с женщинами, — говорит Касабян.

— Заткнись.

Я спускаюсь на лифте в гараж. Под пальто на мне худи. Я перезарядил все свои пистолеты пулями, смоченными в Спиритус Дее. Не придётся беспокоиться о том, что потребуется для того, чтобы что-то убить: серебряные пули, чеснок или белый дуб. Спиритус Дей на кончике экспансивной пули, рассекающей воздух на скорости триста шестьдесят метров в секунду, прикончит любую нежить.

Адовский супербайк, чёртова версия «Харлей Электра Глайд» 1965 года, сделанный для меня, когда я был Люцифером, спрятан на заднем дворе под виниловым чехлом. Я стягиваю его и осматриваю байк. У него нет замка, который можно было бы вскрыть. Да и кто станет угонять нечто подобное? Кто станет на нём ездить, кроме того, кого трудно убить? Он сконструирован в виде механического быка в латах. Руль сужается к концам, словно голова лонгхорна[130]. Выхлопная труба изрыгает драконье пламя, и я могу заставить сковородник[131] с гиперчарджером на долгой прямой светиться вишнёво-красным светом. Я всего несколько раз ездил на нём в Лос-Анджелесе, потому что это всё равно что носить на спине неоновую табличку «Арестуй меня», а большего стимула полиции Лос-Анджелеса и не нужно.

От зелья Видока у меня в голове прояснилось, а Аллегра хорошо потрудилась над исцелением моего живота. Несмотря на то, что Кэнди разозлилась, что я вырубился, сон был хорошим и глубоким. Я чувствую в себе достаточно сил попробовать небольшое худу.

Я шепчу несколько слов на адовском, жду несколько секунд и прикасаюсь к лицу. Это больше не моё лицо. Я просто ещё один уродливый адовец. Я с ноги завожу байк, и тот ревёт, как голодный тираннозавр у шведского стола. В дальнем конце гаража есть прекрасная тень. Я выжимаю сцепление и стартую с пробуксовкой. Надеюсь, не появится парковщик на чьём-либо «Ламборджини», потому что тот окажется весь поцарапан.

Я исчезаю в стене.

И вылетаю с другой стороны Комнаты в Ад. Я на адовской версии бульвара Сансет, возле Фэрфакса. Улицы в лучшем состоянии, чем когда я был Люцифером. Должно быть, ремонтные бригады мистера Мунинна трудятся круглосуточно. Тротуар на Сансет не покорёжен, и я не вижу ни одной воронки. Я даже не ощущаю запаха бьющих из-под города тошнотворных кровавых потоков. Отличная работа, Люцифер 3.0. Надеюсь, это помогло тебе поднять репутацию среди этих угрюмых пессимистов.

Я направляю байк на восток, туда, где сосредоточены уличные рынки. В прошлый раз, когда был там, я подрался с несколькими армейскими дезертирами, когда Шар Номер 8 спятил и поубивал их всех. Перемолол в колбасный фарш. В этой поездке я надеюсь не привлекать внимания. Что не включает в себя беспокоиться насчёт светофоров и пешеходных переходов. Большая часть транспорта на дороге по-прежнему «Унимоги» и армейские грузовики. Я самое быстрое, что есть в этом загробном мире. Глотайте пыль.

Мне следовало догадаться, что большая часть изменений в Пандемониуме были косметическими. Главные улицы привели в порядок, чтобы поднять дух. Но если свернуть с Сансет или бульвара Голливуд, город по-прежнему представляет собой руины. Так и не оправился после того, как Самаэль, первый Люцифер, дезертировал с этого места на Небеса. Большая часть обычных баров, ресторанов и магазинов по-прежнему закрыты, поэтому на большом уличном рынке не протолкнуться. Это территория Гарри Лайма[132]. Часть товаров легальна, но не меньше и товаров с чёрного рынка, в основном припасов легиона. Здесь есть всё, что может понадобиться молодому симпатичному гуляке адовцу. Чистая одежда. Оружие. Целебные зелья и волшебные эликсиры. Высококачественная Царская водка и вино. Но большая часть товаров — всё то же барахло с блошиных рынков, которое можно встретить от Лос-Анджелеса до Тихуаны и Нарнии. Подделки. Краденые вещи. И всякий хлам, который больше никому не нужен. То же самое касается и еды. Но хотя бы порции большие.

Я прячу супербайк в том же заброшенном гараже, что и в прошлый раз, когда посещал этот рынок. Я натягиваю худи, всё ещё не уверенный на сто процентов в своём худу. Мне не хочется снова стать красавчиком посреди толпы. Я немного нервничаю, вернувшись сюда. Возвращаются неприятные воспоминания. Не только о бытности Люцифером. Недалеко отсюда мне отрубили левую руку. И я знаю, что если направлюсь строго на юг, то попаду на арену, на которой провёл одиннадцать лет, снова и снова постигая, насколько близко можно оказаться к смерти, так и не достигнув её. Именно там я научился быть Сэндменом Слимом. Мне не слишком хочется думать о нём, когда я вернусь в мир, но сегодня вечером я готов выпустить его на волю.

Не занимает много времени найти бар. А затем заметить офицера. Что мне нужно, так это пьющий в одиночестве офицер. В дальнем конце небольшой палатки я вижу такого. Капитан. Навалился на стойку, в целой компании стопок возле локтя. Идеально. Я достаю «Проклятие» и, описав круг, подхожу к нему сзади.

Я приближаюсь с сигаретой в вытянутой руке, так что он смотрит на неё, а не на меня.

— Эй, генерал, огоньку не найдётся?

Он оборачивается и глядит на меня затуманенным взглядом. Должно быть, я выгляжу нормально, потому что он смотрит на меня как на любого другого адовца.

— У меня найдётся ещё одна и для тебя, если есть огонёк, — говорю я.

Он охлопывает себя и встаёт, нащупав в кармане зажигалку. Как только он поднимается, я резко бью его в челюсть. Недостаточно сильно, чтобы вырубить. А в аккурат, чтобы его коленки стали ватными, будто он наклюкался сильнее, чем есть на самом деле. Я обнимаю его за плечи и вывожу за палатку, между рыночными киосками, где нас никто не сможет увидеть. Убедившись, что мы одни, я хватаю его за воротник и пару раз хлопаю по щекам, пока он не приходит в себя.

— Что случилось? — спрашивает он.

— Я тебя ударил.

Он смотрит на меня, пытаясь собрать в кучку взгляд и память.

— Ты ведь это сделал. Так?

Он тянется к пистолету, и я позволяю ему достать его. Я хочу, чтобы он почувствовал его в своей руке. Затем сильно бью его рукоятью ножа Кэнди в висок, и он снова отрубается. Теперь он знает, что оружие ему не поможет. Я кладу его пистолет себе в карман и снова хлопаю его по щекам. Когда он приходит в себя в этот раз, то помнит меня.

— Хельхейм, — говорю я.

— Чего?

— Хельхейм. Знаешь, где это?

— Я умею читать чёртовы карты.

— Отведи меня туда.

Он смотрит на меня так, будто не понимает, что я сказал. Давненько я не говорил на адовском. Может, подзабыл.

— Знаешь, где находится Хельхейм? — спрашиваю я, проводя ножом по его щеке. Вид собственной чёрной крови быстро приводит его в чувство.

— Да. Конечно. Туда отправляются только самые отъявленные проклятые души и наихудшие из солдат. Ты из каких?

Я снова бью его рукояткой ножа.

— Я готов вышибить из тебя либо мозги, либо настрой. Как думаешь, что случится первым?

Он поднимает руки перед лицом.

— Ладно. Ладно. Я скажу тебе, где это.

— Нет. Ты отведёшь меня туда.

Он поднимает на меня взгляд.

— Это в нескольких днях пути отсюда.

— Не для меня. А теперь и не для тебя.

Я приставляю клинок к его подбородку и поднимаю его. Направляю к тени у стены палатки и втягиваю его внутрь.

Мы выходим возле гаража, где я спрятал байк. Он оглядывается по сторонам. Дотрагивается до головы, гадая, не пьянее ли он на самом деле, чем полагал.

— Как ты это сделал?

Держа нож у горла, я затаскиваю его в гараж и откидываю капюшон с лица. Произношу несколько слов худу, и чары спадают. Я снова я.

— Я сделал это, потому что я Сэндмен Слим, и я в паре секунд от того, чтобы превратить тебя в бутерброд с колбасой.

Он отшатывается, скорее удивлённый, чем напуганный. Я хватаю его.

— Что выберем, генерал? Хельхейм, или я могу оставить твою тушу здесь, чтобы торговец разделал её и насадил на вертел на рынке.

— Говорю тебе. Он в нескольких днях пути отсюда.

— Полагаю, там есть свет.

— Что ты имеешь в виду?

— Свет. Достаточно света, чтобы отбрасывать тени в трещинах во льду и горах.

— Конечно. Много теней.

— Тогда это не займёт дни. Развернись и прижмись спиной к передку байка.

Я протягиваю ему два коротких куска верёвки.

— Привяжи каждую ногу к передней вилке.

— Что ты собираешься делать?

Я бью его в солнечное сплетение. Это заставляет его согнуться пополам и мотивирует, не разгибаясь, привязать себя к байку.

— Будет вот что. Я собираюсь кое-что попробовать, потому что у меня сжатые сроки. Что ты будешь делать — это старательно думать о Хельхейме, а я щёлкну каблуками, и мы в мгновение ока окажемся там.

Он заканчивает привязывать ноги и разгибается.

— Ты и правда чокнутый, как и говорят.

— Нет. Чокнутый — это когда я переломаю тебе руки и ноги и похороню заживо, просто из любопытства, сможешь ли ты выбраться. Хочешь поиграть в эту игру, генерал? Держу пари, я смогу найти в продаже пару лопат.

Он машет головой, с прояснившимся взглядом. Ничто так не отрезвляет, как уверенность в собственной неминуемой смерти.

Я протягиваю ему лоскут ткани.

— Завяжи глаза. Туго. Если я решу, что недостаточно туго, то просто вырежу тебе глаза, чтобы ты не видел, как мы туда доберёмся.

— Завязываю, — говорит он сквозь стиснутые зубы.

Убедившись, что он не играет в опоссума, я кладу одну из его рук на руль.

— Привяжи свою руку. Крепко. Если свалишься, тебя переедут.

Он вынужден пользоваться одной рукой и зубами, но справляется. Мне приходится помочь ему привязать другую сторону, удерживая нож у его горла. Это нелегко для нас обоих. Когда мы заканчиваем, он оказывается растянутым звёздочкой спереди адовского байка.

— Как тебе там? Уютно?

— Ты чокнутый. Нас увидят. Ты разобьёшь байк и убьёшь нас обоих.

— Единственное, что может нам навредить, — это если ты не будешь думать о Хельхейме. Если мы окажемся где-то в другом месте, ты станешь дорожной пылью. Ясно?

— Ясно.

Я завожу байк и проверяю, чтобы ноги моего нового лучшего друга не касались колёс и дороги. Убедившись в этом, я сажусь на байк, включаю первую и делаю разворот на сто восемьдесят градусов. На другой стороне улицы сгоревший продуктовый магазин отбрасывает прекрасную густую тень.

— Думаешь о Хельхейме? — кричу я, перекрывая рёв двигателя.

— Да.

— Надеюсь, что так. Поехали.

Я жму на газ и разгоняюсь, пересекая улицу, едва не задевая по пути заднюю часть велорикши. Когда они у них появились? Беспокоиться уже поздно. Стена быстро надвигается. Надеюсь, мы не окажемся в адовском Фресно[133].

И затем мы скользим по льду. Заднюю часть начинает заносить, так что я выжимаю газ, чтобы выровняться. Когда это удаётся, я сбрасываю газ и ползу вперёд на второй передаче. Я бывал в холодных местах, но это просто смешно. Ветер дует с высоких заснеженных вершин. При каждом выдохе мороз моего дыхания едва не покрывает мне лицо. Я уже практически ощущаю, как в носу и уголках губ образуется лёд. Руки немеют. Если мы не доберёмся в ближайшее время куда-нибудь, всё закончится обморожением.

— Что происходит? — кричит Капитан Саншайн[134].

За следующим поворотом я вижу это. Как и Батчер-Вэлли, Хельхейм представляет собой глубокую впадину, окружённую холмами и сторожевыми башнями. И, как и в другой долине, большинство башен тёмные и выглядят так, будто их не использовали годами. Главное различие между этими двумя местами в температуре. Батчер-Вэлли пылает открытыми ямами с лавой. Хельхейм — это ледник, движущаяся река льда, шлифующая долину и постоянно увеличивающая её размеры. Здесь всегда найдётся местечко для монахинь-блудниц и греховных еретиков.

Я останавливаю мотоцикл возле жилого ангара, покрытого таким количеством снега и льда, что он напоминает дно снежного шара в натуральную величину. Снаружи пара снегоходов и адская гончая. Не могу сказать, в рабочем она состоянии или нет. Я опускаю подножку и обхожу мотоцикл спереди, чтобы отвязать капитана. Мне требуется лишь секунда, чтобы понять, почему он перестал вопить. Его губы смёрзлись. Я слегка бью его по губам. Не с целью причинить боль. Просто чтобы разбить лёд. Ну и слегка взбодрить. Напомнить ему, чья это игра. Я снимаю повязку с его глаз, и он с удивлением оглядывается по сторонам.

— Мы на месте, — говорит он.

— Похоже на то. Вот что будет дальше. Ты капитан. Мы входим, и ты делаешь самое мерзкое, самое злобное офицерское выражение лица в своей жизни. Раздаёшь всем приказы. Заставляешь отдавать тебе честь и целовать в задницу. Затем говоришь им, что хочешь взглянуть на вновь прибывших.

Он дрожит в своём тонком городском пальто. Как и я. Я натягиваю капюшон. Капитан качает головой.

— Что, если это не сработает? Убьёшь меня?

— Почему не сработает?

— Они могут оказаться из другого полка. Они могут не подчиниться моим приказам. Порой солдаты, слишком долго находящиеся так далеко, могут слегка сбрендить.

— Уж постарайся, — говорю я и шепчу худу, которое восстанавливает чары на моё лицо. Капитан качает головой.

— Может, и нет, но разве это не веселее, чем напиваться в одиночестве?

— Нет.

— Не за что. Теперь идём туда и будь мудаком, капитан Блай[135].

Он так быстро направляется к двери ангара, что мне приходится бежать трусцой, чтобы не отстать. Он врывается с утончённостью мамонта на роликовых коньках.

Шестеро охранников уставились на нас. Один стоит возле старой дровяной печи, а остальные рассредоточены вокруг нескольких столов. Раньше здесь было больше охранников. Те, что остались, не особо любят друг друга. Полезная информация.

Едва мы входим, и в лёгкие капитана попадает тёплый воздух, он приобретает вид офицера. Выпрямляется и сверкает взглядом на неопрятных охранников. Плохая новость состоит в том, что они отвечают ему тем же. При виде него никто не встаёт. Никто не отдаёт честь. Адовец возле печи кивает и наливает что-то густое и тягучее из кофейника в чашку.

— Ну, и что же ты натворил, что получил это дерьмовое назначение? — говорит он.

Капитан несколько секунд молчит.

— Солдат, мне кажется, или я не слышал, чтобы ты сказал «сэр» в конце этой фразы? — произносит он.

Солдат у печи, похоже, искренне потрясён.

— Полагаю, нет. Простите. Сэр.

— Спокойно, — говорит капитан. — Я здесь не для того, чтобы исправлять твою грамматику или манеры. Это инспектирование. Я хочу, чтобы один из вас проводил меня к вновь прибывшим.

— Кто ваш друг? — спрашивает сидящий в одиночестве за столом тощий новобранец со сломанным носом.

— И снова я не услышал «сэр» в конце обращения ко мне.

Сломанный Нос, не вставая, распрямляется, но не потому, что следует правилам. В явном напряжении. Так начинаются драки в барах.

— Что это за хер с вами, сэр? Он не похож ни на одного из офицеров из тех, кого я видел. Сэр.

— Не беспокойся насчёт него. Я тот, кто может обеспечить тебе ещё худшее назначение, чем это.

— Хуже этого? — спрашивает парень у печки.

— Тебе нравится запах гнилой и свернувшейся крови, солдат? Хочешь провести несколько лет, патрулируя Стикс?

Сломанный Нос поднимает руку, как в первом классе. Он хорошо проводит с нами время.

— Простите, сэр. Под началом какого генерала вы служите?

— Ты что, допрашиваешь меня, солдат?

— Это простой вопрос, сэр. По чьему приказу вы здесь? Какой долбоёб мог отправить в эту глушь офицера в туфлях и без тёплой шинели? Сэр.

Я понимаю, к чему всё идёт. Наклоняюсь вперёд и шепчу капитану.

— Продолжай их забалтывать, — говорю я и выхожу наружу.

Нахожу хорошую тень за огороженной стоянкой снегоходов и проскальзываю обратно. Выхожу возле печки и перерезаю горло этому адовцу, прежде чем он успевает выплеснуть на капитана горячее пойло из чашки. Отпускаю его тело. Затем шагаю обратно в ту же тень. Снаружи сквозь шум ветра я слышу крики. Возвращаюсь через другую тень, держа в руке «ЗИГ». Всаживаю пули в головы ближайших к капитану двух охранников. Сломанный Нос стоит и наблюдает за моим исчезновением.

Когда я вхожу на этот раз, то делаю это под столом, за которым он сидел. Я выскакиваю из-под него, используя стол в качестве тарана, и бью его головой о стену. Один из двух других охранников делает удачный выстрел и выбивает «ЗИГ» у меня из руки. Я хватаю нож Кэнди и бросаю, попадая ему прямо в левый глаз. Он падает на последнего пока ещё остающегося на ногах охранника. Потрясённый охранник делает шаг назад, давая покойнику соскользнуть на пол. Я поднимаю «ЗИГ» и целюсь в него. Вытаскиваю нож из глаза его мёртвого друга и вытираю чёрную жижу о ногу солдата. Оглядываясь в поисках капитана, я замечаю, что дверь открыта, и он «вали, папа, вали»[136]. Приятного многодневного возвращения домой сквозь снежную бурю.

Я приставляю пистолет к голове солдата.

— Полагаю, милый, теперь только мы с тобой. Ты не против?

— Да, сэр.

— Я не офицер, так что не сэркай мне. Но ты же собираешься выполнить приказ того другого офицера?

Его взгляд сканирует комнату, задерживаясь на мёртвых и умирающих приятелях.

— Конечно. Всё, что пожелаете. Вновь прибывших легко найти.

Он снимает со стены связку ключей и берёт тёплую шинель. Указывает на солдата, которому я попал в глаз.

— Снаружи холодно. Не хотите взять шинель?

— Не волнуйся насчёт меня. Просто веди.

В двадцати метрах дальше по укатанной снегоходами дороге тяжёлые железные двойные ворота. Вроде тех, что можно увидеть снаружи психиатрической клиники в старом фильме категории «Б». С забора свисают сосульки толщиной с человеческую ногу, и в два раза длиннее. Старый замок на воротах размером с тыкву. Охраннику приходится несколько раз постучать им по металлу, чтобы сбить лёд, прежде чем вставить ключ.

— Новички всегда держатся возле ворот. Здесь, на холме, высоко. В долине ветер не такой сильный, но поначалу они всегда остаются здесь. Некоторые замерзают и так и не спускаются.

Я понимаю, что он имеет в виду. Внизу в долине, бродят миллионы точек. Проклятые души. Некоторые сбиваются в кучи, словно охраняющие свой выводок пингвины в снежную бурю. На близлежащем склоне холма находятся замёрзшие души тех, кто так и не спустился на дно долины. Среди этих жалких фигур мужчины и женщины — кто в костюмах, кто в джинсах и футболках, другие в лохмотьях или голышом — стоящие или сидящие на холме. Поднимается ветер. Температура падает и становится трудно что-либо разглядеть. Теперь я жалею, что не взял шинель того мёртвого солдата.

— Травен. Отец Травен, — кричу я. Но ветер настолько громкий, что я не уверен, насколько далеко разносится мой голос.

Я хватаю охранника.

— Тоже кричи. Иди туда и кричи. Имя той души — «Травен».

Солдат бредёт прочь, выглядя потерянным, как проклятый, и кричит: «Равен. Равен». Я достаю «ЗИГ» и делаю пару выстрелов.

— Травен. Отец Травен. Сюда, наверх.

Ветер не утихает. Видимость дерьмовая. Даже если бы Травен стоял прямо передо мной в бальном платье, не уверен, что я бы его заметил.

Показывается с трудом поднимающаяся на холм фигура. Высокая и измождённая, в плотно запахнутом пальто. Я начинаю спускаться к нему. Его лицо такое же бледное и покрытое пятнами от лопнувших кровеносных сосудов, как когда он умер.

— Кто ты? Чего тебе надо? — кричит он.

Я стягиваю капюшон и сбрасываю чары. Его глаза сужаются.

— Старк? Это ты?

Он прикасается к моим плечам, моему лицу, всё ещё пытаясь убедиться, что я реальный.

— Готов выбираться отсюда, Отец?

— Куда?

Ах да.

— Я ещё не обдумывал эту часть. Почему бы нам не спрятаться от ветра и не подумать.

— Было бы неплохо.

Мы начинаем подниматься на холм. Я болван. Был так рад видеть Травена, что забыл об охраннике. Он нападает на нас из бурана с ножом в руке. Наносит режущий удар по моей левой руке, моей руке Кисси, что означает, что ему удаётся лишь испортить ещё одно моё пальто. Я достаю «ЗИГ» и стреляю ему по ногам. Это привлекает внимание всех подвижных душ на склоне холма. Они оглядываются на нас. Некоторые начинают подниматься на холм. Когда я вывожу Травена за ворота, я оставляю их открытыми. Охранник ползёт за нами. Он что-то кричит, но я не слышу его из-за шума ветра. Кроме того, его окружают замёрзшие проклятые души. Не думаю, что он долго будет кричать. Я швыряю ключи в сугроб.

Я отвожу Травена в жилой ангар. При виде мёртвых охранников он на мгновение мешкает у двери.

— Все эти смерти лишь для того, чтобы спасти меня? Зачем?

— Затем, что я Сэндмен Слим. Монстр и проклятый, и мне приходится принимать подобные решения.

Травен подходит к печи и греется.

— Я вытащил тебя из этой дыры, потому что ты мне нравишься, но мне не нужна твоя благодарность. Я сделал это, потому что отправить тебя сюда было таким же грехом, как и те, что ты когда-либо глотал на земле. И спасение тебя — это послание тем, кто устанавливает правила.

— И в чём же заключается это послание?

— Не будьте такими мудаками.

Это немного рассмешило его. Приятно видеть его лицо не привычно хмурым или в глубокой задумчивости. Он не из тех парней, у кого было много радости в жизни. Мне кажется, этот последний месяц с Бриджит мог быть его лучшими днями. Полагаю, бывает и худшее время для смерти. Но для него всё равно ещё было слишком рано.

Я беру шинель у заколотого мною солдата и заворачиваю в неё Травена.

— Есть лишь одно место, куда я могу отвести тебя сейчас. Комната Тринадцати Дверей. Там тебя никто не сможет тронуть. Включая Люцифера и Бога. Я подумаю, что делать дальше, когда ты будешь в безопасности.

— Могу я увидеть Бриджит?

— Нет. — Это тяжело говорить. — Ты мёртв, и не вернёшься. Позволь ей погоревать и смириться с этим.

— Ты прав. Я не подумал.

— Не переживай, Отец. Требуется время, чтобы усвоить правила, как быть мёртвым.

— Ты умер и вернулся к жизни.

— Я не человек.

— Никогда бы не подумал.

— Спасибо.

Я смотрю в окно. Ветер стих.

— Слушай. Когда я доставлю тебя в Комнату, то принесу тебе кое-какие твои книги. Может, бумагу и ручку, если хочешь. Не обычные предметы. Что-то вроде школьных принадлежностей некроманта. Будет чем заняться, пока я обдумываю, что делать дальше. Я уже отнёс туда Шар Номер 8. Подумай об этом с другой стороны. Ты не какой-то запертый в комнате несчастный придурок. Ты этот, как его. Рыцарь, который охранял Святой Грааль.

— Согласно одним легендам, предполагалось, что его охранял Артур. Согласно другим — потомки Иосифа Аримафейского. Есть ещё история о Парсифале. А еще истории о тамплиерах.

— Чёрт. С тобой не соскучишься. Нет. Я имею в виду охранявших его трёх рыцарей.

Травен смотрит на меня.

— Полагаю, возможно, ты думаешь о фильме.

— Наверное.

Согревшись, он надевает шинель охранника поверх своей куртки.

— Спасибо. Не знаю, что ещё сказать.

— Мне так жаль, что я затащил тебя в Килл-сити.

— А мне нет. Я посмотрел в лицо Богу и испытал на себе худший его гнев. После этого, полагаю, я готов к комнате, граалю, и ко всему остальному, что может случиться.

— Оставайся здесь и грейся. Мне нужно проверить ту адскую гончую снаружи. А, может, и кое-что ещё.

Я беру пистолет у одного из мёртвых солдат и даю его Травену.

— Если кто-то, кроме меня, войдёт в эту дверь, не задавай вопросов. Стреляй. Отец, ты в Аду. Не переживай, что можешь подстрелить какую-нибудь училку.

— Я подумаю, — отвечает он и прячет пистолет в карман.

Я глупец. Он никогда им не воспользуется. Он по-прежнему священник. Сентиментален.

Я выхожу и беспокоюсь о нём весь тот час, пока меня нет.

Когда я возвращаюсь, Травен, этот чокнутый ублюдок, практически открыл в ангаре благотворительную столовую. Внутри ютится сотня проклятых душ, забредших сюда из долины, и пытающихся вернуть чувствительность своим мёртвым конечностям.

— И на минуту нельзя тебя оставить?

— Горбатого могила исправит, — отвечает Травен. — Подожди. Кажется, я только что пошутил. Моя первая шутка в качестве покойника.

— Мои поздравления. Пришлю тебе розы и резинового цыплёнка. Пора идти.

Я вытаскиваю его наружу. По пути он отдаёт свою шинель женщине в лохмотьях, которая боится войти в тёплое здание. Она пристально смотрит на него и целует ему руку.

— Пошевеливайся, Ганди[137].

Он улыбается ей и подходит ко мне.

— А мы не можем взять кого-нибудь из них с собой? Комната большая?

— Конечно, Отец. Кого из них спасём, а кто навечно останется в Аду? Выбирай.

— Я понимаю, в чём дилемма.

— Люцифер, первый Люцифер, всегда говорил мне, что я не умею мыслить масштабно. Ну вот я пытаюсь. И спрятать несколько душ в кладовой — не самый лучший вариант.

— Я доверяю тебе.

— Ну, хоть один из нас.

Я привязываю мёртвую адскую гончую спереди байка и сажаю Отца Травена сзади.

— Поездка будет недолгой, но, возможно, немного странной. Если хочешь, можешь закрыть глаза.

— Ты только что вытащил меня из вечных мук. Думаю, я могу выдержать то, что ты собираешься мне показать.

— Пристегнись, проповедник.

Я завожу байк и направляю его в тень одной из сторожевых башен. Травен пытается сохранять спокойствие, но я чувствую, как он напрягся, прижимаясь ко мне, и слышу, как он, не могу, бля, в это поверить, читает «Аве Мария», пока мы набираем скорость.

Я жму на тормоза, когда мы уже на середине Комнаты, и остаток пути мы скользим, оставляя на полу милую резиновую дорожку.

Он слезает с байка и удивлённо оглядывается по сторонам.

— Мы в центре Вселенной.

— Ага.

— Где ничто не может войти или выйти без твоего разрешения.

— Практически.

— Как она работает?

— Не знаю. Плевать. Она работает, и меня это устраивает.

— Сынок, это называется верой.

— Это называется, дарёному коню в зубы не смотрят. Я скоро вернусь с книгами. Не волнуйся. Я скажу Видоку подобрать их.

— Ещё одно, — говорит он, когда я разворачиваю байк, чтобы вернуться в Лос-Анджелес.

— Да?

— Можешь передать Бриджит, что я спрашивал о ней?

— Подумаю, — говорю я, но лгу.

Как обычно, я выхожу из Комнаты возле кладбища «Голливуд Навсегда». Я всегда стремаюсь копов, когда езжу по Лос-Анджелесу на байке, а теперь у меня ещё и к рулю привязана мёртвая адская гончая. Я мог бы привлечь к себе больше внимания разве, что только если бы тащил на буксире испанский галеон, полный полуголых чирлидерш с сигнальными ракетницами в руках. С другой стороны, это Лос-Анджелес, и я с таким же успехом могу быть ещё одним состоятельным балбесом, приобретшим на eBay реквизит кинофильма. Почему бы и нет? Вежливо попроси, и, возможно, я обменяю тебе панамку на кости собаки семьи Партриджей[138].

Я направляюсь по Гауэр-стрит, пересекаю Голливудский бульвар и направляюсь к «Бамбуковому дому кукол». Подумываю припарковать байк в переулке рядом с баром, но вместо этого оставляю его на площадке перед входом. Пусть деревенщина поглазеет на настоящую адскую гончую. Вряд ли эта толпа раньше не видала забавных тварей. Когда я захожу внутрь, несколько человек окликают меня по имени, но это не тот вечер, когда хочется поболтать, и нет необходимости, чтобы незнакомцы покупали мне выпивку в баре, где я и так пью бесплатно.

Карлос как-то странно смотрит на меня, когда я вхожу.

— Это лёд у тебя в волосах?

— Наверное.

Я несколько раз провожу по ним пальцами.

— Лучше?

— Лучше. Ты снова в отеле засовывал голову в аппараты для приготовления льда? Я предупреждал тебя насчёт этого.

Он достаёт из-под стойки бутылку и наливает мне Царской водки.

— Не могу остаться надолго, — говорю я. — Работаю в ночную. Есть кто из Старых Дел?

— Опять? Ты всё ещё занимаешься ими?

— Пока не посылай им любовных посланий. Это те, кто на днях устроил стрельбу у тебя перед баром.

Он со стуком ставит бутылку.

— Собачьи херы, пендехо[139] уёбки.

Я залпом проглатываю Царскую водку.

— Хотя прости, что не могу помочь тебе с этим. Сегодня мне нужно попробовать поладить с ними.

Карлос качает головой, не сводя глаз со столика возле музыкального автомата. Мартин Денни играет «Была ли это на самом деле любовь?».

— Делай, что должен. У меня тут есть кое-какие зелья, от которых они будут блевать лягушками и срать фейерверками.

— Спасибо за выпивку. Я буду хорошим, пока они будут вести себя хорошо.

— Просто оставь нескольких мне. Это всё, о чём я прошу.

Я направляюсь в сторону музыкального автомата. Тот из Старых Дел, которого я недавно левитировал, замечает, что я приближаюсь. Он встаёт, а следом за ним остальные, хватаясь за своё самое страшное оружие. Свои телефоны. Я поднимаю руки, давая им понять, что я здесь не для того, чтобы кого-нибудь обидеть.

— Извините, парни, что всё ещё жив. Скажите Насреддину, что я зла не держу, но он в моём чёрном списке. Но я здесь не для того, чтобы говорить о прошлом. Я здесь, чтобы поговорить о деле. Кто из присутствующих хочет, чтобы я от него отстал? Первый поднявший руку получает с этого момента снисхождение.

Они все поднимают руки.

— Забыл сказать. Сначала вы должны кое-что для меня сделать.

Руки дрожат. Некоторые опускаются. В конце остаются только две. Я выбираю парня, который ближе ко мне. Он смотрит на меня так, словно думает, что я в любую минуту могу откусить ему лицо, поэтому я говорю короткими фразами и простыми словами. Кажется, он понимает. Через несколько минут мы заключаем сделку. Мы даже обмениваемся рукопожатием. Я тщательно мою руку, прежде чем отправиться домой.

По дороге в «Шато» я стараюсь как можно дольше ехать закоулками, прежде чем свернуть на Сансет. К счастью, уже достаточно поздно и вокруг не так много туристов, чтобы поглазеть на меня с адской гончей на руле, словно демонической жертвой дорожного наезда.

Я возвращаюсь адовский супербайк на его место в гараже и надеваю чехол. Я уже скучаю по нему. Кто знает, когда я снова смогу прокатиться на нём. Если к Новому году мир ещё будет существовать, может, тогда. Посажу сзади Кэнди и прокачу по Тихоокеанскому шоссе. Слегка выжму газ. Может даже установлю спидометр и посмотрю, получится ли нам разогнаться до 300 км/ч.

По возвращении я нахожусь в весёлом расположении духа. В некотором смысле, легкомысленном. Где-то на полпути между грустью и адреналином последних нескольких часов. Я спас Травена от осуждения на вечные муки, но лишь после того, как убил его. Я выполнил всё, что планировал сделать во время поездки в Даунтаун, но, кажется, этого недостаточно. Полагаю, ещё долго ничего не будет достаточно. Покойный друг спрятан под половицами. На нас надвигаются чудовища из другой Вселенной. Подруга с разбитым сердцем и моя девушка, которую уже тошнит оттого, что я каждые десять минут несусь навстречу своей гибели. Ну да, полагаю, последние несколько дней можно назвать настоящей чехардой. И я не знаю, изменится ли что-то к лучшему в ближайшее время. Но сейчас я просто хочу увидеть Кэнди и чего-нибудь поесть.

По правде говоря, меня так и подмывает поднять адскую гончую наверх на лифте. Просто пройтись по вестибюлю с ней через плечо. Мистер Макхит возвращается с очередной ночной прогулки по городу. Но я сдерживаю порыв.

Гончая такая тяжёлая, что мне приходится водить хоровод вокруг неё, чтобы снять с байка и взвалить себе на плечи. На этот раз никакой показухи. Я нахожу ближайшую тень и прохожу сквозь неё, оказываясь в пентхаузе. Кэнди сидит на диване с Касабяном, пьёт пиво и смотрит «Уничтожить всех монстров»[140]. Она поднимает на меня взгляд.

— Взгляните-ка. Бродяга вернулся. И принёс ужин.

Я бросаю адскую гончую на пол. Звук такой, будто я метнул пианино.

— Я тоже рад тебя видеть. Я же говорил тебе, что вернусь вовремя.

— Ты разве так сказал? Мне казалось, прозвучало: «Прости, что я снова вот так срываюсь, но по возвращении я стану поклоняться тебе, как богине».

— На меня не похоже. Возможно, это был кто-то из других твоих бойфрендов.

— Ага, я сложила их тела штабелем на крыше. Это отпугивает воров-верхолазов.

Касабян подходит осмотреть гончую. Ему требуется минута, чтобы присесть на своё хромое колено, но он справляется и проводит руками по гончей, словно это сокровище Али-Бабы. Рассматривает кончики своих пальцев и щурится.

— Это лучшее, чего ты смог добиться? Она выглядит так, будто ты вытащил эту штуковину из мусорной кучи.

— Ты волен вернуться и раздобыть себе сам.

— Она прям из разряда «лучше, чем ничего».

— Как и ты, так что идеально подойдёт.

Он проводит рукой по спине гончей.

— Хотя бы ноги прямые.

— Звони Манималу Майку в любое время. У него должно получиться найти достаточно запчастей с этой штуки, чтобы починить тебя, Хопалонг[141].

Касабян поднимает на меня взгляд.

— Что мы говорили о прозвищах?

— Прости. Ты же не ждёшь, что я стану Мисс Мэннерс[142] за один вечер.

Он качает головой, глядя на гончую.

— Чёрт. Ты правда это сделал. А мы тут с твоей хозяйкой делали ставки, вернёшься ли ты вообще и сколько конечностей ещё потеряешь.

— Кто выиграл?

Кэнди не отрывается от фильма.

— Никто ещё не видел тебя раздетым, так что ставки пока ещё в силе.

— Я звоню Манималу Майку прямо сейчас, — говорит Касабян.

Он шумно встаёт и со скрипом и скрежетом удаляется в свою комнату.

— Дай знать, когда он придёт. Хочу с ним поговорить.

Я сажусь рядом с Кэнди, беру её пиво со стола, делаю глоток и передаю ей.

— Как там Бриджит?

— У тебя убивали того, кого ты любил, так что ты в курсе.

— Угу.

— Аллегра с Видоком забрали её к себе. Думаю, зрелище того, как тебя сожгли и выпотрошили, слегка напугало Аллегру.

— Она довольно неплохо меня подлатала. Я не растерял заклёпки, пока отсутствовал.

Кэнди поворачивается и целует меня. Я целую её так, словно боялся, что не вернусь, — обычное чувство каждый раз, когда я отправляюсь в Ад. Я возвращаю ей нож.

— Итак, полагаю, твой план сработал? — спрашивает она.

— Ага. Я припрятал Травена в Комнате.

Она отталкивает меня.

— Это и есть твой основной план? Забрать его из Ада, чтобы запереть на чердаке, будто свою сумасшедшую тётушку?

— Я всё ещё работаю над следующим шагом.

— И каков он?

— Сообщу, когда разберусь.

Я встаю, проверяя оставленный охранником на рукаве моего пальто длинный разрез.

— Мне нужен душ. Позвонишь в обслуживание номеров и попросишь прислать еды?

Я только что забрал у Дьявола одну из душ. Могу и стащить у него ещё еды. Бросаю пальто в кучу грязной и рваной одежды в шкафу. Хотя бы порез, а не дырки от пуль или кровь. Порез я могу зашить.

Я встаю под душ и даю горячей воде смыть с меня остатки Килл-сити и Ада. Нужно включить новости. Интересно, что говорят о том, что произошло в Килл-сити? И о тех странных людях, которых видели плывущими от тонущего молла. Дерьмо. У некоторых из тех мудаков были камеры. Если повезло, они просто снимали обломки и не засняли меня. Может, пришло время стать полным Бэтменом. Обзавестись заострённой маской и плащом. Может, мускул-каром в форме песочных часов. Назову его Сэндмобилем. Это бы точно сбило полицию с толку.

К тому времени, как я вытираюсь, еда уже прибыла. Омар. Стейк. Дим-сам. Салаты с овощами, которые, должно быть, прилетели с обратной стороны Луны. Достаточно хлеба и десертов, чтобы вызвать сердечный приступ у Канады. Обожаю пользоваться преимуществами богачей.

Кладу на тарелку хвост омара и иду с ним к дивану. Пока я был в душе, «Уничтожить всех монстров» сменился «Годзиллой против Космического Годзиллы»[143]. Ещё один кайдзю-вечер дома с детьми.

Кэнди прислоняется к моему плечу, поедая клёцки. Может, всё ещё не прощён, но пока что и этого достаточно.

— На чердаке, под коллекцией «Мстителей», — говорю я.

Кэнди с Касабяном смотрят на меня.

— Твой барахольщик, — говорю я. — Я нашёл его в Аду. Папочкины золотые монеты спрятаны на чердаке, под коллекцией «Мстителей».

— Как телевизионные «Мстители» с миссис Пил[144] или комикс «Мстители»? — спрашивает он.

— Понятия не имею.

— Тебе придётся стараться получше, если хочешь иметь долю в этом бизнесе.

— Не рассчитывай на новые интервью с покойниками. В Аду мне ещё долго не будут рады.

— Пришлось устроить беспорядок? — спрашивает Кэнди.

— Ну, они не отдали Травена с удовольствием. Я знаю, ты была зла, но я рад, что ты не видела, как я это совершаю.

— Что именно?

— Убийство.

— Расскажешь мне позже.

— Я бы предпочёл не рассказывать.

— Но расскажешь.

— Конечно.

Спустя час Манимал Майк уже в пентхаузе, сидит на корточках возле гончей и осматривает каждый её дюйм, исследуя детали с помощью фонарика.

— На ней довольно много следов коррозии, но ничего такого, что я не смог бы почистить.

Он удовлетворённо кивает.

— Это сработает. Я могу починить ногу Касабяна и использовать этот остов, чтобы сконструировать новое туловище, ближе к пропорциям человека.

— Как скоро? — спрашивает Касабян.

Майк хмурится и качает головой.

— Мне придётся для верности забрать её в мастерскую. Некоторые из суставов заклинило, и мне придётся всё почистить и снова закрыть.

— Как скоро?

— Если я заберу её утром, то, скорее всего, смогу дать вам приблизительную оценку завтра вечером.

— Отлично, — говорит Касабян.

Майк встаёт и вытирает свои вечно перепачканные руки грязной тряпкой, которую вытягивает из заднего кармана.

— Увидимся завтра, — говорит он и направляется к двери за дедушкиными часами.

Я следую за ним и останавливаю.

— В тот раз в «Смерть скачет на лошади»… — говорю я.

Он поднимает руки в извиняющемся жесте.

— Прости насчёт этого. У меня было плохое настроение, и мне было неловко, что ты застал меня там.

— Ты ведь не совершил никакой глупости? Не пообещал себя какому-нибудь кровососу или не дал кому-нибудь из них вонзить в себя клыки?

— Ничего подобного.

— Хорошо.

Я лезу в карман и достаю маленький пузырёк.

— Вот тебе чистая правда. Я не могу вернуть тебе душу, потому что она больше не принадлежит мне. Неважно, как и почему, просто так обстоят дела.

— Тогда мне крышка.

Я протягиваю ему пузырёк, который забрал у Старых Дел.

— Это чистая душа. Она никому не принадлежит. Когда придёт время, она заменит твою.

Он подносит пузырёк к свету и встряхивает. Вопросительно смотрит на меня, когда не видит ничего внутри.

— Думаешь, можешь потрясти душу и разглядеть её, словно заправку для салата? — спрашиваю я.

— Что мне с ней делать?

— Первым делом, не потеряй её. Затем держи её при себе. Когда умрёшь, твоя старая душа отправится в одну сторону, но ты сможешь оседлать эту новую и направиться куда-нибудь ещё. Это при условии, что ты не превратишься в Джеффри Дамера[145] и не провоняешь её. Сделай так, и ты сам по себе, чувак.

— Спасибо, — говорит он, всё ещё сомневаясь. Но кладёт её в свой карман.

— Не за что. Починив Касабяна, чтобы тот перестал ныть по поводу каждой мелочи, ты окажешь услугу больше мне, чем ему.

— Я приеду на грузовике завтра.

— Припаркуй его у въезда в гараж. Не хочу тащить гончую через весь вестибюль.

— До завтра.

После «Годзиллы» мы переходим к «Родану»[146]. Не из самых моих любимых, но вокруг не так уж много гигантских сверхзвуковых летающих ящеров, так что довольствуюсь тем, что есть. У меня Царская водка, а Кэнди наливает себе красного вина. Касабян придерживается своего пива, оставляя по всему полу смятые банки, словно осенние листья.

Где-то после полуночи я слышу, как кто-то или что-то скребется в дверь дедушкиных часов. Я беру пистолет и подхожу проверить. Нахожу на полу сложенный листок бланка отеля. Я возвращаюсь с ним к дивану и кладу пистолет.

— Письмо от какой-нибудь плоской поклонницы? — спрашивает Кэнди.

Я перечитываю его пару раз, чтобы убедиться, что правильно понял.

— Нас выселяют.

Это сразу привлекает общее трезвое внимание. Касабян убавляет звук фильма. Конечно же, он не выключает его. Это было бы кощунством.

Я громко читаю вслух: «Постоянный счёт мистера Макхита закрыт навсегда. Пожалуйста, освободите помещение не позднее полудня сегодняшнего дня. За каждый последующий час, в течение которого номер всё ещё будет занят, может взиматься плата и т.д. и т.п.».

Касабян допивает пиво и швыряет банку в плоский экран.

— Я знал, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Мы можем что-нибудь сделать? На самом деле я имею в виду, ты что-нибудь сделай.

Я протягиваю письмо Кэнди. Она перечитывает его.

— Полагаю, мистер Мунинн знает о взломе, — говорю я.

— С тобой не соскучишься, — говорит Кэнди. — Раньше меня никогда не выставляло за дверь божество.

— Откуда ты знаешь?

— Хороший вопрос.

— И куда мы направимся? — спрашивает Касабян.

— А ты как думаешь?

— Снова в «Макс Овердрайв»? Я не могу вернуться в эту помойку после того, как вкусил рай. Кроме того, наверху слишком тесно для троих. Чёрт, там и для двоих-то было слишком тесно.

— Мы сделаем ремонт. Тебе действительно удалось прибрать двести кусков из вампирской налички?

Касабян отводит взгляд, затем снова смотрит на меня.

— Возможно, я слегка преувеличил. Скорее, пятьдесят.

— Для начала этого хватит. Упакуйте всё в сумки, и я отнесу их в «Макс» через Комнату. Так нам не придётся совершать прогулку позора через вестибюль на глазах у всех.

— Первое, на что я хочу потратить деньги, — это большой холодильник. Я не позволю пропасть всей этой еде.

— Чёрт, да.

Кэнди бросает записку на стол и наливает себе ещё вина.

— Проклятие, мальчики, вы как моя первая подружка. Она называла себя «белым мусором»[147], но я не понимала на самом деле, что это значит, пока она не съехала. Забрала с собой все консервы и туалетную бумагу.

— Возьми туалетную бумагу, — говорит Касабян. — Отличная идея.

Все встают, хорошее настроение рассыпалось, как крошки от краба на моей тарелке. Я направляюсь в спальню, когда Касабян говорит: «Я собирался сказать тебе завтра. Я видел ещё кое-что забавное, когда праздно осматривал Ад».

— Да? И что же?

— Тот важный священник, Мерихим. Ты говорил, они с той отвязной монахиней, Деймус, враги.

— И?

— Я видел, как они тусовались вместе. Мне они не показались врагами.

Это многое объясняет.

— Я был прав, когда говорил это. Теперь я ошибаюсь. Ничего страшного.

— Ладно. Я просто подумал, что ты захочешь узнать.

— Спасибо.

— Спасибо.

Мы оба смотрим друг на друга.

— Какое-то странное ощущение, — говорит Касабян.

— И в самом деле. Давай не будем повторять это в ближайшее время.

— Ага. Давай не будем.

Кэнди в спальне достаёт одежду из шкафа и складывает стопкой на кровати.

— Подожди минутку.

Она поворачивается и смотрит на меня, расстроенная, но старается этого не показывать.

— Сядь, — говорю я.

Она бросает пару футболок и садится. Я иду к гардеробу в гостиной и возвращаюсь с примерно метровой картонной коробкой, похожей на высокую и тонкую коробку из-под обуви.

— Счастливого Рождества.

— А как насчёт всего того, что нам надо дожить до Рождества, так что мне нужно подождать?

Я кладу коробку ей на колени.

— Это была трудная пара дней. Я понял, что всем нам нужен небольшой подарок.

— Ага, я слегка приревновала, когда Касабяну ты купил собачку, а мне ничего не подарил.

— Открой коробку.

Она улыбается и отрывает скотч по сторонам.

— Чёрт возьми, да, — говорит она, поднимая гитару.

— Это «Фендер Дуо-Соник» середины семидесятых. Тот парень сказал, что это кусок дерьма, но она в точности такая, как первая электрогитара Патти Смит[148].

Она пристраивает её на колени и берёт аккорд. Это ужасно.

— Думаю, сначала тебе нужно её настроить.

Я сажусь рядом с ней.

— Откуда она у тебя?

— Один парень задолжал мне услугу.

— Что за услугу?

— Я не сломал ему руки.

Она наклоняется и кладёт голову мне на плечо.

— Что теперь будем делать?

— Паковать вещи. Переберёмся в «Макс» и там уже будем разбираться.

— Трудно спасать мир.

— Ага, но мы хотя бы не во Фресно.

Она тычет меня локтем в бок.

— Я никому ничего не говорил, но, когда мы уплывали из Килл-сити, мне кажется, я видел одного из Ангра.

Кэнди отстраняется.

— Он вырвался в город?

— Нет. Её засосало обратно в молл. Но это означает, что они близки к тому, чтобы выбраться.

— Блядь.

— Прости. Мне нужно было кому-нибудь об этом сказать. Не говори никому больше.

— Ладно.

— Нам пора паковаться.

— Ладно, — повторяет она. — Спасибо за гитару. Я обратила внимание, что ты не подарил мне усилитель.

— Нет. Не подарил.

— Трус.

— Чертовски верно.

Спустя час я вручную перетаскиваю вещи через Комнату в «Макс Овердрайв». Всё делаю в одиночку. Было бы слишком странно, если бы Кэнди с Касабяном маршировали мимо и каждые несколько минут видели отца Травена. Я извиняюсь перед ним каждый раз, когда прохожу. Приношу ему несколько подушек и одеяло. Не то, чтобы он замёрз в комнате. Температура никогда не меняется. Но это обычные вещи. Вещи, которые позволят ему чувствовать себя человеком в довольно нечеловеческой ситуации. Я оглядываюсь в поисках книги, которую мог бы ему дать, но всё, что нахожу, — это месячной давности номер «Энтертейнмент Уикли».

— Я скоро заберу кое-что из твоих вещей у Видока. Обещаю.

— Знаю, — отвечает он.

Он такой, пиздец, искренний, что это аж просто разбивает сердце.

На нижнем этаже «Макс Овердрайв» до сих пор лабиринт из брошенных тряпок и пустых банок из-под краски, оставшихся с тех пор, как здесь прекратился ремонт после бунта зомби. По крайней мере, жилые помещения наверху в приличном состоянии. Как будто там кто-то жил. Здесь есть не слишком маленькая жилая зона с настоящими окнами, через которые проникает солнце, и прилегающая ванная комната. Конечно же, пара видеоэкранов для фильмов. Они кажутся маленькими и убогими после плоского экрана, словно из кинотеатра под открытым небом, в «Шато». Первое, что нам сюда нужно, — это холодильник побольше. Второе — экраны побольше.

Наши с Кэнди голоса перевесили Касабяна, так что нам досталась комната наверху, а ему — территория торгового зала. Он может ночевать на матрасе, который мы украли из его спальни в «Шато». В любом случае внизу ему будет лучше, учитывая ненадёжную ногу. Мы просто беспокоимся о его бытовых условиях.

— Знаешь, здесь нам придётся быть поосторожнее с мебелью, — говорю я Кэнди. — Вряд ли мы теперь сможем звонить на ресепшен каждый раз, когда сломаем журнальный столик или комод.

— Это лишь сделает процесс более захватывающим.

— Можно покрыть всю комнату пузырчатой плёнкой.

— И у тебя наконец-то будет палата для буйных с мягкими стенами, о которой ты всегда мечтал.

Около полудня во входную дверь «Макс Овердрайв» стучит Аллегра. Кэнди впускает её.

— Я заходила в отель, но мне сказали, что вас там больше нет. Они спрашивали, не знаю ли я адрес, куда вы съехали. Полагаю, из пентхауза пропало постельное белье и кое-какая мебель.

— Поднимайся наверх, и я покажу тебе наш почти новый диван, — говорит Кэнди.

Аллегра вздыхает.

— Пентхауз был милым, но, полагаю, ничто не вечно.

— Кроме шрамов и библиотечных штрафов, — говорю я, неся к постели Касабяна небольшую прелестную лампу от Тиффани.

Увидев меня, Аллегра слегка машет рукой.

— Привет, Старк! Могу поговорить с тобой наедине?

Кэнди вопросительно поднимает брови, глядя на меня.

— Конечно. Давай выйдем на веранду.

Я вывожу её через чёрный ход к переполненному мусорному контейнеру. Она чувствует изрядный запашок и морщится.

— Полагаю, вам нужно вернуть некоторые услуги.

— Вода и электричество ещё есть. Пока этого будет достаточно.

— Я хотела поговорить с тобой о Мэтью.

— Это тот твой бойфренд.

— Бывший бойфренд.

— Верно. Прости.

Она делает глубокий вдох.

— Он в моей старой квартире. Въехал туда, будто она его.

— Там есть что-нибудь, что подскажет ему, где ты сейчас? Я не имею в виду квартиру с Видоком. Она ведь по-прежнему невидима для гражданских?

— Да.

— Как насчёт клиники? Он может отследить тебя там?

Она на минуту задумывается.

— Я храню там кое-какие запасы, но ничего с адресом. Помимо этого, там еще несколько старых столов и стульев. Кое-какое химическое оборудование Эжена. Несколько книг.

— Насколько опасен этот парень? Он будет вооружён, когда я встречу его?

— Скорее всего. Он причинял людям вред. Я знаю это. Мне неизвестно, убивал ли он когда-нибудь кого-нибудь.

— Ладно, но это всё равно означает, что если дойдёт до дела, то может оказаться, что либо он, либо я. Понимаешь?

Она прикасается к виску. Убирает прядь волос.

— Я понимаю, что паршиво об этом просить, но, пожалуйста, не убивай его.

— Ты не слышала, что я только что сказал? Если он направит на меня оружие, у меня может не остаться выбора.

Она делает шаг ко мне. Подбирает слова.

— Ты знаешь, как действовать. Обмани его. Используй всю ту стратегию, которой научился на арене.

— Почему ты не хочешь, чтобы я причинил ему вред?

— Это я не сказала. Причиняй сколько хочешь. Только не убивай его. Я чувствую себя такой виноватой. Он здесь, потому что я украла его деньги. Если он умрёт, это будет моя вина.

— Понимаю. Мне знакомо раскаяние покупателя, когда дело доходит до убийства. Сам это испытывал. Ладно. Наверное, я смогу справиться, не доводя до смертельного исхода, но мне нужно твоё разрешение устроить беспорядок.

— При условии, что он не умрёт, я доверяю тебе во всём, что потребуется сделать.

Я обдумываю сцену. В какой-то мере вспоминаю планировку её квартиры.

— Мне нужно, чтобы ты для меня кое-что достала.

Она открывает пустую заметку на телефоне и записывает, пока я диктую.

— Большой малярный брезент. Водонепроницаемый. Лучше два. Трёхлитровая банка средства для мытья посуды.

— Записала. Это всё?

— Нет. Стаканы или пустые бутылки. Много. Когда тебе покажется, что их уже слишком много, это будет половина того, что я хочу.

Она поднимает голову и смотрит на меня.

— Ты собираешься заставить его что-то выпить?

— Они не для питья. Чтобы разбить их.

— Не говори больше ничего. Не хочу знать.

— Конечно, не захочешь. Ещё кое-что. Я хочу взять с собой Кэнди.

Она бросает на меня умоляющий взгляд.

— Обязательно? Мне и так уже всё это унизительно.

— Кэнди плевать на плохих бывших любовников. У всех нас были такие, да и, чёрт возьми, меня же она терпит. Кроме того, она может помочь. У неё есть черта жестокости, и, если я сделаю то, что собираюсь, мне на какое-то время придётся оставить Мэтью одного. Она может посидеть с ним.

— Ладно. Только не говори Касабяну.

— Без проблем, — отвечаю я. — Как там Бриджит?

Она качает головой.

— Пока что она перестала плакать. Я взяла её к себе в клинику. Она ничего не смыслит в медицине, но может вести карточки и беседовать с пациентами. Я просто хочу, чтобы она немного отвлеклась. И хочу иметь возможность присматривать за ней.

— Она убийца. Она справится.

Могу утверждать, что Аллегре не нравится, когда я называю Бриджит убийцей.

— Это правда, что Лиам после смерти отправился в Ад? Потому что был отлучён от церкви?

— Таковы правила.

— Иногда эти правила дурно пахнут.

— Не могу не согласиться.

— Ещё от меня что-то нужно?

— Ключ от квартиры.

— Дверь не заперта.

— Знаю. Я хочу запереть её. Это собьёт его с толку. Или, по крайней мере, разозлит. И то и другое устроит.

Она роется в наплечной сумочке в поисках ключа.

— Можешь сделать это сегодня вечером?

— Мне нужно дождаться, пока он уйдёт, чтобы подготовиться, так что всё зависит от него.

— Он каждый вечер примерно в восемь ходит в бар в Вествуде.

— Отлично. Позвоню тебе завтра и расскажу, как всё прошло. Если повезёт, ты больше никогда его не увидишь и не услышишь о нём.

Она протягивает мне ключ.

— И без убийства.

— Без убийства.

Она улыбается впервые с тех пор, как пришла в магазин.

— Начну всё собирать прямо сейчас.

— Тогда увидимся позже. Приводи Видока на ранний ужин. У нас остались стейк, дим-сам и торт из «Шато». Всё не старше двенадцати часов.

— Воплощение голливудской мечты.

— Скорее всего, это последняя хорошая бесплатная еда, которая у нас какое-то время будет.

— Я принесу тебе мыло и брезент.

— И стаканы. Много стаканов. Две пары рабочих перчаток. И кусачки. Это мне тоже понадобится.

Она собирается уходить, когда я кое-что вспоминаю.

— Ещё кое-что. Попроси Видока принести мне несколько любимых книг Травена.

— Зачем?

— Сделай одолжение нам обоим и не спрашивай.

Она кивает и уходит. Я захожу внутрь и отвожу Кэнди в сторону. Объясняю ей ситуацию.

— Конечно, — говорит она. — Давай всё сделаем сегодня вечером.

— Отлично. У Касабяна будет время сменить все замки.

Касабян, прихрамывая, спускается сверху, неся простыни и наволочки.

— О чём шепчетесь?

— Планируем вечеринку на твой день рождения.

— Это хорошо. Я люблю пиньяты.

— И порно, — говорит Кэнди.

— Пиньяты с порно. Понял.

Через пару часов Аллегра возвращается с заказом. Мне нужен фургон, чтобы перевезти всё снаряжение к ней домой. Я вижу, что Касабяну любопытно, что мы планируем, но он достаточно умён, чтобы не задавать вопросов, особенно после того, как видит моток колючей проволоки, который я стащил из грузовика «Пасифик Газ энд Электрик».

Я угоняю «Эскалейд» с парковки у «Пончиковой Вселенной». В нём установлена аудио- и видеосистема лучше, чем в большинстве кинотеатров. Прошло всего несколько часов, как мы съехали из «Шато», а я уже испытываю ностальгию.

Мы загружаем «Эскалейд» в переулке у «Макс Овердрайв». Там тесно. Мне пришлось перегнать адовский байк, и он занимает много места. Загрузив снаряжение, мы с Кэнди направляемся к квартире Аллегры на Кенмор, к югу от Маленькой Армении. Её дом — перестроенный мотель семидесятых под названием «Пристанище Ангелов». Перед входом — засыхающие пальмы. На заднем дворе бассейн с тридцатью сантиметрами тёмной воды.

Около восьми из квартиры Аллегры кто-то выходит. Крупный белый парень с волосами, зачёсанными в идиотский фоухаук[149]. Он держится так, чтобы всем была заметна его массивность. Типичная тюремная манера. Не похоже, чтобы он был во вкусе Аллегры, но я не знал её в прошлом, так что, может, ей нравились здоровые парни со шлакоблоками вместо мозгов. У меня такое чувство, что время в тюрьме он потратил не на получение аттестата зрелости или изучение латыни. Скорее всего, качал железо. Наверное, стал тупее и злее. К моменту, когда он скрылся из виду, я уже совсем не переживал по поводу того, что должно произойти.

Чтобы перенести всё, требуется две ходки. Квартира имеет простую планировку. Короткая прихожая ведёт в гостиную. Сбоку кухня. В квартире невозможно куда-либо попасть, не пройдя сначала через гостиную. Это важно. Мы с Кэнди расталкиваем все коробки и мебель к стенам. Затем начинается настоящая работа.

Сперва стелим два слоя брезента. Затем обильно покрываем средством для мытья посуды, чтобы превратить их в скользкую дорожку, осторожно оставляя по краям сухие участки для прохода. После этого мы с Кэнди устраиваем вечеринку с разбиванием стаканов и швырянием осколков на мыльный брезент.

— Это не слишком зло? — спрашивает она. — Может просто отметелить его пакетом апельсинов?

— Избиение людей лишь злит их. Если хочешь навсегда изменить чьё-то поведение, то нужно что-то абсолютно дьявольское.

— Больше похоже на мультфильм «Дорожный бегун[150]».

— Мы ещё не добрались до дьявольской части.

Мы надеваем рабочие перчатки и раскатываем несколько метров колючей проволоки, нарезая её кусачками на куски. Затем скручиваем проволоку широким кольцом и продолжаем скручивать по всей длине, пока не получаем достаточно большую спираль, чтобы внутри поместился человек. Закончив, мы убираем её к дальнему от двери краю брезента. Наконец, выкручиваем все лампочки в комнате, кроме маленькой настольной лампы, которую я пока оставляю выключенной. Единственный свет проникает в квартиру через жалюзи. Я закрываю их, так что становится темно, как в кувшине в полночь. После этого нам ничего не остаётся, как ждать, когда молодой красавчик Мэтью вернётся домой счастливый и слегка навеселе. Мы с Кэнди сидим, прислонившись к холодильнику.

— Мы впервые за месяц по-настоящему остались наедине, — говорит она.

— Ты права.

— Думаю, нам стоит отпраздновать.

— Цыплёнок с вафлями?

— Я знаю кое-что подешевле.

Она забирается на меня сверху и кладёт мои руки себе на грудь. Начинает тереться своей промежностью о мою.

— Во сколько твоя мама возвращается домой? — спрашиваю я.

— Только после родительского собрания.

— Тогда нам лучше поторопиться.

— Уговорил, — отвечает она, снимая футболку.

Мы соблюдаем осторожность. Не разбиваем окна и не откалываем от стен штукатурку, а лишь ломаем ножки у одного из кухонных стульев Аллегры. Обвиню в этом Мэтью.

Герой дня возвращается около половины двенадцатого. Я слышу, как он дергает дверную ручку. Сначала слабо, затем сильнее. Колотит в дверь. Выкрикивает имя Аллегры.

— Я знаю, что ты там. Думаешь, это дерьмо удержит меня?

Я практически уверен, что знаю, что будет дальше, и так и происходит. Удар каблуком по двери в том месте, где замок входит в коробку. Треск дерева. Затем раздаётся стук металла по ковру, когда замок вылетает из двери. Я встаю и занимаю позицию. Кэнди остаётся стоять у кухонной двери.

Мэтью входит и щёлкает выключателем в прихожей. Ругается сквозь зубы, когда свет не включается.

— Сука, ты что, играешь со мной в игры? Не смешно.

Здоровяк врывается в гостиную прямо на брезент. Тут же падает лицом вниз в смесь моющего средства и острого как бритва, стекла.

— Блядь, — кричит он, и снова «Блядь», барахтаясь, как корова на льду.

— Может, тебе лучше не шевелиться, — говорю я.

Он замирает.

— Кто это, блядь? Где Аллегра?

Я включаю маленькую лампу, которую ранее отставил в сторонку. Я снял абажур, чтобы лампочка была раздражающе яркой, а свет резким, чтобы ещё больше подчеркнуть все эти красивые шрамы на моём лице.

— Я здесь, чтобы сказать тебе, чтобы ты оставил Аллегру в покое.

Он глядит на меня, а затем вокруг себя на акр брезента и стекла. До него доходит, что он по меньшей мере в умеренной заднице, но он держится молодцом.

— Ты ведь Старк?

— А тебе-то что?

— Именно тебя я и хотел видеть. А не ту пизду.

Кэнди выходит из кухни, осторожно ступает на одно из сухих мест на краю брезента и пинает Мэтью по рёбрам. Он сворачивается калачиком от боли и удивления.

— Кто это?

— Лягающая фея. Скажешь ещё раз какую-нибудь глупость, и она снова оставит четвертак у тебя под подушкой.

Он с трудом переводит дыхание.

— Ладно.

— Отлично. Позже выясним, откуда ты меня знаешь. А сейчас я здесь, чтобы поговорить о тебе и Аллегре.

— Она мне должна, — говорит он, пытаясь сесть. Поскальзывается и снова падает на стекло. Тонкие красные струйки растекаются по моющему средству. — Она украла мои деньги и оставила отдуваться за всё.

— Может, она хотела сбежать от тебя и той жизни.

— Нахуй эту суку.

Кэнди выходит и снова пинает его.

— Блядь. Кто это? — кричит он.

— Говори со мной, урка. С таким, как ты я бы предпочёл решить вопрос проще, но обещал Аллегре не убивать тебя.

— Отсоси у меня, крутой, — говорит он, затем оглядывается в поисках Кэнди. На этот раз ничего не происходит. Вот вам и рыцарство.

— Вместо этого я собираюсь сделать с тобой нечто более забавное.

— Ссыкло, почему бы тебе не подойти сюда, чтобы мы разобрались по-людски.

— Во-первых, я не человек. Во-вторых, мне и здесь удобно. Но можешь плыть в мою сторону, если плохо слышишь меня.

Он остаётся на месте.

— Итак, я рассказывал тебе, что собираюсь сделать.

— Заболтать меня до смерти?

— Ты ведь на условно-досрочном? Я собираюсь устроить так, чтобы единственной для тебя возможностью снова увидеть дневной свет было бежать как можно дальше как можно быстрее, и никогда не возвращаться.

— Как ты собираешься это сделать?

— Думал, ты никогда не спросишь. Пни его ещё раз за меня, дорогая.

Кэнди выходит и наносит ему особенно красивый удар по нижним рёбрам. Я бросаю ей рабочие перчатки.

— Поищи у него оружие. Забери и брось мне вместе с его бумажником.

Она с минуту шарит по его одежде. Нужно было взять латексные перчатки, но я не силён в этом, да и невозможно предусмотреть всё сразу. Наконец, у неё в руках оказывается 9-мм «Глок» и дешёвый бумажник с черепом и скрещёнными костями на лицевой стороне. Я кладу их на пол рядом с лампой. Затем беру клетку из колючей проволоки и подношу к нему.

— Не подержишь его для меня прямо?

Кэнди хватает Мэтью за волосы и тянет вверх, пока он не оказывается на коленях. Я надеваю проволочную спираль ему на голову, а Кэнди пинает его ботинком, так что он оказывается лежащим в мыле, завёрнутый в клетку.

— Если ты думал, что стекло это плохо, попробуй порезвиться в этом, — говорю я ему.

Он издаёт пару тихих вздохов, но ничего не говорит в ответ.

— Сейчас я на несколько минут выйду. Я не хочу, чтобы ты беспокоил лягающую фею, пока меня не будет.

Я протягиваю ей кусачки.

— Будешь слишком много болтать, — у неё есть моё благословение отрезать тебе язык.

Кэнди улыбается мне. Ей нравится играть в переодевания и в роковую женщину. Не думаю, что она причинит ему вред, пока меня не будет, но и милой она тоже не будет. Я кладу пистолет и бумажник Мэтью в карман и натягиваю капюшон.

— Милая, я схожу за молоком и яйцами. Вернусь через пару минут.

Она посылает мне воздушный поцелуй, и я ухожу. В паре кварталов от квартиры на Беверли есть аптека. Это несколько минут ходьбы. Начинает накрапывать мелкий дождик. Рановато для этого времени года. Я закуриваю и курю, пока дождь не усиливается, а по улице не прекращается пешеходное движение.

Аптека никак не обозначена на задней стороне здания, но там лишь одна дверь облеплена камерами наблюдения и наклейками о наличии сигнализации. Я плотнее натягиваю капюшон, чтобы были видны только мои глаза, и вышибаю дверь. Срабатывает сигнализация. Мне нужно работать быстро.

Я перепрыгиваю через прилавок и направляюсь вглубь аптеки. По большей части я хочу устроить беспорядок и взять немного викодина и/или оксиконтина[151]. Нахожу пару флаконов викодина на верхней полке в глубине. Забираю оба. Засовываю один в карман, а второй вскрываю, рассыпая таблетки по полу. На обратном пути через прилавок я оставляю пистолет Мэтью. Бросаю его бумажник в переулке.

Вернувшись в квартиру Аллегры, я открываю флакон с викодином, крошу несколько таблеток и посыпаю порошком Мэтью. Оставшийся флакон кладу ему в карман, затем снимаю перчатки и засовываю в свой карман.

— На улице дождь, — говорит Кэнди.

— Прямо как в хорошем фильме нуар, правда, Мэт?

Он поднимает на меня взгляд с пола.

— Что ты сделал?

— Всего лишь вломился в аптеку. Взял немного наркотиков и оставил на месте преступления твой пистолет и бумажник.

— Блядь, — говорит он. — Сука, блядь, ебать твою мать.

— Да он, вроде поэт, — говорит Кэнди.

— Вроде, но не совсем.

Мэтью машет головой.

— Это не прокатит, ты же знаешь. Тот парень, что рассказал мне о тебе, он всё исправит.

— И кто же это?

Мэтью пытается повернуться набок, но это слишком больно.

— Достань мой телефон и позвони ему. Он хочет поговорить с тобой. Просто нажми на самый последний номер.

Я ставлю ногу на его клетку и переворачиваю его на спину. Он стонет. Достаю телефон из кармана его куртки, открываю и набираю появившийся номер.

Раздаётся пара гудков, и кто-то, растягивая слово, произносит: «Алло?».

— Кто это?

Пауза.

— Это ты, Старк? Как поживает мой любимый эльф?

Я узнаю голос. Это маршал США Ларсон Уэллс, бывший член ныне не существующей Золотой Стражи, организации, которой он руководил с Аэлитой. Если бы его не выдала манера растягивать слова, то выдало бы то, как он произнёс «эльф». Точно так же деревенщина произносит слово «педик».

— Как делишки, малыш? Был чем-то занят?

— У меня такое чувство, что ты это знаешь.

— Отчасти. Ты заводил дружбу с лучшими из лучших. Слышал, ты чаёвничал с Норрисом Ки?

— Я убежал от каких-то стрелков и прямо в лапы Ки, если ты это имеешь в виду. Парень был тот ещё тип.

— А почему бы и нет? Это привилегия миллиардера.

— Только не говори мне, что ты связан с этим парнем.

— Не связан. Он просто неравнодушный гражданин, который хочет поступать правильно по отношению к своему штату и своей стране.

— Хотел.

— В смысле?

— Он мёртв.

— Как?

— Он преследовал меня в Килл-сити и думал, что сможет подкупить всех психов внутри.

— Чёрт. Он мог оказаться очень полезным.

— Для чего?

— Для нового проекта. Вот почему я хотел поговорить с тобой. Я хочу, чтобы ты снова поработал на меня.

— Потому что всё так хорошо получилось в первый раз?

— Помнится, ты вынес приговор своей части магов-жуликов и эльфов-злодеев.

Это правда. Некоторое время назад я работал охотником за головами для Золотой Стражи. Я был без дела после того, как убил большинство причастных к убийству Элис и отправил в Ад Мейсона Фаима. Меня всё ещё переполняла несфокусированная ярость, и мне надо было на кого-то её выплеснуть. Худу-долбоёбы в то время казались неплохой идеей. Это во время работы на Уэллса я убил ту юную вампиршу Элеонору Вэнс. Просто тупого подростка. Ну, да, она пыталась сжечь меня из огнемёта, но, в конце концов, она просто перенервничала, как и я.

— Собираешься нанять в команду мечты Аэлиту? — спрашиваю я.

— Нет. Она пошла против течения. Эта её святая вендетта сделала её бесполезной для любой работы Службы Маршалов.

— Рад это слышать. Она тоже мертва.

Уэллс с минуту молчит. Когда-то давно он был влюблён в Аэлиту. Когда она была ещё просто фанатичкой, а не ебанутой на всю голову святошей.

— Ты это сделал?

— Хотел бы я поставить себе это в заслугу. Но я видел, как это случилось, и ничуть не жалею. От себя лично хочу добавить, что ты будешь рад узнать, что убивший её человек тоже мёртв.

— И кто это?

— Медея Бава.

Он смеётся.

— Они обе действительно мертвы? Где тела?

— На дне Тихого океана.

Ещё один холодный смешок.

— Забавно?

— Ещё как. Какую пользу я получу от работы с тобой? Комрама у меня. На самом деле, ты должен работать на меня.

— Но ты ведь не знаешь, как пользоваться этой штукой? Такую информацию трудно найти, даже тому, у кого есть такие друзья, как Француз и отец Травен.

— Не говори о Травене.

— О, так он тоже умер? Ты размяк. Раньше мёртвые люди тебя не особо волновали.

— Ну, у него осталась моя копия «Кэт Баллу»[152], которую он так и не вернул.

— Смешно. Ты всё такой же забавный парень.

Кэнди смотрит на меня с выражением какого-хуя. Я поднимаю руку, призывая её сохранять терпение.

— Знаешь, я пару раз использовал Шар Номер 8. Я смогу выяснить, как снова его задействовать.

— Достаточно уверенно, чтобы сразиться с ордой разъярённых дьявольских богов? — Я ничего не отвечаю, поскольку мы оба уже знаем ответ. — Пусть прошлое останется в прошлом. Сейчас мы нужны друг другу. У тебя есть сила, а у меня инфраструктура, чтобы драться с этими пробирающимися в наш мир нечестивыми ублюдками. Работай на новую Золотую Стражу. Мы снова вместе и полностью финансируемся Национальной Безопасностью.

— Если я соглашусь, ты станешь мне платить.

— Конечно. Те же условия, что и прежде.

— Неверно. У меня в заднем кармане Шар Номер 8. Полагаю, это делает меня чем-то вроде оборонного подрядчика. И мне должны платить соответствующим образом, в смысле, чудовищно переплачивая.

— Для подобных вещей есть свои правила.

— Мне надоело слушать о чужих правилах. Нарушь правила. Ты понятия не имеешь, чего стоило вернуть Комраму.

— Ты позволишь этой своей красивой девушке умереть, если не сможешь выдавить из правительства США шантажом ещё несколько долларов?

— Плати мне или можешь сражаться с Ангра вилами и факелами.

— И сколько ты хочешь?

— Кое-кто предлагал мне за него миллион долларов. Сделай подобное предложение, и мы оба твои.

— Ты же знаешь, что я не могу этого сделать.

— Я специалист по оружию. Скажи им, что я изобрёл ядерный водяной шар или что-нибудь такое.

— Ты же это имел в виду? Что из-за денег уничтожил бы мир?

— Чем больше такие как ты, говорят мне, что мне чего-то нельзя, тем больше мне этого хочется. И ты забываешь ещё кое-что.

— И что же?

— У меня есть ключ от Комнаты Тринадцати Дверей. Моя подружка, о которой ты так беспокоишься… мы можем спрятаться там. Бог не может туда проникнуть. Люцифер не может туда проникнуть. Держу пари, и Ангра не могут. Мы можем пить шампанское в моём маленьком бомбоубежище, пока вы будете служить закуской для демонических псов.

Уэллс ничего не говорит. Кэнди подмигивает мне. Мэтью не понимает, какого хуя здесь происходит.

— Возможно, я смог бы сделать гонорар за консультации в сотню тысяч долларов.

— Даже и близко не подходит.

— Полторы.

— Девять.

— Две с половиной.

— Восемь.

— Четыре.

— Семь.

— Пять.

— Шесть с половиной.

— Пять с половиной.

— Договорились, — говорю я.

— Мне нужно будет согласовать это с Восточным побережьем.

— Передай им, что, если кто-нибудь попытается обмануть меня, Комрама исчезнет вместе со мной и моими людьми.

— Дай мне поговорить с этим парнем, — кричит Мэтью.

Я включаю громкую связь и протягиваю к нему.

— Мистер Уэллс? Это Мэтью.

— Мэтью? Ты ещё жив? Старк действительно размяк.

Мэтью хмурится. Он не встречает сочувствия, на которое рассчитывал.

— Послушайте, мистер Уэллс, этот псих подставил меня. Он ограбил аптеку и оставил там мой бумажник.

— И пистолет, — добавляю я.

— Пистолет? Мэтт, ты же знаешь, что тебе не положено носить огнестрельное оружие. Ты только что нарушил условия своего досрочного освобождения.

— Мне нужна была защита. Вы сказали, что позаботитесь обо мне.

— Я велел связаться с твоей бывшей и использовать её, чтобы добраться до Старка. А не преследовать и терроризировать девушку. Что касается Службы Маршалов, вы аннулировали условия нашего соглашения, и у нас больше нет обязательств перед вами.

— Вы не можете бросить меня подобным образом на произвол судьбы, — говорит Мэтью.

— Думаю, он может, — говорит Кэнди.

— Мы закончили, Мэтью. Старк, отключи громкую связь.

Я нажимаю кнопку и подношу телефон обратно к уху.

— Мне потребуется несколько дней, чтобы уладить с Вашингтоном ситуацию с твоей оплатой.

— Не торопись. Это всего лишь конец света. В любом случае у тебя есть мой номер.

— Конечно, приятель.

— Перезвони до начала рождественских распродаж. Мне нужен новый телевизор с плоским экраном в спальню.

— Ты уверен, что не убивал Аэлиту?

— Хотел бы, чтобы это был я, но нет, я этого не делал.

— Жаль. Если бы у тебя были средства, я бы уважал тебя больше.

— Это мне кое-что напомнило. Раз я работаю со Стражей, вы ведь уладите мои недоразумения с полицией Лос-Анджелеса?

— Если прекратишь угонять столько богом проклятых машин.

— Маршал Уэллс. Никогда раньше не слышал, чтобы вы упоминали имя Господа всуе. Стыдитесь.

— Дай, я сам побеспокоюсь о себе и о Господе.

— А сможешь достать мне служебную машину? Или помочь легализовать адовский супербайк?

— Чего легализовать?

— Позвони, когда получишь ответ по деньгам. Если всё получится, может, удастся провести праздники вместе.

— Представь мой восторг.

— Я собираюсь отпустить этого идиота прямо сейчас. Ты не против?

— Делай что угодно с этим мешком дерьма.

— Доброй ночи, маршал.

Тишина в трубке.

— Мэтью, — говорю я. — Кажется, у тебя только что закончились друзья. На твоём месте первое, о чём бы я подумал, это убраться из Калифорнии. Прости, что забрал твой кошелёк и все твои деньги.

— Я отплачу тебе за это, — говорит он.

— Осторожнее, сынок. Я вот-вот стану сотрудником федеральных правоохранительных органов. Тебя отправят в Гуантанамо[153] за угрозы порядочным людям вроде меня.

Я киваю Кэнди и выключаю лампу. Бросаю кусачки на брезент рядом с Мэтью.

— Не стесняйся, освободи себя, — говорю я. — И лучше поспеши. Копы уже должны быть в аптеке, а я вроде как оставил след из таблеток оттуда сюда. Будем ждать тебя на страницах комиксов, Мэтт.

Мы уходим, и я закрываю за собой сломанную дверь.

— Ты же на самом деле не оставил след из таблеток до квартиры? У Аллегры могут быть неприятности.

— Нет, но Брейниак[154], что в квартире, об этом не знает. Как бы то ни было, если он вообще освободится от проволоки, я даю ему сорок восемь часов, прежде чем он вернётся в тюрьму.

Дождь немного утих. Просто медленно моросит. Может, глобальное потепление смоет Лос-Анджелес раньше, чем это сделают Ангра.

— Я сплю с гангстером, — говорит Кэнди.

— Богатым гангстером.

— Едем домой, Дж. Эдгар. У нас снова есть деньги ломать мебель.

Я бросаю «Эскалейд» напротив «Пончиковой Вселенной», и мы с Кэнди идём домой под дождём, как на стоковой фотографии с поздравительной открытки. Когда я открываю входную дверь в «Макс Овердрайв», Касабян хромает к нам так, будто у него хвост горит, глядя наверх и говоря шёпотом. Дождь охладил город, но он весь бледен и вспотел.

— В чём дело?

Он оглядывается через плечо.

— Они наверху. Я сказал им, что это ваша комната.

— Кто? — спрашивает Кэнди.

Касабян пятится за стеллажи с видео, образующие стены его спальни-трущобы.

— Ваши дела. Не хочу участвовать в этом дерьме.

Мы с Кэнди смотрим друг на друга. Она достаёт нож, а я «Кольт». Заходим в спальню. Самаэль сидит на кровати и пьёт пиво Касабяна. Мистер Мунинн сидит во вращающемся кресле возле рабочего стола и пьёт кофе из керамической кружки «Макс Овердрайв». Чертовски надеюсь, что Касабян вымыл её, прежде чем дать ему.

— Привет, Самаэль, — говорю я. Он приветственно поднимает пиво. — Добрый вечер, мистер Мунинн.

Тот с минуту молчит. Я поворачиваюсь к Кэнди.

— Почему бы тебе пока не спуститься и не составить компанию Касабяну?

— С тобой всё будет в порядке?

— Нет, не будет, — говорит мистер Мунинн. — Ничего не в порядке, юная леди.

Кэнди останавливается в дверях.

— Ступай. Увидимся через несколько минут, — говорю я ей.

— Не волнуйся. По крайней мере, сегодня вечером не будет ни потопа, ни молний. Мы просто поговорим, как разумные существа, — говорит мистер Мунинн.

— Это не относится как минимум к одному из нас, — произносит Самаэль, глядя на меня.

Мистер Мунинн ставит свою кружку с кофе на стол.

— Ты не помогаешь ситуации.

— Просто пытаюсь прояснить, на чьей стороне каждый из нас, — отвечает Самаэль.

— Исхожу из того, что ты здесь, потому что на моей стороне.

— Конечно, Отец. Но мне кажется, я знаю некоторые аргументы Старка, и в этот раз они не совсем неприемлемы.

— Отлично. Тогда послушаем, что он скажет в своё оправдание.

— Я не отдам вам Отца Травена, — говорю я.

Мунинн смотрит на Самаэля.

— Это не аргумент. Это утверждение. Где здесь аргумент?

— Старк, ты не мог бы рассказать нам что-то в пользу Отца? — спрашивает Самаэль.

— Я не знаю, что ещё сказать. Мне жаль, что пришлось сделать то, что я сделал, так, как я это сделал, но я не позволю Травену вернуться в Ад.

— И ты полагаешь, что это твоё решение? — спрашивает мистер Мунинн.

— Пока он в Комнате, да.

Мистер Мунинн закидывает ногу на ногу. Сплетает пальцы.

— Что я имею в виду, — говорит Самаэль, — так это то, что, возможно, сначала тебе стоит обосновать причины, почему ты забрал Отца Травена.

Я пытаюсь сложить всё воедино в голове, прежде чем что-то сказать.

— Это нечестно, — говорю я. — Отец опубликовал книгу. Тоже мне, проблема. За эти годы из-за твоей книги у многих людей были неприятности. Ты заслуживаешь быть проклятым за это?

— Ты забываешь, Старк. Я и есть в Аду. Ты меня туда отправил.

— А ты согласился.

— Снова меня одурачил. Я думал, что могу доверять тебе. Ты большое разочарование.

— Чего ещё ты хочешь от Мерзости?

Мистер Мунинн отмахивается от этого замечания.

— Пожалуйста. Это не оправдание.

— Тебя не волнует, что я Мерзость, не так ли? Всегда было всё равно.

Самаэль улыбается. Мистер Мунинн кивает.

— Я понял твою уловку. Ты ухватился за то, что я, по сути, отрицаю твой статус «Мерзости». Если так, почему бы мне с той же логикой не отрицать, что твой друг Отец написал эту оскорбительную книгу?

— Ну, так? Почему бы и нет?

— Потому что всё не так просто, правда ведь? Ты всё усложнил, похитив его прямо из-под моего, Люциферова, носа. Знаешь, как я при этом выгляжу?

— Конечно. Мы все трое знаем, как дерьмово быть Люцифером.

— И всё же ты это сделал.

— Может, я немного поспешил. Ладно. Прости. Порази меня молнией.

— Молнии посылает Бог. А здесь только мы, Дьяволята, — говорит Самаэль.

— Тогда ткни в меня вилами. Слушай, если бы я пришёл к тебе и попросил душу Травена, ты бы мне её отдал?

— Нет, конечно.

— Почему?

— Почему? Потому что существуют правила, которые образуют Вселенную. Не все из них могут нам нравиться, но без них была бы анархия, и ничего бы не работало.

— И сейчас ничего не работает.

— Не надо мелодраматичности.

— Ты счастлив? Я счастлив? Он счастлив? — спрашиваю я, указывая на Самаэля. Тот делает глоток пива.

— Назови мне хоть одно счастливое существо в этой Вселенной. Не можешь?

— «Не называй человека счастливым, пока он не умер», — цитирует Самаэль.

— Марк Аврелий?

Он цыкает.

— Эсхил. Греческий драматург. Ты что, не читал ни одной из тех книг, что я тебе оставлял?

— Помню ту, где Любопытный Джордж[155] собирался стать пожарным.

— Возвращаясь к обсуждаемой теме, — говорит мистер Мунинн. — Старк, мы уже обсуждали это раньше. Ты хочешь, чтобы я принял чью-то сторону в религиозном диспуте между старой Церковью Ада и новой. Хочешь, чтобы я сделал человечество счастливым, радостным и свободным от распрей. Хочешь, чтобы я угодил всем существам.

— А ты не должен?

— Где в этом сценарии свобода воли? Возможность делать выбор, хороший или плохой?

— Ты никогда не давал ангелам свободу воли. Вот почему этот восстал, — говорю я, указывая на Самаэля. — Возможно, это ещё одно правило, которое тебе следовало нарушить.

Самаэль отводит взгляд. Ему не хочется быть втянутым в этот спор.

— Как я однажды уже тебе сказал, ты не знаешь, каково это — быть правителем, и уж тем более, божеством.

— А ты? Ты действительно божество, или гностики были правы, и ты просто демиург, смотритель, который прыгнул выше головы и не может поддерживать работу сортира?

— Вопрос оскорбителен.

— Это не ответ.

— Я не должен перед тобой оправдываться.

— Перед кем? Старком или Мерзостью?

— Полагаю, перед обоими.

— Тебе же известно, что и Деймус, и Мерихим против тебя? Они такие же плохие, как Аэлита. Только хитрее.

Он пристально смотрит на меня.

— Почему ты так думаешь?

— То, что я видел и то, о чём размышлял. Эй, есть одна хорошая новость. Аэлита мертва.

Мистер Мунинн откидывается в кресле. Кладёт локти на подлокотники.

— Мне жаль это слышать. Она была трудным ребёнком, но когда-то была одной из самых близких ко мне.

— Ты мог бы сказать, что у нас, мятежных ангелов, было трудное детство, но я виню в этом видеоигры, — говорит Самаэль.

— Тише, ты. Почему бы тебе не отправиться домой и не проверить, как там дела во дворце? — говорит мистер Мунинн.

Он смотрит на меня.

— Здесь становится слишком тесно.

Самаэль выглядит разочарованным.

— Ты сказал, что я могу пойти с тобой. Мы говорим со Старком. А не с Марией Магдалиной.

— Ну, от тебя никакой помощи, так что, пожалуйста, не отклоняйся от темы.

— Так точно, сэр.

— Итак, Аэлита по-прежнему одна из твоих детей, — говорю я.

— Конечно. Как и Самаэль, даже в худшую свою бытность. Как и ты. Как и всё человечество.

— Давай просто на этом и сосредоточимся. Аэлита — твоё дитя. Самаэль — твоё дитя. Мерихим и Деймус — твои дети.

— Да. Все мятежные ангелы — мои дети.

— Тогда ты один из тех ублюдков, что жестоко обращаются с детьми.

— Прошу прощения? — спрашивает Мунинн. Снаружи гремит гром.

— Я Мерзость. Немного не такой, как все, не так ли? Я представляю обе стороны и ни одну из сторон спора. И у меня есть для тебя решение.

— Чего?

— Твоих страданий. И страданий твоих детей.

— Пожалуйста, просвети всех нас откровением Святого Старка.

— Закрой Ад.

Самаэль сминает пивную банку и рыгает.

— Прошу прощения.

Этот хер с самого начала знал, к чему я клоню. Он хотел, чтобы я сказал это первым.

— Говорю тебе, как экс-Люцифер, как тот, кто видел, насколько несчастны не только проклятые, но и сторожащие их ангелы. Выключи свет. Скатай ковры и запри двери. Что бы ты ни задумывал, когда бросал туда мятежников, ты своего добился. Ад не стал для падших ангелов искуплением. Он создал крупнейший в истории культ самоубийств. Вот почему генералы согласились с идиотским планом Мейсона Фаима штурмовать Рай. Они знали, что он провалится, и Небесные армии уничтожат их. Суицид руками копов.

Мистер Мунинн берёт свой кофе. Делает глоток и морщится. Тот остыл. Он проводит над ним рукой, и кофе снова горячий. Он делает ещё глоток.

— Отличный трюк, — комментирую я.

— Ты собираешься указать, как слаб я теперь, когда разделён на части? Не беспокойся. Я ощущаю это каждый день.

— Я вчера повстречал Нефеша.

Мистер Мунинн кивает.

— Да, он мне всё рассказал. Мой брат прибыл, чтобы побыть со мной.

— И со мной, — вставляет Самаэль. — Два отца в одном доме. Можешь себе представить мою радость?

— Так что скажешь, мистер Мунинн? Как насчёт закрыть Ад?

Он качает головой.

— Признаюсь, я подумывал об этом. Не знаю, как всё это устроить. Что делать с теми ангелами, которые всё ещё хотят восстать? Что делать с заблудшими душами? Будучи разделённым, я даже не знаю, хватит ли у меня вообще сил это сделать.

— Теперь у тебя есть Нефеш в помощь. Возможно, вдвоём вы справились бы с этим.

— Это безумная идея, чтобы рассматривать её как реальность. Уничтожение Ада — это абстрактная концепция. Философская дискуссия. Не более того.

— Нет, если ты этого не захочешь. Ты можешь воплотить её в жизнь.

— Это глупость.

— Ты можешь это сделать и дать ангелам немного свободы воли. Не тащи никого из них обратно на Небеса. Оставь врата Ада открытыми, и путь те, кто хочет вернуться с тобой, уходят, а те, кто захочет остаться в Аду, остаются. И придумай что-нибудь получше, что делать со всеми этими проклятыми душами. Сколько из них там по формально схожим с Отцом Травеном причинам?

— Всё это очень романтично и прочувствованно, Старк, но мне бы хотелось указать на один изъян в твоём аргументе, — говорит Самаэль. — Ты, наверное, заметил, что я больше не на Небесах. Как и многие ангелы. Ад становится весьма перенаселённым местом, и не только мятежниками и заблудшими душами.

— Ангелы в массовом порядке бегут с Небес, — говорит мистер Мунинн. — Руах с каждым часом становится всё менее рациональным.

— Как видишь, хотя твой аргумент «распахни ворота» имеет определённые преимущества, его невозможно реализовать, пока к Руаху не вернётся здравомыслие, или пока он не будет смещён с поста Небесного настоятеля. Да и, в конце концов, весь этот спор может оказаться академическим, — добавляет Самаэль.

— Ангра, — говорю я.

Самаэль кивает.

— Ангра.

— Ангра, — повторяет мистер Мунинн.

— Ты нарушил некоторые правила, когда отобрал у них Вселенную. Можешь нарушить и одно маленькое правило ради Отца Травена.

— Нет, — говорит мистер Мунинн.

— Мне кажется, это «мексиканский тупик»[156]. Разве что ты не собираешься швырнуть меня в огненное озеро или что-нибудь в этом духе.

Мистер Мунинн корчит гримасу.

— Тебе бы это понравилось. Идеально подошло бы к твоему комплексу мученика.

— Тогда, что будем делать?

— У меня есть встречное предложение. Компромисс.

— Валяй.

— Элефсис. Место добродетельных язычников. Это самое цивилизованное место в Аду. Там полно интеллектуалов и философов. Лучших представителей древнего мира. Думаю, твой Отец Травен отлично бы туда вписался.

— Ага, — отвечаю я. — Я всегда ненавидел Элефсис тоже. Он мне кажется ещё одной дерьмовой формальностью. Почему они виноваты в том, что ничего не слышали о твоей религии, когда ещё в неё верили что-то типа порядка девяти человек?

— Слово было здесь, на Земле. Всё, что от них требовалось, это следовать ему.

— Давайте не будем затевать ещё один спор, — говорит Самаэль

— Спасибо.

— Моим ответом на Элефсис будет: спасибо, но нет. Травен не останется нигде в Аду.

— Ты что, совсем не уважаешь правила?

— Конечно, уважаю. Когда в них есть смысл. Но в некоторых его нет, а другие устарели. Ты продолжаешь твердить, что не можешь изменить правила. Брехня, чувак. Ты написал эти правила. Ты можешь нарушить их или переписать так, как тебе заблагорассудится.

— Это вопрос как силы, так и желания, и я не уверен, что в данный момент обладаю и тем и другим. И никто, кроме него, — продолжает он, глядя на Самаэля, — никогда прежде не давил на меня и не разговаривал со мной подобным образом.

— Я не пытаюсь доставать тебя, мистер Мунинн. Ты знаешь, что нравишься мне. Ты классный парень, и все эти годы заботился о мертвецах под Лос-Анджелесом. Но сейчас ты ошибаешься и знаешь это. Никто из присутствующих здесь никогда не хотел быть Люцифером. Ты можешь сделать так, чтобы больше вообще не было Люциферов.

— Сейчас не время для этой дискуссии, — отвечает он.

— Возможно, у меня есть идея, — говорит Самаэль. — Компромисс для вас обоих.

— Я слушаю, — говорит мистер Мунинн.

— Старк, как мы оба отметили, Небеса больше не то место, куда можно отправлять кого-то, так что твоё спасение Отца Травена, хотя и было смелым, но несвоевременным. И Отец не разрешит ему отправиться в рай. Так что делать с душой, которую одна сторона не отпускает в Ад, а другая не пускает на Небеса?

— И что же? — спрашиваю я.

— Голубые Небеса.

— Ты имеешь в виду лимб?

— Самый приятный из лимбов, которые ты когда-либо видел, — говорит Самаэль.

Голубые Небеса — это место вне времени, в буквальном смысле. Их настоящее название переводится как «Заточённые Дни». Это часть Вселенной, отделившаяся от нормального времени и пространства в 1582 году, когда Папа Григорий перешёл со старого юлианского календаря на христианский. Пятнадцать дней внезапно были стёрты из бытия. Но на самом деле они никуда не делись. Они существуют сами по себе как Заточённые Дни. Голубые Небеса.

— Ты когда-нибудь бывал там? — спрашивает Самаэль.

— Ты же знаешь, что нет. Ангельская часть меня была, но остальная часть не может вспомнить, на что это похоже. Полагаю, у меня есть общее ощущение, что это было довольно приличное место. Я даже не знаю, как попасть туда.

— Через Комнату, идиот, — отвечает Самаэль. — Полагаю, через Дверь Пьяной Вечности.

— Откуда ты знаешь?

— Когда твой ангел отделался от тебя, он разговаривал во сне.

— Что, и ты склонялся над ним и слушал? Извращенец.

— Ты можешь избавить мальчика от Дьявола, но не Дьявола от мальчика, — отвечает он.

Мы оба смотрим на Мунинна. Он выглядит погружённым в свои мысли.

— Если бы я согласился отпустить Отца Травена, ты бы отдал мне Комраму Ом Йа? — спрашивает он.

Это ставит меня в тупик. Сперва я даже не знаю, что ответить. Не думаю, что Нефеш хотел бы приблизиться к этой штуке.

— Нет, — говорю я. — Но обещаю, что использую её против Ангра и буду сражаться с ними до конца.

— Тогда ответ — нет.

— Позволь предложить тебе другой компромисс, — говорю я.

— Хорошо.

— Отпусти Отца Травена, и я вернусь в Ад и останусь там. Снова буду Люцифером.

— Ха! — восклицает Самаэль.

Глаза мистера Мунинна становятся чуть шире. Хотел бы я уметь читать ангелов так же, как могу читать людей. Никогда не знаю, о чём думают эти уёбки. К Богу это относится вдвойне.

— Ты и правда это сделаешь?

— Если могу взять с собой Кэнди, то да.

Мистер Мунинн качает головой.

— Ты само определение понятия «трудный ребёнок».

— А как насчёт меня? — спрашивает Самаэль.

— Вы оба бесите меня.

— Это дар, — говорю я. — Ну?

— Что я могу сказать? Ты был не худшим мыслимым Люцифером, но был очень близок к этому. Нет, ты не вернёшься в качестве смотрителя Ада. Но я впечатлён твоим предложением, хотя не вознаграждаю тебя за него. Я защищаю Ад от твоих причуд. Оставь себе Отца Травена. Отправь его в Голубые Небеса. И на этот раз ты будешь у меня в долгу.

— Круто.

Я протягиваю руку. Мистер Мунинн пожимает её. Это не счастливое рукопожатие. Даже не сердитое. Усталое. Вот что делает с тобой должность Люцифера. Он одаривает меня лукавой улыбкой, достойной Самаэля.

— Надеюсь, никто не в обиде за ситуацию с «Шато Мармон», — говорит он.

— Нет. Я знал, что так будет. Я довольно глубоко запустил руку в банку с печеньем.

— Это точно, сынок. Это точно. Ну, я пошёл.

— Почему бы тебе не остаться? Мы собирались попробовать и поесть последние блюда из «Шато», но, похоже, потеряли самообладание. Думаю, мы чего-нибудь закажем.

Мунинн делает последний глоток кофе.

— И именно поэтому ты в обозримом будущем не станешь Люцифером. У тебя не самая логичная трудовая этика. Я немедленно отбываю обратно, чтобы заняться делом. Самаэль?

— Я скоро присоединюсь. У меня есть несколько вопросов, которые надо обсудить со Старком.

— Тогда увидимся дома.

И он удалился. Исчез. Как Бог. Я смотрю на Самаэля.

— У нас есть вопросы?

Он машет головой.

— Нет, конечно. Мне просто нужно отдохнуть от дома, милого дома. Дворец переполнен возвышенным и святым.

— И ты привык, что у тебя есть собственные апартаменты.

Он достаёт «Проклятие» из золотого портсигара. Предлагает и мне. Я беру.

— Ты должен признать… к этому привыкаешь.

Я киваю, прикуривая от предложенной зажигалки.

— На юге до чёртиков скучно. Думал, может, позволишь мне снова покопаться в твоей видеоколлекции.

— Не стесняйся. Похоже, больше никто не хочет ничего брать напрокат. Ну, несколько вампиров, но это не очень долгосрочная бизнес-модель.

Он берёт пакет «Макс Овердрайв» и начинает спускаться по лестнице.

— Специализация. Дай людям то, что никто другой дать им не может. Вот способ держаться на плаву.

— Не уверен, что что-то ещё осталось при засилье потокового видео и торрентов.

Самаэль пожимает плечами.

— Поищи усерднее. Посоветуйся с молодыми ведьмами. Может быть, вместе вы сможете придумать пару-тройку потерянных фильмов.

— Неплохая идея. Мне всегда хотелось посмотреть полную версию «Лондона после полуночи»[157].

— Отличная идея, с чего начать.

Я сижу и курю. Всё было слишком близко. Может, мистер Мунинн и не так силён, как прежде, но, скорее всего, всё ещё может превратить меня в плесень на коврике в душевой. Но я сдержал данное Травену обещание. Возможно, я навещу Голубые Небеса вместе с ним. Посмотрю, что там к чему. Туда нелегко попасть, если идти не через Комнату, так что все, кто там есть, должны быть из клуба умников с высоким IQ. Определённо это место как раз для него. Но не для меня. И всё же, у меня давненько не было отпуска. Ад, уж точно, не в счёт. Может, возьму туда Кэнди на выходные, просто чтобы проветрить голову и снова быть в состоянии переварить сделку с Уэллсом.

— Тук-тук.

Это Кэнди.

— Могу войти?

— Конечно.

— Знаешь, Дьявол крадёт все твои итальянские и японские фильмы ужасов.

— Бывший Дьявол, дорогая. Пускай. Сегодня вечером он спас наши с Отцом Травеном задницы.

— Лиаму не нужно вечно оставаться в Комнате?

Я качаю головой.

— Завтра я отправляю его в Голубые Небеса.

— Где это?

— Точно не знаю. Там должно быть мило. Тебе стоит пойти с нами и посмотреть, на что это похоже.

— Ладно. Так что, это всё? Бог заходит поспорить, и ты получаешь всё, что хочешь?

— Вряд ли. Но достаточно. И теперь я у него в долгу.

— Он захочет Комраму.

— Ага, но знает, что не получит её. И это означает, что всё будет намного сложнее.

Она обнимает меня за плечи.

— Мы справимся, когда придёт время.

— Спасибо.

Я встаю и бросаю сигарету в остатки кофе мистера Мунинна.

— Могу я сказать Бриджит, что Лиам выбрался из Ада?

— Не вдавайся в подробности, но да. Почему бы и нет?

— Она поймёт, что это был ты.

— Нам нужно заказать еду, чтобы отпраздновать.

— Отличная идея. Что закажем?

— Вы с Касабяном решите. У него здесь миллион меню с доставкой. Мне нужно позвонить.

Я провожаю её до лестницы и кричу вниз.

— Эй, Самаэль. Не останешься на ужин?

— А пончики будут? — спрашивает он.

— Нет.

— Тогда останусь.

Кэнди начинает спускаться по лестнице, а я возвращаюсь в спальню и закрываю дверь. Достаю телефон и прокручиваю старые номера входящих вызовов, пока не нахожу нужный.

— Алло? Кто это? Мне ваш номер незнаком.

Это мужской голос. Смутно знакомый. Он уже звонил мне однажды, когда был одержим.

— Поговори со мной, Мерихим.

— Кто? Думаю, вы ошиблись номером.

— Ну же, Мерихим. Я знаю, что ты уже бывал в голове этого парня. Вернись и поговори со мной.

— Я кладу трубку.

— Поговори со мной.

Тишина в трубке, но собеседник не повесил трубку.

— Старк. Как приятно тебя слышать. Давненько не общались.

— Я соскучился по твоим дурацким звонкам. Потерял интерес доставать меня?

— Не совсем. Просто много работы здесь, внизу. Занят, занят, занят. А ты чем был занят?

— Убивал Аэлиту и Медею Баву.

— А я другое слышал. Что Баву убил священник.

— А-а. Так ты следишь.

— Всё становится проще. Используешь ключ. Вселяешься в людей. Может, ты заметил.

— Да. Это тобой был одержим Отец Травен.

— Конечно.

— Вот где у меня всё сошлось. Ты овладеваешь Травеном. Он отдаёт Шар Номер 8 Медее. Медея убивает Аэлиту, чтобы убрать ту с дороги. Это означает, что она может вернуться в Ад и отдать Шар Номер 8 Деймус. Она ключ ко всему происходящему. Последовательница богини, принесшей Комраму в эту Вселенную оттуда, где застряли Ангра. Он ей нужен для окончательного призыва.

— Взгляни на себя, рассуждаешь так, будто ещё не до конца пропил свои мозги.

— И всё это сводится к вашей, адовцев, одержимостью суицидом. Думаете, если Ангра вернутся, они уничтожат всё Мироздание и раз и навсегда избавят вас от страданий.

— Почему бы и нет? Отец не станет этого делать. Или не может. К кому ещё нам обратиться?

— Сегодня вечером я пытался спасти вас. Я чуть не уговорил его открыть Ад и позволить вам, ублюдкам, упорхнуть обратно на Небеса.

— Как там в той пословице? Чуть считается только с тапочками на копытцах?

— Подковы. Чуть считается только с подковами и ручными гранатами[158]. Ты прав. Но если вы, мудаки, потерпите ещё немного… Пусть мистер Мунинн — я имею в виду, Люцифер — договорится с Руахом, он может вновь открыть Небеса, и вам не придётся уничтожать всю грёбаную Вселенную.

— Обещания. Обещания. Мы разуверились в тебе, когда ты был Люцифером. Почему мы должны слушать тебя сейчас?

— Не знаю. Повод развеять скуку.

— Вот что я скажу тебе, мистер Сэндмен Слим. Ты действуй по своему плану, а мы — по своему, и посмотрим, кто успеет первым.

— Знаешь, у меня есть Комрама. Я использую его против Ангра. И вас.

— Игрушечное духовое ружьё против целой армии. Удачи. Это всё, зачем ты звонил? Я разочарован.

— Будь на связи, мудила. Я скучаю по этим беседам у камина.

— Поглядим. Это не так весело, когда ты хочешь, чтобы я звонил.

— Ладно. Иди нахуй. Если однажды ночью проснёшься мёртвым, не говори, что я не пытался сначала наладить отношения.

— До свидания.

— Адьос[159].

Я спускаюсь на первый этаж и вижу Кэнди, сидящей с Касабяном на его кровати, а между ними разложена минимум дюжина меню навынос.

— Где Самаэль?

— Он любезно вызвался сходить до угла за пивом. В дождь, — говорит Кэнди.

— Чёрт. Ему действительно не хочется возвращаться домой. Уже решили, что на ужин?

— Выбираем между индийской и тайской.

— Голосую за тайскую.

— На этот раз ты можешь оказаться в меньшинстве.

— Вот почему демократия умирает.

Я обхожу пустые стеллажи для фильмов и поправляю несколько футляров с DVD, в которых рылся Самаэль. Много воспоминаний в этом месте и на этих кусках пластика. На худой конец, мне ненавистна мысль о том, что Ангра нас уничтожат, потому что это перечеркнёт все эти произведения. Все эти безумные ужасы, боевики и красоту. Вселенная без Терренса Малика[160] и Лучо Фульчи[161] не стоит того, чтобы в ней жить. Должно быть, Ангра настоящие зануды. Теперь я ненавижу их ещё сильнее. Я беру «Пустоши» и возвращаюсь к Кэнди и Касабяну, которые всё ещё спорят, насколько острой должна быть заказываемая еда.

— Вопрос вечера. Если мы проиграем, какой фильм вы хотели бы посмотреть в конце света? Я голосую за «Хороший, плохой, злой».

— Унесённые призраками, — говорит Кэнди.

— Дочь заклинателя змей, лучшая порнуха с Бриджит Бардо, — говорит Касабян.

Я оглядываю «Макс Овердрайв». Свёрнутые постеры. Стеллаж с новинками. Пустые контейнеры с уценёнными фильмами. Похуй мир. Я убью Ангра, чтобы сохранить свои фильмы.

— Нам понадобятся ещё телевизоры, — говорю я.