Леонардо да Винчи - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Валентин Тихонович Дитякин (Начало книги) #1

МАЛЬЧИК

Н А

ГОРЕ

ВИНЧИ

СТАРЫЙ

ПУТЬ

КОЛУМБУ

ТАЙНАЯ

СНОВА

МИЛАНЕ

ПАПА

ГЕНИИ

notes

Леонардо да Винчи. Автопортрет. Рисунок.

Государственное Издательство Детской Литературы Министерства Просвещения РСФСР

Москва 1959

В этой книге рассказывается о замечательной жизни гениального итальянского художника и ученого Леонардо да Винчи (1452 — 1519).

Леонардо да Винчи жил и творил в эпоху итальянского Возрождения, о которой Фридрих Энгельс писал: «Это был величайший прогрессивный переворот из всех пережитых до того времени человечеством, эпоха, которая нуждалась в титанах и которая породила титанов по силе мысли, страсти и характеру, по многосторонности и учености».

Таким титаном эпохи Возрождения и был Леонардо да Винчи. Он вошел в историю человечества не только как художник и ученый, но и как инженер, строитель, писатель и архитектор.

Юный читатель с интересом прочитает эту книгу о гениальном художнике и ученом Леонардо да Винчи.

МАЛЬЧИК

Н А

ГОРЕ

ОЛНЦЕ поднималось все выше и выше. Становилось жарко. По узкой тропинке, круто взбиравшейся в гору, шли два мальчика. Первый, лет двенадцати — тринадцати, высокий, стройный, мускулистый, шел крепким, ровным шагом. Иногда он останавливался, внимательно осматривался вокруг и затем снова решительно шагал дальше. У него были правильные черты лица, большой широкий лоб, прямой нос и блестящие серо-голубые глаза.

Сзади, то отставая, то догоняя, шагал другой мальчик, поменьше ростом, послабее. На одном из крутых поворотов он жалобно протянул:

— Ну, Леонардо... И куда это ты все спешишь!..

Старший, казалось, не расслышал слов спутника. Не уменьшая шага, он шел дальше.

— Леонардо, не спеши... — продолжал умолять младший.

Он остановился и вытер рукавом пот, обильно струившийся со лба. Мальчик очень устал. Казалось, что он вот-вот упадет.

— И куда это ты мчишься? — ухватив руку старшего товарища, простонал он. — Ты идешь все выше и выше...

— Да, все выше и выше, — как бы в рассеянности, ответил Леонардо. Затем с внезапным оживлением продолжал: — Ты знаешь, как это хорошо подниматься все выше, видеть новые места, новые горы, ущелья, долины!.. Так легко дышится! Какое это счастье, что мы живем здесь, в горах!

— Счастье-то счастье, — уныло повторил Франческо, — но уж очень трудно лазить по горам. То ли дело найти хорошее местечко и залечь...

— Знаю, знаю, — прервал его Леонардо. — Тебе бы только хорошее местечко!

Почувствовав в его словах иронию, Франческо обиделся и нахмурил брови.

— Ну, милый Франческо, не сердись. Ведь ты знаешь, как я люблю тебя.

И действительно, Леонардо любил Франческо, любил, несмотря на то что они были противоположны по характеру. Леонардо был стремителен, настойчив, смел и решителен. Франческо — мягок, вял, сентиментален. Но их сдружила страстная любовь к птицам. Франческо был яростный птицелов и знаток птиц. Ради какой-нибудь редкой птицы он готов был, обливаясь потом, ползать по кручам, мог целыми часами лежать в кустах в ожидании момента, когда неосторожная птичка попадет в силок. Если добыча была хороша, Франческо забывал и огорчения и усталость.

Леонардо достаточно было утром крикнуть условное «пью-пью», как немедленно на пороге дома появлялся Франческо с неизменными клетками и силками на спине. Так было и в этот раз. Вот уже три года они посещали поляну, где Леонардо нашел настоящее «охотничье место». Здесь-то он и решил оставить Франческо.

— Вот где много птиц, — оказал он своему другу, а сам двинулся дальше.

— Леонардо, не уходи далеко!

Но Леонардо, не оглядываясь, полез напрямик, цепляясь за камни и кустарник.

Через полчаса Леонардо уже был на небольшой площадке, огражденной с одной стороны огромным столетним, разбитым молнией каштаном. Когда-то это могучее дерево гордо возвышалось над долиной своей широкой, ветвистой кроной. Теперь оно стояло сухое, с почерневшей, опаленной верхушкой, угрюмое, мрачное. Жизнь давно уже отлетела от него, и оно лишь напоминало о былом. Но сбоку, из трещины почерневшего ствола, сквозь толстую, огрубевшую кору пробивалась нежная молодая поросль.

Леонардо любил это старое дерево, эту молодую поросль, побеждающую смерть и разрушение.

С этой площадки открывался широкий горизонт. Далеко-далеко на восток протянулись цепи гор. Это могучие Апеннины, причудливые вершины которых резко вычерчивались на бесконечной синеве неба.

Внизу расстилались зеленые долины. На склоне горы темным пятном стояли пинии. Свободно можно было различить их кроны, как плоские крыши покрывающие теплую, ласковую землю. Кое-где долина желтела созревающими хлебами. Казалось, чуть нагнуться — и можно было услышать перешептывание тяжелых колосьев и крик перепелок. Дальше темнели виноградники, зеленели сады. По дорогам шли люди, катились тяжелые, на высоких толстых колесах повозки. Иногда луч солнца падал на шлем всадника, и тогда шлем сверкал так ослепительно, что глазам становилось больно.

Но больше всего Леонардо любил наблюдать полет орлов. Здесь, в никем не тревожимой тишине, они летали, свободно раскинув широкие крылья, медленно плавали в потоках теплого воздуха или, описывая круги, величественно поднимались к высокому синему небу.

Часами сидел Леонардо, не сводя глаз с могучих птиц. Как зачарованный, он следил за каким-нибудь орлом, вместе с ним совершая полет. Ему казалось, что это летит он сам. Леонардо вспоминал чудесные сказания древних об искусном мастере Дедале, который сделал крылья, и об Икаре, смело полетевшем к солнцу. И Леонардо казалось, что у него за плечами вот-вот вырастут крылья... Он подходил к краю площадки, острым, пронзительным взглядом всматривался в раскрывающийся перед ним беспредельный простор. Один взмах крыльями — и он полетит. Но крыльев нет!

«Надо сделать крылья! — думает он. — Но сейчас я еще не могу сделать их».

Леонардо отходит от края площадки.

Теперь его взгляд устремлен на запад.

Там, далеко-далеко, должно быть море. Его не видно, но в порывах ветра, дувшего оттуда, с запада, казалось, был слышен шум прибоя. Мечта уносит Леонардо к пустынному берегу неизвестной земли. Огромные пенистые валы катятся на песок. Недалеко от берега качается каравелла, а Леонардо в шлюпке, подскакивающей на волнах, спешит к берегу. Вот, воображает он, еще один взмах весел... Он прыгает на мокрый песок и с силой, властно вонзает в него древко знамени Флорентийской республики.

Площадка хороша еще и тем, что почти посреди нее лежит большой, совсем как стол, плоский камень. На него можно положить бумагу и рисовать. На поясе у Леонардо всегда связка бумаги. Рисовать — какое это неизъяснимое наслаждение! Вот чистый белый, чуть шероховатый лист. На нем еще ничего нет. И вот вначале неуверенная левая рука (он был левшой) начинает наносить штрихи, робкие и колеблющиеся. Потом рука уже бежит сама, движения ее становятся все увереннее, властнее: неясные, разбросанные штрихи соединяются в стройное целое. Уже видны очертания, можно узнать дерево — старый каштан. Верхушка его расщеплена. Сюда надо побольше тени — она почернела от огня. А здесь надо бы чуть-чуть той замечательной светло-зеленой краски, которую недавно привез из Флоренции дедушка, и листочки оживут, зазеленеют...

Проходит час, другой. Вокруг мертвая тишина, изредка нарушаемая далеким клекотом орлов да щебетом каких-то (Франческо-то наверняка их знает) птиц в чаще...

Но вот движения руки маленького художника становятся медленнее, карандаш все реже и реже касается бумаги. Леонардо внимательно вглядывается в рисунок.

— Нет, не выходит! — с досадой восклицает он.

На глаза навертываются слезы. Резким движением он комкает рисунок, яростно рвет его. Обрывки бумаги летят вниз, плавно кружась и цепляясь за кусты.

Но Леонардо терпелив и настойчив. Снова за работу. И снова проходит час за часом, и снова бумага покрывается штрихами, и так до тех пор, пока Леонардо, откинувшись назад, не скажет: «Ничего, все-таки это лучше».

«Но как трудно, как трудно!» — думает Леонардо. Вместо могучего дерева — что-то беспорядочное, уродливое. Листочки, такие нежные, так удивительно вырезанные, получаются на рисунке безобразными темными пятнами.

Еще хуже, когда пытаешься нарисовать пейзаж. На холодном, противном листе бумаги вместо всего богатства и красоты природы выступают какие-то однообразные линии, горы налезли друг не друга. На рисунке тесно, нечем дышать.

Может быть, бросить? Может быть, лучше заняться латынью да поучиться у отца искусству составления деловых бумаг и стать нотариусом?

Леонардо любит отца, уважает его труд, но стать самому нотариусом, когда мир так прекрасен, — нет, ни за что!

Говорят, что во Флоренции есть такие люди, которые учат рисовать. Вот бы хорошо поехать во Флоренцию!

Винчи, родина Леонардо да Винчи. Гравюра неизвестного художника.

Легкий шорох. На камень «ползает ящерица. Как она хороша! Как гибко ее тело, как блестят ее черные глазки, как серебрится ее кожа! И, забыв о своих грустных мыслях, Леонардо снова берется за карандаш. Лист быстро покрывается линиями. Еще два — три штриха, и рисунок будет готов... Но как передать блеск глаз? И вдруг:

— Леонардо-о-о! Не пора ль домой?

И из-за кустов показывается Франческо. Он обвешан клетками, в которых на разные голоса трещат птицы.

Ящерица мгновенно исчезает. С губ Леонардо готово сорваться ругательство. Он в ярости смотрит на Франческо, но маленький хитрец делает такую умильную рожицу, что гнев быстро проходит. Леонардо окидывает взглядом рисунок: опять плохо. Вместо ящерицы, у которой пульсирует каждый кусочек кожи, — какое-то безжизненное чудовище.

Леонардо хмурится, берет листок и уже готов его скомкать.

— Стой! — слышит он громкий крик. — Как ты глуп, Леонардо! — И Франческо с возмущением вырывает листок из рук Леонардо. — Ты посмотри только, ведь она живая. Она дышит. Живая, — быстро говорит он. — А ты...

Он старательно разглаживает листок и прячет его в карман.

Леонардо не протестует. Ему все равно. Он уже понял, чего не хватает в рисунке, и завтра снова будет рисовать ящерицу, рисовать ее до тех пор, пока она действительно не станет «дышать».

Друзья садятся у камня. Появляются домашний сыр и хлеб. Усталые, они едят с аппетитом. Молчание изредка прерывается несвязным бормотанием Франческо, которому не терпится рассказать другу обо всех своих злоключениях. А их всегда бывает много, так как Франческо не отличается ни ловкостью, ни смелостью.

Солнце еще высоко. Оно палит беспощадно. В горле пересохло. Друзья поднимаются и идут искать воду. Она где-то совсем близко — ветерок доносит шум ручья. Снова вверх, потом вниз. Франческо уже не рад, что пустился на поиски воды, и, по обыкновению, жалобно стонет.

Еще одно усилие — и друзья останавливаются в изумлении. Низко нависшие скалы образовали грот. Густая зелень почти скрывает его. Тянет прохладой, сыростью, гниющими листьями. По камням с веселым журчанием бежит ручей. Как путники в пустыне, друзья припали к холодной, живительной влаге. Франческо, отдуваясь и пыхтя, пьет и пьет, не в силах оторваться, а Леонардо уже шагает вниз, вдоль ручья. Его всегда привлекает к себе бегущая вода. Ему кажется, что она ведет его в какие-то неведомые страны. И вот он идет и идет за потоком, иногда останавливается и поднимает камень. Леонардо любит рассматривать прихотливые прожилки, любоваться игрой красок и формой камней. А карманы его штанов и куртки наполняются листьями, коробками с жуками и бабочками, камнями.

— Франческо! Иди сюда скорее!

Франческо быстро подбегает.

Леонардо стоит у края обрыва. Там, внизу, ручей, превратившийся в мощный поток, с огромной силой ворочает большие камни. Еще ниже — поваленные, вероятно, ураганом деревья преграждают путь потоку. Яростное кипение воды, брызги пены. Не выдержав напора, деревья стремительно несутся дальше.

— Леонардо! Что ты делаешь? Сумасшедший! — кричит Франческо.

Леонардо, низко наклонившись над обрывом, пристально всматривается в воду.

— Ты упадешь! Утонешь! — кричит Франческо. — Отойди!

— Ты только посмотри, какая сила, — говорит Леонардо. — Вот если бы ею овладеть, что бы было! Сколько мельниц могла бы она вертеть! Какая сила!.. Ты видел, Франческо, какая струя вращает колесо нашей мельницы в Винчи? Сколько же колес может вертеть такой поток?!.

— Да-а-а... — важно отвечает Франческо. — Я думаю, мельниц десять, а то и двадцать!..

* * *

Друзья возвращались домой. Впереди, как обычно, шел Леонардо. В руках у него была длинная толстая палка с рогаткой на конце — настоящий посох путешественника. Желая помочь своему маленькому приятелю, он тоже нагрузился клетками. Он шел бодрым, быстрым шагом и громко пел:

Наших милых Альбанских гор Нет красивей во всех Апеннинах!..

У Леонардо был сильный, звучный голос. Он пел хорошо деревенские и городские песни; юноша сочинял и сам.

— Леонардо! Леонардо! Змея! — вдруг услышал он отчаянный крик Франческо.

Леонардо быстро обернулся и застыл на месте.

На широкую тропинку, по которой они спускались вниз, медленно выползала змея.

— Леонардо, Леонардо!

Охваченный страхом, Франческо прыгнул в кусты. Клетки из его рук упали на землю, перепуганные щеглы, дятлы и малиновки подняли многоголосый писк.

Леонардо кинулся вперед и быстрым, сильным движением палки крепко прижал к земле голову змеи. Один, два, три удара — и змея была мертва.

Прошло всего несколько секунд. Франческо, стоявший с зажмуренными глазами, недоумевал: вместо отчаянных криков — тишина. Он медленно приоткрыл глаза и увидел своего друга, склонившегося над змеей.

— Леонардо! Что ты делаешь!

Наконец после молчания, показавшегося Франческо вечностью, он слышит сначала тихий, а затем все более громкий смех друга. Франческо не в силах удержаться, и оба они заливаются смехом.

— Хороши мы... — говорит Леонардо сквозь душащий его хохот, — обыкновенного ужа приняли за ядовитую змею!..

И снова смех одолевает его и не дает выговорить ни слова.

Франческо смущен: ведь это он со страху крикнул: «Змея!» Он сердится. Действительно, принять смирного, спокойного, благодушного ужа за ядовитую змею смешно. А если бы это оказалась настоящая змея?.. Франческо хмурится, он готов, если Леонардо будет смеяться над ним, сейчас же кинуться в драку. Но Леонардо уже перестал смеяться и зашагал дальше.

Солнце совсем близко к закату. Утомленные долгой прогулкой, друзья молча спускаются в долину. Нагретая за целый день дорога приятна для босых ног.

По затихающей долине мелодично разносятся звуки колокола. В Ан-киано звонят к вечерне. Друзья ускоряют шаги и входят в селение. На пороге длинного, приземистого дома стоит высокий, крепкий, с большой густой бородой старик и, приложив руку к глазам, вглядывается в даль. При виде Леонардо на лице его появляется добрая, радостная улыбка. Это дедушка Леонардо. С удовольствием он осматривает стройную, сильную фигуру мальчика. Ласково кладет он свою большую руку на кудрявую голову внука и ведет его, усталого, по полного впечатлений, в дом.

В ДОМЕ

ВИНЧИ

ЕОНАРДО любит этот старый уютный дом, прочно сделанный из больших, массивных (камней. Огромные дубовые балки, поддерживающие потолок, небольшие окна, тяжелая мебель, изготовленная искусными флорентийскими резчиками. В доме все дышит достатком — недаром уже четыре поколения семьи беспрерывно выполняют обязанности нотариусов, людей уважаемых, пользующихся большим (доверием. К доходам от обязанностей нотариуса прибавляются — правда, небольшие — и доходы от маленького участка земли и виноградника.

Леонардо думал, что он всегда, со дня своего рождения, жил в этом старом доме. Во всяком случае, никакого другого он не помнит и не знает.

Отец Леонардо часто приезжал сюда, в Винчи, из Флоренции, где он заканчивал свое образование. Веселый, жизнерадостный, легкомысленный, он полюбил красивую крестьянку Катарину, но вскоре они расстались.

Разойдясь с Катариной, Пьеро женился на девушке из богатой семьи — Альбьере Амадори. Альбьера своих детей не имела и всю свою материнскую нежность перенесла на Леонардо. Особенную же любовь к нему питали дед и бабушка.

Мягкий, спокойный характер Леонардо располагал к нему всех родных. Он учился охотно, без принуждения, с интересом. Его главным развлечением были прогулки по окрестностям. С годами прогулки все более и более удлинялись. Мальчик был физически хорошо развит и силен, как немногие из его сверстников.

Воспитанием и обучением Леонардо занимался сам дед, Антонио да Винчи. Он был уже стар в это время, но полностью сохранил ясность ума. Много поживший и побродивший на своем веку, перевидавший множество людей, умный и наблюдательный, он хорошо понимал натуру своего внука. Ему нравилось в нем все — и внимательная сосредоточенность на уроках арифметики, и легкость в усвоении латинского языка (без которого в ту пору нельзя было и шага ступить), и его любовь к природе, и его интерес к людям, и особенно его страсть к рисованию.

Дед любил рассказывать внуку разные житейские истории. Он рассказывал ему о больших городах — о Флоренции, Риме и Милане, о море и морских портах — Генуе и Венеции.

В дом часто приходили люди самого разнообразного общественного положения. Здесь бывали купцы, помещики, настоятели монастырей, бывали и простые крестьяне. То скупо, то пространно излагали они сэру¹ Пьеро свои дела, посвящали его в свои планы или горестно жаловались на судьбу, на неурожай, на притеснения помещиков.

Леонардо любил наблюдать людей. Тихонько спрятавшись где-нибудь в уголке, он слушал их рассказы, разглядывал и запоминал лица. Когда кто-нибудь из старших замечал его, мальчика немедленно выпроваживали на двор или в другую комнату.

Дед любил Леонардо, многое прощал ему, но бывал и строг. Ему хотелось, чтобы внук был настоящим человеком, трудолюбивым, честным, смелым, решительным.

Зная усидчивость Леонардо, его большой интерес и блестящие способности к математике, он нередко задавал ему трудные задачи и уходил, оставляя мальчика одного в комнате. Вернувшись через несколько часов, он тщательно проверял работу Леонардо и сдержанно хвалил его. О своих далеких прогулках Леонардо должен был отдавать деду обстоятельный отчет. Слушая его, старик пользовался каждым случаем, чтобы расширить знания внука. Так было и в этот раз. Антонио много смеялся над тем, как внук «победил змею», и тут же подробно описал ему все признаки настоящих ядовитых змей.

Затем они принялись разбирать принесенные Леонардо камни и растения, и снова Леонардо услышал несколько чудесных историй о далеких странах, об удивительных деревьях, животных и птицах.

Леонардо показывал деду и свои рисунки. Антонио давно уже понял, что внук его не просто забавляется рисованием, а относится к этому горячо и страстно, вкладывая в это занятие всю свою душу. Он еще и еще раз хотел проверить и мальчика и себя. Он знал, какое значение будет иметь его слово, когда будет решаться судьба внука. «Хорошо, — думал озабоченно старик, — если из Леонардо выйдет настоящий большой художник, человек уважаемый и живущий в достатке». Но видеть любимого внука среди тех художников, что десятками осаждают дворцы богачей, бродят по стране в поисках грошового заработка, Антонио решительно не хотел. Втайне же он с глубокой радостью следил за тем, как шаг за шагом росло и крепло дарование Леонардо.

* * *

Прошел год. Однажды Антонио сидел у окна и смотрел на заходящее солнце. Он чувствовал, что силы его слабеют, сказывались годы. Все чаще и чаще он задумывался о будущем внука. Еще в прошлом году он съездил во Флоренцию и, выполнив все формальности, записал его в книгу «граждан Флорентийской республики». Теперь он с нетерпением ожидал возвращения из Флоренции сэра Пьеро, который должен был показать кому-нибудь из больших художников рисунки Леонардо.

Длинная тень на миг заслонила окно. Тоненький гнусавый голос протянул:

— Мир дому сему!

Антонио узнал фра² Бартоломео, ученого монаха, исполнявшего в Анкиано обязанности приходского священника. Хотя Антонио и был человеком верующим, но он не любил этого хитрого, всюду сующего свой нос монаха, появление которого всегда несло с собой что-нибудь неприятное.

— Входите, фра Бартоломео, — все же произнес он.

Тихо, на цыпочках, мягким кошачьим шагом, монах вошел в комнату. Он был одет в сильно поношенный плащ из грубого сукна, держался смиренно, даже подобострастно. Он хороню знал, каким уважением пользуется Антонио, и всячески старался подчеркнуть это.

— Что нового, фра Бартоломео? — устало спросил старик.

Монах начал рассказывать о том, что граф Кариньяно принес в дар их монастырю два участка хорошего виноградника — да благословит его господь на всех путях его, — о том, как Джованни Луппо, купец из Винчи, по возвращении своем из-за Апеннин, тоже принес святой церкви дар украшенную драгоценностями чашу для причастия, — о том, как...

Антонио слушал рассеянно. Он хорошо знал купца Луппо, знал, какими путями тот создавал свое богатство, как беспощадно он грабил крестьян, сажал их в тюрьмы за малейшую просрочку в возврате одолженных им под очень высокие проценты денег. Знал он и графа Себастьяно Ка-риньяно, человека легкомысленного и беспечного, прокутившего уже не одно имение. Антонио знал, что все эти рассказы — только предисловие, только подготовка к настоящему разговору.

— Как велико милосердие господне, мессер³ Антонио! — сказал монах. — Воистину неисповедимы пути господни, и сам он, великий, решает, кого одарить и кого наказать... Вот гляжу я на вашего внука и...

При этих словах скука мгновенно оставила Антонио. Он так и знал, что монах зашел поговорить именно о Леонардо. Но чего хочет этот хитрец? Не собирается ли он забрать в свои руки Леонардо? За свою долгую жизнь Антонио встречал немало талантливых художников, попавших в ловко расставленные служителями церкви сети. Эти художники уходили от мира и весь свой талант отдавали прославлению церкви. Антонио не хотел такого пути для Леонардо. Он мечтал о другом: может быть, из Леонардо при его способностях выйдет новый Фидий ⁴.

— Он хороший мальчик, очень хороший, — говорил тем временем монах. — Он прославит своей кистью господа бога. Это все в руках божьих. Но он...

— Что он? — уже плохо скрывая раздражение, опросил старик. — Разве Леонардо непочтителен к святой церкви? Разве не исполняет всех предписаний ее? Может быть, он непочтителен к вам, фра Бартоломео?

— Нет, нет, юный Леонардо, — продолжал вкрадчивым, тихим голосом монах, — исправно посещает церковь и ведет себя в ней вполне благопристойно. Но он...

Флоренция около 1490 года. Современная гравюра.

— Что, что — он?

— Но в его мыслях и поведении нет того, что должно быть у истинно, глубоко верующего отрока. Он... как бы это сказать... мало чувствует божественное...

И, понимая, что он сам начинает путаться, монах решил пояснить свою мысль примером. Он выглянул в окно, под которым играли дети, и позвал Франческо.

— Франческо, — спросил он вошедшего в комнату мальчика, — скажи, Франческо, что должен делать человек, когда ему угрожает какая-нибудь большая опасность?

Мальчик стоял молча. Казалось, он не понимал вопроса.

— Ну, предположим, — решил пояснить монах, — вот ты вместе с кем-нибудь, скажем с Леонардо, идешь по лесу и на вас нападает змея...

Сразу поняв, в чем дело, Франческо опустил глаза и заученным тоном быстро заговорил:

— Когда человеку угрожает большая опасность, он должен пасть на колени, возвести очи горе и смиренно молить господа бога о том, чтобы он но неизреченному милосердию своему пролил на него свою милость...

— И что тогда воспоследует? — спросил удовлетворенный монах.

Перед глазами Франческо стояла картина их приключения в лесу. Он

готов был расхохотаться, но, взглянув на монаха, взял себя в руки и снова монотонно заговорил:

— И если человек этот не обременен грехами и если обращение его ко господу искренне, то молитва его может достичь престола божия, и господь по неизреченному милосердию своему, снизойдя к одному из малых сих, ниспошлет своего ангела, и он отвратит от человека грозящую ему беду.

Выпалив все это, мальчик продолжал стоять, смиренно опустив голову.

— Именно так, — вскричал, захлебываясь от восторга, монах. — Именно так должен думать и поступать юный христианин1 А вот...

Он на минуту замолчал, ибо боялся огорчить Антонио, человека очень уважаемого, влиятельного и достаточно обеспеченного, каким-нибудь резким словом.

— Понимаю, понимаю, — оказал Антонио, которому эта комедия уже порядком надоела. — Понимаю. Мой Леонардо не таков, это верно. Но все же я верю, что господь не оставит его своими милостями.

И он встал, показывая, что разговор окончен. Монах начал спешно прощаться.

Хлопнула выходная дверь. Старик опустился в кресло и задумался.

СТАРЫЙ

ЗАМОК

ЕДАЛЕКО от селения Анкиано, всего лишь в получасе ходьбы, на высокой одинокой скале стоял старинный замок.

Мрачным нагромождением башен и зубчатых стен возвышался он над равниной. Толстые каменные стены, увитые снизу доверху диким виноградом, опоясывали обширный двор, вымощенный большими каменными плитами. Направо от входа стояло большое двухэтажное здание с узкими, высокими, похожими на бойницы окнами. В нем некогда жил граф Кариньяно. Глухие каменные переходы соединяли это здание с высокой четырехугольной башней. В глубине двора ютились небольшие постройки, в которых жила челядь и замковая стража.

Стены замка уже сильно обветшали. Груды камней почти засыпали высохший ров, окружавший замок.

В замке было пусто, безлюдно, стояла угрюмая тишина. Граф Кариньяно давно уже переселился во Флоренцию.

Одним из любимых развлечений Леонардо было посещение этого замка.

Однажды он бегом поднимался по крутой, извилистой дороге, ведущей к замку. Запыхавшись, он подходил к пересохшему рву и ступил на давно уже не поднимавшийся подъемный мост.

Его пылкое воображение населяло замок жизнью. Ему казалось, что со скрипом опускается подъемный мост; звеня копытами по каменным плитам двора, выезжают закованные в латы всадники; впереди скачет герольд, оповещая громкими звуками трубы о выезде графа; на верху башни и на стенах стоят часовые, зорко вглядываясь в даль...

Заслышав шаги Леонардо, из сторожки вышел седой как лунь старик. Он был одет в старый, сильно порыжевший камзол и в такие же старые, потерявшие свой прежний цвет штаны. Лицо его было покрыто шрамами. Это был и привратник, и смотритель, и управляющий замком — старый преданный слуга графов Кариньяно — Андреа.

Старик был очень одинок и почти ни с кем не общался. Десятки лет, проведенные на службе у графов Кариньяно, уже давно отдалили его от граждан городка. Он не понимал ни их, ни их интересов, и они не понимали его. Из всех обитателей городка он был близок только с мессером Антонио да Винчи и его внуком.

Он любил Леонардо за его живой ум я любознательность. Пытливость мальчика, внимание, с которым он слушал рассказы старика о прошлом замка, наивная радость, с которой он встречал новое, неизвестное для него, трогали Андреа. Он мог целыми часами бродить с ним по замку, рассказывая мальчику разные истории.

— Здравствуйте, синьор Андреа! Это вам дедушка посылает, — с этими словами Леонардо подал старику фляжку вина. — О чем сегодня будете рассказывать? О графе Манфреде и его походе на неверных или о графине Лукреции?

— Можно и о графе Манфреде, — в раздумье ответил старик.

Потом, как будто вспомнив что-то, сказал:

— Сегодня я покажу тебе то, что ты еще не видел... Мы пойдем с тобой вон туда... в ту башню...

И он повел Леонардо по огромным запыленным залам замка. Углы комнат были густо затянуты паутиной. Полы скрипели под ногами. В разбитые окна врывались порывы ветра, звенели развешанные по стенам доспехи.

На стенах мрачного длинного коридора висели старинные портреты. Они-то больше всего и интересовали Леонардо. Он уже много раз бывал в церкви в Винчи и хорошо знал все фрески, которыми были украшены ее стены. Это были изображения святых. Однообразные, скучные, нарисованные тусклыми красками, они так походили друг на друга, что, казалось, были сделаны одним и тем же художником. Худые, изможденные лица, неестественные позы, раз навсегда застывшее выражение лиц, — все это было так далеко от жизни, которая окружала мальчика!

Каждый раз, отправляясь в замок, Леонардо надеялся найти здесь что-нибудь новое, ранее им не виданное. Именно потому он с такой жадностью и рассматривал эти портреты. Но всегда было одно и то же. Рыцари в латах, на конях и без коней с гордым видом смотрели с полотен. Хотя они и больше отличались друг от друга, чем святые на фресках, но были так же безжизненны. Останавливаясь на минуту перед портретом, старик быстро говорил:

— Граф Лоренцо, сын графа Федериго, прославил себя в боях под Павией. Граф Бартоломео, пал в боях на Кипре...

Леонардо думал:

«Почему они все такие... как бы неживые?..»

И он с волнением спросил старика:

— Скажите, дедушка Андреа, неужели они были все такие... — Он запнулся.

— Какие? — не понял старик.

— Да вот такие... неживые?

— Хо-хо! Они-то были неживые? Да вот этот, — он махнул рукой в сторону портрета, — я-то хорошо его знал. Здоровый, сильный — подковы руками гнул. Пил, ел за четверых. А как начинал смеяться, так в местечке было слышно...

Наконец после долгих блужданий по знакомым для Леонардо залам и коридорам они поднялись по узкой, темной лестнице в башню и остановились перед тяжелой, окованной железом дверью. Андреа снял с пояса большой ключ, и дверь со звоном открылась. На Леонардо пахнуло сыростью и гнилью. Полутемная комната была завалена шлемами, щитами и латами. На полу валялись опрокинутые вверх дном медные и бронзовые сосуды, чаши для вина, кувшины невиданной Леонардо формы и отделки. Большой кованый ларец с измятой крышкой был наполнен какими-то медными украшениями. Рядом лежала груда зазубренных и заржавленных кинжалов. В углу были сложены разорванные и простреленные знамена. На них тускло блестели вышитые золотом и серебром изображения различных гербов: башни и стены, птицы и животные, сказочные единороги, звезды и полумесяцы.

Старик взял тяжелое бархатное знамя и осторожно развернул его — пыль так и посыпалась на пол:

— Вот что я хотел показать тебе, Леонардо! Вот это остатки былой славы графов Кариньяно.

Старик задумался на минуту и продолжал с грустью:

— Но кто о ней теперь помнит? — Дрожащими руками он перебирал знамена. — Это знамя графа Прованского! А вот это, с полумесяцем, — короля Мавританского. Это — египетского султана...

Прорвавшийся сквозь узкую бойницу луч солнца упал на пол. Яркими красками — густо-синей, темно-красной и солнечно-желтой — заиграл лежавший на полу старый ковер. Леонардо вскрикнул от изумления. Даже покрывавший ковер толстый слой пыли не мот скрыть свежести и сочности красок.

Фантастические цветы, птицы и животные были так необычайны и вместе с тем так хороши, что глаз нельзя было оторвать.

— Что это? Откуда? — спросил Леонардо.

— Это? Восточный ковер. Привезен графом Манфредом с Кипра, — рассеянно отвечал старик, все еще занятый знаменами.

Леонардо любовался ковром и думал: значит, есть на свете люди, которые любят яркие краски, смелое сочетание их. Значит, не обязательно рисовать так однообразно и тускло, как на фресках церкви и на этих портретах...

Взгляд его упал на висевшую на стене картину. Сквозь пыль на него смотрело сухое узкое лицо с плотно сжатыми губами.

— Кто это? — отпросил Леонардо, стирая пыль с картины, изображавшей женщину на коне.

— Графиня Лукреция, — отвечал старик. — Она была божественной красоты. Как она была хороша, как красива! — восклицал старик. — Когда она улыбалась, казалось, весь мир радуется. Со всей Италии... да что Италии — из Франции, Испании, Фландрии и даже из далекой Англии съезжались рыцари и бились из^лза нее. Говорили — и это святая правда, — что более красивой женщины во всем мире нет...

Леонардо слушал и думал: где же эта красота? Бледное, безжизненное лицо, застывшая, искусственная улыбка, неестественная поза, тусклые глаза.

— Говорили, что рисовал ее лучший художник, какого только можно было сыскать во всей Италии... — продолжал старик, — а когда она садилась на коня, конь начинал танцевать от радости.

— Конь... — повторил Леонардо и улыбнулся.

Разве это конь? Вот он бы нарисовал коня... быстрого, стремительного коня, у которого играли бы все мускулы... Такого, каков он в жизни. Нарисовал бы так, что каждый, взглянув на него, сказал бы: «Да, действительно, этот всадник скачет».

Леонардо нетерпеливо оглянулся, чтобы найти еще что-нибудь интересное. Вдруг он порывисто наклонился и поднял с полу лист толстой бумаги.

Он стряхнул с него пыль и бережно расправил.

— Что это? — воскликнул он.

— Это... это... — сказал старик, вглядываясь в лист бумаги. — Это должно быть... Да, да, это его...

— Кого, кого? — допытывался Леонардо.

— Да вот этого... забыл, как его звали... художник, которого граф Манфред встретил во время путешествия и привез в замок. Он должен был учить маленького графа...

На листе бумаги был нарисован Геркулес. Могучий герой отдыхал после совершенного им подвига. Геркулес стоял, опираясь на ствол дерева и склонив обрамленную пышными кудрями голову. Глаза полузакрыты. Лицо дышит спокойствием. Рука, держащая дубину, опущена вниз... Эта могучая фигура казалась живой; вот-вот откроются глаза, распрямится исполинский торс, мощные мускулы нальются силой, рука крепко сожмет дубину и герой двинется вперед, на новые подвиги.

— Помню, — бормотал старик, — художник рассказывал, что в Греции найдена такая статуя и что этой статуе, может быть, тысяча и больше лет...

Леонардо смотрел на Геркулеса не отрываясь. Значит, можно изобразить живого человека. И если они делали это тысячу или больше лет назад, то разве нельзя сделать это теперь?

Видя, что юноша не расстается с рисунком, Андреа ласково сказал:

— Возьми его себе, Леонардо, возьми, ведь он никому не нужен.

Леонардо обнял старика. Он готов был расцеловать его. Через полчаса

Леонардо был дома.

В ПУТЬ!

ДНАЖДЫ вечером Леонардо сидел за столом, копируя чуть ли не в сотый раз Геркулеса.

Внезапно на улице раздался топот копыт, голос отца и веселые детские крики. Леонардо бросился на улицу.

Сэр Пьеро только что вернулся из Флоренции. С увлечением он рассказывал отцу о новых постройках во Флоренции, роскошных празднествах, устраиваемых Медичи, о новых статуях и картинах, которыми украшались дворцы и церкви.

Ну, как мое поручение? — спросил старый Антонио.

— Все исполнено, батюшка. Недели через две по приезде во Флоренцию, — говорил сэр Пьеро, — отправился я к моему приятелю, известному вам весьма прославленному синьору Андреа дель Верроккио.

— Хорошо, — с удовлетворением сказал Антонио.

Он давно знал Верроккио как крупнейшего мастера всей Италии.

— Беседуем мы с ним о всяких новостях, он спрашивает меня о нашей жизни, об урожае, об охоте. Вынимаю рисунки Леонардо и прошу его прямо и откровенно, по старой дружбе, сказать мне, достигнет ли Леонардо, отдавшись рисованию, каких-либо успехов.

— И что же? — нетерпеливо спросил Антонио.

— Синьор Верроккио долго и внимательно рассматривал рисунки, откладывал один, брал другой, снова возвращался к первому, рассматривал их то поодиночке, то сразу несколько.

— Дальше, дальше что было? Что он сказал? — торопил сына старик.

— Синьор Андреа пришел в такое изумление, что мне трудно передать его слова. Он сказал мне, что надо дать Леонардо возможность посвятить себя этому благородному искусству.

Антонио встал, прошелся по комнате. Он был доволен; он не ошибся в своем любимце. Крупнейший художник Италии, у которого учатся лучшие мастера, «пришел в такое изумление», увидев только первые опыты Леонардо! Что же будет впереди, когда мальчик пройдет хорошую школу...

Он приказал позвать Леонардо. Мальчик быстро вбежал в комнату и остановился удивленный торжественностью, с которой к нему обратился дед.

— Ну, внучек, ты поедешь во Флоренцию и будешь учиться у мессера Андреа дель Верроккио. Так мы решили.

Мальчик был поражен словами деда. Конечно, он мечтал поехать когда-нибудь во Флоренцию учиться, но как, когда это будет, да и будет ли вообще, он не знал и даже боялся думать. И вдруг сам дедушка говорит об этом! На глазах у Леонардо выступили слезы, он крепко прижался к дедушке и от волнения не мог вымолвить ни слова.

— Что ты отправляешь его, батюшка? Да, может быть, он и не хочет ехать во Флоренцию? — с улыбкой сказал сэр Пьеро.

Леонардо и на это ничего не ответил. Старик дрожащей рукой ласково гладил голову внука.

— Будь смелым, честным, всегда правдивым человеком, — говорил он. — Работай много, упорно, терпеливо.

Леонардо чувствовал, как от этих слов его сердце наполнялось какой-то необычайной силой. Казалось, что стены комнаты раздвинулись и перед ним открылся широкий мир, полный звуков, красок, людей. Казалось, что он опять на «своей» горной площадке, но теперь у него действительно за спиной крылья и он может лететь...

* * *

В последний раз за поворотом дороги мелькнули дома Винчи. Тихое маленькое местечко уходило в прошлое. Легкий утренний туман еще закрывал вершину Монте Альбано. Не видно было ни старого одинокого каштана, ни любимой площадки. Не было и орлов. Шумная дорога — запряженные то парой, то четверкой лошадей тяжелые повозки, мулы, навьюченные так, что их едва было видно, скачущие всадники, все более занимала Леонардо. В последний раз взглянул он на любимую гору. Сердце его сжалось.

Но грустить, тосковать не было свойственно его натуре. Жадно, горящими от любопытства глазами он разглядывал людей, лошадей, новые, с каждым поворотом дороги открывавшиеся картины. Его, до сих пор еще не выезжавшего за пределы Винчи, поражало все. Вот едет странствующий торговец. Его почти не видно из-за тюков. Маленький ослик не спеша перебирает крепкими ногами. Он не обращает внимания на грозные окрики седока, на его понукания, на удары. Седок спешит, он хочет пораньше приехать в город, чтобы подороже продать свой товар. Иногда торговец яростно кричит на крестьян, чьи тяжелые, грубые повозки закрывают дорогу. Окрики, жесты, выражение лиц — все, все занимает Леонардо.

А вот по обочине пыльной дороги идет крестьянин. Грубая, вся в заплатах блуза, короткие, до колен, штаны с бахромой книзу. Высокий, худой, с изможденным лицом, он шагает устало. Куда? Что его гонит вдаль от родных мест?

Леонардо видел немало таких крестьян, уходивших в город. Тяжелое раздумье заставляло их головы склоняться вниз, к пыльной дороге. В руке толстая палка, за плечами маленький узелок с куском хлеба и сыра — все имущество бедняка. Он уже не смотрит на поля и виноградники. Хотя его сердце еще здесь, среди этих полей, столь дорогих и привычных, но он не смотрит на них.

Его нагоняет торговец. Желая разминуться со встречной повозкой, он наезжает на путника и сам же кричит громко и сердито:

— Эй, бродяга, куда лезешь не глядя! Разве не видишь, кто едет? Развелось вас, бездельников!..

Крестьянин с недоумением оглянулся, глаза его блеснули, рука на мгновение крепко сжала палку.

Сколько таких сцен видел Леонардо в дни своего переезда во Флоренцию! Видел он, как разряженный, словно петух, в шляпе, украшенной перьями, в бархатном, шитом золотом камзоле, гордо возвышаясь на настоящем арабском коне, скакал какой-то знатный господин. Видел, как тот, не останавливаясь, не сдерживая коня, мчался прямо на людей... Кто не успевал вовремя посторониться, оказывался под копытами. Сердце маленького Леонардо кипело от негодования. Он готов был броситься на этого высокомерного (всадника, но чувствовал твердую руку отца, сидевшего рядом с ним.

К вечеру они въезжали в Эмполи⁵ — небольшой городок на полпути во Флоренцию. Это был уже настоящий город. Дома, маленькие и большие, улицы, площадь, запруженная людьми. Но более всего привлек внимание Леонардо старинный собор, на портале которого можно было разобрать год начала его сооружения — 1093.

«Почти четыреста лет!» — подумал Леонардо с восхищением.

Особенное впечатление произвели на него высота и размеры собора — таких больших зданий он еще не видел. Высоко в небо вздымались две банши. Тяжелые, массивные двери работы искусных мастеров вели внутрь собора. Перед этим огромным каменным сооружением человек должен был чувствовать себя маленьким, слабым существом. Как видно, строители собора хотели прежде всего поразить посетителя величиной здания, тяжестью его сводов, толщиной стен.

Леонардо поднялся по ступеням широкой лестницы и вошел в собор. Узкие длинные окна едва пропускали дневной свет. Смутно виднелись изображения святых. Где-то вдали, в глубине, монотонно звучали слова священника. Здесь, внутри, еще больше, чем снаружи, Леонардо чувствовал, как давит его эта каменная громада, как гнетут полумрак и тишина...

Леонардо вышел на площадь. Глубоко вздохнув, он посмотрел вокруг. Здесь было лучше: яркое солнце, чистый воздух и множество людей.

* * *

— Вот и Флоренция! — воскликнул сэр Пьеро.

— Где? Где? — нетерпеливо спрашивал Леонардо.

Он вытягивал шею, поднимался на сиденье, рискуя свалиться под копыта лошадей. Он ожидал увидеть нечто грандиозное — башни до небес, стену, толщиной в улицу, ворота, охраняемые сотнями закованных в латы суровых воинов. Ему казалось, что перед ним раскинутся широкие, просторные площади, длинные, прямые, обсаженные деревьями улицы, дома такой изумительной красоты, каких он никогда не видел и не мог себе представить. Улицы, полные веселых, красиво одетых, смеющихся людей.

Но то, что он увидел, было и так и не так.

Длинная, высокая стена, прерывавшаяся многими еще более высокими мощными башнями, окружала город. Посередине города катила волны ре-

Понте Веккио (Старый мост) во Флоренции.

ка Арно, но воды ее были не хрустально-прозрачны, как думал Леонардо, а тяжелые, желтые, грязные.

У городских ворот скопилось несколько десятков повозок: крестьянские с мукой, мясом, овощами, фруктами; огромные, запряженные четверкой купеческие повозки, груженные тюками шерсти. Каждый въезжающий в город должен был уплачивать пошлину. Десятки людей, окружив сборщиков, громко кричали, спорили. Равнодушные, хмурые сборщики грубо срывали прикрывавшие товары полотнища и коротко бросали: «Два флорина», «Четыре флорина»... Снова поднимался крик. Кто-то более предприимчивый совал в карман сборщику монету, и тот, вытянув руку, кричал страже:

Палаццо Веккио во Флоренции.

— Пропустить!

Повозка сэра Пьеро медленно ехала по городу.

Были здесь и широкие, просторные площади, вымощенные большими плитами, но во много раз больше было узких, кривых улочек. Были дома и большие, красивые, поражавшие размерами и роскошью отделки, и маленькие, жалкие хибарки, теснившиеся около них.

Улицы были переполнены людьми. Прохожие скромно и даже бедно одеты. Это были ремесленники, мелкие торговцы, крестьяне, приехавшие в город, нищие в грязных лохмотьях.

Высоко вздымалась к небу четырехугольная башня Палаццо Веккио (Старый дворец). Это было массивное четырехэтажное здание, сложенное из огромных обтесанных глыб. В нижнем этаже, мрачном, суровом, редкие окна были забраны толстыми железными решетками. Только в следующих этажах были большие светлые окна. По краям плоской крыши, выдаваясь вперед, шла невысокая зубчатая стена. Вот дом крупного флорентийского богача. Он был похож и на крепость и на дворец одновременно. Нижний этаж также был сложен из больших, грубо обработанных камней; четыре маленьких, с решетками окошечка смотрят на площадь. Только во втором и третьем этажах — большие двухстворчатые окна, через которые широкой волной вливается солнечный свет. А еще выше — длинный балкон, украшенный изящной колоннадой.

Рядом с маленькими часовенками (капеллами) — большие, стройные здания церквей. Вот показался угол церкви, совсем необычной: окна длинного фасада чередуются с глубокими нишами, в которых стоят статуи такой красоты, что от них невозможно оторваться.

Повозка выехала на залитую солнцем площадь, посередине которой возвышался большой фонтан — сказочные рыбы высоко выбрасывали струи сверкающей воды, с неумолчным шумом падавшей обратно в бассейн.

Миновав площадь, повозка свернула в узкую улицу. При въезде в нее сэр Пьеро громко крикнул, чтобы встречные остановились и дали ему дорогу. Здесь было темно и грязно. Осколки разбитой посуды, тряпки, шелуха каштанов, апельсиновые корки валялись так густо, что нога, казалось, утопала в них. Через улицу были протянуты веревки с развешанным на них бельем, нередко таким рваным, что можно было только удивляться, что его кто-то еще носит. Оборванные, полуголые ребятишки бежали за повозкой, громко выпрашивая милостыню.

Утомленный дорогой, Леонардо с удовольствием слез с повозки перед небольшим скромным домиком, который купил во Флоренции сэр Пьеро.

Все здесь было иначе, чем в Винчи. Дом был невелик, комнаты небольшие, старая дедовская мебель казалась здесь особенно громоздкой, неуклюжей. Все было чуждо, незнакомо.

— Ну, ложись, устал, наверно, — сказал сэр Пьеро. — А завтра пораньше пойдем к мессеру Верроккио.

Леонардо засыпал. Перед глазами бесконечной вереницей проходили люди, дома, церкви, башни...

В МАСТЕРСКОЙ

ВЕРРОККИО

ЯТЬСОТ лет назад художников учили иначе, чем теперь. Их учили не только искусству рисовать карандашом, красками на холсте, на доске, на стене, умению смешивать и растирать краски, но и многому другому. В те далекие времена художник был одновременно и скульптором, и архитектором, и ювелиром. Учение продолжалось много лет.

Сэр Пьеро и Леонардо, то красневший, то бледневший от волнения, подошли к большому двухэтажному длинному дому на одной из узких улиц города. Дом снаружи был очень непригляден. Покрывавшая его когда-то краска облупилась, длинные желтые полосы от дождей расчертили фасад странным рисунком. Небольшие окна, тяжелая, массивная дверь. В этом доме жил Верроккио, здесь же помещалась его мастерская.

Несмотря на ранний час, сквозь распахнутые окна вырывался смех. Дверь поминутно открывалась. То нетерпеливо прыгая по ступенькам, то важно и чинно входили в дом ученики знаменитого скульптора и художника.

Несколько человек стояло у входа, кого-то ожидая.

— Идет, идет! — услышал Леонардо восторженный шепот.

Он оглянулся. По улице неторопливой походкой приближался молодой человек. Невысокий, стройный, улыбающийся, он привлекал к себе с первого же взгляда.

— Смотрите, смотрите, вот он!

Ожидавшие окружили молодого человека.

Он что-то говорил им улыбаясь.

— Кто это? — спросил Леонардо у отца.

— Это Сандро Боттичелли⁶, известный художник. Ему предсказывают блестящую будущность. Он очень талантлив.

Леонардо с восхищением посмотрел на молодого художника. Так вот каковы они, будущие знаменитости!

Но задерживаться было нельзя. Отец и сын поднялись по ступенькам и вошли в широко открытую дверь.

Большая, просторная комната. Несколько юношей занимались кто рисованием, кто лепкой, кто чеканкой. Одни стояли неподвижно, погрузившись в размышления, кисть как бы застыла в руке. Другие, весело напевая, смело работали кистью. В воздухе стоял запах красок и пыли. Было жарко и душно, несмотря на открытые окна.

От стола к столу, от мольберта к мольберту неторопливым шагом ходил невысокий, коренастый человек с большим лбом и умными, внимательными глазами. На вид ему было не более тридцати лет.

Иногда он наклонялся к ученику, тихо говорил ему что-то или, взяв кисть, делал два — три мазка. Потом он переходил к другому, юному ювелиру, и, наклонившись, крепкой, сильной рукой наносил несколько ударов по кусочку металла.

— А-а-а! — воскликнул он, увидев сэра Пьеро. — Сэр Пьеро! Вот приятный, долгожданный гость! Прошу, прошу!

И с этими словами, протянув руки, он направился к сэру Пьеро. Они обнялись, как старые друзья. Леонардо, стоявший с низко опущенной в почтительном поклоне головой, заметил, что мастер бросил на него быстрый, внимательный взгляд. Верроккио сказал с мягкой улыбкой:

— Так вот он каков, твой Леонардо!

Он отошел шага на два назад, немного склонил голову набок, еще раз внимательно посмотрел на залившееся краской смущения лицо мальчика, на миг задумался и снова повторил:

— Так вот он каков, твой Леонардо!

Леонардо не мог вымолвить ни слова. Ведь перед ним стоял сам Андреа дель Верроккио, слава о котором гремела по всей Италии. Знаменитый

Л о р е н ц о д и К р и д и. Портрет Андреа Верроккио.

художник и скульптор, строгий, взыскательный учитель, в мастерской которого проходили свое обучение лучшие художники страны.

— Сандро! — воскликнул Верроккио. — Иди сюда, посмотри, какие вещи рисует этот мальчик.

И Леонардо увидел, как Боттичелли, оставив кисть, подошел к ним. Сэр Пьеро, гордый вниманием, оказанным его сыну, открыл сверток и развертывал один рисунок за другим.

Леонардо вдруг захотелось убежать, когда он увидел, как следившие за этой сценой юноши оставляли свои места и подходили к Верроккио. Он смутился еще более, когда Верроккио, обращаясь к высокому, красивому юноше, сказал:

— И ты, Пьетро ', посмотри.

Юноша подошел, взглянул на рисунок, отодвинул его от себя на всю длину вытянутой руки и тихо сказал:

— Да-а-а! Удивительно, просто удивительно!

Юноша снова приблизил рисунок к глазам. Казалось, что он не хотел расставаться с ним. Потом он начал перебирать другие листки. Одни он откладывал в сторону, бросив на них быстрый взгляд, а другие долго держал в руке, повторяя:

— Хорошо! Прекрасно!

— Ну что же это ты, Пьетро, завладел всем! — сказал Боттичелли улыбаясь.

Тонкими, длинными пальцами он взял рисунок Леонардо, долго, внимательно рассматривал его и потом молча отошел в сторону.

— Что, Сандро? — воскликнул Верроккио. — Разве не нравится? Разве плохо?

— Н-н-нет, — медленно отвечал Боттичелли, — не то чтобы не нравилось, но...

Он замялся, как будто подыскивая слова.

— Что, что? — спросил Верроккио.

— Что-то в этих рисунках есть такое, что я не могу еще выразить, — в раздумье сказал Боттичелли. — Что-то новое, непривычное... Все здесь слишком ровно, определенно. Слишком много земного...

И он решительно пошел к своему мольберту.

Верроккио посмотрел вслед Боттичелли, затем повернулся к Леонардо и сказал: ⁷

Сандро Боттичелли. Автопортрет на картине «Пришествие трех волхвов».

— Ну что ж, Леонардо, оставайся. Они, — он кивнул головой в сторону Боттичелли и Перуджино, — твои старшие товарищи. Они люди хорошие и с талантом. Ты и у них можешь многому поучиться.

* * *

Так начался новый период в жизни Леонардо. Как и многие другие ученики Верроккио, он жил в его доме. Так было принято в те времена.

Он вставал с восходом солнца и до заката трудился неустанно и упорно. Он хотел знать все, и не только знать, но и уметь. И обучение и жизнь в доме Верроккио были очень интересны. Учитель терпеливо разъяснял ученикам законы живописи и скульптуры. Чтобы расширить их кругозор, он излагал им и основы архитектуры. Часто он устраивал дискуссии, в которых горячо обсуждались вопросы создания новых совершенных произведений.

Годы учения Леонардо (1466—1476) были годами расцвета таланта многих славных художников тогдашней Италии. Это были годы борьбы за новое искусство, искусство, тесно связанное с жизнью и ставящее своей задачей изображать ее такой, какова она есть на самом деле. Господствовавшее до того в течение многих веков искусство средневековья отживало свой век. Оно было порождено религией, католической церковью, которая видела в нем лишь средство утверждения своей власти над людьми. Церковь стремилась подчинить себе людей, а для этого надо было отвлечь их от земной жизни и обратить к небу. В искусстве поэтому вместо воспроизведения чувств и переживаний обыкновенных людей были лишь изображения Иисуса, богородицы, ангелов, мучеников в виде каких-то бесплотных существ. Католическая церковь запрещала художникам обращаться к жизни. Все, что выходило за пределы учения церкви, считалось «грехом». «Грехом» было даже изображение природы, так как это отвлекало человека от религии. Художник должен был изображать молящихся святых, сцены из священного писания — из евангелия и библии. Беспрекословное подчинение всему, чему учила церковь, было нужно потому, что этим поддерживался весь средневековый строй. Господство феодалов в течение многих веков держалось не только силой палки, кнута и меча рыцаря-дворянина, но и силой католической церкви, которая сама была крупнейшим феодалом. Церковники и феодалы хорошо понимали,

Леонардо да Винчи. Воин в шлеме. Рисунок.

что если люди будут меньше верить в бога или не верить совсем, то их власти придет конец.

Но пробуждающийся после многовековой спячки народ требовал другого. Во многих странах Европы вспыхивали восстания крестьян и городской бедноты против господства феодалов, крупных купцов и банкиров. Борясь за свободу, народ хотел, чтобы наука и искусство отвечали его интересам. Возникли новая народная наука и новое народное искусство.

Но власть прошлого была еще очень велика. Положение борцов за новое искусство и науку осложнялось еще и тем, что заказчиками являлись феодалы и крупные купцы, в руках которых были сосредоточены и власть и средства, необходимые для проведения научных опытов и создания произведений искусства.

Еще в юношеские годы Леонардо пришел к выводу, что нельзя стать настоящим художником, не зная жизни. Ему хотелось рисовать не святых и не рыцарей, а обыкновенных людей, деревья, птиц и животных. Теперь он понимал, почему его детские рисунки были так мало выразительны. У него был талант, об этом говорили все, но не было знаний, без которых один талант ничего не может дать. Он понял, что дело не только в желании и вдохновении, но и в глубоком знании жизни и законов искусства. А можно ли хорошо знать то и другое без науки, без научного познания мира?

Вот на эту тему и происходили горячие споры в мастерской Верроккио. Одни говорили, что талантливый художник и без знаний может написать хорошую картину, другие возражали, что одного таланта недостаточно, надо опираться на науку, знать жизнь, изучать природу, человека и обстановку, в которой он живет.

Леонардо с интересом слушал эти споры, но долгое время не вмешивался в них. У него было обыкновение — сначала хорошо изучить, о чем идет спор, и только после этого высказывать свое мнение.

Он запоминал имена художников, на произведения которых ссылались сторонники старого, шел в церкви, где находились их работы, и внимательно рассматривал их. И что же? Те же призраки вместо людей. Вместо сверкающего синевой неба, зеленеющих деревьев мрачный пейзаж...

«Не то, не то... — говорил он себе. — Да разве это люди? Это какие-то тени... Люди! Вот они! Как их много, и какие они разные! Они говорят, думают, чувствуют, действуют...»

Он бродил по улицам, площадям, внимательно вглядываясь в лица прохожих. Вот старик. Одетый в рубище, с лицом, изборожденным глубокими морщинами, дрожащими от старости руками он отсчитывает печеные каштаны двум веселым мальчишкам.

— Дедушка! Дай еще три штуки! — просит старший. — Тетка Франческа дает на скуди три десятка...

— Вот еще, что выдумал! — ворчит старик. — Хочешь за одно скуди получить целый воз!

Мальчики отходят от старика. Старший вынимает каштан и, подняв его вверх, показывает брату. Мальчик тянется к каштану. Все тело его напряжено, ручонка поднята вверх. Малыш радостно улыбается: он так любит печеные каштаны!

Леонардо смотрит на них не отрываясь.

— Да ведь это они, они! Иисус и Иоанн.

Перед глазами всплывают только что виденные на фреске деревянные фигуры мадонны с Иисусом и Иоанном. Мадонна сидит, устремив ничего не выражающий взор куда-то вдаль. От всей фрески веет тоской.

— Не так, не так надо их изображать! — говорит Леонардо.

Связка бумаги всегда с ним. Он быстро зарисовывает мальчишек. Но как трудно схватить выражение их улыбающихся лиц — лукавое у старшего и полное ожидания у младшего! Лист за листом покрываются рисунками.

Но вот Леонардо хмурится. Рука движется медленнее. Затем он резко захлопывает альбом и засовывает его в карман.

— Нет, это не то, не то. Видно, еще рано я берусь за это. Опять ничего не вышло. Разве это живые дети? Нет! Надо учиться, учиться...

Глубоко задумавшись, Леонардо медленно идет дальше. За спиной он слышит веселый, довольный смех мальчишек.

ЩИТ ДЖУЗЕППЕ

ДНАЖДЫ Леонардо сидел в своей комнате, рассеянно рисуя что-то на лежавшем перед ним листке бумаги.

Неожиданный стук в дверь заставил его вздрогнуть.

«Кто бы это мог быть? — с неудовольствием подумал Леонардо. — Должно быть, это опять Марио».

Леонардо не любил, чтобы ему мешали. Именно поэтому он нередко уходил из мастерской Верроккио и запирался на целые дни в своей комнате. Его ближайшие друзья знали эту привычку и не отваживались нарушать его одиночество.

Громкий стук в дверь повторился.

«Кто же это может быть? — снова с досадой подумал Леонардо, направляясь к двери. — Ну, если это Марио, так я ему задам!»

В комнату стремительно и шумно, как всегда, вошел его отец, сэр Пьеро.

Хотя с тех пор, как он привез во Флоренцию маленького Леонардо, прошло уже добрых восемь лет, сэр Пьеро не только не постарел, но выглядел даже лучше. Теперь он был в полном расцвете сил. Дела его шли отлично, ему удалось стать своего рода юрисконсультом одного богатого монастыря и нотариусом республики — должность очень почетная и довольно доходная. Он снова женился, нанял хороший большой дом и жил

широко и весело. Он по-прежнему любил Леонардо, хотя до сих пор не мог понять его увлечения искусством и относился к этой его страсти снисходительно, надеясь в глубине души, что когда-нибудь Леонардо займется «настоящим делом».

— Здравствуй, мой милый мальчик! — громко воскликнул он. — Надеюсь, ты вполне здоров?

Он с нескрываемым удовольствием оглядел высокую, крепкую фигуру молодого человека.

— Ну, как дела? Рисуешь все? Или больше чертишь? — сказал он, намекая на занятия Леонардо математикой. И, не ожидая ответа, быстро заговорил: — Знаешь, ты мне можешь серьезно помочь. И кстати покажешь на деле, чему ты научился у мессера Верроккио.

Он сел, устроился поудобнее и продолжал своим громким, полным бодрости голосом, который особенно любил в нем Леонардо, не выносивший вялых, бездеятельных людей.

— Ты помнишь старого Джузеппе?

Ну как же было Леонардо не помнить старого Джузеппе, человека, известного не только в Винчи, но и во всей округе. Джузеппе был охотником, отличным знатоком птиц и животных, за многие годы до тонкости изучившим все их повадки, охотником, с которым ходил на охоту даже граф Ка-риньяно. Суровый, нелюдимый, молчаливый, он говорил редко, только по крайней надобности, не признавал никого над собой и умел постоять за себя.

Однако этот молчаливый гигант, обычно не замечавший детей, подружился — да, да, именно вдруг подружился — с Леонардо. Старому охотнику нравилась скромность мальчика, его умение помолчать, его выносливость в длинных переходах, терпеливость в выслеживании зверя...

Они совершали вместе большие походы, уходили на целые дни в горы, где нередко их заставали грозы. Иногда приходилось целый день довольствоваться лишь небольшим куском хлеба, но ни разу Джузеппе не слышал от своего юного спутника ни слова жалобы.

— Джузеппе, батюшка? Ну конечно, хорошо помню, — ответил Леонардо. — Как он? Здоров?

— Что ему сделается, этакому богатырю! Здоров и, как всегда, целые дни в лесу... Так вот, поехал я на прошлой неделе в Винчи поохотиться. Зашел по старой памяти к нему. Пошли, побродили дня три. Не без результата, конечно! Собираюсь ехать домой, а он, смотрю, тащит какую-то круг-

лую штуку и говорит: «Вы, сэр Пьеро, свой человек в городе, так не можете ли вы отдать вот это какому-нибудь живописцу, чтобы он мне нарисовал здесь что-нибудь...» Как отказать Джузеппе? Нельзя! «Охотно, говорю, сделаю».

При этих словах сэр Пьеро толкнул ногой прислоненный к ножке стола большой деревянный круг. Леонардо взял его в руки и начал внимательно рассматривать.

И что это ему в голову пришло? — продолжал сэр Пьеро. — Должно быть, увидел у кого-нибудь, понравилось и тоже решил украсить свою хижину. Так вот, сынок, тебе работа. Что скажешь?

А Леонардо уже поворачивал во все стороны круг, прищурив глаз, смотрел, как он выровнен; ощупывал пальцами все его неровности.

— А не сказал он, что нарисовать?

— Нет! Да ведь ты его знаешь: сунул мне доску, пробурчал два слова и умолк.

— Что ж, хорошо, — ответил Леонардо. — Посмотрю, что выйдет...

Работа заинтересовала его. Немало времени он затратил на приведение

доски в надлежащий вид. Он тщательно выстругал ее, придав ей форму правильного овала, убрал малейшие шероховатости. Затем он загрунтовал поверхность. Когда все было кончено, Леонардо задумался над тем, что нарисовать.

Это должен был быть деревянный разрисованный щит, употреблявшийся для украшения стен. Леонардо хотел, чтобы рисунок его был насыщен содержанием, давал пищу не только для глаз, но и для ума.

«Что такое щит? — раздумывал молодой художник. — Каково его назначение? Что это — простое украшение или он выполняет какую-то задачу? Конечно, некоторые люди носят щит только для того, чтобы похвастаться перед другими его отделкой, но не это же самое важное. Прежде всего он служит для защиты человека. Это его основное назначение, значит и роспись на нем должна служить этой же задаче. Хорош тот щит, который при одном взгляде на него настолько пугает противника, что заставляет его отказаться от нападения...»

Леонардо решил написать на щите изображение странного чудовища. Но как создать такое чудовище? Можно, конечно, просто выдумать его. Нет, так не годится! Ведь природа богаче всяких фантазий. Только надо хорошо ее изучить.

Леонардо старательно ловит и собирает всякую живность и несет ее домой. Постепенно его комната наполняется множеством хамелеонов, змей, стрекоз, кузнечиков, ящериц, летучих мышей. Все это ползает, движется, вступает между собой в борьбу, нападает, защищается.

Целыми днями, отрываясь лишь на короткий срок, чтобы перекусить, Леонардо наблюдает этот странный мир. Он делает множество зарисовок.

Никто из приятелей не решается даже входить в его комнату: здесь, рассказывает старинный биограф Леонардо, стоит такой смрад, что только великая любовь к искусству давала художнику силы выносить его и изо дня в день терпеливо и настойчиво продолжать свои наблюдения.

Наконец работа была закончена. Однажды утром снова раздался знакомый стук в дверь.

— Обождите минутку, батюшка, — попросил Леонардо.

Быстро схватив щит, он поставил его на мольберт так, чтобы свет падал не прямо, а чуть сбоку. Затем так же быстро вернулся к двери и открыл ее.

Сэр Пьеро перешагнул через порог, на миг остановился и тут же резко отпрянул.

— Что это, что это? — забормотал он. Затем глубоко вздохнул, выпрямился, взглянул еще раз и снова отшатнулся. — Что это такое? Что это за чудовище?

Только увидев спокойно стоящего сына, он окончательно пришел в себя. Вытянув вперед руки, как бы защищаясь от чего-то, сэр Пьеро сделал шаг к мольберту.

— Боже! Какой ужас! — воскликнул он.

Из глубины пещеры, чуть озаренной лучами заходящего солнца, прямо на него выползал какой-то страшный зверь. Длинное гибкое тело извивалось могучими кольцами. Разинутая пасть изрыгала огонь. Тонкий, длинный язык шевелился, с него падали тяжелые капли ядовитой жидкости. Дым из ноздрей, казалось, наполнил всю комнату.

— Уф-ф! — тяжело вздохнул сэр Пьеро. — Вот черт, напугал как!..

Глядя на отца, Леонардо весело улыбался. Он был доволен: он достиг

того, чего хотел.

— Это ты, ты сделал это? Какой ужас! — сказал сэр Пьеро, и лицо его сморщилось от отвращения.

— Да, батюшка, — отвечал Леонардо. — Возьмите щит и отдайте Джузеппе. Эта вещь действительно служит тому, для чего она сделана.

— Ну, этото-то ты достиг вполне!

Верно? Неужели это так? — спрашивал Леонардо.

— Да, уж куда тут, так напугал, что я и до сих пор не могу отдышаться... Вот оно, каково действие-то, — закончил он, явно гордясь своим сыном.

Веселый и довольный, сэр Пьеро взял щит и вышел.

Леонардо немало был огорчен, когда отец признался ему, что он не отдал щит Джузеппе, а продал его купцу за сто дукатов — огромная по тем временам сумма. «А купец, вот ловкач, — об этом сэр Пьеро говорил уже с досадой, — вскоре перепродал щит миланскому герцогу за триста — подумай только, Леонардо! — за триста дукатов!»

Узнав, что щит, таким образом, не дошел до Джузеппе, Леонардо вылепил фигуру косули и послал ее старому другу.

Впоследствии, когда Леонардо стал прославленным художником и имя его гремело не только по всей Италии, но и в Европе, старый охотник подводил своих гостей к полочке, на которой стояла косуля, такая живая, что казалось — вот-вот она прыгнет и исчезнет, и на вопрос, откуда у него такая чудесная вещь, с чувством большой гордости отвечал:

— Это сделал мне в подарок тот самый Леонардо из Винчи!

УЧЕНИК, ПОБЕЖДАЮЩИЙ своего учителя

СНОЕ солнечное утро. Улицы были еще почти пусты, когда Леонардо совершал свою обычную утреннюю прогулку. Она была ему необходима и для того, чтобы освежиться после сна, и для того, чтобы обдумать предстоящую днем работу.

Леонардо работал в мастерской Верроккио уже десятый год. Срок обучения давно закончился, но Леонардо еще не решался покинуть своего учителя. Знания Верроккио во всех областях искусства были так обширны, его рассуждения так глубоки, что Леонардо готов был слушать их часами. По-прежнему в мастерской шли жаркие споры об искусстве. Уходили, кончив годы учения, одни, на их место (приходили другие, но споры не прекращались.

Для Леонардо давно уже стало ясно, вокруг чего идут эти споры, откуда такая ярость спорщиков, их наскоки друг на друга и крики до утра. Хотя новое, реалистическое искусство побеждало, но не все еще было понятно.

Бродя по пустынным улицам, Леонардо вспоминал вчерашний вечер.

Собрались, как обычно, в таверне «У старого каштана». Большая комната с низко нависшим закопченным потолком. В конце ее — высокий прилавок, за которым стоит знакомый всем художникам Кривой Якопо. Если судить по количеству ежедневно выпиваемого здесь вина и съедаемых кушаний, этот добродушный толстяк уже давно должен был бы стать богачом, купить себе хороший домик и спокойно жить, ничего не делая.

Однако вот уже сколько лет он все еще стоит за своей стойкой. Причина этого проста: Кривой Якопо — страстный поклонник живописи. Он знаком со всеми художниками Флоренции, знает не только все написанные ими картины, но и все, что было задумано, начато, но не закончено. Он гордится тем, что имел счастье пожимать руку виднейшим мастерам Италии.

Якопо любит помогать молодым художникам. Когда он видит человека с ввалившимися щеками и лихорадочно блестящими глазами, он подходит к нему и, не говоря ни слова, ставит перед ним фляжку вина, хлеб и сыр. «Повезет — заплатит», — думает он. И правда, бывали случаи, когда внезапно исчезнувший из Флоренции молодой художник возвращался сюда через несколько лет знаменитостью, шел в таверну Кривого Якопо и вручал ему мешочек с золотом...

Когда Леонардо вчера пришел в таверну, почти все столы уже были заняты. Служанки едва успевали подавать вино и сыр. Несколько человек, сгрудившись вокруг большого стола и горячо жестикулируя, кричали во весь голос. Леонардо прислушался к спорившим.

Спор шел о пейзаже. Высокий, стройный юноша, один из ярых последователей Боттичелли, влюбленный в каждый его штрих, сердито говорил о том, что пейзаж не имеет значения, что важны только человеческие фигуры.

Он приводил в пример картины своего учителя и несколько раз с запальчивостью повторил его фразу:

— Изучение природы напрасно. Достаточно бросить в стену губку, пропитанную различными красками, и она оставит на этой стене пятно, которое и будет представлять собой красивый пейзаж.

При всем своем уважении к Боттичелли Леонардо был крайне возмущен этими словами. Так вот до чего доходят противники изучения природы — до едких насмешек над поисками истинного искусства!

Он вмешался в спор. Спокойно и хладнокровно — Леонардо вообще волновался очень редко, а в спорах старался быть еще сдержаннее — он говорил о том, что без глубокого изучения природы невозможно создать подлинно художественное произведение.

Он говорил о том, как бесконечно разнообразны явления природы, сколько красоты, настоящей, а не выдуманной, заключено в ней.

— Великая любовь, — утверждал он, — порождается великий знанием того предмета, который ты любишь, и если ты его не знаешь, то... не можешь любить.

И, когда ему возражали, что настоящему художнику достаточно только одного взгляда на природу, он отвечал:

— Мастер, который внушает себе, что он может удержать в памяти все формы и произведения природы, кажется мне в высшей степени невежественным, ибо произведения природы бесконечны, а память наша не так необъятна, чтобы ее хватило на все.

Размышляя о вчерашнем разговоре, Леонардо вспомнил, как некоторые художники смеялись над тем, что он, Леонардо, никогда не расстается с записной книжкой. Они удивлялись тому, как жадно собирает он материал, и утверждали, что для создания картины достаточно одного воображения.

Леонардо только улыбался в ответ на эти слова: он понимал, как далеко ушел он от многих своих товарищей.

* * *

Когда Леонардо вошел в мастерскую, ему сообщили, что Верроккио нет, что он уехал куда-то договариваться о большом заказе. Рисовать Леонардо почему-то не хотелось, и он занялся математикой. Погруженный в вычисления, он не слышал, как подошел к нему возвратившийся Верроккио, и только слова учителя: «Где же ты прячешься, Леонардо?» — заставили его поднять голову.

— Пойдем со мной, ты нужен мне.

Они вошли в комнату, где работал Верроккио. В удивительном для художника порядке лежали краски, кисти; в углу большая глыба мрамора, казалось, ждала ударов резца мастера.

На небольшом столике лежал рисунок. Леонардо наклонился, чтобы его рассмотреть.

«Это набросок к новой работе учителя», — подумал он и наклонился ниже.

Верроккио, положив руку на плечо Леонардо, произнес:

— Скажи, мой друг, чувствуешь ли ты себя способным принять участие в моей картине?

Леонардо было известно, что многие художники, имеющие учеников, как правило, поручали им выполнение различных частей своих картин. Верроккио поступал иначе. Он очень редко привлекал учеников к своим работам. Строгий и требовательный к себе, он не считал возможным выполнять данный ему заказ при помощи других, если не был уверен в их способностях.

Леонардо покраснел, как тогда, когда десять лет назад Верроккио похвалил его детские рисунки. У него захватило дыхание: значит, он уже вырос настолько, что может сотрудничать с таким мастером, как его учитель! Чуть слышным голосам он ответил:

— Благодарю вас, мессер!

Верроккио рассказал ему, что он пишет картину на тему «Крещение Христа».

Довольно обычная евангельская тема, много раз выполнявшаяся художниками. Иисус, стоящий в воде, принимает благословение от Иоанна Крестителя, в стороне — два ангела на коленях.

Леонардо внимательно рассматривал набросок. Четкая композиция, легко доходящее до зрителя содержание картины. Все это так характерно для Верроккио. Но фигуры несколько суховаты и статичны...

— Я бы хотел, чтобы ты написал ангелов, обоих или одного, сколько успеешь, — сказал Верроккио.

* * *

Леонардо приступил к работе с огромной энергией.

Рисуя ангела, он широко использовал свои многочисленные наблюдения над людьми. Ему хотелось изобразить молодого человека, именно человека, а не какое-то божественное существо.

После многих поисков Леонардо наконец удалось создать то, что он хотел. Изображенный молодым художником ангел совершенно не походил на обычных ангелов, сотни раз встречавшихся до того на картинах. Естественность и свобода позы резко отличали Леонардова ангела от тех нежизненных фигур, которые изображали другие художники. Ангел, написанный Леонардо, поражал красотой и нежностью лица, мягкостью и изяществом всего облика. Особенно обращали на себя внимание волосы: пышно ниспадая на плечи, они были как бы пронизаны светом.

Много внимания и труда уделил Леонардо одежде ангела. Ему и здесь хотелось достичь возможно большей естественности. Для этого он лепил

Андреа Верроккио. Крещение

Андреа Верроккио. Крещение. Деталь. Ангел, написанный Леонардо да Винчи.

из глины фигуры, покрывал их мягкой, пропитанной гипсом материей, а затем терпеливо срисовывал складку за складкой.

Стремясь придать всей сцене крещения Иисуса — происходившего, согласно легенде, на пустынном берегу реки Иордана, — большую естественность, Леонардо четко вырисовывает на фоне светлой ткани тонкий кустик остролистой травки.

Все вместе — от выражения лица ангела, далекого от какого бы то ни

Леонардо да Винчи. Этюд складок.

было благоговения, полного простого интереса к происходящему, до складок на одежде и травки — все отличало ангела Леонардо от других фигур картины.

Написанный Леонардо ангел говорил о таком высоком мастерстве молодого художника, что Верроккио, как рассказывает старинный биограф Леонардо, решил более не прикасаться к живописи, считая обидным, что у мальчика больше мастерства, нежели у него».

Конечно, этот рассказ — легенда: Верроккио еще много лет после того писал картины, и значительно лучшие, чем «Крещение Христа». Но легенда эта интересна в том отношении, что довольно верно передает изумление учителя работой своего ученика.

Картина «Крещение Христа» была написана, как полагают, в 1476 году. И в этот год и в последующие Леонардо работал очень много. Им было задумано и начато несколько картин. Наиболее завершенной из них считается «Благовещение».

ЧЕЛОВЕК, УКАЗАВШИЙ

ПУТЬ

КОЛУМБУ

ОЛЬШАЯ, просторная комната. Узкие, высокие окна, забранные снаружи решеткой, пропускают скудный свет, несмотря на то что на улице яркое весеннее солнце.

Комната напоминает музей. Посередине — огромный стол, на котором лежит нарисованная от руки большая карта мира. На карте — причудливые очертания материков. Они мало напоминают нынешние. Легко можно узнать только Европу. Африка уже значительно менее похожа. Из Азии начерчена лишь западная часть, восточная обрисована пунктиром и то не вся. Америки нет совсем. Бесконечные волны разливаются во всю ширь от берегов Европы до далекой Чипангу (Япония). В середине этого безбрежного пространства чьей-то, видно, робкой рукой поставлен вопросительный знак.

В углу карты нарисованы толстощекие мальчишки, изо всех сил дующие в трубы, — это ветры. Горы изображены черными массивами с редкими белыми пятнами. Реки толщиной в мизинец. Города — небольшие картинки. Особенно красочно нарисованы Рим и Флоренция.

Другой большой стол завален чертежами. Тут же колбы, реторты, небольшие ящики с костями каких-то животных, папки с засушенными растениями.

В углу — лабораторный столик, весь изъеденный кислотами. Как бы заглядывая в большую реторту, над ним склонился скелет человека. С потолка свешиваются скелеты птиц, ветви диковинных растений.

Вещей так много, что их невозможно перечислить.

В другом углу — под скелетом крокодила большое, глубокое кресло. Искусный флорентийский резчик украсил его подлокотники фигурами спящих львов, а на высокую спинку посадил сову, птицу мудрости. Уже много лет таращит она свои круглые глаза на эту странную комнату и сидящего в кресле старика.

Над столом возвышаются только его голова и плечи. Огромный, резко выдающийся вперед лоб изборожден глубокими морщинами. Густые, косматые брови почти закрывают маленькие зоркие глаза. Большая, длинная борода не дает возможности определить форму губ. Сухонькие плечи, тонкие, сморщенные старческие руки.

Дом, как видно, помещается где-то в стороне от больших улиц, в глухом переулке. Часами не доносится сюда ни звука, мертвая тишина нарушается только скрипом пера.

Старик — это был крупнейший итальянский географ, физик и естествоиспытатель, математик и астроном Паоло даль Поццо Тосканелли — медленно писал, выводя букву за буквой.

Легкий стук в дверь. В комнату, тихо шаркая туфлями, вошел Джованни, старый слуга ученого. Чуть склонив голову, он проговорил:

— Простите, синьор, вас хочет видеть один молодой человек.

Молчание. Никакого ответа.

— Ваша милость, молодой человек ждет уже более получаса.

Тосканелли хорошо знал, как Джованни дорожит его временем и как

самоотверженно охраняет его. Не раз знатные посетители из дворца герцога и даже из резиденции самого папы жаловались ученому, что этот свирепый слуга не допускал их к нему. Но раз Джованни впустил посетителя, значит что-нибудь действительно важное или интересное.

Зови, — ответил нехотя ученый.

* * *

В комнату вошел Леонардо. Немного поношенный плащ мягкими складками спадал с его плеч. В руках он держал маленькую легкую шапочку и сверток бумаг.

Еще на пороге он низко поклонился и, сделав два шага вперед, повторил свой глубокий поклон.

Из-за большого стола на него смотрел человек, встречи с которым он так долго искал. Много раз он прохаживался вдоль этого дома в заброшенном переулке, не решаясь войти.

И вот Леонардо в кабинете знаменитого ученого.

Тосканелли смотрел на вошедшего недружелюбно. Он нетерпеливо вертел в руке гусиное перо.

— Ваша милость, — начал Леонардо тихим голосом, — разрешите принести вам мое глубочайшее уважение...

«Обычные, много раз слышанные слова», — подумал Тосканелли.

Он мельком взглянул на стоявшего перед ним высокого, сильного молодого человека и снова склонился над столом.

«Пришли новые времена, и с ними новые люди, новые мысли!.. — продолжал раздумывать старый ученый. — Вот Христофор Колумб просит сообщить ему кратчайший путь в Индию... Когда-то... давно это было... я сам мечтал открыть прямой путь в Индию. Я знаю, что он есть, но его нужно найти. А сколько еще надо искать! Как бесконечно широко поле науки! Одному человеку становится все труднее охватывать его. Как много еще хочется сделать...»

В этот момент до слуха ученого, прерывая его размышления, донеслись сказанные с чувством глубокой искренности слова Леонардо:

— Я знаю, поле науки необозримо: не только всей человеческой жизни, но, может быть, жизни многих людей не хватит на то, чтобы узнать великую книгу природы и понять законы, управляющие миром...

Острым, внимательным взглядом Тосканелли окинул гостя.

«Нет! Это не придворный шаркун, не ловкач из банкирских контор Медичи...»

— Кто вы? Чем могу быть вам полезен?

— Я живописец, — ответил Леонардо и, видя недоумевающий взор хозяина, быстро прибавил: — Вы с вашими знаниями, можете принести искусству необычайную пользу... Вы...

— Каким образом?

Леонардо с увлечением начал рассказывать о трудностях, с которыми сталкивается художник, когда хочет правильно передать на полотне то, что видит. И тут Леонардо развертывает перед Тосканелли лист бумаги. Рисунок пером изображает пейзаж. Перед зрителем открывается огромный простор, уходящая вдаль долина, темнеющие на горизонте цепи гор, рвущийся между утесами поток, старинный замок, приютившийся на склоне скалы.

Леонардо да Винчи. Благовещение.

Чем-то родным повеяло на Тосканелли от этого пейзажа, чем-то далеким, почти забытым, но всегда милым.

Ах, да ведь это тосканский пейзаж, а он, Тосканелли, тосканец.

— Смотрите, ваша милость, — продолжает Леонардо, — здесь вот...

— Говорите проще, без этих «милостей», — прерывает его Тосканелли.

— Вот здесь, мессер Паоло, — голос Леонардо становится тверже, — вы без труда заметите мои ошибки. Их немало! Я только теперь начинаю понимать их. Посмотрите, разве это тосканские деревья? Это какие-то фантастические пальмы, а не наши родные каштаны. А замок? Ведь если бы я хорошо знал законы перспективы, разве нарисовал бы его так? Он совсем близко от зрителя, рукой подать, а что нарисовано: крошечные коробочки вместо высоких толстых стен и башен. Так вот...

— Но, синьор Альберти⁸, мне кажется, сделал все для выяснения законов перспективы, — прерывает Тосканелли.

— Да, я очень уважаю и высоко ценю труды синьора Альберти. Но разве он сделал все, что можно и что надо? В его сочинениях больше говорит художник, чем ученый. Синьор Альберти знает, что такое перспектива, и даже объясняет ее как физик и математик. Однако этого еще мало, и поэтому в наших картинах все еще недостаточно чувствуются воздух, пространство, глубина. Надо, чтобы наука дала живописи твердые основы по-

Леонардо да Винчи. Тосканский пейзаж. Рисунок.

нимания явлений природы. Тогда будет положен конец ошибкам и заблуждениям художников... Вот еще пример.

Леонардо вынимает другой рисунок. Античная статуя.

— Посмотрите, как она хороша. А почему? Потому что великие ваятели древности соблюдали строгую, гармоничную пропорцию между различными частями человеческого тела, по так называемому «золотому сечению». А что делают сейчас? Рисуют призраков, а не живых людей...

— Но ведь художники рисуют не людей, а святых и ангелов, — пробует возразить Тосканелли, уже полностью захваченный стремительной мыслью своего собеседника.

— А что такое святой, что такое ангел? — запальчиво восклицает Леонардо. — Разве это не...

— Тише, тише, молодой человек! — властно останавливает его Тоска-нелли. — Не забывайте, что я верю в бога и что нас могут услышать...

Долго длилась беседа Тосканелли с молодым художником. Уже спустились сумерки. Уже Джованни принес и поставил на стол ужин — холодная куропатка, сыр и вино, — а они все говорили и говорили. Леонардо поражался огромным знаниям Тосканелли в физико-математических и естественных науках. Тосканелли удивлялся пытливости юноши, глубине его вопросов, умению приводить отдельные явления в систему. К тому же в суждениях Леонардо нередко мелькало что-то такое, что заставляло его задуматься...

Но как же его зовут? Входя в комнату, молодой человек назвал себя, но, занятый своими размышлениями, Тосканелли не расслышал его имени. Может быть, сославшись на старческую рассеянность и некоторую глухоту, опросить сейчас?

— А как вас зовут, молодой человек? Вероятно, вы назвали себя, но я иногда плохо слышу.

— Леонардо да Винчи, мессер.

«Винчи, Винчи... Нет! Это имя ничего не говорит», — думает Тосканелли. Но вот в памяти всплывает это имя, совсем недавно произнесенное одним из его друзей, художником Мауро. Мауро рассказывал о событиях при дворе герцога, о кознях французского короля и, наконец, о новой картине художника Андреа дель Верроккио. Картину Мауро хвалил. Однако, описывая детали картины, Мауро неожиданно резко заметил, что картину портит один ангел, удивляющий зрителей своей необычностью.

«В чем же дело?» — опросил Тосканелли.

«Представьте себе, мой друг, — почти кричал Мауро, — этот ангел совсем не похож на ангелов, как мы их себе представляем и как их обычно изображают. Здоровый, полный жизни, цветущий мальчик... Если бы картина не была подписана Верроккио, то, конечно, этого «ангела» убрали бы... И подумать только, — продолжал он возмущенно, — написал его какой-то мальчишка, не то Лоренцо, не то Леонардо Винчи».

Тогда Тосканелли только посмеялся над возмущением своего приятеля и забыл фамилию.

— Леонардо да Винчи, — задумчиво повторил он и с добродушной улыбкой прибавил: — Это ваш ангел нарисован на картине Верроккио?

— Да! — заливаясь краской, ответил Леонардо и тут же горячо заговорил: — Но я не мог иначе! Не мог! Я хотел показать, что жизнь всюду, везде...

— Понимаю, понимаю, — махнул рукой Тосканелли, а сам подумал: «Так вот он каков! Ну что ж, посмотрим, что будет дальше».

И снова потекла беседа о многих и многих вещах. Наконец Тосканелли встал. В ответ на глубокий поклон Леонардо он сказал:

— Приходите, если не боитесь поскучать со стариком.

А когда Джованни закрыл за юношей дверь, Тосканелли заметил:

— Джованни, приметь этого молодого человека, он будет одним из великих людей нашей страны, если не всего мира!

— Я уже приметил его, синьор.

— Когда же?

— Да вот когда он вошел.

* * *

С тех пор Леонардо стал частым гостем в кабинете Тосканелли. Иногда здесь собиралось большое общество, центром которого был знаменитый ученый. Здесь бывал географ и астроном Карло Мармокки, невысокий, коренастый мужчина с густой черной бородой, делавшей его похожим на разбойника.

Здесь бывал пользовавшийся огромной известностью автор многих научных трудов по математике и учебников по арифметике Бенедетто дель Абако. Он был прямой противоположностью Мармокки. Очень высокий и худой, он напоминал длинную сухую жердь. Говорил тонким, визгливым голосом и часто поглаживал свою острую бородку. Бывали и другие, менее значительные ученые, имена которых не сохранила история.

Леонардо обычно садился где-нибудь в уголке и жадно вслушивался в разговоры.

К Леонардо относились хорошо. Слова «мой юный друг», которыми Тосканелли представлял его своим приятелям, уже заранее располагали к нему. Поэтому никто не удивлялся, если вдруг среди горячего спора из далекого угла раздавался спокойный, мелодичный голос, в самой тончайшей по вежливости форме предлагавший вопрос или решение. Предложения Леонардо нередко ошеломляли присутствующих. Ограниченные сравнительно узким кругом знаний, эти ученые не всегда умели связать подмеченные ими явления с другими. Их больше интересовали специальные вопросы, Леонардо же шел дальше. Он работал над установлением связей между наукой и искусством. Для этого он изучал законы математики, физики и астрономии.

Леонардо хорошо сознавал, насколько скромны были его собственные познания, и всеми путями старался пополнить и расширить их. Отсюда его жадное внимание, с которым он следил за спорами в кабинете Тоска-нелли.

Но иногда, даже в моменты напряженного внимания, он внезапно чувствовал, что какая-то сила властно влечет его к карандашу. Бумага быстро покрывалась штрихами, штрихи сливались, разбегались, дополнялись новыми, и через некоторое время на листе появлялся портрет сурового милого старика с огромным выпуклым лбом и твердо устремленным вперед взором.

ПРАЗДНИК СБОРА ВИНОГРАДА

ОРОГА была утомительна. Леонардо — хороший ходок, но и он начал уставать. Он вышел из города вскоре после обеда, а теперь солнце уже начинало клониться к закату. Не раз он присаживался отдохнуть. Придорожные таверны были полны прохожими и проезжими. Всюду чувствовалось какое-то лихорадочное оживление. Встречавшиеся на перекрестке дорог крестьяне спрашивали, где идет война. Одни, выдавая себя за всезнающих, авторитетно заявляли, что войска римского папы под командованием знаменитого кондотьера⁹ Николо Монтефельтро уже перешли границы Сенегалии и вот-вот вторгнутся в Тоскану. Другие, скептически посмеиваясь, указывали на дорогу, ведущую в Болонью, — оттуда, дескать, враг норовит ударить на город. Что происходило в действительности, никто хорошо не знал.

Остановившись у таверны, Леонардо садился в сторонке, спрашивал себе вина и сыра, внимательно глядел и слушал. Он любил простой народ. С ним он чувствовал себя лучше, чем в пышном дворце Медичи или Пацци. Там — безумная погоня за золотом, постоянная зависть к успевающим, вражда, злоба, интриги, клевета. Деньги становились властителями мыслей и желаний и подавляли все лучшие человеческие чувства, убивали в человеке все хорошее.

Леонардо да Винчи. Зарисовки жука и стрекозы.

Все это было не только чуждо, но противно и ненавистно Леонардо. Его тянуло к таким же труженикам, каким был он сам. В разговорах с ними он отдыхал от злобных сплетен и пустой болтовни богатых, знатных бездельников.

Сегодня, по старинному многовековому обычаю, праздник завершения сбора винограда. Леонардо любил этот праздник. Бесхитростное, искреннее веселье крестьян, их песни и пляски доставляли ему большое удовольствие. Ему хотелось отдохнуть от суеты городской жизни, широкой грудью свободно вдохнуть запах полей, виноградников, лесов.

Маленький берет на голове, короткий красный плащ, связка бумаг у пояса, толстая палка в руке — вот и все снаряжение. Как и в детстве, карманы полны камней, редких растений. Правда, теперь их становится все меньше и меньше, ибо с годами Леонардо уже основательно изучил окрестности Флоренции. Но все же и теперь удается иногда найти что-нибудь новое, невиданное.

Теперь он чаще обращается к «альбому» и «записной книжке». Он не пропускает ничего мало-мальски интересного, будь то человек, животное или даже дерево, чтобы не зарисовать. А недавно появилось новое увлечение — собирание слов. Любовь к родному языку, такому богатому, звучному, изящному, такому яркому в сравнении с латынью, заставляет Леонардо внимательно вслушиваться в разговоры. Как красив итальянский язык! Сколько слов для обозначения одного и того же понятия, сколько метких, красочных выражений! Правда, во всем этом трудно разобраться: в стране нет одного общепринятого языка и каждая область говорит на своем диалекте.

Сидя на скамейке в углу небольшого садика, Леонардо жадно смотрит и слушает.

Вот старик. Невысокого роста, коренастый, широкий в плечах. Большая голова, умное, энергичное лицо. Глубокие морщины. Упрямая складка у рта, губы тесно сжаты. Но самое замечательное в нем — это глаза. Таких глаз Леонардо давно не встречал. Из-под нависших бровей они смотрят в упор на собеседника, словно стараясь прочесть в его лице что-то глубоко скрытое. Иногда они загораются таким огнем, что взгляд их трудно выдержать. Должно быть, в гневе этот человек страшен.

Как передать эти глаза — разнообразие их выражений и внутренний мир этого человека?

Шум на дороге оторвал Леонардо от размышлений. Он повернулся и увидел длинную вереницу медленно движущихся повозок. Между ними нестройные толпы воинов-пехотинцев. По обочине дороги всадники в латах.

— Вот саранча, пожирающая наши посевы и наш труд! услышал Леонардо слова старика. Взгляд его, устремленный на дорогу, горел ненавистью и гневом. — Им бы только воевать! Мало награбили, надо больше...

Сказав это, старик встал и пошел на задний двор таверны, откуда вскоре послышалось:

— Но-о-о!

«Как он прав!» — подумал Леонардо. Лучше других знал он причину появления этих войск. Это были войска папы Сикста IV. Жадный, корыстолюбивый, он прославился тем, что, призвав верующих жертвовать на новый «крестовый поход» против турок, раздал собранные огромные средства своим родственникам. А теперь он с завистью смотрел на богатства

Леонардо да Винчи. Старик и юноша. Рисунок.

Флоренции. Знал Леонардо и о том, что властитель Флоренции, Лоренцо Медичи, тоже много лет зарится на папские владения.

Войско приближалось. Это были наемные солдаты, люди без роду и племени, бродившие по всем странам и (продававшиеся каждому, кто хотел их купить. Разнузданная толпа полупьяных людей, готовых в любой миг ограбить землепашца или купца. Горланя песни, солдаты направлялись к таверне.

Посетители таверны — мирные крестьяне, говорившие об урожае и скорой зиме, мелкие странствующие торговцы, тихо обсуждавшие, где

можно подороже продать свои товары, — начали вставать и уходить. Встал и Леонардо — встреча с пьяной ватагой наемников не входила в его расчеты.

Он уже успел отшагать немало, когда громкий крик и гулкий топот заставили его оглянуться.

Десяток лошадей, напрягая все силы, тащили огромное сооружение, похожее на черепаху гигантских размеров. Из-под выдающегося вперед навеса высовывалось длинное толстое бревно, на конце которого была укреплена большая металлическая бабка в виде бараньей головы. Большие, тяжелые колеса гулко грохотали по камням дороги. Это был таран — орудие для разрушения стен осажденного города.

— Стой! Стой! — услышал Леонардо отчаянный крик.

Он оглянулся и увидел пару бешено скачущих коней. Они были впряжены в повозку, за высокими бортами которой виднелось бледное, с широко раскрытыми глазами лицо женщины. Она судорожно (прижимала к себе двух маленьких девочек. Подскакивая на камнях дороги, повозка металась из стороны в сторону, рискуя каждую минуту перевернуться. За повозкой, прихрамывая на одну ногу, весь в пыли, бежал старик. Он громко кричал.

Леонардо мгновенно оценил происходящее. Никогда не видевшие тарана лошади взбесились и понесли. Старик был сброшен с передка повозки.

Отбросив палку, Леонардо прыгнул и схватил коня под уздцы. Бешеный рывок. Леонардо чувствует, что его вот-вот оторвет от земли. Огромное напряжение всех мускулов: ноги как бы вросли в землю. И все же он делает несколько шагов вперед. Совсем близко от себя он видит горящие бешенством глаза лошади, а с ее губ крупными хлопьями падает пена. Еще рывок, но уже менее сильный...

Остановившуюся повозку окружают люди. Они сбегаются со всех сторон, опрашивают, ахают, кричат. Леонардо чувствует во всем теле страшную слабость. Ноги слегка дрожат. Старик, женщина, дети стоят перед ним и низко кланяются.

Подходит несколько солдат.

— Ну и здоров! — кричит один. — Эй, молодец, иди к нам!

— Смотри, как одет! Видно, знатный господин, — говорит другой. — Должно, и в карманах найдется что-нибудь, если пошарить.

— Попробуй, если жизнь надоела, — замечает третий. — С ним не управишься. — Огромного роста, густо заросший черными длинными волосами, весь обвешанный оружием солдат с интересом смотрит на Леонардо.

— Ну, коли так, пойдем дальше.

Они затягивают песню я удаляются.

— Прошу вас, синьор, не откажите, пожалуйте с нами в Феличе. Сделайте милость, синьор! — просит женщина.

И вот они едут. Маленькие девочки робко осматривают «синьора». Какой же он «синьор»? Они знают синьора дель Джимиано, владельца замка близ Феличе. Они не раз видели его, важно едущего во главе кавалькады разряженных господ, окруженного закованными в панцири воинами. Они боялись синьора дель Джимиано. Его именем пугают маленьких детей.

А это разве «синьор»? У него такие добрые глаза, такие ласковые руки, когда он гладит по голове!..

Наконец они в Феличе. Богатое село. Нарядно одетые мужчины, женщины, юноши и девушки толпятся на большой площади. Бродячие музыканты уже настроили свои инструменты и готовы начинать. Звучат песни. Молодые люди прохаживаются по кругу, гордясь своей силой, красотой, костюмом. Но девушки еще не решаются вступить в круг. Все ждут приезда почтенного Баттиста Факона, старосты села. Он немного запоздал из-за приключения на дороге.

Начинается праздник. Пляшут без устали. Леонардо сидит на почетном месте. Он слушает песни. Старые, давно знакомые ему. Ведь точно так же пели в Анкиано.

Музыка звучит громче. Тарантелла. Ноги сами пускаются в пляс. Пары кружатся все быстрее и быстрее. Ритмичные удары подковок сливаются с визгом скрипок. Из толпы несутся крики: «Живее, живее!» Старики ворчат:

— Разве теперь умеют плясать? Вот в наше время...

Взгляд Леонардо падает на высокую, стройную девушку. Нарядная, с венком из виноградных листьев на голове, она спокойно стоит, сложив руки на переднике. Но глаза, черные и блестящие, задорно сверкают. Высокий красивый парень низко склонился над ее плечом. Он зовет ее танцевать. Она качает головой. Парень сердится, начинает отчаянно жестикулировать. Она снова качает головой.

— Это моя старшая внучка, — говорит старик. — Наша гордость и счастье. Сколько хороших молодых людей сватается к ней, но она не идет.

Говорит, успею еще... Мария! — кричит он. — Иди-ка сюда, угости дорогого гостя.

Девушка подходит. В руках у нее поднос, на котором стоит запыленная глиняная фляжка.

— Столетнее, — говорит старик. — Такой гость бывает раз в сто лет.

Он наливает кружку. Леонардо любуется золотистым отливом вина. Холодное, крепкое, оно освежает и бодрит.

Снова подходит Мария. Леонардо встает и берёт ее за талию. Красный плащ и берет на скамейке. Еще громче визжат скрипки. Еще быстрее кружатся пары. Одна пара уже не выдержала. Шатаясь, выходит она из круга. Немного погодя уходит и другая. Затем третья. А музыканты все ускоряют темп. Кажется, что вот-вот лопнут струны. Старики встают со своих мест и смотрят, как мелькает в вихре тарантеллы короткая серая куртка пришельца и белое платье Марии.

— Да! Этот умеет танцевать по-нашему!

— Живо! Живо!

— Эх! Здорово!

— А ну-ка, еще живей!

Леонардо, крепко держа Марию, пляшет все быстрее. Из-под ног летит пыль. В горле пересохло. Теперь они одни. Весь круг кричит, хлопает в ладоши.

— Ну, а теперь пора и горло промочить, — говорит Баттиста и машет рукой.

Музыка обрывается. Леонардо мог бы еще танцевать, танцевать до утра. Он крепко пожимает руку Марии, смотрит в ее горящие черные глаза. Он садится за стол. Со всех сторон к нему тянутся руки с кружками, полными вина.

Снова звучит музыка. Но вот Леонардо властным движением руки останавливает музыкантов, берет лютню и начинает петь.

Сначала он поет старые, слышанные им еще в детстве песни крестьян, виноградарей, охотников. Потом свои, сочиненные им самим. Он поет о жизни, о радостях и печалях тружеников полей, виноградников и дымных деревенских кузниц. Он возносит хвалу мирному труду:

Пахарю,

своим упорным трудом вырастившему на сухой, каменистой земле большой урожай» —

слава!

Виноградарю,

превратившему свой пот и слезы в тяжелые кисти золотистого винограда, —

слава!

Пастуху,

умело прогоняющему по горным кручам стадо к сочным альпийским лугам, —

слава!

Охотнику,

смело идущему на медведя,

метко разящему врагов наших стад, —

слава!

Кузнецу,

отковавшему прочный лемех для плуга, острый серп и звонкую косу, —

слава!

Плотнику,

построившему крепкий дом, которому не страшны зимние бури, —

слава!

Девушкам нашим,

красивей и милее которых нет на свете, чьи голоса более звонки, чем пение птиц, —

слава!

Юношам нашим,

твердым и упорным в труде,

смелым и храбрым в защите родной земли, —

слава!

Уже при первых звуках голоса певца шум затихает. Люди окружают его тесным кольцом. Умолкают разговоры. Старики поднимают руки к ушам, стараясь не пропустить ни одного слова.

Песни льются, торжественные, светлые. В них слышно, как звенит ручей, освежающий своей ледяной водой путника в полуденный зной, песня жаворонка, взвивающегося к солнцу, веселый смех детей...

Но вот голос певца меняется. В нем звучит гнев, острая насмешка по адресу богачей-тунеядцев, жестоких помещиков и жадных купцов.

Леонардо умолкает. Долгое время стоит тишина. Кажется, что где-то далеко-далеко еще звенит песня.

Уже поздно. Праздник на исходе. Пары кружатся все быстрее и быстрее, и даже тот, кто сидел за чашей вина и не собирался танцевать, встает и пускается в пляс.

— Ну, отдохнули. Эй, музыканты, за дело!

Леонардо снова входит в круг. В минуту короткой передышки к нему приближается Мария и украшает его разметавшиеся кудри венком.

Леонардо танцует со всеми девушками: он не хочет никого обижать. Приятель Марии, следивший за ним издали ревнивыми глазами, спокоен. Проходя в танце мимо Леонардо, он весело кивает ему.

На землю опускается ночная прохлада. Гаснут дымящиеся факелы и плошки. Люди начинают расходиться. Многие подходят к Леонардо и благодарят его за песни.

Леонардо жарко. Он поднимает руку к голове и, желая освежить ее, снимает венок. Только теперь он может рассмотреть его. В смутном, колеблющемся свете факелов Леонардо не узнает знакомых изящных вырезов виноградных листьев. Это что-то другое. Он вглядывается внимательней и улыбается. В руках у него венок из лавровых листьев.

НЕКОРОНОВАННЫЙ КОРОЛЬ

ЛОРЕНЦИЕЙ в эти годы правил «некоронованный король» — Лоренцо Медичи, прозванный «Великолепным» за склонность к роскоши и за пышность двора. Флоренция была республикой, но уже давно власть в ней захватили крупные купцы, владельцы мануфактур и банкиры. Рядом с ними, то ссорясь, то мирясь, находились у власти и наследники старых феодальных аристократических родов. Во Флоренции было и Народное собрание, и избираемое народом правительство (синьория), на деле же управляли городом Медичи.

Медичи владели крупнейшим во всей Западной Европе торгово-банкирским домом. Они сосредоточили в своих руках львиную долю всей итальянской торговли шерстяными и шелковыми тканями. Они всюду скупали сырье, а из Флоренции вывозили уже готовые ткани. Эти ткани расходились по всей Европе — от берегов туманной Англии до далекой, загадочной Московии. Повсюду, на всех дорогах, можно было встретить караваны лошадей и мулов с вьюками флорентийских тканей, которые раскупались нарасхват. Чуть ли не в каждом мало-мальски значительном городе Западной Европы действовали агенты Медичи, везде были склады их товаров.

Но больше всего дохода приносили кредитные операции. Медичи охотно давали деньги — конечно, под высокий процент и хорошее обеспечение — королям, князьям, герцогам и прочим синьорам. Они ссужали деньгами также купцов и ремесленников. Это были крупнейшие ростовщики во всей Западной Европе.

Жадные к наживе, они прибирали к рукам имения разорившихся феодалов, жестоко эксплуатировали крестьян и ремесленников.

Медичи знали цену науке и искусству, понимали, что покровительство ученым, писателям и художникам создает им славу. Поэтому они собирали их вокруг себя, давали заказы.

Правда, за все это, за «счастье» и «честь» бывать при самом пышном дворе Италии, нужно было платить. И люди таланта платили своей свободой, своим личным достоинством. Поэты слагали стихи, художники писали картины, скульпторы создавали статуи, прославляя «величие» и «благородство» дома Медичи: ученые посвящали им книги с унизительными словами благодарности. Один художник, не знавший, как больше возвеличить своего щедрого покровителя, герцога Козимо, не нашел ничего лучшего, как изобразить его на своей картине среди святых.

Медичи с ненавистью относились ко всем, кто не склонен был служить им. Они наводнили Флоренцию целой армией шпионов и доносчиков. Медичи постоянно боялись потерять свою власть, хотя и стояли на вершине могущества. Боялись народа, боялись новых идей. Поэтому, как только доходили вести о появлении какого-нибудь нового талантливого художника, поэта или мыслителя, они начинали внимательно к нему присматриваться.

Так было и с Леонардо. Когда его известность проникла и в придворные круги, он получил приглашение явиться во дворец герцога.

* * *

Трехэтажное, самое большое во всем городе здание темной массой высилось на узкой улице. Оно полностью отражало дух времени и характер его владельцев. Высокий нижний этаж был сложен из громадных, нарочито грубо отделанных каменных плит («рустика»). Низкая, очень узкая, тяжелая дверь крепко отгораживала дворец от улицы. Только на втором и третьем этажах были прорезаны широкие большие окна. Это был дворец-крепость, толстые стены которого надежно хранили несчетные богатства семьи Медичи.

Пройдя мрачный, едва освещенный проход, посетитель попадал во внутренний двор. Насколько мрачен и угрюм был фасад дворца, настолько

Флоренция. Дворец Медичи.

изящен, светел и радостен был этот внутренний дворик. Тонкие резные колонны работы лучших мастеров Италии легко поднимались ввысь к солнечному небу. Все здесь — от перил лестницы до мраморного колодца внутри двора — было покрыто искусной тончайшей резьбой. Журчал фонтан, лениво покачивались пальмы, блестело солнце на каменных плитах дворика. Между колоннами стояли статуи работы великих мастеров античности, рядом с которыми произведения современных итальянских скульпторов казались тяжелыми.

Дворец был заполнен множеством людей. Кого только здесь не было! Послы иностранных государств, епископы, аббаты, купцы европейских и азиатских стран, поэты, ученые, художники, скульпторы, музыканты. Все спешили сюда. Одни искали денег, другие — славы, каждый надеялся найти здесь, в этом нарядном дворике, то, к чему стремился.

Разодетые в шелк, бархат и золото люди собирались в небольшие группы и снова расходились. Всюду слышались приглушенные голоса. Ожидали выхода Лоренцо Великолепного.

Леонардо знал многих.

Вот высокий, худощавый молодой епископ — полномочный посол папы. Он говорит мало, но его глаза видят все. Тонкие, длинные пальцы перебирают четки. Иногда к нему подходит кто-нибудь из гостей. Почтительно склонившись, смиренно принимает благословение, шепотом говорит что-то. Ходят слухи, что этот епископ причастен к заговорам против Медичи.

В тени, за колонной, стоит широкоплечий статный мужчина. Его красивое лицо хмуро. Презрительно прищуренными глазами смотрит он на толпящихся людей. Иногда его лицо искажается гримасой, весь он напрягается; кажется, что рука его нащупывает кинжал. Это один из Пацци, крупнейших богачей Италии. Пацци ненавидят Медичи до глубины души, они постоянные участники всех заговоров и интриг против своих соперников. Еще не так давно главари заговора Пацци были казнены; уцелевшие же должны были во избежание подозрений бывать при дворе Медичи. И вот он стоит здесь, полный злобы, зависти и ненависти.

Недалеко от Леонардо три поэта с восторгом обсуждают последнюю поему Лоренцо. Помимо всего прочего, Лоренцо — поэт. Придворные льстецы сравнивают его с Данте и Петраркой, искусно намекая на то, что он выше их.

Поэты читают, закатив глава, стихи Лоренцо. К ним присоединяется известный зодчий, мечтающий о том, как бы получить от Медичи хороший заказ. Они возносят хвалу Лоренцо, его отцу, Козимо, за щедрость, за тонкое понимание искусства.

Все говорят тихо — знают, что дворец полон шпионов и доносчиков, ловящих каждое слово, каждый взгляд, подстерегающих каждую интонацию, каждый жест.

Еще несколько лет назад Леонардо был привлечен к суду по тайному доносу. Выдвинутое против него обвинение было так нелепо, что сам судья вынужден был признать это. Но все же с тех пор Леонардо был взят под наблюдение тайной полицией.

Сейчас он стоит, прислонившись к колонне, и с интересом рассматривает собравшихся, слушает их разговоры. Что ему нужно? Чего он ищет в этом блестящем собрании льстецов и интриганов? Прежде всего это изумительная галерея типов. Обычно этих синьоров бывает трудно увидеть. В окружении многочисленной стражи они быстро проносятся на ко-

Флоренция. Дворец Медичи. Внутренний дворик.

нях, обдавая прохожих пылью. А здесь они стоят целыми часами, как будто позируя. Куда девались их надменность и высокомерие, которыми они, как щитом, отгораживаются от простых людей? Все волнующие их чувства — алчность, зависть, злоба, коварство, хитрость — выступают здесь наружу. И Леонардо жадно вглядывается в этих людей, изучает каждую морщину, каждую складку лица, чтобы крепче запомнить. Такое богатство типов не всюду найдешь.

Интересует Леонардо и другое. Он как бы воочию видит здесь всю силу и могущество денег.

Дворец Медичи для него своею рода лаборатория по изучению политической жизни современного ему общества. Здесь заключаются и расторгаются договоры и сделки, от которых зависят судьбы целых стран.

Здесь — в тишине, полушепотом — решаются важнейшие политические дела, эхом которых нередко бывает гром пушек. Здесь, в тени этих стройных колонн, честолюбцы торгуют своей совестью и разменивают таланты на звонкую монету.