Леонардо да Винчи

И еще одно, в чем Леонардо признается только самому себе. Жизнь уже научила его, что без денег трудно, почти невозможно осуществить то, о чем мечтаешь. А у него столько планов, столько смелых, дерзких идей! Соединить Флоренцию с Пизой каналом, оросить сотни тысяч истосковавшихся по воде участков земли, построить в городе новые здания, пустить в ход множество водяных машин... На все это нужны деньги и деньги. Проклятые деньги!..

Правда, иногда закрадывается в голову мысль, что Лоренцо Великолепный, которому так нравится прославлять себя, который так хвастается всем «созданным» им, поймет мечты Леонардо и поможет их осуществить.

Задумавшись, Леонардо не заметил, как из внутренней двери вышли четверо, по два в ряд, пышно одетых герольда. Они громко возвестили, что идет их светлость. За герольдами следовали шесть здоровых, рослых слуг, среди которых два араба огромного роста. Они изогнутыми саблями расчищали и без того свободную дорогу. За ними шли музыканты с флейтами и лютнями, исполняя что-то торжественное.

Вот наконец и он, некоронованный владыка Флоренции. Невысокого роста, еще довольно стройный, хотя уже начавший полнеть мужчина. Лицо его было бы красиво, если бы не было так высокомерно и холодно. Оно совершенно спокойно, живут только глаза. Густые черные брови, длинные ресницы — не сразу разберешь, о чем говорят эти глаза. Пальцы медленно перебирают звенья длинной толстой золотой цепи — подарок вечного врага, папы Климента IV. Почти незаметным движением головы поклоны направо и налево.

Он идет по коридору, образованному низко склонившимися людьми. За ним следует льстивый шепот, как бы нечаянно вырываются сказанные более громко слова: «Божественный!», «Великий!», «Поистине великолепный!», «Наша гордость и наша слава!». Он как будто не слушает, но краешком уха все же улавливает слова.

Лоренцо окружают гости. Леонардо стоит поодаль. Его никто не замечает. Внезапно он чувствует чей-то внимательный взгляд. Леонардо поднимает голову, и глаза его встречают взгляд Лоренцо. Тот отводит глаза.

Андреа Верроккио. Бюст Лоренцо Медичи.

Через минуту перед Леонардо вырастает слуга и сообщает, что «их светлость» желает с ним говорить.

Сопровождаемый завистливым шепотом, Леонардо подходит к Лоренцо и отвешивает поклон. Лоренцо спрашивает, чем он занят.

«Вот удобный момент», — думает Леонардо и сначала спокойно, а затем все более и более горячась, развертывает перед Лоренцо свои планы. Через окно он видит Арно... Узкие берега реки раздулись, по светлым волнам с поднятыми парусами проплывают корабли вдоль высокой красивой, обрамленной величественными постройками набережной... Далеко за городом, по обоим берегам реки, стоят стеной золотые хлеба, зреет виноград... Веселые, здоровые юноши и девушки идут с песнями... Могучие водяные машины высоко поднимают воду, она падает шумным, водопадом, заставляя вертеться сотни станков...

Лоренцо слушает внимательно. Он очень вежлив, этот Великолепный. Только менее увлеченный собеседник мог бы заметить, как холодеют его глаза и становится все рассеяннее взор. Он думает:

«Странный этот Винчи! Говорят, он очень талантлив, но откуда у него эти мысли, совершенно ненужные для художника?»

Наконец Леонардо умолкает. Умолкает от тишины, внезапно окружившей его. Короткое молчание — и вдруг вопрос:

— Скажите, Леонардо, это правда, что вы пишете стихи?

Леонардо чувствует, что его ответ излишен. Ведь он уже много лет живет во Флоренции и хорошо знает, что каждое сказанное им слово, а тем более стихотворение, давно известно некоронованному владыке Флоренции. Поэтому он только молча склоняет голову.

— Странные темы выбираете вы для своих стихотворений, — продолжает медленно Лоренцо. — Разве нет других?

Леонардо вспоминает, что не далее как вчера вечером, сидя с друзьями в таверне, он читал свое новое стихотворение, в котором едко высмеивал толстых флорентийских купцов.

— Не лучше ли писать о божественной красоте природы, о возвышенных чувствах, вызываемых в нашей душе созерцанием великих дел творца... — слышит Леонардо.

Он поднимает голову и смотрит прямо в лицо Лоренцо.

— Вы настоящий художник, Винчи, Да, настоящий художник, продолжает вкрадчивый голос, — но вы еще очень молоды и можете легко сбиться с пути...

Леонардо видит, как глаза Лоренцо зажигаются гневом, но голос его по-прежнему тих и ровен.

— Вы как будто что-то ищете. А что искать? Все найдено...

Леонардо чувствует, как хитроумная паутина обволакивает его, какие-то путы связывает руки, что-то сжимает мозг.

— Напишите мне мадонну со святыми для капеллы свитого Бернарда во дворце Синьории, — продолжает все тот же тихий голос. — Надеюсь, вы поняли меня.

Милостивый кивок головой. Леонардо еще раз взглянул в эти вновь похолодевшие глаза и откланялся. Он шел под завистливый шепот людей, изумленных тем, что «его светлость» так долго беседовал с художником. А Лоренцо, провожая глазами высокую, стройную фигуру Леонардо, думал: «Необычные мысли у этого человека... И как он независимо держится!» Владыка Флоренции делает едва заметный знак глазами стоящему около него начальнику тайной полиции.

Леонардо вышел из дворца. Окинув взглядом еще раз его темную громаду, облегченно вздохнул. На душе было горько оттого, что его мечты встретили холодное равнодушие. Утешало лишь то, что есть теперь заказ, есть немного денег. Теперь он может продолжать свои поиски и свою работу.

.МАДОННА С ЦВЕТКОМ". „ПОКЛОНЕНИЕ ВОЛХВОВ'

БОЛЬШИМ подъемом принялся Леонардо за выполнение заказа Лоренцо Медичи. Ему хотелось показать на деле, в большой самостоятельной картине, к чему привели многолетние раздумья, многолетние наблюдения над людьми и жизнью, поиски нового.

Весь ушедший в себя, Леонардо проводил многие часы в своей мастерской один, не встречаясь ни с кем.

Надо было изобразить мадонну с Иисусом. На эту тему, столь излюбленную церковью, было написано бесчисленное множество картин. Образы Марии и маленького Иисуса варьировались без конца: фигуры их размещались на полотне то так, то иначе, повертывались к зрителю то одной, то другой стороной. Но все эти вариации были подчинены одному строго установленному правилу: образы Марии и Иисуса должны были внушать зрителям чувство преклонения перед божественной силой. Картина должна была заставить зрителя забыть обо всем земном, обратить его к созерцанию божественного.

Леонардо в голову приходит мысль, странная и необычная. Он не мог выполнить заказ так, как это было принято до него. Пусть останется тема, заданная заказчиком. Тут ничего не поделаешь. Но содержание будет новое.

По существу, что в этой старинной легенде о Марии и Иисусе есть реального?

Леонардо да Винчи. Мадонна с цветком (««Мадонна Бенуа»).

Мадонна с цветком. Деталь. Голова мадонны.

Мать и дитя! Молодая мать, радующаяся своему первенцу, с великой любовью и нежностью смотрящая на него, ловящая каждое его движение. Великое чувство материнства.

Вот оно, подлинное, естественное, настоящее чувство. И изобразить его надо правдиво, просто и жизненно.

Раздумья кончились. Рука сама потянулась к кисти. Скорей, скорей! Скорей надо выбрать краски, смешать их, подготовить доску и начать писать.

Вот когда пригодились его «альбомы», эти десятки зарисовок, набросков, на помощь к которым приходит могучая, натренированная память

Мадонна с цветком. Деталь. Младенец.

художника. Сколько таких счастливых матерей видел он на улицах и площадях Флоренции, в домах горожан и крестьян! Сколько раз любовался он смущением молодой матери, застигнутой пытливым взором художника! Он глубоко понимает это материнское чувство, восхищение матери своим первенцем. Жизнерадостный характер, умение располагать к себе, обаятельная улыбка во многом облегчали Леонардо наблюдать людей и их чувства... Леонардо вспоминает девушку, с которой танцевал он в Феличе на празднике сбора винограда. С тех пор прошло более двух лет. Осенью этого года Леонардо снова побывал в Феличе. Здесь все было по-прежнему. Старик Баттиста, как и прежде, исполнял обязанности старосты. Годы не тронули его. На вопрос Леонардо, а где же Мария, из дома вышла молодая женщина с ребенком на руках.

Гостеприимные хозяева долго не отпускали своего дорогого гостя. Снова собрались соседи, появились покрытые пылью фляжки с вином, полились разговоры. Леонардо любовался новой красотой Марии, новым выражением ее лица, улыбкой, обращенной к ребенку.

Так, облик мадонны найден. Это совсем юная мать. Цветущее, улыбающееся лицо, не красивое, но удивительно привлекательное, полное какой-то особенной прелести. Гладко причесанная, нарядно одетая, она сидит вполоборота к зрителю, совсем просто, без всякой позы. На коленях — веселый толстый, крепкий мальчуган. Забавляясь сама, мать протягивает ему цветок, ребенок тянется к цветку всем своим пухлым тельцем. Все его внимание сосредоточено на цветке. Толстыми, как будто перевязанными ниточкой ручонками он старается схватить цветок, но движения его еще неуверенны.

Прорезь окна заполнена глубокой синевой итальянского неба. Солнца не видно, но его лучи наполняют всю комнату, золотят фигуру младенца. Эта удивительная игра света и тени прославили имя Леонардо в веках.

Поразительны естественность лиц, фигур, поз, глубокая правдивость передачи простой жизненной сцены. Ничего «божественного», ничего «святого». Не «пречистую деву Марию» прославлял в своей картине Леонардо, а мать, миллионы счастливых матерей.

Картина вызвала многочисленные споры. Одни, сторонники старого, кричали о «ниспровержении основ», о дерзости художника, готовы были обвинить его в «богохульстве». Другие — их было большинство — тоже были поражены новаторством художника. Но они прощали его смелость, восхищенные прелестью и жизненностью изображенного. Сам Леонардо не вполне был доволен своей работой. Взыскательный художник, он понимал, что это только первый шаг, что в картине нет еще желаемой глубины, что не хватает движения, что нет пейзажа, что краски не так ярки и богаты, как сама природа.

В эти же годы (1474—1480) Леонардо написал поражающий своей выразительностью портрет Джиневры де Бенчи, красивой молодой флорентийки. Писать портрет и писать картину на избранную тему — далеко не одно и то же. Портретист связан необходимостью дать сходство изображения с оригиналом, художник же, пишущий картину, свободен в этом отношении. И здесь Леонардо снова показал себя высоким мастером.

Леонардо да Винчи. Портрет Джиневры де Бенчи.

В июле 1481 года монахи монастыря Сан-Донато заказали Леонардо написать для монастырской церкви большой алтарный образ на сюжет старой евангельской легенды поклонения волхвов. Легенда (рассказывает, что когда разнеслась весть о рождении Иисуса, то на поклонение к нему приехали волхвы мудрецы и повелители далеких сказочных стран. Опять-таки и на этот сюжет еще до Леонардо было написано немало картин в старом религиозном духе. Леонардо и здесь решил поступить по-своему. Сюжет увлек его возможностью дать большую, сложную, со многими фигурами картину.

Надо было решить много новых задач: искусно расположить фигуры (композиция картины), показать их в движении, показать своеобразие каждого изображенного человека.

Леонардо да Винчи. Поклонение волхвов. Не закончено.

Леонардо принял заказ и начал работать с обычной для него энергией. Он сделал множество новых зарисовок, набросков. Однако кончить картину не удалось: в его жизни наступил большой перелом — переезд в Милан.

Хотя и не законченная, картина «Поклонение волхвов» производит огромное впечатление, показывая, до какого совершенства уже в это время дошло мастерство Леонардо.

В центре картины — дева Мария с Иисусом на коленях. Ребенок одной рукой благословляет поклоняющихся ему волхвов, другой тянется к вазе, которую подносит ему один из них. Труднее всего для Леонардо было найти удачное выражение лица Марии. Опыт «Мадонны с цветком» здесь не годился. Там была маленькая, скромная, обычная житейская сценка. Здесь же было поклонение младенцу — сцена большого значения. Поэтому и выражение лица и поза Марии должны были быть иными, более торжественными.

Волхвы, стоя на коленях, приветствуют Иисуса. Вокруг толпа людей. Все охвачены одним чувством — изумления, соединенного с восхищением, но выражает его каждый по-своему.

В картине нет ни одной фигуры, которая повторяла бы другую.

Интересен задний фон картины. Справа — гористый пейзаж, слева возвышаются какие-то руины, должно быть античных зданий. Скачут, сражаются и повергают друг друга на землю всадники в античных костюмах.

Зрителей пленяло необычайно тонко выписанное дерево, ветки которого как бы колышутся от ветерка, проносящегося по равнине.

Н А Б Е Р Е Г У А Р Н О

' ft ’ч\ term If« '■ И ' к,

' ‘Я S-*-- 4

ЯйЯГл*

ЕОНАРДО медленно шел по берегу Арно. Далеко позади остались богатые кварталы Флоренции с их широкими площадями, высокими громадами дворцов, пышно украшенными церквами. Здесь все было иначе. Маленькие домики, скорее лачуги, бедняков теснились у реки.

Угрюмо смотрели закованные в толстые железные решетки окна изредка встречающихся складов. Узенькие, грязные улочки переплетались, разбегались и снова сходились на берегу реки.

Было раннее утро, час, когда во дворцах еще спят. А здесь, по улицам, брели люди, одетые в лохмотья, их заспанные лица были сумрачны, редкий смех странно звучал в тишине.

Это был час, когда шли к станкам работники прославленных на весь мир флорентийских ремонтных мастерских и мануфактур, голодные, грязные, вечно усталые люди, трудом и умением которых создавались удивлявшие всю Европу тончайшие сукна и шелка.

Необычная в этих местах наружность и костюм Леонардо — он, как всегда, был одет в куртку и красный короткий плащ — вскоре обратили на себя внимание. Люди с удивлением и нескрываемым раздражением смотрели на этого неизвестно зачем зашедшего сюда человека. Он не был похож ни на купца, ни на приказчика, ни на странствующего проповедника, ни, наконец, на сыщика тайной полиции.

Недоуменные взгляды вскоре сменились возгласами:

— Эй, петушок! Что привело тебя сюда в такую рань?

— Должно быть, вчера здорово хватил и дорогу домой позабыл!

— Гляди, гляди-ка, на поясе-то что у него!

— Это, видно, новый сборщик податей, вот он и повесил на пояс свои записи.

— Ха-ха-ха! Проваливай-ка отсюда, братец! Здесь много не насобираешь. Ты пройдись лучше в Палаццо Веккио...

— Нет, какой это сборщик? У тех морды — смотреть противно, а у этого...

— Что ж, тогда, должно быть, за красавицами сюда пожаловал...

— Вон они! Смотри, смотри!

Из-за угла показалось несколько молодых женщин. Это были ткачихи и красильщицы, спешившие на работу.

Молчавший до того невысокий коренастый парень с мрачным выражением лица решительно шагнул к Леонардо с явным намерением поговорить с ним по-своему.

— Эй, Дамьяно! — подзадоривали его. — Посмотри, какой гребешок у этого петушка!

Подталкиваемый парнями, Дамьяно подошел почти вплотную к Леонардо.

— А ну-ка, красавчик, проваливай отсюда! — вызывающе сказал он.

Леонардо спокойно смотрел на него. «Какое лицо... — думал он. —

Сколько силы в этом человеке!»

— Ну, ну, поворачивайся, да поскорее, нетерпеливо говорил Дамьяно.

Но удивительно спокойный взгляд незнакомца расхолаживал его.

— Ты кто? — спросил он уже более мягко.

— Я художник, — ответил Леонардо.

— Художник? — недоверчиво протянул Дамьяно и тут же воскликнул с яростью: — Так какого же черта тебе здесь надо! Уходи! Иди и рисуй святых. — Дамьяно крепко сплюнул на землю. — Торопись, а то мы поможем тебе!

— Я пришел сюда сам и сам уйду, когда захочу, — хладнокровно заметил Леонардо.

Где-то ударил колокол. Люди повернули в открытые железные ворота. Вместе с ними в ворота вошел и Леонардо.

Еще накануне он через своего отца, сэра Пьеро, уважаемого всеми суконщиками города, получил разрешение посмотреть мануфактуру, принадлежавшую высокочтимому мессеру Бенвенуто Корси.

Леонардо переходил от станка к станку и удивлялся тому, как грубы, неуклюжи, тяжелы в работе эти старые сооружения. Сколько труда, тяжелого, упорного, требуют они, а что дают? За целый день работы — от восхода до заката солнца — ткач может напрясть так мало пряжи, что за вычетом хозяйской доли ему остается лишь на кусок хлеба. Вот одна из причин нищеты, голода, которые так безжалостно истощают этих людей. А сколько их умирает в молодые годы!

Леонардо долго смотрел, как молодые, исхудавшие донельзя, кашляющие все время женщины занимались стрижкой шерсти. В воздухе носились тысячи тонких ворсинок. Они забивались в рот и легкие.

Леонардо вышел во двор. По каменным плитам текли потоки разноцветных красок.

Воздух был насыщен острым, зловонным запахом.

У чанов, над которыми стояли тяжелые облака пара, возились люди. Раздетые почти донага, обливаясь потом, они тащили большие, тяжелые куски ткани и, напрягая последние силы, погружали их в чан, мешали в нем, внимательно следя за малейшим изменением краски.

Леонардо смотрел и думал: к чему же наука, к чему математические исследования, механика и физика, все эти споры, за которыми так приятно проходят часы, если человек и теперь должен работать с такими же мучениями, как и раньше, когда люди не знали «божественной геометрии»! Что же? Так должно быть и впредь?

Вдруг раздался громкий крик. Леонардо растерянно оглянулся.

Двое рабочих старались повернуть огромный красильный чан, чтобы вылить из него уже использованную краску. Чан был очень велик, почти в два человеческих роста высотой и в несколько обхватов по окружности. Невысокий, коренастый рабочий толкал чан вперед, а другой, худой и изможденный, старался чуть-чуть наклонить его.

Неожиданно огромный, многопудовый чан стал медленно клониться вниз, угрожая всей своей тяжестью задавить людей.

Не раздумывая, Леонардо бросился к чану и уперся в него плечом. Все тело напряглось, кажется нечем дышать. Но вот стало совсем легко.

Леонардо выпрямляется. Его еще шатает. Вокруг толпятся рабочие.

Это они бросились ему на помощь так же, как он оказал помощь тому, кто в ней нуждался.

И что поразило Леонардо: на лицах людей появились улыбки. Раздались громкие, приветливые голоса:

— Браво, браво!

— Вот молодец!

— Ну и силища! И где только родился такой...

Пробивая толпу, как таран, прямо на Леонардо шел коренастый парень. Он подошел к нему вплотную и остановился остолбенев. Леонардо узнал в нем Дамьяно.

— Здравствуй! — сказал Леонардо. — Вот и еще раз увиделись.

Дамьяно не верил своим глазам. Уж он-то, давно работавший здесь,

лучше других знал, что было бы с ним, если бы этот человек не подставил свое плечо под падавший чан.

— Кто ты? — задыхаясь от волнения, спросил он.

Леонардо улыбнулся:

— Я художник.

— Я это знаю, — ответил Дамьяно. — Но как тебя зовут? Откуда ты родом?

— Я Леонардо из Винчи.

— Леонардо из Винчи, — громко повторил Дамьяно.

И вслед за ним и другие люди, стоявшие вокруг, повторили это имя.

* * *

С тех пор Леонардо стал частым гостем на мануфактуре, его уже знали и встречали, как своего.

Вскоре он вполне освоился со всеми станками и приспособлениями, применявшимися здесь. Бывал он и в лачугах бедняков, единственная комната в которых была занята огромным ткацким станком. За ним тоже работали от зари до зари. Труд людей, работавших на дому, был очень дешев, и владельцы мануфактур широко пользовались им.

Леонардо изучает не только существовавшие в его время машины, но и обращается к механике древних, учится многому в кружке Тосканелли. Упорно, внимательно исследует он отдельные части машин, тщательно измеряет и рассчитывает их в поисках наилучшей формы как деталей, так и всего целого.

Леонардо да Винчи. Чертежи по механике.

Он убеждается в том, что ученые древности только-только подходили к пониманию основных законов механики. Нужно было почти все начинать сначала.

И вот Леонардо ставит один опыт за другим. Опыты говорят ему, как много в старой науке было от фантазии, от незнания действительности. Они давали Леонардо не только правильное понимание уже известного, но и двигали его мысль дальше.

Понятно, почему уже в это время Леонардо в своих записных книжках возносит хвалу опыту:

«Простой и чистый опыт есть истинный учитель».

Защищаясь от упреков представителей старой науки, требовавших слепого преклонения перед авторитетами и тем задерживавших движение вперед, Леонардо писал:

«Хорошо знаю, что некоторым гордецам, потому что я не начитан, покажется, будто они вправе порицать меня, ссылаясь на то, что я человек без книжного образования. Глупый народ!.. Я мог бы так ответить им, говоря: «Вы, что украсили себя чужими трудами, вы не хотите признать

Леонардо да Винчи. Стригальная машина. Рисунок.

за мною права на мои собственные»... Не знают они, что мои предметы более, чем из чужих слов, почерпнуты из опыта, который был наставником тех, кто хорошо писал; так и я беру его себе в наставники и во всех случаях на него буду ссылаться».

И в другом месте:

«Они [приверженцы старой науки] расхаживают чванные и напыщенные, разряженные и разукрашенные не своими, а чужими трудами, а в моих мне же самому отказывают... Сами [они] — не изобретатели, а трубачи и пересказчики чужих произведений».

Проверяя свои предположения и расчеты опытами, Леонардо впервые в истории науки сформулировал некоторые основные законы механики и разработал проекты ряда машин. Он явился первым ученым, сформулировавшим закон сложения сил. Обращаясь к практике, без которой Леонардо не мыслил научной работы, он создал проекты валяльных, прядильных, ткацких и других машин. Особенное значение придавал он сконструированной им механической прялке, намного превосходившей своей производительностью все применявшиеся в то время.

Леонардо да Винчи. Проект автоматического оружия. Рисунок.

Много труда положил Леонардо на разработку конструкций водяных двигателей.

Он прекрасно понимал, что использовавшаяся в качестве двигателей сила человека и животных (силы пара в то время еще не знали) для приведения в движение больших и сложных машин недостаточна. К тому же работа этих «естественных двигателей» во многом зависела от их состояния, она не могла быть регулярной, длительной, равномерной. Правда, изыскания по использованию силы воды начались задолго до Леонардо. Создавались многочисленные проекты, строились различные неудобные установки, простейшими из которых были обычные водяные мельницы. Однако они были очень громоздки, дороги и малопроизводительны. Самым же значительным недостатком этих конструкций было плохое устройство передач.

И здесь у Леонардо теория шла рука об руку с опытом. Математический расчет сопровождался, проверялся, исправлялся, пополнялся данными наблюдений.

Замыслы Леонардо были широки. Он мечтал о том, чтобы переложить тяжесть труда человека на силы природы и машины. Это был грандиозный план, к осуществлению которого он приступил еще во Флоренции и работал над ним всю жизнь.

Еще одна отрасль техники занимала внимание Леонардо в флорентийский период его жизни. Это — военная техника. Она привлекала внимание Леонардо прежде всего потому, что его родина, Флоренция, в продолжение многих лет вела упорную борьбу с большой коалицией противников во главе с римским папой Сикстом IV и неаполитанским королем. Леонардо, горячо любивший свою родину и свой народ, не мог даже представить, чтобы жадные, хищные враги вторглись в любимый им город, разрушили его, опустошили поля и виноградники. Поэтому он отдавал обороне Флоренции всю силу своего ума и таланта.

Военная техника занимала Леонардо еще и потому, что при сооружении военных машин можно было разрешить многие научные и технические задачи. Так, при разработке проектов более мощных метательных орудий Леонардо вплотную подошел к идее использования пара и создал несколько проектов «паровых пушек». Разработка вопросов военной техники давала ему возможность глубже заняться изучением проблемы автоматизации, то есть автоматического (без непосредственного участия человека) управления машиной. Это имело громадное значение и для развития промышленности, освобождая большое количество рабочих ру^к.

Большинство разработанных Леонардо да Винчи проектов текстильных и других машин оставалось только на бумаге. Жадные и скупые промышленники и купцы крайне неохотно шли на технические новшества.

Но Леонардо никогда не падал духом, не отчаивался. Он работал много и упорно, твердо веря, что придет время, когда плоды его мысли найдут свое применение.

ПЕРЕЕЗД В МИЛАН. „ЧТО Я МОГУ ДЕЛАТЬ?“

ОЗДНЕЙ осенью 1482 года Леонардо выехал в Милан.

Еще несколько месяцев тому назад он был снова вызван к Лоренцо Медичи. Лоренцо сказал, что его друг, правитель Милана герцог Ло-довико Моро, просит прислать ему хорошего скульптора для изготовления конной статуи отца Лодовико, Франческо Сфорца, Лоренцо прибавил еще несколько незначительных фраз, которые должны были означать, что он надеется, что Лоренцо «поддержит славу флорентийского искусства». Аудиенция была коротка, но собеседники хорошо поняли друг друга.

Для Леонардо было совершенно ясно, что Лоренцо с удовольствием откликнулся на просьбу Лодовико, так как она давала ему возможность без шума и лишних разговоров освободиться от Леонардо. Так оно действительно и было. Лоренцо давно уже подумывал о том, как бы избавиться от «странного человека», особенно после того, как ему начали доносить о частых посещениях Леонардо мануфактур и его разговорах с мастеровыми. К обвинениям Леонардо в «нечестии» стали присоединяться новые — в «подозрительных знакомствах».

Жизнь во Флоренции при Великолепном начала тяготить и самого Леонардо. Он хорошо понимал, насколько он чужд двору правителя, насколько его занятия науками и техникой внушают подозрения. Особенно стало тяжело после того, как однажды, придя на мануфактуру, он узнал о

внезапном исчезновении его нового друга — Дамьяно. Куда девался этот человек, так привязавшийся к Леонардо, никто сказать не мог.

Был еще неприятный разговор с отцом Бартоломео, каноником церкви Санта-Мария Новеллиона, о занятиях Леонардо анатомией. Почтенный каноник долго «отечески» убеждал его не доискиваться до «сокровенных тайн» мира.

Леонардо слышал о Лодовико Моро. Это был ловкий авантюрист, ни перед чем не останавливавшийся для достижения своих целей, хитрый интриган, мастер закулисной дипломатии, человек жестокий и вместе с тем трусливый. Леонардо было известно, как путем лжи, обмана и интриг Лодовико стал опекуном своего племянника — миланского герцога Джан Галеаццо, веселого, беспечного, погруженного с головой в кутежи и охоту молодого человека.

Но Леонардо знал также и то, что Лодовико высоко ценил военную технику и инженерное дело. Поэтому Леонардо надеялся найти в Милане приложение своим силам.

* * *

Дорога круто поднималась в гору. Лошади, выбиваясь из сил, с трудом тащили тяжелую повозку с немногим имуществом, среди которого самым ценным был удивительный музыкальный инструмент. По словам старинного биографа Леонардо, Вазари, этот инструмент, в виде лошадиной головы, был сделан Леонардо собственноручно, большею частью из серебра. «Вещь странная и новая, обладавшая гармонией большой силы и величайшей звучностью». Леонардо вез ее в подарок Лодовико.

Леонардо спрыгнул с повозки и пошел пешком. Идти было хорошо: чистый воздух горных высот бодрил тело и душу. Все испытанные во Флоренции огорчения тускнели и скоро совсем померкли. Будущее представлялось полным ярких впечатлений, творческих удач, встреч с интересными людьми. Воображение рисовало новые большие полотна, грандиозные постройки, парки, украшенные статуями.

Дорога резко свернула направо, и всё вокруг изменилось как бы по волшебству. Тяжелая завеса тумана разорвалась, и в просветах далеко внизу сверкнула голубовато-серебряная лента реки. К ней справа и слева почти вплотную подходили круто падавшие, покрытые могучим лесом склоны. Последние клочья тумана бессильно цеплялись за торчавшие из ущелья острые скалы. А вдали, там, где ущелье расширялось в долину, играло, щедро заливая все расплавленным золотом, солнце.

Леонардо остановился и невольно залюбовался этой величественной картиной борьбы света с мраком.

Треск ломающихся сучьев и ветвей вывел его из раздумья. Леонардо повернул голову и увидел какое-то странное, мало похожее на человека существо, вылезавшее из чащи кустарника. Одежда на нем была разорвана в клочья, лицо в ссадинах, черные свалявшиеся волосы полны сухих листьев. Человек, видимо, был ранен: он припадал на правую ногу.

Леонардо с изумлением смотрел на незнакомца. Он много встречал людей — здоровых и больных, бедных и богатых, красивых и некрасивых, — но такого он видел впервые. Да было ли это существо, более похожее на лесного зверя, человеком?

Так они стояли друг против друга: молодой, красивый, изящно, даже богато одетый художник и ученый и жалкое, покрытое лохмотьями и грязью, в крови и синяках, затравленное, загнанное существо; только большие, полные ярости глаза говорили о том, что это тоже человек. В первый момент Леонардо от неожиданности даже подался назад и чуть не оступился.

— Осторожнее, синьор! Там даже костей не соберешь! — прохрипел незнакомец.

Леонардо повернул голову и вздрогнул: внизу чернела пропасть.

Откуда-то издалека донеслись звуки охотничьего рога и заливистый лай собак. Незнакомец втянул голову в плечи и беспокойно заметался.

— Это за тобой? — скорее сказал, чем спросил Леонардо.

Тот только молча кивнул лохматой головой.

— Эге-гей! Посторонись! — озорно закричал возница, поравнявшись с ними.

Он даже поднял кнут, чтобы хлестнуть бродягу, но Леонардо движением руки остановил его.

Мельком взглянув на незнакомца, который, казалось, весь превратился в слух, Леонардо подошел к повозке и пошарил в ней. На дорогу полетели старый камзол, штаны и сапоги.

— А ну, быстро... и вот сюда! — Он кивнул головой на повозку.

Незнакомец не заставил ждать. В мгновение ока сбросил он с себя лохмотья и быстро переоделся. Потом, сверкнув черными, глубоко запавшими глазами на Леонардо, скользнул в повозку.

Опоздай он на минуту, было бы уже поздно.

Из кустов выскочил огромный медиоланский пес. Длинная острая морда его почти касалась земли, налитые кровью глаза горели бешенством, рыжая шерсть стояла дыбом. Когда Леонардо сильным ударом ноги сбросил вниз, в ущелье, валявшиеся на земле лохмотья, пес яростно залаял и закрутился на месте.

На дороге показался всадник.

— Кто такой? — зычно крикнул он, с трудом сдерживая рвавшегося вперед коня.

Леонардо спокойно смерил взглядом всадника с головы до ног и неторопливо ответил:

— Флорентийский художник Леонардо да Винчи.

Всадник остановил коня и сорвал с головы пеструю шляпу:

— Прошу трощения, синьор! Скажите, вы не видели здесь, — он обвел хлыстом широкий круг, — бродяги? Мои собаки, синьор, почти схватили его...

— Кажется, он прыгнул туда. — Леонардо указал рукой на ущелье.

— А-а-а! — Всадник перегнулся в седле и посмотрел вниз. — Туда ему и дорога! Если бы вы, синьор, знали, сколько хлопот доставил нам этот негодяй! — Он сплюнул вниз и с явным удовлетворением прибавил: — Думаю, что теперь все кончено: оттуда не выскочишь!

Он приложил к губам рог и затрубил. Большой желтый пес, бегавший все время от дороги к обрыву, снова залаял и вдруг, навострив уши, подбежал к самому краю. Он готов был ринуться вниз.

— Назад, Беппо! Назад! — закричал всадник. — Что ты там нашел? А, понимаю, понимаю тебя, мой верный пес!

Внизу, зацепившись за куст терновника, чернели лохмотья бедняка.

— Счастливого пути, синьор! — И всадник, снова оглашая ущелье громкими звуками рога, поскакал дальше.

Только поздним вечером, когда горы остались далеко позади, Леонардо выпустил незнакомца из повозки. Они сидели в придорожной таверне и ужинали. Огромные ломти хлеба, целый круг сыра, большие куски жареного мяса один за другим исчезали во рту бедняка. Странно было то, что он не пил вина. Зато воды для него пришлось принести из колодца целое ведро.

Дожевав последний кусок, незнакомец отодвинулся от стола, встал и поблагодарил Леонардо.

— Вы спасли мне жизнь, синьор. Если хотите, возьмите ее...

Леонардо взглянул на него с удивлением.

— Кто ты? — спросил он.

Заикаясь, прерывая рассказ длинными паузами — видно, говорить долго было ему непривычно, — незнакомец рассказал обычную, одну из многих, историю бедняка.

Баттиста Вилланис, как он назвал себя, жил со своими стариками родителями в маленькой, сделанной их собственными руками избушке далеко в горах.

Прадед, дед, отец Баттисты были людьми свободными. Они пасли небольшое стадо на горных пастбищах, охотились и были сыты.

Так они жили много лет и прожили бы, надо думать, еще долго.

Земля, на которой сидели Вилланисы, перешла к графам Роверето. Новый управляющий, желая выслужиться перед графом, потребовал от горцев плату за пользование лугами, да не за один год, а чуть ли не за все последние сто лет. Вилланисы, как и многие другие горцы, отказались платить за старое, да если бы они и захотели заплатить, все равно было бы нечем. Тогда управляющий, тот самый, что встретился с Леонардо, бросил старика Вилланиса, отца Баттисты, вместе с другими в подвал замка, где тот от голода и побоев умер. Избушку в горах сожгли. Мать Баттисты умерла от горя и слез. Лишенный крова и пристанища, Баттиста ушел в лес и занялся охотой. Правда, охотился он не столько за дичью, сколько за управляющим. Попался, конечно. Его жестоко избили, бросили в тот же подвал, где умер отец. Так проходил месяц за месяцем.

Но нашлись добрые люди. Они помогли ему бежать, и он опять очутился в горах. День за днем и ночь за ночью он выслеживал своего врага, управляющего, и наконец встретился с ним на узкой горной тропинке. Но силы оказались неравны: у Баттисты был один только его верный нож, а у Манфредо — мушкет. Раненный пулей в ногу, Баттиста все же убежал и скрылся в лесной чаще. Больная нога долгое время не давала возможности двигаться, и он питался только кореньями и ягодами. А в это время по всей округе рыскали выдрессированные для охоты за людьми испанские медиоланские собаки, сильные и злые.

Истощенный голодом и страданиями, он решил выйти на дорогу, чтобы здесь ударом ножа покончить с обидчиком, хотя и знал, что это ему едва ли удастся. Остальное синьору известно.

Леонардо смотрел на заросшее густой щетиной лицо молодого человека, на его покрытые ссадинами и ранами лоб и руки, на худую, жилистую шею, на зло и остро сверкавшие глаза, слушал его глухой, прерывистый голос и думал, до чего может дойти человек, преследуемый жадностью и корыстью более сильного... Он видел перед собой не только измученного и затравленного горца, а Человека. Ему было мучительно обидно за него, разум и искусные руки которого создали столько прекрасного в мире и столько еще могли создать!

Долго они сидели молча. Наконец Леонардо тихо сказал:

— Хорошо, Вилланис. Идем ко мне.

Баттиста встал и молча низко поклонился Леонардо. Они уговорились, что впредь он будет именоваться Зороастро.

Так Леонардо да Винчи обрел преданного друга и верного слугу.

* * *

Милан встретил наших путешественников неожиданно ярким, веселым солнцем. Тучи, казалось, зацепились за вершины Апеннин и остались далеко позади. Гигантской дугой высились на севере Альпы. Оттуда тянул прохладный ветер.

На следующий день, рано утром, Леонардо медленными шагами обходил огромную, обрамленную высокой толстой стеной с башнями площадь миланского «кремля» (Кастелло). Здесь было меньше пышности, блеска, чем во Флоренции, но зато все выглядело солиднее. По высокой стене беспрерывно ходили часовые, зорко вглядываясь в даль. Двор Кастелло был густо уставлен пушками, осадными и наступательными военными машинами.

Сотни солдат в самых разнообразных костюмах бродили по двору, готовые по первому зову трубы взяться за оружие. Все это напоминало военный лагерь.

Леонардо несколько раз измерил площадь. Это нужно было ему для того, чтобы точно определить место, где он должен был воздвигнуть памятник Франческо Сфорца. И в последующие дни, нередко с первыми лучами солнца, Леонардо снова появлялся на площади, вымерял ее, делал зарисовки.

Леонардо да Винчи (приписывается). Портрет музыканта.

Леонардо да В и н ч и. Проект гигантского самострела. Рисунок.

Так началась его трудовая жизнь в Милане.

Часто он, не заходя на площадь, шел прямо в конюшню герцога, выбирал хорошего скакуна и отправлялся за город. Иногда он уезжал довольно далеко, любуясь окрестностями Милана.

Все было здесь для него ново. Большая широкая река По медленно катила свои волны. Справа и слева в нее вливались мелководные речки и ручьи, сбегавшие с высоких заснеженных гор. Повсюду, почти под самым городом, были огромные пространства заболоченной земли. В одних местах воды было слишком много, а в других виднелась потрескавшаяся еще от летнего зноя земля. Леонардо ехал и думал, как много можно здесь сделать для того, чтобы все эти земли были одинаково хорошо орошены.

Дни проходили за днями. Кончилась зима. Леонардо чувствовал огромный прилив сил, ему хотелось строить, конструировать: конная статуя не могла поглотить всю кипящую в нем энергию.

Леонардо да Винчи. Танк. Рисунок.

Леонардо решается написать Лодовико Моро письмо, рассказать о том, что он не только скульптор и художник, но техник и изобретатель.

До нас дошла только копия (или, может быть, черновик) этого письма, написанная рукой одного из учеников Леонардо. Письмо это очень хорошо рассказывает об интересах Леонардо этого времени.

«Славный мой синьор, после того как я достаточно видел и наблюдал опыты тех, кто считается мастерами и создателями боевых приборов, и нашел, что их изобретения в области применения этих приборов ни в чем не отличаются от того, что находится во всеобщем употреблении, я попытаюсь, не нанося ущерба никому, быть полезным вашей светлости, раскрываю перед вами мои секреты и выражаю готовность, как только вы того пожелаете, в подходящий срок осуществить все то, что в коротких словах частью изложено ниже.

1. Я умею делать мосты, очень легкие, прочные, легко переносимые, с которыми можно преследовать неприятеля или отступать перед неприятелем, а также и другие, подвижные, без труда устанавливаемые и снимаемые. Знаю также способы сжигать и уничтожать мосты неприятеля.

2. Я знаю, как при осаде неприятельского города спускать воду изо рвов, перебрасывать бесчисленные мосты, делать щиты для прикрытия атак, лестницы и другие осадные орудия.

3. Также, если по случаю высоты укреплений или толщины стен осажденный город не может быть подвергнут бомбардировке, я знаю способ, как разрушить любую крепость, если только она не построена на скале.

4. Я умею также отливать пушки, очень легкие и легко переносимые, заряжать их мелкими камнями, и они будут действовать подобно граду, а дым от них будет вносить великий ужас в ряды неприятеля, причинять ему огромный урон и расстройство.

5. Также я знаю способы, как путем подкопов и извилистых подземных ходов, бесшумно проложенных, выходить к определенному пункту, хотя бы пришлось проходить под рвами или под рекой.

6. Также я могу сделать закрытые безопасные и непроницаемые колесницы, которые, врезываясь в ряды неприятелей со своей артиллерией, смогут прорвать их строй, как бы они ни были многочисленны. А следом за ними может двигаться пехота беспрепятственно и не неся урона.

7. Также в случае необходимости могу сделать бомбарды, мортиры и огнеметные приборы, очень красивой формы и целесообразного устройства, непохожие на обычные.

8. Там, где не применимы пушки, я могу сделать катапульты, манганы, стрелометы и другие орудия, действующие не обыкновенно и не похожие на обычные; словом, смотря по обстоятельствам, могу сделать бесконечное количество разнообразных наступательных и оборонительных приспособлений.

9. А в случае, если военные действия будут происходить на море, я могу сделать много всяких вещей, чрезвычайно действительных как при атаке, так и при защите, например суда, которые будут выдерживать действие самых больших пушек, пороха и дыма.

10. В мирное время, думаю, смогу не хуже всякого другого быть полезным в постройке общественных и частных зданий и в переброске воды из одного места в другое.

Также я могу выполнять скульптурные работы из мрамора, бронзы и гипса, а также, как живописец, могу не хуже всякого другого выполнить какой угодно заказ.

И еще могу взять на себя работу над «Конем», которая принесет бессмертную славу и вечную честь блаженной памяти вашему отцу и светлейшему дому Сфорца.

Если же что-либо из перечисленных выше вещей показалось кому-нибудь невозможным или невыполнимым, я вполне готов сделать опыт в вашем городе или в другом месте по указанию вашей светлости, почтительнейшим слугой которого я пребываю».

Так писал, сознавая силу своего научного и художественного гения, великий Леонардо.

ПРИ ДВОРЕ ЛОДОВИКО МОРО

ГРОМНЫЙ, украшенный яркими красочными фресками зал. Высокие, широкие окна выходят в густой, тенистый парк. Веет прохладой весеннего вечера. Богато одетые мужчины и женщины медленно кружатся под звуки невидимого оркестра. Некоторые стоят у пышно убранных, отягощенных бесчисленными кушаньями и винами столов. Всюду оживленные разговоры, взрывы смеха. Даже одетые в черные мантии фигуры епископов и аббатов не могут нарушить общее веселье. Да и сами они хохочут во все горло над удачной шуткой или неловким танцором.

Музыка умолкает. Середина зала заполняется гостями. Шум и смех становятся еще громче и заразительнее. Пример во всем подает высокий красивый юноша в черном бархатном костюме, расшитом золотом. Это молодой герцог Джан Галеаццо. Он весел и беспечен. Государственные заботы не отягощают его. Всеми делами государства заправляет его властолюбивый дядя — Лодовико Моро. А чтобы коронованный племянник не мешал ему, он всячески поощряет его веселую жизнь и сам принимает в ней немалое участие.

Внезапно шум смолкает. Прохаживающиеся по залу пары останавливаются, люди, стоящие лицом к окнам, оборачиваются к двери. Все как-то невольно расступаются, образуя широкий проход.

Легким, свободным шагом входит в зал Леонардо да Винчи. Он одет

Леонардо да Винчи. Портрет дамы с горностаем (Цецилия Галлерани?)

в любимый ярко-красный плащ. Волосы и борода тщательно расчесаны. В руках — знаменитая серебряная лютня. Он улыбается, готовый сказать острое слово или спеть веселую песню.

Здесь, при дворе Лодовико Моро, его знают и любят. Еще до приезда Леонардо разнеслись слухи, что в Милан приедет скоро знаменитый художник. Герцоги Сфорца и особенно Лодовико, стараясь ни в чем не уступать Медичи, также окружали себя известными людьми Италии. Уже давно жили в Милане знаменитый архитектор Браманте, архитектор и инженер Дольчебуоне, знаменитый математик Лука Пачоли, поэт Бернардо Беллинчони, новеллист Банделло и многие другие. Блеск и слава их имен должны были рассеять темные слухи, ходившие о миланских правителях...

Когда Леонардо появился при дворе, то изумление и восхищение им возросли еще более. При первых же посещениях дворца Лодовико он показал себя блестящим музыкантом, талантливым импровизатором стихотворений и рассказов, остроумным, тонким собеседником и... очень изобретательным пиротехником. Теперь уже ни одно празднество не обходилось без его участия.

Так было и в этот вечер. Как только он вошел в зал, к нему, бесшумно скользя по паркету, подошел паж и передал просьбу ее милости пройти к ней. Леонардо подошел к креслу, в котором сидела пышно одетая молодая красивая женщина, Цецилия Галлерани, возлюбленная Лодовико, и низко, но с большим достоинством поклонился.

— Чем вы порадуете нас сегодня, мессер Леонардо? — кокетливо спросила она.

Толпа молодых людей и девушек тут же окружила Леонардо.

— Спойте, мессер Леонардо! — кричал один.

— Нет, лучше расскажите что-нибудь, — просил другой.

— Пожалуй, я рассказал бы одну историю из жизни художников, если только... — и Леонардо лукаво взглянул на стоявшего невдалеке монаха.

— Ха-ха-ха! — оглушительно захохотал разряженный, как индюк, военный. — Фра Виченцо сам рассказывает такие истории, что... — И он снова громко рассмеялся.

— Ну, если синьор Монтефельтре берется меня защищать, то я, пожалуй, решусь, — сказал Леонардо.

— Просим, просим! — раздалось вокруг.

НО

Леонардо да Винчи. Мадонна Литта.

Леонардо уселся поудобнее и начал:

— «Один священник, обходя в страстную субботу свой приход, чтобы разнести, как то принято, святую воду по домам, зашел в комнату к одному живописцу, где и окропил той водой несколько его картин; а этот живописец, обернувшись к нему, с некоторой раздраженностью спросил, для чего мочит он так его картины. На это священник ответствовал, что таково обыкновенье, и что его обязанность так поступать, и что поступает он благостно, а кто поступает благостно, тот должен и себе ждать добра сторицей, что так-де обещал господь, и что за всякое добро, какое делается на земле, воздается свыше стократ.

Тогда живописец, выждав, чтоб тот ушел, высунулся сверху из окна и вылил преизрядное ведро воды тому священнику на голову, промолвив: «Вот тебе, получи свыше стократ, согласно твоему слову, как ты мне сказал, чтобы воздать за благо, что ты мне сделал своей святой водой, которой ты наполовину испортил мои картины».

Смех раскатился по всему залу. Смеялись все: и прекрасная Цецилия, и ее веселые подруги, и молодые люди, и храбрый Монтефельтре, и даже сам фра Виченцо: с тех пор как епископ Ровиго оттягал у него большой виноградник, он полюбил рассказы, в которых доставалось духовенству.

Леонардо не заставлял себя долго упрашивать. Он рассказал еще одну забавную историю — о двух странствующих монахах, которые остроумно отомстили обошедшему их ловкому купчику. Неудача купчика особенно понравилась присутствующим дворянам.

Леонардо знал множество историй. Большой знаток и страстный любитель родной литературы, он многие часы проводил за изучением бессмертной «Божественной комедии» Данте. Он высоко ценил сонеты Петрарки и новеллы Боккаччо, в которых так тонко и вместе с тем так беспощадно высмеивались пороки католического духовенства, жадной, скупой буржуазии и спесивого, чванного дворянства. Подобно Боккаччо, он собирал различные забавные истории и обрабатывал их; немало иронических, метких рассказов (фацеции) сочинял он и сам.

От забавных рассказов перешли к загадкам. И снова Леонардо блеснул своими талантами. Его загадки внешне были очень просты, но заставляли много думать.

— Люди будут выбрасывать из собственных домов те припасы, что

Этюд для головы «Мадонны Литта». Рисунок.

предназначались для поддержания их жизни. Что это такое? — спрашивал он улыбаясь.

Окружающие ломали себе голову, фантазировали, давали самые несуразные ответы, пока Леонардо не разрешил их мучений одним только словом:

— Посев.

Когда смех утих, Леонардо серьезным голосом произнес:

— Люди будут ходить и не будут двигаться, будут говорить с тем, кого нет, будут слышать того, кто не говорит.

Не дожидаясь отгадки, он торжественно продолжал:

— Люди будут с удовольствием видеть, как разрушаются и рвутся их собственные творения.

С разных сторон сыпались ответы. Отгадчики изощрялись, думая, что под этими «пророчествами» скрывалось что-нибудь сложное и таинственное. А на самом деле ответы были просты: сон и сапожники.

Однако далеко не все сочиненные им рассказы, «загадки-пророчества» и особенно басни читал Леонардо во дворце герцога. Многие из них были так остры по содержанию, давали такую резкую, беспощадную критику существующему строю, господству богачей и католической церкви, что Леонардо вынужден был во избежание неприятностей держать их зашифрованными в своих рукописях и рассказывать только близким людям.

При дворе никому и в голову не приходило, что этот живой, общительный человек был настоящим ученым и великим изобретателем. Здесь его находчивость, остроумие и быструю выдумку использовали лишь для развлечений, для удовлетворения прихотей и капризов богачей. Леонардо поручалось устройство придворных празднеств, пышных фейерверков, церемоний. Когда молодой герцог Джан Галеаццо решил жениться, в Милане было устроено необычайное празднество. Поэт Беллинчони написал стихи о планетах, спускающихся с неба, чтобы принести новобрачным свои приветствия. Леонардо же пришлось соорудить специальную конструкцию: под потолком большого зала вращались семь планет, которых изображали юноши и девушки; «планеты» эти спускались вниз и читали стихи Беллинчони. Молодая герцогиня была женщина избалованная. Однажды ей захотелось иметь ванну, в которую поступала бы горячая и холодная вода. Леонардо пришлось забросить свои работы над конной статуей и заняться конструированием такой ванны. В другой раз она пожелала, чтобы именно Леонардо, а не кто другой расписал красками сундуки и шкафы, в которых она хранила свои платья. Или вдруг ей пришло в голову иметь свой портрет работы Леонардо. И он должен был оставлять все и часами ожидать, когда герцогиня соблаговолит уделить полчаса для позирования.

Но больше всего и она и герцог любили фейерверки. Леонардо приходилось изощрять свою фантазию в изобретении все новых и новых фейерверков.

Часто он уходил из дворца, не дожидаясь окончания празднества. Он шел тихими темными аллеями парка в отведенный ему домик. Небо освещалось десятками разноцветных огней, вертелись, треща и рассыпая миллионы искр, огненные мельницы, вздымались к небу ракеты, образуя причудливые рисунки, громко играла музыка, а он шел угрюмый и сосредоточенный.

Сколько времени живет он здесь, а что сделано? Дни, месяцы уходят на эти пустяки. Заниматься тем, что интересовало, приходилось урывками. На это оставались только немногие ночные часы.

Скорей, скорей домой! Засветить лампу, высчитывать, снова чертить, открывая новые страницы науки, и так до зари, а потом короткий сон. Стук в дверь — паж герцогини. Опять проклятые ванны, сундуки с платьями!

АК протекала жизнь Леонардо в Милане. Работа над конной статуей затягивалась. Все свободные от пребывания при дворе часы Леонардо отдавал занятиям математикой.

Но все же и столь любимая математика не могла полностью удовлетворить Леонардо. Его по-прежнему тянуло к живописи.

С большой радостью откликнулся он на предложение принять участие в работе по отделке церкви святого Франциска.

25 апреля 1483 года он вместе с двумя другими художниками, Эванджелистой и Амброджо да Предисом, заключил договор, по которому обязывался написать образ мадонны. Работа затянулась, и Леонардо сдал заказ позже срока и в незаконченном виде.

Эта картина Леонардо получила название «Мадонна в скалах». Писал он ее с огромным увлечением. Ему хотелось более широко применить в ней те новые приемы, которые он начал разрабатывать еще во Флоренции.

Леонардо начал с тщательного продумывания сюжета. Заказчики определили его лишь в самом общем виде: изображение богоматери.

После долгого раздумья Леонардо нашел новую, еще ни разу не изображавшуюся сцену.

На фоне какого-то фантастического пейзажа, в пещере, образованной диким нагромождением скал, похожих на сталактиты, расположилась небольшая группа. В середине — мадонна. Чуть склонив голову набок,

Леонардо да Винчи. Мадонна в скалах

Мадонна в скалах. Деталь. Голова ангела.

она наблюдает за маленьким Иисусом. Лицо и вся поза мадонны выражают глубокое спокойствие.

Как и в ранних картинах, Леонардо изображает мадонну обычной женщиной. Она красива, но в ней нет ничего «божественного», ничего «святого».

Мадонна одета в широкое платье, ниспадающее тяжелыми, крупными складками. Достаточно хотя бы бегло сравнить одежду ангела на картине Верроккио и одежду мадонны, чтобы видеть, какой громадный шаг сделал Леонардо. Платье мадонны нарисовано так, что чувствуется даже ткань его.

Правой рукой мадонна касается Иоанна. Она как бы подталкивает его к Иисусу. Левую руку простерла над Иисусом. Обе руки выписаны с уди-

Мадонна в скалах. Деталь. Младенец Иисус.

вительным мастерством; кажется, что они находятся в движении. Фигуры мальчиков так жизненны и непринужденны, что только пальчики Иисуса, сложенные для благословения, напоминают о том, что на картине изображены «святые».

Мальчишек Леонардо знал хорошо. Еще во Флоренции все дети округи толпой теснились вокруг него. Они щебетали, как стайка воробьев, умолкая только в те минуты, когда он вынимал карандаш и принимался рисовать. С затаенным дыханием, вытянув шею, они напряженно следили за каждым движением его руки, как будто бы сами участвовали в создании, рисунка.

Дети осаждали его просьбами, зная, что никто не может сделать так

хорошо змея и запустить его под облака, как «дядя Леонардо». И, когда искусно сделанный змей уходил в синеву неба и одобрительный шум голосов возвещал удачу новой конструкции, Леонардо счастливо улыбался...

Четвертый персонаж картины, ангел, является дальнейшим развитием образа ангела в верроккиевской картине... Этот полный жизни юноша с прекрасным лицом изящным жестом руки указывает на Иоанна.

Всё, начиная от нависших над головой мадонны скал и кончая фигурой коленопреклоненного ангела, направлено к тому, чтобы зритель как можно более реально ощутил глубину пространства.

Вся сцена озарена тихим вечерним светом, исходящим из глубины пещеры и распространяющимся на лица и фигуры.

В этой картине уже явственно выступил могучий талант Леонардо. Многие технические трудности, ранее стоявшие на его пути, были блестяще преодолены. После многих поисков наконец-то найдена четкая и ясная композиция (изображенные фигуры как будто вписаны в воображаемый треугольник), которой отныне будут следовать все видные художники. Наконец-то Леонардо добился полного овладения светотенью. В дальнейшем светотень станет одним из наиболее излюбленных его приемов в живописи и даст ему возможность достичь совершенно не известных до того эффектов.

* * *

Картина «Мадонна в скалах» известна нам в двух вариантах. Последний был написан значительно позже первого, между 1494 и 1508 годами, при ближайшем участии ученика Леонардо — Амброджо да Предиса.

Второй вариант отличается от первого не только отдельными деталями, но еще большей стройностью композиции и высоким мастерством в обрисовке фигур

„ВЕЛИКИЙ

К О Л О С С “

СНОВНЫМ, для чего пригласили в Милан Леонардо, было создание памятника основателю династии миланских герцогов Сфорца — знаменитому кондотьеру своего времени, тонкому и ловкому политику Франческо Сфорца. Леонардо с охотой принял это предложение, в котором его привлекало многое. Ему очень хотелось глубоко и серьезно поработать в области скульптуры.

Миланские правители, преемники Франческо Сфорца, хотели почтить память своего предка с необычайной торжественностью и требовали создания такого памятника, равного которому еще не было.

Еще в годы обучения у Верроккио Леонардо получил первые уроки искусства ваяния. Ведь его учитель был не только живописцем, но и скульптором. Естественно, что он старался передать свое мастерство и большой опыт ученикам, и прежде всего самому любимому из них — Леонардо.

Старинный биограф Леонардо рассказывает, что великий художник еще в мастерской Верроккио занимался лепкой головок, преимущественно женских и детских.

Рассказывают также, что Верроккио, работая над большой скульптурной группой «Неверие Фомы», привлек к работе и Леонардо, поручив ему подготовку отдельных деталей.

Искусство ваяния в Италии в то время стояло на очень высоком уров-

Донателло. Св. Георгий.

не. Дух нового времени, поиски нового, отвечающего интересам народных масс, нашли свое яркое выражение и в скульптуре.

Еще бродя по улицам Флоренции, Леонардо часто останавливался перед нишами колокольни церкви Ор Сан-Микеле, в которых стояли великолепные скульптурные произведения Донателло. Он хорошо знал его «Святого Георгия» — статую, изображающую высокого, стройного молодого человека, у ног которого лежит поверженный им дракон. Стремление изобразить человека во всей его красоте — вот что привлекало Леонардо в скульптурах Донателло.

Донателло. Конная статуя Гаттамелаты.

Но, конечно, работы его учителя Верроккио были ему ближе. В его скульптуре «Давид», созданной на тему библейской легенды о смелом юноше, победившем врага своего народа Голиафа, также не было ничего библейского. Это было прославление смелости, ума и ловкости, побеждающих грубую физическую силу. Еще более поучительна для Леонардо была большая конная статуя знаменитого начальника кондотьеров Бартоломео Коллеони. Могучий боевой конь, торжественно ступая, несет на себе сильного, мужественного воина. Статуя была выполнена превосходно, с большим знанием натуры.

Андреа Верроккио. Давид.

Леонардо вспоминал эти прекрасные произведения и думал о том, что, несмотря на все их высокое мастерство, все-таки чего-то еще не хватает. Чего же именно?

Продумывая проект памятника, Леонардо еще и еще раз пересмотрел сделанные им многочисленные зарисовки лошадей и всадников. Он с детства любил лошадей. Мальчишкой вместе со своими сверстниками любил он ездить верхом, слушать, как лошади меланхолично жуют траву, как позвякивают недоуздки. Он любил рано, на заре, промчаться с гиком к речке, спрыгнуть с лошади и, обдавая нее вокруг брызгами, броситься в воду.

Андреа Верроккио. Конная статуя Коллеони.

Живя во Флоренции, он отказывал себе во многом только для того, чтобы иметь лошадей.

Он очень хорошо разбирался в повадках лошадей, внимательно изучил их нрав и знал, как к ним подходить. Даже только смотреть на лошадей доставляло ему большое удовольствие.

Ему нравилось, положив руку на холку, чувствовать легкое подрагивание кожи и мускулов, гладить блестящую шею, смотреть в большие, выразительные глаза.

Особенно же любил он быстрый бег коня. Ему казалось, что всадник и конь соединены какими-то невидимыми узами, превращающими их

Леонардо да Винчи. Набросок для памятника Франческо Сфорца.

как бы в одно целое. Он и сам любил мчаться на лошади так, что захватывало дух.

Миланские герцоги издавна славились своими конюшнями. Их доверенные люди рыскали по самым отдаленным странам в поисках наиболее породистых коней. В конюшнях бок о бок стояли арабские скакуны, быстрые, как ветер, трансильванские кони, маленькие степные лошадки из далеких прикаспийских и среднеазиатских степей, испанские чистокровные лошади и многие другие, которых даже Леонардо видел впервые.

Леонардо да Винчи. Голова лошади. Рисунок.

Почти каждое утро, чуть ли не на заре, Леонардо приходил или на площадь, где хотели установить памятник, или в конюшни. Десятки раз измерял он площадь, десятки раз делал зарисовки ее со всех сторон. Леонардо хотелось, чтобы «Великий колосс», как вскоре стали называть создаваемую им статую, был хорошо виден отовсюду. Он считал, что надо изобразить не спокойно, торжественно выступающего в сознании своего величия и власти всадника, а бурное, стремительное движение и всадника и коня. Не после победы, а в момент победы.

Но изобразить скачущего всадника неизмеримо труднее, чем спокойно

Леонардо да Винчи. Конь со всадником. Бронзовая статуэтка.

выступающего. И Леонардо с новой энергией принимается за изучение лошади в движении. Он изучал анатомию лошади, обращая особенное внимание на то, какие мускулы управляют тем или иным движением.

Листки записных книжек и альбомов покрываются всё новыми рисунками. Вот рисунок строения внутренних органов лошади. Вот результаты измерений различных частей тела лошади в поисках наиболее гармоничного соотношения. Вот рисунки голов лошадей. Как замечательно нарисованы глаза! Глядя на этот рисунок, как будто чувствуешь влажность и видишь блеск этих глаз. Вот рисунки ног лошади. Опять-таки, с каким вниманием и тщательностью выписан каждый мускул! Великий учитель

Леонардо — природа открывала перед своим внимательным, ищущим учеником новые и новые тайны.

Теперь можно приступить к лепке. Но эта работа затягивается на многие годы. При дворе Моро уже начали забывать о памятнике. Жизнь шла вперед, а с нею приходили новые заботы. Ухудшалось внешнеполитическое положение герцогства. Леонардо надолго отрывают от памятника для работы по реконструкции старых и созданию новых укреплений... При дворе опять торжество — и его снова отрывают от «Колосса». Работа затянулась на целых десять лет.

Наконец она окончена. На площади Кастелло возвышается грандиозная статуя. Всадник огромного роста на всем скаку останавливает бешено мчащегося коня. Конь поднялся на дыбы, вот-вот сейчас опрокинется, но властная рука всадника удерживает его.

Статуя произвела потрясающее впечатление. Посмотреть «Великого Колосса» приезжали из всех городов Италии и даже из соседних стран. Смелость замысла, искусное его выполнение поражали видевших статую.

Модель, стоящая на площади, была сделана из глины. Отлить статую из бронзы не удалось по причинам, нам неизвестным. Скорее всего, потому, что ухудшение международного положения заставляло герцога Моро экономить столь драгоценный — он шел главным образом на отливку пушек — металл.

Статуя так и стояла в глине до тех пор, пока французские солдаты, занявшие в 1499 году Милан, варварски не разрушили ее, превратив в мишень для своих упражнений в стрельбе.

До нас дошли только восторженные отзывы людей, видевших статую, рисунки, эскизы ее и маленькая бронзовая статуэтка, сделанная Леонардо.

ТАЙНАЯ

В Е Ч Е Р Я “

КОЛО 1496 года Леонардо да Винчи приступил к работе над своим величайшим художественным произведением, ставшим одним из шедевров мирового искусства, — картиной «Тайная вечеря».

Произошло это так. Герцог Лодовико Моро предложил Леонардо расписать одну из стен трапезной любимого герцогам монастыря Санта Мариа делле Грацие.

Леонардо сразу же приступил к работе.

Мы знаем, как Леонардо тосковал по работе живописца. Проходили месяцы, годы, он строил укрепления, делал фейерверки, проводил каналы, но ни на один миг не забывал о том, что он прежде всего живописец. Чем бы он ни занимался, он всегда думал о любимом им искусстве, разрабатывал его теорию, неустанно рисовал. В его записях миланского периода рассуждения о живописи и ее законах перемежаются с расчетами и проектами машин, зарисовками внутренних органов человека, набросками отдельных лиц, рук, пейзажей. Понятно поэтому, с какой страстью отдался он новому делу.

«Тайная вечеря» — известная евангельская легенда о последней трапезе Христа с его учениками. На эту тему до Леонардо писали многие, в том числе такие крупные художники, как Джотто и Гирландайо, которые излагали эту легенду так, как требовала того католическая церковь. Их картины были выдержаны в строго традиционном духе. Они должны

были внушать чувства религиозного преклонения, и изображенные на них фигуры были поэтому мало жизненны.

Евангельская легенда рассказывает о том, что Христос незадолго до своей казни в последний раз собрал своих учеников (апостолов) и за трапезой сообщил им, что сегодня один из них (Иуда) предаст его.

В чем сущность этой легенды? Церковь утверждала, что Иисус Христос — сошедший на землю сын божий, который своими страданиями принял на себя «грехи» людей и тем самым дал им возможность заслужить прощение бога и «спастись». В истории страданий и казни Христа церковь считала главнейшим его смирение, покорность судьбе, примирение со всем происходящим и призывала верующих благоговейно преклоняться перед всем этим.

Леонардо решил подойти к этой теме по-иному. Как раньше, когда ему приходилось рисовать мадонн и святых, так и теперь его больше привлекало дать изображение настоящих людей, а не просто иллюстрацию к созданным церковью легендам. Он стремился найти новое толкование «Тайной вечери».

И он его нашел. Нашел путем вдумчивого изучения современной ему общественной и политической жизни Италии.

Леонардо презирал систему обмана, предательств, подлости, которую широко применяли правящие круги, чтобы укрепить свою власть. Годы жизни при дворе научили его ненавидеть все приемы, которыми пользовались итальянские тираны и «наместники бога на земле», в особенности предательство. Леонардо хорошо знал, как беспринципны были эти феодалы и богачи — купцы и банкиры, — когда дело заходило об интересах страны. Он знал, как римские папы строили бесчисленные козни, вели войны, пускали в ход отравленные кинжалы, чтобы убрать своих противников и захватить их богатства. Предательство — вот основной порок правящих верхов тогдашней Италии.

И Леонардо решил, используя легенду об Иуде, показать это гнусное преступление во всей его мерзости.

Конечно, его занимал не частный случай — предательство Христа Иудой, — а стремление осудить вообще предательство, вызвать у людей отвращение к нему.

Так родилась идея картины. Но нужно еще очень много работать для того, чтобы найти удачное воплощение этой идеи. Все надо делать по-новому. Надо разрешить вопрос композиции (построения) картины. Ведь на картине должно быть изображено тринадцать фигур (Христос и двенадцать его учеников): как разместить их так, чтобы глаз зрителя мог охватить и всю картину в целом и вместе с тем каждую фигуру в отдельности? Старые приемы не годились: они не были основаны на научных данных и поэтому не могли разрешить эту задачу. И вот здесь-то и нашли применение многолетние поиски Леонардо, его размышления, исследования, его опыты и особенно занятия математикой.

Не напрасно он еще юношей ходил к Тосканелли я просил помочь ему связать науку и искусство. Математика, в частности геометрия, давала ключ к решению задачи. Фигуры учеников на картине надо расположить группами, по три в каждой, в виде воображаемого треугольника. Повседневный человеческий опыт показывает, что глаз легко охватывает это простейшее геометрическое построение, и, следовательно, легко схватит подобное размещение и на картине.

Однако, если эти сочетания будут точно повторять друг друга, зритель, посмотрев один-другой такой «треугольник», быстро утомится, станет равнодушным. Значит, при размещении фигур таким способом нужно вносить в их сочетание как можно больше разнообразия. Рассмотрев одну группу, зритель должен заинтересоваться другой, третьей.

Затем вставала проблема красок и общего колорита картины. Согласно легенде, последняя встреча Христа с учениками происходила вечером, в тайне от римских властей. Яркие краски, следовательно, неуместны. Результаты плодотворных исследований Леонардо над соотношением света и тени сказались еще раз и здесь. Только мастерским размещением света и тени при обрисовке отдельных фигур и во всей картине в целом удалось Леонардо решить эту задачу.

Самое главное, конечно, заключалось в обрисовке персонажей картины. Для Леонардо было совершенно неприемлемо традиционное изображение Христа и апостолов в виде каких-то особенных, «святых» людей. Картина его должна была дойти до сознания человека. То, к чему стремился Леонардо, то, что он выдвигал как основу искусства — жизненность, реальность, правдивость, — должно было найти в этой картине наиболее полное и совершенное воплощение.

Снова пригодились сделанные им в течение многих лет зарисовки лиц, наброски различных положений человеческого тела. Накопленные за двадцать пять лет тончайшие наблюдения над людьми, поиски наиболее характерных лиц и поз легли в основу картины.

Церковь Санта Мариа делле Грацие в Милане.

Как раньше во Флоренции, так и теперь в Милане, бродил Леонардо по улицам, заходил в кабачки, проводил многие часы на берегу реки Мин-чио, в окрестных селах, отыскивая наиболее подходящие лица для воплощения своего замысла.

Эти поиски отнимали очень много времени. Не только дни и недели, но и месяцы проходили, прежде чем требовательный к себе великий мастер находил то, что ему было нужно.

Известный уже нам старинный биограф Леонардо, Вазари, рассказывает остроумную историю о том, как сам Леонардо объяснял свою медлительность.

«Рассказывают, — пишет Вазари, — что приор (настоятель) монастыря очень настойчиво требовал от Леонардо, чтобы он кончил свое произведение, ибо ему казалось странным видеть, что Леонардо целые полдня стоит погруженный в размышления, между тем как ему хотелось, чтобы Леонардо не выпускал кисти из рук, наподобие того как работают в саду. Не ограничиваясь этим, он стал настаивать перед герцогом и так донимать его, что тот принужден был послать за Леонардо и в вежливой форме просить его взяться за работу».

Рассказав дальше о беседе Леонардо с герцогом, в которой художник изложил свои взгляды на искусство (кстати, весьма плохо понятые и переданные Вазари), биограф передает ответ Леонардо на жалобу невежественного монаха.

Леонардо сообщил, что ему осталось писать только две головы — Христа и Иуды, что он давно и много ищет подходящей натуры для них, но еще до сих пор не мог найти. Упомянув о том, что он «хотел бы еще поискать» голову Иуды, Леонардо сказал, что «в конце концов, ежели не найдет ничего лучшего, он готов использовать голову этого самого приора». Понятно, что после такого ответа монах должен был впредь отказаться от всяких попыток понукать великого мастера.

Как много и упорно работал Леонардо над картиной, говорят не только его рисунки, но и записи. Он по многу раз перестраивал не только общую композицию картины, но и каждую фигуру в отдельности, набрасывал новые позы, жесты, выражение лиц.

Результатом этого гигантского труда, занявшего несколько лет, и явилась картина «Тайная вечеря».

Мечты Леонардо о том, чтобы произведение искусства по своей реальности сравнялось с природой, нашли в этой картине наиболее полное воплощение. Своим удивительным мастерством он достиг такой силы выразительности и правдивости, что, когда вы входите в трапезную, кажется, что вы видите перед собой в глубине ее длинного зала большой стол, за которым сидят люди. Картина являлась как бы продолжением трапезной.

Великий мастер применил все свое теоретическое и практическое знание перспективы для достижения максимального выражения впечатления пространства. Этот эффект был достигнут путем очень искусного использования естественной обстановки трапезной и создания новой живописными средствами. Сводчатый потолок трапезной как бы переходил над воображаемым залом на картине в плоский, перекрытый балками. Стены трапезной как бы удлинялись, перспективно сокращаясь на картине; висящие «на стенах» ковры создавали впечатление большой глубины. Фреска была написана на глухой стене и освещалась из окон боковым светом. Леонардо нарисовал большое окно, через которое в зал как бы проникал вечерний свет. Виднеющийся в окне пейзаж — долина, река, горы — подчеркивал глубину пространства. Для того чтобы трапезная казалась еще более естественной, Леонардо усилил освещение правой стороны фрески, как будто бы на нее падает свет из окон трапезной, находящихся с левой стороны.

Длинный, узкий стол, покрытый новой (ясно видны складки) узорчатой скатертью, уставлен посудой. За столом сидят тринадцать человек. Внимательно вглядываясь в них, вы легко различаете их глубокую индивидуальность, своеобразие. Тут и рыбак, и земледелец, и ремесленник, и человек умственного труда. Старые и молодые, с различными характерами, то спокойными и уравновешенными, то, напротив, порывистыми и стремительными, — по существу, все основные разновидности характера человека представлены на картине. В середине — Христос. Он только что сообщил собравшимся страшную весть о предательстве. Его опущенные глаза не смотрят на учеников. Лицо выражает покорность человека, безропотно подчиняющегося судьбе. Правая рука напряжена от сдерживаемого волнения, левая же как будто спокойно, ладонью кверху, касается стола.

Слова Христа «Один из вас сегодня предаст меня» производят потрясающее впечатление на всех собравшихся. Предательство! Что может быть более отвратительным, омерзительным? Предательство учителя учеником, продажа учителя за тридцать сребреников — может ли так низко пасть человек? Кто он? Вот чувства, охватившие учеников при словах учителя. Чувства эти общи для всех (за исключением Иуды), но каждый переживает и выражает их по-своему, в соответствии со своим характером.

Леонардо хотел показать, как различные люди реагируют на одно и то же волнующее их известие, как по-разному выражают они свое отношение к нему.

Выполнение такой задачи требовало от художника очень многого. Нужно было тончайшее понимание человеческой психики во всем ее разнообразии, надо было уметь ясно представить себе, как тот или иной тип людей проявляет свои чувства. Одни переживают потрясающие их вести в себе, скрытно, другие же не скрывают своих чувств.

Ученики потрясены и подавлены чудовищной вестью.

Вот первая слева группа — Варфоломей, Иаков Младший (Алфеев) и Андрей. Первый в страшном волнении вскочил на ноги, большими, мускулистыми руками землепашца он крепко уперся в стол. Вытянув длинную жилистую шею, он слушает, не скажет ли учитель еще что-нибудь.

' -

Леонардо да Винчи. Тайная вечеря. По гравюре Рафаэля Моргена

Тайная вечеря. Деталь. Варфоломей.

Второй, с лицом, выражающим крайнюю подавленность, протянул левую руку по направлению к Иисусу, как бы желая услышать подтверждение сказанного им. Андрей, старый, благообразный, с большой седой бородой, беспомощно, растерянно поднял обе руки вверх, ладонями к зрителю. Пальцы рук широко растопырены: то ли он хочет отстраниться от ужасной вести, то ли еще не верит ей.

Второй «треугольник» — Иуда, Петр и Иоанн. Иуда — маленький, тщедушный, с темным лицом. Судорожно сжимая в правой руке мешок с деньгами, полученными за предательство, он, пораженный разоблачением его преступления, откинулся назад и со страхом и ненавистью смотрит на

Тайная вечеря. Деталь. Андрей.

Христа. Потрясенный ужасной вестью, Петр привстал, а Иоанн бессильно склонился к нему. Рука Петра, начавшая резать хлеб, застыла.

Справа новая группа, образующая тоже «треугольник», — Фома, Иаков Старший и Филипп. Все они в состоянии бурного возбуждения. Может быть, больше, чем лицо, их волнение передают руки. Взоры обращены к Христу: сказанное им так чудовищно, что словам невозможно верить, это слишком невероятно, но не верить тоже нельзя, ибо говорит учитель. Прижимая руки к груди, Филипп в волнении спрашивает: «Неужели на меня пало подозрение, учитель?»

Огромное богатство выражения чувств, разнообразие поз, лиц, жестов

Тайная вечеря. Деталь. Иуда и Петр.

и в изображении последней группы апостолов — Матвея, Фаддея и Симона. Матвей весь в стремительном взмахе рук, крепких и сильных. Сколько характерного в жесте правой руки Фаддея, как бы убеждающего в чем-то Симона! Сухое, суровое лицо последнего резко контрастирует с богатой жестикуляцией его рук.

Такова эта фреска, о которой можно писать десятки страниц. На картине нет не только ни одного повторяющегося лица, но даже ни одного повторяющегося жеста, ни одной повторяющейся складки одежды.

Все это было результатом огромного труда, многодневных размышлений и поисков. О том, как Леонардо работал над этой фреской, хорошо

Тайная вечеря. Деталь. Иоанн.

рассказывает его современник, новеллист Банделло, как раз в эти годы живший в Милане.

«Леонардо, — рассказывает он, — я много раз видел и наблюдал это, имел обыкновение рано утром подниматься на помост... и от восхода солнца до вечерней темноты не выпускал из рук кисти и писал непрерывно, забывая о еде и питье. А бывало, что пройдут два, три, четыре дня, и он не прикоснется к картине, а час или два простоит перед ней и, созерцая ее, про себя судит о своих фигурах... Видел я также, что... он в полдень... уходил со Старого двора, где он лепил своего изумительного глиняного «Коня», шел прямо в Грацие, поднимался на подмостки и, взяв кисть, прика-

Тайная вечеря. Деталь. Фома, Иаков Старший, Филипп (фреска со следами

разрушений).

сался двумя — тремя мазками к одной из фигур, а потом внезапно уходил оттуда и шел по другим делам».

Таков был этот строгий, взыскательный художник. Он хотел создать глубоко правдивое произведение, произведение, воплощающее в себе все богатство действительности во всем ее разнообразии, и своим неутомимым трудом создал его.

* * *

Но как печальна была судьба этой гениальной картины!

Великий художник-экспериментатор, искатель нового, при работе над ней не захотел идти проторенными путями — делать фреску только водя-

Леонардо да Винчи. Этюд головы Иуды. Рисунок.

ными красками. Он сочетал фресковую живопись с последующей доработкой масляными красками. Это имело много положительного, давало возможность более тонко передать светотень, увеличивало выразительность и рельефность изображения. Но стена, на которой писалась картина, оказалась сложенной из камня, содержавшего в себе селитру и выделявшего влагу. Влага проступала на протяжении столетий и покрыла фреску белесыми пятнами.

Более серьезными врагами картины Леонардо явились два извечных врага настоящего, подлинно человеческого искусства: невежественная

католическая церковь и варварство захватчиков. Известно, что монахи никогда не любили творчества Леонардо да Винчи и поэтому преступно беззаботно относились к этому гениальному произведению. Чтобы было удобнее ходить из кухни в трапезную, «святые отцы» не придумали ничего лучшего, как пробить стену, на которой была написана картина, и сделать в ней дверь. Так была совершенно уничтожена часть картины с изображением ног Христа. При этом были расшатаны камни стены и начала осыпаться известка вместе с покрывавшей ее краской. Пары, свободно проникавшие теперь из кухни в трапезную, увеличили влажность стены и появление сырости на картине.

Не лучше отнеслись к картине и завоеватели. Когда в 1796—1797 годах армия Наполеона заняла Милан и расположилась в нем, в трапезной Грацие была устроена сначала конюшня, потом склад сена, а затем тюрьма.

В августе 1943 года при бомбежке Милана часть трапезной была разрушена и еще более испорчена фреска.

Неоднократные попытки восстановить ее не дали хороших результатов. Поэтому теперь при изучении фрески чаще обращаются к старинным копиям, довольно удачно передающим краски картины и позволяющим судить о многих уже погибших ее деталях.

ПОКОРИТЬ ВОДУ! ЗАСТАВИТЬ ЕЕ СЛУЖИТЬ ЧЕЛОВЕКУ

АБОТА над «Тайной вечерей» и конной статуей Франческо Сфорца, несмотря на всю ее грандиозность, не могла, однако, поглотить всю энергию Леонардо. Он по-прежнему много занимался вопросами науки и техники.

В это время его внимание было привлечено особенностями рек Северной Италии, их стремительными, сокрушительными разливами, когда бурный поток в несколько часов уничтожал плоды многих месяцев тяжелого крестьянского труда.

Достаточно было далеко в горах разразиться грозе, чтобы небольшая, спокойная речка быстро превращалась в грозный, бурный поток.

Проходили годы, а реки бушевали, почти не встречая отпора.

* * *

Леонардо обрадовался, когда Лодовико Моро вызвал его к себе и сказал, что поручает ему построить новый канал для снабжения водой Милана.

— Дело очень просто. Канал «Навильо Гранде» устарел, — говорил Лодовико Моро. — С тех пор как его построили, прошло почти триста лет. А город за это время вырос во много раз, и теперь он насчитывает более трехсот тысяч жителей. Вода очень нужна, и чем больше, тем лучше.

Много еще говорил Лодовико Моро. Из его слов Леонардо понял, что истинные причины перестройки канала были другие. В первую очередь канал нужен был для усиления обороны Милана: над Италией сгущались тучи, французский король давно уже мечтал поживиться богатствами страны. Нуждались в канале и возросшая торговля и промышленность города. Однако в этом предложении правителя Милана Леонардо видел возможность претворить в жизнь свои давнишние проекты гидротехнических сооружений.

Лет двадцать назад он разработал грандиозный план создания канала между Флоренцией и Пизой, но этот проект не был принят. Теперь же его многолетние исследования в области гидротехники могли пригодиться.

Он развернул широкие изыскательные работы, съездил несколько раз в Геную, где внимательно изучал работу порта. Он создал проект машины, изготовляющей каменные блоки для портовых сооружений — набережных и волноломов.

В эти годы Леонардо сблизился с крупнейшим итальянским математиком, профессором университета в Павии Лукой Пачоли. У Пачоли Леонардо пополнял свои знания в области математики. Нередко он превращался из ученика в учителя, делясь с Пачоли, подготовлявшим в это время свой знаменитый труд «О божественной пропорции», своими многочисленными наблюдениями.

Частенько после таких бесед Пачоли начинал убеждать Леонардо оставить занятия живописью и целиком отдаться науке.

Наконец Леонардо наметил трассу будущего канала. Выбор его остановился на многоводной реке Адде, вытекавшей из озера Комо. Расстояние от города до Адды достигало тридцати пяти километров. Сооружение канала усложнялось тем, что трасса шла не по ровной местности, поэтому пришлось проектировать постройку шлюзов.

* * *

Еще когда Леонардо производил предварительные изыскания и много ездил по окрестностям Милана, у него произошла интересная встреча.

Однажды он сидел на берегу небольшой речки и изучал скорость движения воды, внимательно наблюдая за брошенными в воду поплавками. Вокруг было тихо. Неожиданно за кустами послышался шорох и голоса. Говорили двое.

Неизвестный художник. Портрет Лодовико Моро.

— Это что за господин тут бродит? — спрашивал низкий голос. — Что ему тут нужно?

— Не знаю, дядя Паскуале! Я вот сам уже третий день слежу за ним, — ответил молодой юношеский голос. — А что он делает, не могу понять. Думал, рыбу ловит — нет. И ловить-то ему нечем. У него ни сетей, ни удочек нет. Думал, рисует — тоже нет.

Разговор прервался. Наступила тишина. Немного погодя голоса снова раздались.

— Слыхал, дядя Паскуале, что скоро всех погонят на работу — какую-то большую канаву рыть? Верно? — спросил юноша.

— Слыхал, — лениво ответил старший. Потом вдруг с внезапной яростью: — Им-то что? Им гулять, а работать-то нам. Видал я такую канаву, когда в городе был. Лодок на ней тысячи, народ разодетый, музыка, пение. А кто копал? Наш брат! Что ж, — продолжал он после некоторого молчания, — видно, опять будем спину гнуть да вместо того, чтобы хлеб убирать, землю рыть...

— А может, это и для нас... — робко начал юноша.

— Что для нас? Что для нас? — гневно воскликнул старший. — Нам ни чего! Кто о нас думает? Кто? Монах, синьор...

Леонардо не в силах был слушать дальше.

«Верно! Верно! — думал он. — Увлекшись разработкой проекта соединения Милана с Аддой, я чуть не забыл о людях, своим трудом создающих каналы. Верно, никакой пользы для себя от этого они не получают...»

Мысль его лихорадочно работала. Скорее, скорее в Милан, в большую комнату, где на столах разложены карты, планы, чертежи, расчеты. Скорее, скорее — пересмотреть все это!

Он вскочил, быстро собрал инструменты и пошел. Продираясь сквозь кусты, он увидел таинственных собеседников. Испуганные его неожиданным появлением, они вскочили с земли и теперь в недоумении смотрели на него.

Старший, мужчина среднего роста, широкий в плечах, коренастый, как видно очень сильный, был одет в обычный костюм крестьянина. Домотканая куртка была заправлена в короткие, покрытые заплатами штаны, на ногах — грубые самодельные башмаки. Лицо его было угрюмо, большие черные глаза смотрели тревожно, в руках он мял сдернутую с головы шапчонку.

Другой — юноша, высокий и стройный. Он смотрел широко открытыми глазами.

Леонардо поздоровался. Быстрыми, решительными шагами он подошел к старшему и спросил:

— А что хотели бы вы, дядюшка Паскуале? Вы, должно быть, немало думали...

Паскуале улыбнулся. Теперь он узнал этого странного человека. Бывая в городе, он слышал о живописце, написавшем картину «Тайная вечеря». О нем говорили, что он необыкновенный человек, что он многими часами бродит по предместьям Милана, заходит в таверны, много говорит с простыми людьми. Говорили, что отцы духовные недолюбливают его и что со знатными синьорами он держится смело и независимо.

«Пожалуй, с таким можно поговорить по душам...» — подумал Паскуале.

Леонардо да Винчи. Проект землечерпалки. Рисунок.

И он заговорил. Его слова были полны любовью к земле, жаждой свободного труда и жалобами на тяжелую подневольную судьбу... Казалось, что его устами говорил весь трудовой народ Италии.

— Много земли есть у нас, синьор Леонардо, но эти земли надо взять: надо осушить заболоченные места, оросить засушливые. Но никто не берется за это.

Разговор затянулся.

Солнце уже склонялось к закату, когда Леонардо возвращался в город. Он, конечно, хорошо понимал, что из сказанного ему крестьянином далеко не все может быть осуществлено. Несомненно было лишь одно: при окончательной разработке проекта канала надо возможно шире учесть пожелания крестьян.

Когда он через две недели пришел к герцогу Лодовико Моро и сообщил ему, что первоначальный проект канала подвергается некоторой переработке, так как надо провести несколько боковых оросительных и осушительных небольших каналов, герцог выслушал его внимательно. Следя за взволнованной речью Леонардо, рассказывавшего о новых полях и виноградниках, Лодовико соображал, что это даст ему. Решив, что эти

Леонардо да Винчи. Проекты гидравлических машин и приспособлений для водолаза. Рисунок.

«облагодетельствованные» крестьяне смогут составить хорошее войско, он не прерывал Леонардо.

— Только без всяких лишних расходов, синьор Леонардо, — сказал он. — Пусть делают что хотят, но сами, своим трудом. Ни одного скуди из моей казны!

Что ж, и это было уже хорошо!

Смотря вслед уходящему Леонардо, Лодовико Моро думал:

«Какой чудак! Думает о мужиках!.. А мог бы быть большим человеком».

* * *

Работы начались сразу на всех участках канала. Тысячи окрестных крестьян лопатами, мотыгами, ломами рыли и дробили землю. Сотни мулов, быков и лошадей отвозили вынутый грунт.

Леонардо смотрел на эти тысячи людей, обливавшихся потом, страдавших от солнечного зноя, и думал, насколько легче и скорее можно было бы выполнить все эти работы, применив машины. Он разработал несколько проектов громадных землечерпалок, машин для разбивки камней, мощных насосов, но все эти проекты должны были остаться на бумаге, ибо герцог не дал ни одной монеты на их постройку.

Особенно ярко инженерно-конструкторская мысль Леонардо проявилась в создании оригинальной системы шлюзов. Из гигантских, доставленных из альпийских лесов дубовых стволов были изготовлены шлюзовые камеры и ворота. Своими размерами, искусством постройки, четкостью и бесперебойностью работы эти шлюзы вызывали восхищение не только современников, но и последующих поколений. Недаром еще и ныне крестьяне этих местностей убеждены в том, что построенные Леонардо шлюзы действуют и сейчас, хотя с тех пор прошло четыре с лишним века и канал много раз реконструировался. Так в сознании народа навеки сохранилось имя великого строителя.

Проезжая по трассе канала и придирчиво строго осматривая работу, Леонардо не раз встречал своих друзей — дядю Паскуале и юного Луиджи. Теперь дядя Паскуале уже не смотрел так угрюмо. С огромной энергией он работал лопатой и ломом, зная, что постройка канала даст воду и его участку и участкам тысяч его друзей. Опираясь на тяжелый заступ, он приветливо смотрел на высокого, уже седеющего человека. Иногда, сняв с головы шапку, он наставительно говорил соседу:

— Посмотри хорошенько на этого человека. Это Леонардо да Винчи.

Наконец пришел долгожданный час, когда все работы были закончены. Все было готово. Тридцать пять километров широкого, как река, полноводного канала, на котором уже завтра появится множество лодок.

Канал был открыт. Широкая, полноводная река Мартезана прорезала безводное пространство. Леонардо смотрел, как воды Адды, пенясь и набегая друг на друга, заполняли ложе канала.

А его неутомимая мысль шла все дальше и дальше. Он смотрел не вниз, как другие, а вверх, на небо, где могучий коршун описывал плавные круги, и думал о новых боях, о новых победах человека, но теперь ужо не над водой, а над воздухом!

В СТРАНСТВИЯХ

«*■ } у.

.jl

ft

W

*' «

я

. .. ,

у/

7 > •*

ft

' V.

■•Vyj

•тещ

ЕТО 1498 года. Для всей Италии наступают грозные, тяжелые времена. Единой, цельной, крепкой Италии нет. Жадные, корыстолюбивые князья и герцоги во главе с папой Александром VI разорвали некогда богатую и цветущую страну на клочья и обессилили ее своими постоянными раздорами. Италия становится легкой добычей для иностранных завоевателей. Новый король Франции, Людовик XII, уже зарится на миланское герцогство. Он собирает большую по тем временам армию для похода в Италию.

Лодовико Моро сначала не очень был обеспокоен приготовлениями французского короля. Ловкими дипломатическими путями он сколотил большой союз итальянских государств — противников Франции: папа римский, Флоренция, Венеция, Мантуя, Феррара, Неаполь. К ним присоединился и германский император. К тому же у Моро много денег и прекрасно оборудованные крепости. Первая из них — миланский Кастелло, только недавно заново отделанный и расширенный под руководством славного инженера Леонардо да Винчи.

Вот когда Моро вспомнил о Леонардо. Чтобы задобрить его, Моро дает ему почетное звание «придворного инженера»; чтобы привязать к себе, дарит ему кусок земли с виноградником и садом в окрестностях Милана. Лодовико поручает ему еще раз осмотреть все укрепления города, проверить систему водоснабжения. С огромной энергией Леонардо выполняет все данные ему поручения.

Успокоенный, Моро уезжает на север собирать новые войска. И вот тогда-то происходит нечто совсем непредвиденное.

Когда летом 1499 года тридцатитысячная французская армия перешла Альпы и направилась к Милану, среди сторонников Лодовико Моро началось разложение. Интриги, измена, предательство, продажа интересов родины — все всплыло наверх.

«Союзники» Моро не пришли на помощь. Наоборот, перед лицом врага они сговорились между собой о разделе земель миланского герцогства. Папа был готов отдать французскому королю все что угодно, только бы сохранить свои владения. Пограничные крепости сдавались без боя. Снабженный боеприпасами и продовольствием на многие месяцы миланский Кастелло, во главе гарнизона которого стоял старый и «верный» слуга Моро, Бернардино да Корте, сдался на одиннадцатый день осады. Измена и предательство открыли французам ворота Милана.

Леонардо остался в городе. Моро говорил, что он скоро придет с войсками и выгонит французов. Леонардо наивно верил ему. Он не знал, что Моро в это время вел тайные переговоры с французским королем и готов был стать его вассалом. Но проходили месяцы, а Моро все не было. И тогда Леонардо решает покинуть Милан.

Леонардо покидал Милан с грустью. Здесь он оставлял своего «Колосса», еще не отлитого в бронзе, «Тайную вечерю». Здесь он работал много и плодотворно.

* * *

И вот начались годы странствий. Вместе со своим другом, математиком Лукой Пачоли, и одним из учеников, Салаи, Леонардо едет сначала в Мантую, где правит сестра герцогини Беатриче — Изабелла д’Эсте. Здесь он живет недолго и вскоре направляется дальше — в Венецию. Памятником его пребывания в Мантуе остаются два великолепно сделанных эскиза портрета Изабеллы, поражающих своей жизненностью и мастерством.

В Венеции Леонардо с головой уходит в новые научные работы. Он целые дни проводит на берегу моря, точнее — венецианской лагуны. Изучает явления приливов и отливов, расспрашивает старожилов об изменениях берега под влиянием волн. Бродит часами по берегу, собирая ракушки и раздумывая о прошлом Земли.

Наблюдения дают возможность Леонардо сформулировать некоторые соображения о происхождении Земли. Размышляя над раковинами, он

Леонардо да Винчи. Портрет Изабеллы д'Эсте. Рисунок.

создает целую теорию происхождения окаменелостей, блестяще подтвердившуюся впоследствии.

Как раньше флорентийские и миланские ремесленники часто видели у себя необыкновенного гостя, так и теперь Леонардо был постоянным посетителем Венецианского порта. Правда, золотые дни Венеции — «царицы Адриатики» — уже остались в прошлом, но все же еще и теперь сотни разнообразных судов приходили сюда. С обычным для него вниманием Леонардо изучал конструкцию кораблей, производил расчеты, экспериментировал, беседовал с моряками.

Беженцы из Милана принесли тяжелую весть: французские солдаты, избрав мишенью для своих упражнений в стрельбе конную статую, разрушили ее. Это известие ошеломило Леонардо. Труд многих лет и творческих поисков погиб под ударами врага.

Но Леонардо был человеком великой бодрости духа, великой веры в будущее. Несчастия, неудачи лишь закаляли его, еще более напрягали волю и силы. «Вперед! Только вперед! — говорил он себе. — Так много еще надо сделать!»

Направляясь из Венеции во Флоренцию, Леонардо думал, что там он найдет столь необходимый я желанный ему после потрясений последних лет покой и возможность снова плодотворно работать.

Ему было уже около пятидесяти лет. За плечами лежали многие годы упорной, настойчивой работы. Уже были созданы великолепные художественные произведения, доставившие ему великую славу. Неутомимая, вечно ищущая мысль его открывала перед ним всё новые и новые горизонты. Однако пора было подумать о том, чтобы собрать воедино и привести в систему все свои наблюдения и опыты. Сотни, вернее, тысячи записей нуждались в обработке, приведении в порядок.

Еще в Милане он задумал составить несколько трактатов по различным областям знания и искусства. Теперь это намерение созрело еще больше. А для этого нужен был покой, возможность, не отрываясь, не размениваясь на мелочи, сосредоточиться. На это и надеялся Леонардо, возвращаясь во Флоренцию.

Конечно, он хорошо понимал, что полного покоя у него не будет. Ведь никто ему не платил жалованья, у него не было своих средств, значит надо было опять работать по чьим-то заказам.

Обстановка во Флоренции к моменту возвращения сюда Леонардо, в 1500 году, коренным образом изменилась. Власть Медичи была сметена народным восстанием. Они были изгнаны из города в 1494 году. У власти стали другие люди, тоже купцы и богачи. Надеяться на их помощь было бесполезно. Вот почему Леонардо пришлось принять заказ монахов, которым было лестно иметь у себя работу прославленного во всей стране мастера. Ему было поручено изготовить большой заалтарный образ для церкви Аннунциаты. За это монахи обещали Леонардо полное содержание.

Конечно, это было далеко не то, что хотел Леонардо, но выбирать не приходилось. Он согласился и переехал в монастырь.

Однако вместо желанного покоя снова пришли заботы. Монахи торопили с написанием картины. А Леонардо не привык спешить. Мы знаем, как он работал над «Тайной вечерей», с каким старанием подбирал типы, искал наилучшие способы их изображения. Кроме того, его многогранная натура не могла ограничиваться одним делом. В голове роились новые технические замыслы, тянуло к новым научным изысканиям.

Две области науки особенно увлекают в это время Леонардо: воздухоплавание и анатомия. Глубокую, тщательную, всестороннюю разработку их он считал необходимым для завершения многих своих трактатов.

Уже давно флорентийцы были озабочены судьбой одного из наиболее замечательных архитектурных сооружений города — баптистерия (кре-щальни) Сен-Джованни. За несколько столетий баптистерий, вокруг которого наслаивалось все больше и больше земли, как бы врос в землю, и часть его находилась ниже уровня площади. Баптистерий надо было поднять. Многие архитекторы пытались решить эту задачу, но неудачно. Наконец был приглашен Леонардо. Он, как всегда, энергично принялся за дело и разработал проект поднятия здания с полным сохранением всех его архитектурных деталей. Под здание должны были быть подведены монументальные опоры, а к входам пристроены красивые величественные лестницы. В разработке этого проекта Леонардо показал себя одним из величайших зодчих мира.

В это же время он много работает над осуществлением своей старой, еще юношеских лет, идеи — прорыть канал от Флоренции к морю, выпрямить прихотливо извивающуюся реку Арно, значительно пополнить ее водой и оросить нуждавшиеся в воде земли. Но теперь этот проект стал много

совершеннее. Теперь у Леонардо за плечами опыт создания грандиозных гидротехнических сооружений в окрестностях Милана, результаты больших теоретических исследований законов движения воды.

В это же время Леонардо дает ценнейшее заключение о способах борьбы с оползнями на горе Сан-Сальваторе (близ Флоренции), которые создавали для жителей города множество хлопот и угрожали большими бедствиями.

В апреле 1501 года Леонардо закончил картон новой своей замечательной картины — «Св. Анна с Марией и Иисусом». Эта картина и должна была явиться заалтарным образом церкви Аннунциаты. Снова — воля заказчиков — старая евангельская, религиозная тема, и снова новое, оригинальное, глубоко реалистическое разрешение ее. Мальчик беззаботно играет с ягненком. Молодая мать с восхищением смотрит на него, радуясь каждому его движению.

Чарующая прелесть изображенных на картине лиц, жизненность и реальность нарисованной сцены, совершенство техники изображения были изумительны. Картон Леонардо, по словам его старинного биографа, «не только поверг в изумление всех художников, но... привлекал... в комнату на осмотр мужчин и женщин, молодых и стариков, словно на какое-то торжественное празднество. Это было вызвано желанием взглянуть на чудеса Леонардо, которые совершенно ошеломили весь этот народ».

Дни шли за днями, а никаких перемен к лучшему не предвиделось. Леонардо тянуло к большим работам, к изучению больших проблем науки и техники, но заняться всем этим во Флоренции не было возможности.

Вот почему Леонардо принял предложение Чезаре Борджа стать его главным инженером.

Чезаре Борджа, сын папы Александра VI, был одним из самых мрачных и гнусных итальянских политиков. Абсолютно лишенный каких бы то ни было моральных устоев, честолюбец и карьерист, он задумал создать себе государство. Были пущены в ход ложь, клевета, обманы, предательство, убийство из-за угла, разорение тысяч людей. Каждый шаг этого авантюриста был покрыт кровью и преступлением.

Но Чезаре был хитер — он понимал, что значит окружить себя большими людьми. Их присутствие при дворе несколько маскировало его преступную деятельность. Поэтому он и старался всяческими обещаниями привлечь их к себе. Так же он поступил и с Леонардо, назначив его своим главным инженером.

Леонардо хорошо знал Чезаре Борджа и нисколько не обманывался насчет него, но ему ничего не оставалось, как согласиться.

Леонардо уезжает из Флоренции в город Пьомбино, где он должен был осмотреть укрепления только что завоеванного Чезаре Борджа города. Он выполняет это поручение, но больше занимается изучением приливов и отливов, создает обширный проект осушения пьомбинских болот, постройки целой сети каналов, углубления и расширения реки Омброне.

Понятно, Чезаре Борджа это было не нужно, и он отнесся равнодушно к проектам Леонардо. Столь же равнодушно отнесся он и к другому

Леонардо да Винчи. Святая Анна с Марией, и младенцем Христом.

большому проекту Леонардо — соединить каналом город Чезену с Адриатическим морем. Внешне пока еще Борджа не выражает своего неудовольствия, он даже назначает Леонардо своим «генеральным инженером и архитектором», но в глубине души уже тяготится им и стремится освободиться от него. Конфликт рано или поздно должен был наступить.

Перед глазами Леонардо развертывалась картина восхождения к власти и могуществу одного из самых бессовестных людей тогдашней Италии. Леонардо видел, как этот жестокий человек ради своих честолюбивых замыслов безжалостно уничтожал тысячи ни в чем не повинных людей, разрушал и сжигал города и деревни.

В первых числах марта 1503 года Леонардо вернулся во Флоренцию, решительно порвав с Чезаре Борджа.

ПРОКЛЯТИЕ ВОЙНЕ! „БИТВА ПРИ АНГИАРИ“

ОНЕЦ февраля 1505 года. В этом году во Флоренции ранняя весна. Теплый ветер с моря разогнал тучи. Солнечные лучи весело играют на золотых крестах колоколен, задерживаются на высоких остроконечных шпилях башен, затем сбегают вниз, на площади и улицы. Воскресный день. Только что закончилось богослужение, и сотни разряженных по-праздничному горожан заполняют улицы.

По широкой мраморной лестнице Палаццо Синьории длинной вереницей вверх и вниз поднимаются и спускаются люди. Кого только здесь нет! Почтенные «отцы города» в нарядных бархатных камзолах, с золотой цепью на шее важно и чинно поднимаются по лестнице. Пышно одетые дамы, щеголяющие яркими, многоцветными платьями, золотыми украшениями, тончайшими брюссельскими кружевами. Молодые люди из аристократических семей с пренебрежением смотрят на богатых купцов и банкиров.

Поодаль от них не спеша, с чувством собственного, достоинства поднимаются по лестнице группы простых горожан. Вход в Палаццо Синьории в этот день открыт для всех.

На лестнице стоит неумолчный говор. Знакомые окликают друг друга, шутят, смеются. Дельцы не упускают случая поговорить о новых партиях фландрской шерсти, о ценах на сукно, о кознях, чинимых флорентийской торговле неаполитанским королем.

Шум стихает, когда посетители перешагивают порог нового зала Палаццо Синьории.

Прямо против входа на стене висит картон новой фрески Леонардо да Винчи. Художник только что закончил его и сегодня открыл для всеобщего обозрения.

Войдя в зал, зрители останавливаются в изумлении. Первые минуты все молчат. Картон настолько необычен, что с первого взгляда его трудно и охватить и понять. Немного позже начинают раздаваться голоса, сначала тихие, неуверенные, потом всё более громкие.

— Изумительно! Потрясающе! — говорит высокий старик с длинной белой бородой. Это богатый флорентийский купец, известный покровитель искусств. Он еще внимательнее вглядывается в картон и затем произносит тихо: — Но что это должно обозначать? Леонардо да Винчи не такой художник, чтобы просто нарисовать картину боя... Но как это сделано!

— Какой ужас! Какие лица! Сколько в них злобы, ненависти! Нет! Я не могу смотреть больше, мне становится страшно! — говорит нарядная полная дама.

— Н-да-а-а, — тянет изысканно одетый молодой человек.

Ему нечего сказать, поэтому он делает умное лицо и что-то невнятно бормочет себе под нос.

— Послушайте,— кипятится толстый человек в малиновом камзоле, с золотой цепью на шее, — что это такое? Мы приглашаем для росписи нового зала нашего дворца самых крупных художников. Мы хотим, чтобы они своими картинами прославили нашу республику, чтобы они написали... э-э-э-э... что-нибудь такое... А он делает что?

— Ведь это же битва при Ангиари! Разве вы не помните ее, синьор Петруччио?

— Как не помню! — кричит толстяк. — Конечно, помню. Но разве она такова, спрашиваю я вас? Где красота победы? Где триумф победителя? Где ликование народа?

— Да, да! — сюсюкает юный аристократ. — Где красота боя, где это упоение битвы?

И действительно, с картона смотрели на зрителей не трафаретные лица победителей, триумфально шествующих по улицам, а жестокая правда войны.

Картон Леонардо да Винчи изображал битву при Ангиари, происходившую между флорентийскими и миланскими войсками 29 июля

Битва при Ангиари. Гравюра Эделинка с копии Рубенса.

1440 года. Изображен был лишь один, центральный, эпизод битвы — бой за знамя.

Группа всадников схватилась в смертельной схватке. Колоссальное напряжение всех физических и духовных сил, страстное желание одних удержать знамя, других — добыть его какой бы то ни было ценой. Безумная ярость охватила не только людей, но и лошадей — они бьются, переплетаясь передними ногами, грызут друг друга зубами. Некоторые воины уже сбиты с коней и лежат на земле.

— Ты посмотри, как это сделано! — раздается густой бас человека, одетого в праздничный костюм ремесленника. — Сразу видно, что он рисовал не из головы, не выдумывал, а брал прямо из жизни. Ты погляди-ка, — продолжает он, обращаясь к собеседнику, маленькому худенькому человеку, чисто выстиранная одежда которого все же носила на себе следы

Леонардо да Винчи. Набросок для

«Битвы при Ангиари».

красок; знающий человек безошибочно узнал бы в нем красильщика. — Ведь это наш Олоньо! Такой же здоровый, рослый, сильный, и глаза у него такие же дикие.

Молчание. Затем опять густой бас:

— А вот этот, что лежит на земле и совсем уж готов отдать господу богу душу, — совсем наш Щербатый...

Тут доносится сюсюкание молодого аристократа, недовольного тем, что на картоне не показана «красота боя».

— Вот дубина-то! — говорит бас громким шепотом соседу. — Подавай

ему красоту боя. Да знает ли он, что такое война?! — И с жгучей ненавистью прибавляет: — Тоже вояка, за папенькиным прилавком!..

А вот побывал бы в настоящем бою, так иначе запел бы. Ему что! Всем им война только на руку. Тут и товары залежавшиеся можно сбыть, и

деньги вернуть с хорошими процентами. Они дома сидят, а вот наш брат воюй!..

Он, вероятно, распространялся бы еще больше, если бы сосед не толкнул его локтем в бок.

— Тс-с-с! — шепнул он, указывая на высокого красивого человека, внимательно прислушивавшегося к их разговору.

Это был Леонардо. Он пришел сюда, чтобы лично убедиться, какое впечатление производит на людей его новое произведение. Не выдавая себя, он долго стоял в стороне. Он слышал все разговоры, все реплики, все возгласы возмущения и негодования, но ничем не обнаруживал своего отношения к ним.

Да, он знал, что его новый картон едва ли понравится «отцам города» и праздным бездельникам. Он знал, что они едва ли поймут, что он хотел сказать своим картоном. Это, конечно, печально, так как он писал картон по договору с правительством Флоренции, желавшим украсить росписью новый зал Палаццо Синьории, и должен был этот договор выполнить. Но разве он может писать о войне иначе, чем он написал? Ведь этот картон, так же как и другие его произведения, — результат многих раздумий, плод мучительных размышлений о жизни людей и, в частности, о войне.

Он видел войну. Не так, как эти господа из правительства республики, сидящие за своими конторками, а на деле.

Знают ли эти люди, что такое в действительности война? Знают ли они, какое потрясающее действие производит она на человека, как развязывает она самые низменные стороны его существа? Какое безумие охватывает людей в момент боя, когда они в ярости теряют облик человека и превращаются в зверей! Именно это и происходит с человеком, если он не охвачен благородным стремлением, если он участвует в грабительских войнах. А ведь войны, происходившие в это время в Италии, были именно таковы.