Леонардо да Винчи

Когда Леонардо обдумывал свою новую картину, он с отвращением вспоминал войны Чезаре Борджа, войны неаполитанских королей, стремившихся подчинить себе всю Италию, походы французских королей.

— Проклятие такой войне! — шептал он. — Проклятие ее разрушительной силе! Проклятие ей, несущей с собою гибель и разорение, страдания и слезы матерей и сирот!

И в его голове все более зрела мысль, дерзкая и смелая, — дать такое изображение этой войны, которое вызвало бы ненависть к ней, которое звало бы людей на борьбу с силами, ее вызывающими. Человек труда, ка-

ким всю жизнь был сам Леонардо, не мог иначе относиться к войне. Он дорожит своим трудом и его результатами, он думает о новых достижениях своего мирного труда и с ненавистью относится ко всем, кто посягает на них.

У Леонардо было только одно средство обращения к народам. Хотя он и писал стихи и новеллы, но главная его сила была в живописи. Его оружием была кисть художника, и именно этим оружием он выступил на борьбу с войной...

* * *

Картон Леонардо до нас не дошел. Не дошла также и подготовлявшаяся на основе его фреска. Работая над ней, великий мастер, по обыкновению, начал искать новые приемы и новые средства. Стремясь придать краскам фрески большую яркость и сочность, Леонардо решил в порядке эксперимента создать новый грунт. Эксперимент был очень сложен, и хороших результатов не дал. Краски не держались, и картина разрушалась еще до ее завершения. Не сохранился и картон. До нас дошла лишь копия с картона, сделанная знаменитым художником Рубенсом. Всю ли картину охватывает эта копия, или только ее центральную часть, вопрос до сих пор не решен.

«Битва при Ангиари» Леонардо была, по словам Бенвенуто Челлини, «школою для всего мира».

„Д Ж О К О Н Д А“

АННИМ мартовским утром, когда солнце только что всходило, Леонардо вышел из своей комнаты в монастыре Санта Мариа Новеллина, где он жил в это время. Он любил совершать утренние прогулки с юных лет. Именно в эти часы думалось особенно хорошо. Наступающий день всегда нес с собою что-то новое, неожиданное: какие-либо новые мысли, новые образы. Теперь это было особенно нужно Леонардо.

Несмотря на то что выставленный им недавно для всеобщего обозрения картон фрески «Битва при Ангиари» встретил у многих видевших его горячее одобрение и десятки людей шумно выражали свое восхищение, Леонардо был мрачен. Да, картон был закончен и действительно неплох. Лучший критик, не прощавший себе ни одной ошибки или недоделки, Леонардо мог сказать, что замысел его удался. То, что хотелось ему сказать в новом произведении, было выражено достаточно убедительно и ярко. Хуже обстояло дело с воплощением замысла в красках.

Вот и сейчас. Зайдя в зал Синьории, Леонардо увидел, что положенные им только вчера краски побледнели и растеклись. Конечно, он не станет падать духом. Временные неудачи только подстегивают его, толкают на новые исследования, на суровый, придирчивый пересмотр сделанного, на новые поиски. Ведь кто-кто, а он-то хорошо знает, какие безграничные, еще совершенно не ведомые возможности таит в себе живопись. Великий экспериментатор в науке, Леонардо да Винчи был великим экспериментатором и в искусстве. Всегда вперед, только вперед! Никогда не останавливаться на достигнутом, не успокаиваться, а идти все дальше и дальше!

Облокотившись на балюстраду, он смотрел на широко раскинувшийся у его ног город. Тысячи домов... Десятки тысяч людей, занятых мирным трудом. К небу поднимаются столбы дыма. Разжигаются очаги, вокруг них в ожидании утреннего завтрака собираются взрослые, дети.

И внезапно в голове зародилась мысль: надо показать людям, что на земле есть не только война, но и жизнь — прекрасная, красивая, радостная. Захотелось крикнуть, что жизнь хороша, есть за что бороться, ради чего работать...

Теперь это были уже не тягостные раздумья об ужасах войны и неудаче эксперимента с красками, а поиски нового сюжета для новой картины, которая сказала бы людям о красоте жизни.

Из этих размышлений Леонардо вывел голос его любимого ученика Салаи:

— Мессер, вас хочет видеть синьор Франческо дель Джокондо.

«Кто это?» — подумал Леонардо. В голове пробежали десятки имен,

но они ничего не говорили.

— Кто это? — спросил Леонардо. — Что ему нужно?

Раздосадованный тем, что его оторвали от мыслей, он отвернулся и

снова начал смотреть на город. Но спокойствие уже было нарушено. Память снова обращалась к людям, к именам, когда-либо слышанным. И вот он вспомнил. Он слышал это имя: какой-то разорившийся дворянин, начавший теперь заниматься торговыми делами, принимавший немалое участие в кипевшей во Флоренции политической борьбе. Человек не богатый, чуждый и искусству и наукам.

— Что же ему нужно от меня? — вслух спросил себя Леонардо. — Проси.

На площадку лестницы поднялся невысокий, коренастый, крепкий мужчина лет сорока пяти — сорока семи. Проницательные глаза Леонардо и его хорошее знание человеческих лиц сразу же сказали ему, что этот человек — делец, хотя и не из крупных.

— Чем могу служить? — обращается к нему с холодной вежливостью художник.

Синьор дель Джокондо кланяется, не слишком низко, но достаточно почтительно, и говорит, что он просит великого мастера написать портрет его жены — моны Лизы.

Леонардо удивлен этой просьбой. Он не любит писать портреты, тем более женские. Он не любит быть связанным живой натурой, тем более такой капризной, как обычно все эти дамы.

Синьор Джокондо мягко напоминает ему, что он, Леонардо, все же сделал замечательный эскиз портрета Изабеллы д’Эсте, портрет синьоры Джиневры де Бенчи. Леонардо недовольно отмахивается рукой. Да, все это было, но знает ли этот человек, почему он писал эти портреты? Только необходимость, жестокая необходимость вынуждала его делать это. Герцогине д’Эсте он должен был как-то отплатить за приют и гостеприимство, оказанное ему, беженцу из захваченного врагами Милана...

Оказывается, этот странный гость все знает. Больше того — он знает даже, что Леонардо сейчас вообще не до живописи, что он удручен неудачей эксперимента с грунтом для фрески. Синьор Джокондо говорит обо всем этом мягко, без тени дерзости, но убедительно. Именно поэтому великому мастеру и нужно дать отдых себе, переключиться с большой трудной работы на что-либо более легкое. А что может быть легче, чем портрет молодой, довольно красивой женщины?

Леонардо выслушивает все это равнодушно. Он почти не слушает тихого, вкрадчивого голоса гостя. Иногда только, когда последний особенно выразительно говорит о чем-то, Леонардо с досадой думает:

«Вот бы кому быть послом Флорентийской республики! Хороший оратор...»

Наконец он дает понять, что беседа окончена.

Нет, он ничего не обещает. Чего ради должен он писать портрет какой-то там дамы?

* * *

Прошло несколько дней. Синьор дель Джокондо и его просьба забыты. Целые дни Леонардо проводит в зале Синьории, настойчиво работая над фреской. Результаты те же. И чем мрачнее и озабоченнее становился мастер, тем чаще приходила ему в голову мысль о новой картине, по духу резко противоположной «Битве при Ангиари». И почему-то тут же вспомнился и нежданный посетитель — синьор дель Джокондо. Леонардо спрашивает о нем и его жене у своих учеников. Эти молодые люди, жившие беззаботно и весело, знают весь город. От них Леонардо узнает, что мона Лиза неаполитанка, что ей около тридцати лет, что она действительно красива.

Как-то уже после полудня Леонардо прогуливался по улице Сан-Сальваторе. В невысоких двухэтажных домах с большими садами жили обедневшие дворяне или ушедшие от дел купцы. Здесь почти не слышно было городского шума; редкие экипажи едва нарушали тишину. Можно было свободно отдаваться своим мыслям.

Леонардо шел неторопливой походкой, внимательно поглядывая по сторонам. Как всегда, ничто не ускользало от его взгляда, быстро охватывавшего лица встречных, отбиравшего наиболее интересные для будущих работ. Внезапно его внимание привлек мелодичный голос, прозвучавший откуда-то сверху.

— Какой прекрасный день! Какое радостное солнце!

Леонардо поднял голову. На балконе стояла женщина. Она не была красива, но как-то удивительно привлекательна. Черты лица ее были гармоничны, мягкие волосы ниспадали на плечи. Рот небольшой, улыбающийся. Одной рукой она грациозно отодвигала в сторону ветку дикого винограда, другой придерживала развеваемые тихим ветерком волосы.

Леонардо остановился изумленный. Сколько жизни, какое радостное восприятие мира было в лице и во всей фигуре этой неизвестной ему женщины! Как просто и естественно наслаждалась она теплом солнечных лучей, как глубоко, всем существом своим, переживала она этот прекрасный день! Все в ней было удивительно естественно и просто: и голос, и жесты, и прическа, и скромный, без всяких претензий костюм. Никаких украшений.

Леонардо внимательно разглядывал женщину. Она почувствовала его взгляд, смутилась, нахмурила лоб, возмущенная назойливостью незнакомого мужчины, резко повернулась и скрылась.

«Вот она, жизнь!» — сказал себе Леонардо и решительными шагами направился к крыльцу дома.

Это был дом синьора дель Джокондо.

* * *

Уже несколько месяцев работал Леонардо над портретом моны Лизы Джокондо. Давно не испытывал он такого огромного прилива творческих сил. Все, что было в нем самом жизнерадостного, светлого, ясного, вкладывал он в свою новую работу. Чтобы мона Лиза не скучала во время длинных сеансов, Леонардо развлекал ее рассказами из своей богатой

Леонардо да Винчи. Портрет моны Лизы («Джоконда»)

событиями жизни. Он пел ей сложенные им самим и слышанные от других песни, играл на лютне, читал свои и чужие новеллы, загадывал загадки.

Мона Лиза была хорошим слушателем и часто, когда Леонардо останавливался, колеблясь, стоит ли ей, такой жизнерадостной, рассказывать о многих мрачных и грустных вещах, она ласково просила его говорить обо всем, что он видел и что пережил. Нередко он приводил с собой певцов и музыкантов, которые песнями и игрой на лире развлекали молодую женщину и не давали ей грустить. Рассказывают, что Леонардо приводил и шутов, чтобы вызвать на лице моны Лизы улыбку.

Великий мастер и к портрету Джоконды подошел как к новой большой и важной задаче.

Уже в первых своих портретных работах Леонардо решительно начал порывать с традицией. Но это были только первые шаги, только подготовка к перевороту, произведенному им в сложном и трудном искусстве портрета.

И в этом отношении портрет моны Лизы Джокондо (обычно именуемый «Джоконда») имеет особенное значение.

Джоконда — прежде всего замечательная женщина. Она смотрит на мир с глубоким интересом открытыми ко всему прекрасному глазами, смотрит без страха, спокойно и уверенно. Это не тот человек, которого в течение многих столетий воспитывали в отвращении к миру, в «страхе божием». Изображая нового человека, Леонардо наносил еще один сильный удар по средневековому миру с его господством суеверий, страхов и угнетения.

Что наиболее интересно в лице Джоконды? Видна большая работа мысли, интерес ко всему окружающему. Едва заметная улыбка, играющая на лице, говорит о том, что это знание мира делает человека сильным, позволяет ему смотреть на мир спокойно и уверенно.

Лицо моны Лизы поражает какой-то особенной прелестью. Джоконда не может быть названа красавицей в обычном смысле этого слова. Черты ее лица — большой открытый лоб, улыбающиеся карие глаза, прямой нос, маленький рот, легкий румянец на щеках, чистая тонкая кожа и нежный овал лица — производят впечатление удивительной простоты. В улыбке Джоконды, такой мягкой и задушевной, так оживляющей лицо, видно богатое внутреннее содержание человека.

Лицо Джоконды обрамлено расчесанными на прямой пробор темными волосами, свободно падающими на плечи. Руки, очень красивые, с длинными тонкими пальцами, спокойно лежат на подлокотнике кресла. Чтобы усилить впечатление от лица, Леонардо облек Джоконду в простое, лишенное каких бы то ни было украшений, скромное темное платье. Впечатление простоты и естественности усиливается мастерской разработкой складок платья и легкого шарфа.

Много новых приемов пришлось разработать Леонардо для достижения наибольшей правдивости и выразительности изображения. Леонардо коренным образом изменил традиционную композицию портрета. Если раньше художники, рисуя портрет, ограничивались изображением только головы и верхней части тела, то Леонардо дает значительно большую обрисовку фигуры, почти до колен. Вместо надуманной, условной позы Джоконда изображена в легком повороте, простом и естественном.

Вся картина — фигура моны Лизы и развертывающийся на заднем фоне пейзаж окутаны мягкой светотенью. Этот не резкий, плавный переход от света к тени был великим достижением живописного мастерства Леонардо в его стремлении приблизить изображаемое к действительности. Недаром он писал: «Обрати внимание на улицах, под вечер, на лица мужчин и женщин, [или] в дурную погоду, какая прелесть и нежность видна на них».

Пейзаж картины производит впечатление необычайной глубины пространства благодаря постепенной смене цветов от коричневого на переднем плане через полутона к неясным голубым далям. Пейзаж этот, кажущийся некоторым фантастическим, на самом деле естествен и представляет собою результат многолетних изучений художником воздушной перспективы.

Портрет Джоконды поражал современников. Биограф Леонардо, Вазари, рассказывая о «Джоконде», пишет, что эта картина «всякому, кто хотел бы видеть, до какой степени искусство может подражать природе, дает возможность постичь это наилегчайшим образом, ибо в ней воспроизведены все мельчайшие подробности, какие только может передать тонкость живописи. Поэтому глаза имеют тот блеск и ту влажность, какие обычно видны у живого человека, а вокруг них переданы все те красноватые отсветы и волоски, которые поддаются изображению лишь при величайшей тонкости мастерства. Ресницы... не могли бы быть изображены с большей естественностью... В углублении шеи, при внимательном взгляде, можно видеть биение пульса. И поистине можно сказать, что это произведение было написано так, что повергает в смятение и страх любого самонадеянного художника, кто бы он ни был».

Так была решена задача — дать живое лицо человека, дать образ неувядаемой прелести, полностью отражающий собою красоту мира. Мрачности «Битвы при Ангиари», беспощадному осуждению войны было противопоставлено произведение, утверждающее жизнь и красоту человека.

«Джоконда» была закончена, по всей вероятности, весной 1506 года. Это произведение Леонардо да Винчи по справедливости вошло в историю мирового искусства как одно из лучших достижений, потрясая и до сих пор зачарованного зрителя великой силой правдивого изображения жизни. Глубокое единство содержания и формы, идеи и мастерского воплощения ее, сделало эту картину прекрасным образцом решения самых сложных и трудных проблем искусства. Человечество давно забыло, а многие и вовсе не знали синьора дель Джокондо и его жену мону Лизу, но оно с признательностью сохранило, овеяв его вечной славой, имя создателя этого великого произведения — Леонардо да Винчи.

ПОКОРИТЬ ВОЗДУХ, ЛЕТАТЬ, КАК ПТИЦА!

1505 ГОД. Лето в разгаре. Раннее утро. По узкой каменистой дороге, петлями вползающей на гору, едут два всадника. Впереди — высокий красивый человек. Пышные, чуть начинающие седеть волосы обрамляют широкий, изрезанный морщинами лоб. Властные очертания губ говорят о большой выдержке, упорстве и настойчивости. Голубые глаза смотрят уверенно и твердо. Это Леонардо. Он держит в руке какое-то странное сооружение, похожее на птицу.

За Леонардо, чуть отставая от него, едет его верный ученик и слуга — Зороастро, хороший механик. Влюбленный в своего учителя, он уже много лет служит ему.

Наконец подъем окончен. Невысокая гора, носящая странное название «Монте Чечери» (гора Лебедь), с одной стороны обрывается вниз почти отвесно. Трудно отыскать место, более удобное для опытов с летательными приборами.

Леонардо сходит с коня, останавливается у самого края обрыва, ласково разглаживает крылья «птицы» и пускает ее в воздух. Свежий утренний ветерок подхватывает легкую крылатую «игрушку» и несет вдаль. Вот она резко опускается вниз, того и гляди упадет на землю. Один миг, и она снова поднимается вверх и плавно, чередуя взлеты и снижения, летит дальше.

Леонардо напряженно следит за полетом своей «птицы». В руке у него неразлучная записная книжка, он заносит в нее какие-то заметки. Леонардо поднимает голову, прикидывая высоту полета модели. Когда же модель резко падает вниз, лицо его морщится, но затем морщины разглаживаются.

— А ну-ка, друг Зороастро, запусти еще раз!

Зороастро медленно идет к привезенному им большому коробу, вынимает из него другую «птицу». Расправив крылья «птицы» и пожелав ей «доброго пути», Леонардо запускает ее в воздух. Снова молчание. Слышно только шуршание перелистываемых ветром листков записной книжки. Длина полета модели, время ее нахождения в воздухе, высота полета измеряются, и результаты записываются. Иногда на листке появляется длинная ломаная, идущая то вверх, то вниз линия — схема движения модели.

Так проходит час за часом, солнце уже поднялось к зениту и палит жестоко и беспощадно. Зороастро собирает модели, аккуратно укладывает их в короб и грузит на лошадь. За многие часы он не проронил ни слова и только теперь, взбираясь на коня, тихо бурчит:

— А когда же мы полетим?

— Скоро, скоро, мой друг! Не беспокойся, я помню свое обещание: ты будешь первым человеком, который полетит, как птица.

Больше Зороастро не спрашивает ни о чем — он знает, что слово Леонардо крепко, как камень. Он вполне спокоен. Спокоен и Леонардо. Он знает и любит своего верного друга, знает, что тот умеет хранить тайны. Так они молча спускаются с горы.

Леонардо вспоминает, как много лет назад стоял он точно так же на площадке Альбанских гор и наблюдал полет орлов. Был такой же летний день, такое же горячее солнце, такой же теплый ветерок. Он стоял над обрывом и жадным взором следил за полетом величественных птиц. Вот тогда у него и зародилась мысль, которая впоследствии никогда но покидала его. Мысль дерзкая, смелая — покорить воздух, летать, как птица!

С тех пор прошло почти сорок лет. Сколько пережито, передумано, сколько изучено и сделано! Он писал картины, строил каналы и шлюзы, проектировал грандиозные архитектурные сооружения, сочинял стихи и новеллы, но никогда, ни на один день, не оставлял мысли о покорении воздуха.

Он улыбнулся. Как он был наивен тогда! Ему казалось, что вот пройдет месяц-другой и он смастерит такую «птицу», которая поднимет его в воздух. Он полетит так же смело и гордо, как орел.

Леонардо д а Винчи. Испытание крыльев. Рисунок

Проходили месяцы, годы. Мальчик вырос, превратился в знаменитого художника и изобретателя, а такой «птицы» еще нет.

Но Леонардо не смеется над этим мальчиком из Винчи. Этот мальчик с пламенной верой в возможность покорить воздух дорог ему... Пусть в его мечтах было много детского, много наивного, но эти мечты ребенка, созрев, превратились в знание — твердую основу успеха.

Теперь, когда опыты с моделями проходят решающую стадию, Леонардо еще и еще раз мысленно пробегает весь длинный и сложный путь своих исканий...

* * *

Леонардо занимался проблемами воздухоплавания и тогда, когда жил в первый раз во Флоренции. Сначала это были просто наблюдения над полетом птиц, наблюдения самого общего порядка. Всё более углубленные занятия математикой и физикой постепенно привели его к необходимости изменить характер и цель этих наблюдений.

Он составляет план «Трактата по воздухоплаванию». «Прежде чем: говорить о том, что летает, надо написать, указывает Леонардо, о предметах, которые падают без ветра, затем о значении и роли ветра».

Изучение математики и физики давало для этого материал, но все же он был еще недостаточен.

Леонардо наблюдает полет коршунов, обращается к изучению полета стрекоз и мух.

Вот запись Леонардо, говорящая о глубине понимания им механики полета птиц:

«Коршун и другие птицы, которые мало машут крыльями, выискивают течение ветра, и, когда ветер господствует вверху, тогда будут они видимы на большой высоте, и, когда он господствует внизу, тогда будут они держаться низко.

Когда ветра нет в воздухе, тогда коршун взмахивает несколько раз крыльями при своем полете, так что поднимается ввысь...»

«Когда птица хочет подняться взмахами своих крыльев, поднимает она плечи и концами крыльев ударяет по направлению к себе, в результате чего уплотняет тот воздух, что [находится] между концами крыльев и ее грудью, и это напряжение воздуха поднимает птицу ввысь».

Однако все эти наблюдения еще далеко не были сведены в систему. Что же нужно для того, чтобы свободно разбираться в законах летания и затем на основе этого овладеть ими? Вот вопрос, долго мучивший Леонардо.

Решение пришло как будто бы со стороны — от занятий гидротехникой, от изучения законов движения жидкостей. Леонардо ужо давно пришел к мысли о единстве природы, давно разрушил те искусственные стены, которыми старые ученые отгораживали отдельные области явлений природы и изучение их.

Идея единства природы с давних пор волновала Леонардо. Вначале она выражалась в требовании для художника знать основы математики, геометрии, анатомии и т. п. С течением времени мысль эта все более обогащалась и укреплялась. Поразительная разносторонность Леонардо, многообразие его интересов и занятий были не чем иным, как отражением этой идеи единства природы. Когда Леонардо перешел к технике и изобретательству, то эта идея стала одним из основных принципов материалистического мировоззрения Леонардо.

Занятия гидротехникой и гидродинамикой, изучение законов движения воды, которыми так мною занимался Леонардо еще во флорентийский период и особенно в Милане — во время сооружения большого канала, дали ему ключ и к пониманию основных законов движения в воздухе.

Произведенное им большое количество наблюдений и экспериментов вскоре полностью убедили его в тождестве этих законов.

Леонардо да Винчи. Проект летательного снаряда. Рисунок.

«Для того чтобы дать истинную науку о движении птиц в воздухе, необходимо дать сначала науку о ветрах, которую докажем посредством движения воды». И в другом месте: «Движется воздух, как река, и увлекает с собой облака так же, как текущая вода увлекает с собой все вещи, которые держатся на ней».

Снова обращаясь к уже основательно изученным им данным гидродинамики, Леонардо заключает:

«Плавание показывает способ летания и показывает, что тяжесть, имеющая более широкую поверхность, большее оказывает сопротивление

воздуху...»

Леонардо старается применить свои теоретические обобщения на практике: он конструирует аппарат для плавания.

Начали проясняться и допущенные ранее ошибки, и неразгаданные ранее загадки.

Сначала Леонардо понимал процесс летания человека как простое подражание полету птицы. Ему казалось, что достаточно снабдить человека удачно сконструированными крыльями, подобными крыльям той или иной птицы, как человек при помощи своей мышечной силы может, приведя

эти крылья в движение, подняться в воздух и лететь. Он создал несколько проектов летательных снарядов. Из них особенный интерес представляет тот, в котором он обращается к «летающему механизму» летучих мышей.

«Помни, — писал он, — что птица твоя должна подражать не иному чему, как летучей мыши...

Названная птица должна при помощи ветра подниматься на большую высоту, и в этом будет ее безопасность, потому что даже в случае, если бы ее постигли... опрокидывания, у нее есть время вернуться в положение равновесия, лишь бы члены ее были большой стойкости, способные... противостоять стремительности и импульсу спуска — связками из прочной дубленой кожи и веревочными сухожилиями из прочнейшего сырцового шелка...»

Глубокое понимание законов гидродинамики и аэродинамики привело Леонардо к решению проблемы полета.

Прежде всего изменилось представление о птице. Сама птица стала рассматриваться не как живое летающее существо, а как своего рода механизм, искусно сделанный природой.

«Птица — действующий по математическим законам инструмент, сделать который в человеческой власти со всеми движениями его, но не со столькими же возможностями».

Останавливаясь на вопросе, в какой степени полет в воздухе может быть безопасен для человека, и как бы возражая своим противникам, говорившим, что летательный аппарат при подъеме в воздух неминуемо должен развалиться, Леонардо писал, что человек «сможет в значительной мере предотвратить разрушение того инструмента, коего душой и вожатым он себя сделал».

Значит, человек может сделать такой же инструмент для полета. Уже одна эта мысль, даже без осуществления ее на практике, представляет одно из величайших достижений гения Леонардо. Впервые в истории человечества проблема полета начала изучаться на основании подлинно научных данных и был указан путь для ее практического осуществления.

Но Леонардо не был бы самим собой, если бы ограничился только теоретическим изучением проблемы. Он всегда старался свои теоретические построения претворить в жизнь.

В основе разработанных им новых проектов летательных аппаратов лежала уже не наивная мысль о подражании птице, а знание законов дви-

Леонардо да Винчи. Проект геликоптера. Рисунок.

жения воздуха и использование их человеком. Так он пришел к мысли о создании планера, при посредстве которого можно если не летать, то хотя бы парить в воздухе. Он построил модель планера и готовился к ее испытаниям.

Стремление сделать полет как можно более безопасным привело Леонардо к изобретению парашюта. Он точно рассчитывает размеры плоскости парашюта, необходимые для поддержки человека в воздухе: «Когда у человека есть шатер из прокрахмаленного полотна шириною в 12 локтей¹⁰и вышиною в 12¹¹, он сможет бросаться с любой большой высоты без опасности для себя».

Определив летательный аппарат как механизм и поняв после ряда опытов и расчетов, что мышечная сила человека недостаточна для приведения его в движение, Леонардо задумался над вопросом о двигателе, который приводил бы аппарат в движение. Он долго и упорно искал такой двигатель. Именно в этих поисках он пришел к идее геликоптера (вертолета):

«...Наружный край винта должен быть из проволоки толщиной с веревку, и от окружности до середины должно быть восемь локтей.

Я говорю, что когда прибор этот, сделанный винтом, сделан хорошо, то есть из полотна, поры которого прокрахмалены, и быстро приводится во вращение, — что названный винт ввинчивается в воздух и поднимается вверх...

Сделай, чтобы арматура вышеназванного [полотна] была изготовлена из тонких длинных трубок. Можно сделать себе маленькую модель из бумаги, ось которой — из тонкого листового железа, закручиваемая с силой, и которая, будучи отпущена, приводит во вращение винт».

Однако, как известно, такой «двигатель» Леонардо все же найти не удалось. Все, чем располагала техника его времени — водяные и ветряные двигатели, — было непригодно для воздухоплавания. Ни водяное колесо, ни ветряную мельницу нельзя было оторвать от земли. Даже использование силы пара (к чему в некоторых своих проектах подходил Леонардо) и то, как показывает опыт последующего развития авиации, не решало задачу.

* * *

У нас нет документальных данных о том, пытался ли Леонардо на деле строить спроектированные им летательные приборы и пытался ли он сам или Зороастро подниматься на них в воздух.

В записных книжках Леонардо есть такая запись:

«Большая птица первый начнет полет со спины исполинского лебедя¹², наполняя вселенную изумлением, наполняя молвой о себе все писания, вечной славой гнезду, где она родилась».

То, что было сделано Леонардо в деле познания законов летания, в деле научного обоснования полета, достаточно, чтобы его имя было овеяно вечной славой, как имя одного из наиболее смелых покорителей воздуха.

СНОВА

В

МИЛАНЕ

ОСЛЕДНИЕ годы жизни во Флоренции были ознаменованы для Леонардо большим творческим подъемом. «Битва при Ангиари» и «Джоконда» — два замечательных произведения! Их одних достаточно для того, чтобы обеспечить создателю вечную славу. Много и плодотворно поработал в эти же годы Леонардо и в области науки. В основном были закончены исследования законов летания, создан ряд проектов летательных снарядов. Много сделано в области гидротехники. Успешно шли занятия математикой и анатомией. Однако при всем том он не имел ни покоя, ни минимальной обеспеченности.

Неудача с фреской «Битва при Ангиари» привела к тому, что расчетливые флорентийские купцы начали требовать обратно полученные деньги.

Положение было очень тяжелым. Леонардо всеми силами стремился к научным занятиям, брать мелкие случайные заказы ему не хотелось — они отнимали много времени, а денег давали мало. Над головой висел долг Синьории. Снова приходилось задумываться над тем, где бы найти себе работу, пристанище, необходимое спокойствие.

По-прежнему вся средняя Италия была охвачена почти беспрерывными войнами.

В это время Леонардо получил приглашение из Милана.

С тех пор как он покинул Милан, прошло шесть лет. Тогда он бежал из него, опасаясь преследований, как человек, служивший низвергнутому Лодовико Моро.

С тех пор многое переменилось. Стремясь укрепить свое положение в Милане, французские власти прекратили преследования бывших сторонников Моро и всячески старались привлечь их на свою сторону, хотели заставить их служить себе.

Наместник французского короля в Милане маршал Шарль д’Амбуаз герцог Шомонский любил Италию, ее искусство и литературу. Он очень высоко ценил Леонардо, работы которого, особенно «Тайную вечерю», хорошо знал.

С первых же дней своего приезда из Франции в Милан он думал о том, как бы привлечь сюда великого художника и ученого. Маршалу д’Амбуазу были известны и научные и технические работы Леонардо. Человек умный и дальновидный, он прекрасно понимал, какую огромную помощь может оказать Леонардо в деле восстановления и развития сильно разрушенных войной гидротехнических сооружений края.

Хорошо осведомленный своими флорентийскими агентами об условиях жизни великого мастера, маршал д’Амбуаз, предварительно договорившись с флорентийским правительством, которое принимало все меры к тому, чтобы сохранить хорошие отношения с Францией, обратился к Леонардо с приглашением приехать в Милан на несколько месяцев.

Летом 1506 года, получив от Синьории отпуск на три месяца, Леонардо приехал в Милан. В случае невозвращения во Флоренцию в назначенный срок он должен был уплатить большой штраф.

Но работы в Милане затянулись. На просьбу Леонардо продлить отпуск правитель Флоренции Содерини ответил таким оскорбительным письмом, что Леонардо, собрав с помощью друзей деньги для уплаты штрафа, решил остаться в Милане. Прежде чем принять это решение, Леонардо долго колебался. С одной стороны, ему, как итальянцу и патриоту, было трудно примириться с господством в Милане иноземцев, даже если они были так любезны и ухаживали за ним. Решиться на это его могли заставить только крайняя нужда и грубое поведение правителей Флоренции, которые были глубоко равнодушны к судьбе великого художника и ученого.

Письмо Содерини переполнило чашу терпения Леонардо. Это письмо прямо и открыто говорило о том, что флорентийским купцам важнее деньги, чем гениальные картины и научные достижения. Отвратительные торгашеские законы правителей Флоренции заставляли уехать вели-

Андреа Соларио. Портрет маршала д’Амбуаза.

кого человека из его родных мест и искать пристанища на стороне,

у чужих.

С другой стороны, Милан многим привлекал к себе Леонардо. Здесь он провел восемнадцать лет своей жизни, и, в конечном счете, не так уж плохо. Если не вспоминать о сундуках герцогини и букварях маленького герцога, которые Леонардо должен был расписывать картинками, то здесь были созданы «Тайная вечеря», «Великий колосс», большой канал Марте-зана, который и сейчас поил город свежей водой, здесь было достигнуто многое, очень многое во всех областях науки.

Маршал д’Амбуаз обещал не загружать Леонардо заказами и предоставить ему много времени для его личных занятий.

В Милане к этому времени собралось большое общество художников и ученых, среди которых яркой звездой блистал молодой ученый, анатом Долла Toppe, у которого Леонардо многому мог поучиться.

Вот так и случилось, что Леонардо превратил свой трехмесячный отпуск в Милан почти в шестилетнее пребывание в нем.

Как всегда, в Милане Леонардо работал много и упорно. Это Пыли занятия но математике, механике, гидравлике, аэродинамике и анатомии. Неустанно он пополнял и расширял свои знания. Большой, все более растущий опыт практического приложения его теоретических знаний заставлял его снова и снова пересматривать их, уточнять и пополнять.

Все больше внимания Леонардо уделяет приведению в порядок своих многолетних записей, все чаще мечтает о составлении «трактатов». Это была очень трудная, поистине геркулесовская работа. Леонардо не только хотел привести в порядок многие тысячи своих записей, что уже само по себе представляло бы ценнейший вклад в мировую науку, но, неустанно пересматривая и пополняя их, стремился свести все в единую, стройную систему.

В основе этой системы должно было лежать окончательно определившееся материалистическое миропонимание, полностью освобожденное от каких бы то ни было следов идеализма и религии.

Великая книга природы, как любил говорить Леонардо, открывает внимательному, пытливому уму действие основных законов, которым подчинены все явления. Отыскать эти законы и четко сформулировать их было особенно трудно.

Леонардо хорошо понимал, что он не может ограничиться изложением только одной какой-либо науки. Это было бы неизмеримо легче.

У Леонардо были все возможности до конца (конечно, по условиям времени) разработать какую-либо отдельную науку. Один из величайших математиков того времени, Лука Пачоли, говорил, что Леонардо вполне может быть профессором математики, если только захочет.

И теперь его новый друг, один из виднейших анатомов, Делла Toppe, с восхищением рассматривая анатомические рисунки Леонардо и его записи, называл его величайшим анатомом времени.

Но Леонардо не мог ограничить себя разработкой какой-нибудь одной науки. Он хорошо понимал, что время для этого еще не пришло, что сейчас главной задачей является не столько углубленная разработка отдельных наук или отдельных проблем, сколько закладывание основ нового мировоззрения.

Противник, старый мир, стоявший на пути победы нового мировоззрения, мировоззрения научного, материалистического, был еще очень силен. В распоряжении господствующих классов была такая огромная сила, как католическая церковь, еще крепко владевшая умами миллионов людей, сила жестокая, беспощадно расправлявшаяся кострами и пытками со всем новым. В их руках всё — университеты, книгопечатание, суды, полиция явная и тайная.

Для того чтобы подорвать эту громадную силу старого, средневекового мира, нужно было выступать против него во всеоружии. Надо было иметь ответы по всем вопросам, ответы пусть еще далеко не совершенные.

Он хорошо понимал, какую гигантскую работу время взваливает на его плечи. Но никогда, ни на один миг, не тяготился он этим. Всюду и везде, куда бы ни обращался его пытливый ум, он видел проявление великого начала — материи.

И потому, торопясь, он собирал, записывал все, что могло пригодиться для подлинной народной науки.

* * *

Так в трудах протекала жизнь Леонардо. 12 сентября 1508 года он начинает новую тетрадь своих записей. Эти записи резко отличаются от прежних.

Теперь он задумывается над положением Земли во Вселенной и приходит к мысли о ложности еще господствовавшей в науке и усердно поддерживавшейся католической церковью птолемеевой геоцентрической системы. Эта система утверждала, что центром Вселенной является Земля.

В результате своих размышлений и наблюдений Леонардо приходит к выводу, что Вселенная далеко не ограничивается теми узкими пределами, в которые ее замыкала старая наука, что она беспредельна, что миры бесчисленны.

Совершенно независимо от Коперника он одновременно с ним, а может быть, и несколько раньше, пришел к мысли о том, что Земля — такое же светило, как другие, и движется подобно им, что она «не находится ни в центре круга Солнца, ни в центре Вселенной». Крупными буквами он записывает, что «Солнце не движется».

Из последующего развития науки мы знаем, что Леонардо в этом случае ошибался — Солнце также имеет свое движение. Но тогда это положение, противоположное утверждениям церкви и старой науки, носило явно революционный характер.

Много раздумывал Леонардо о происхождении Земли. Он выдвинул ряд ценных положений о строении Земли, соотношении между сушей и водой, о движении воды, впоследствии блестяще подтвержденных наукой.

Не оставлял Леонардо и технику.

Как и раньше, много беспокойства жителям Милана и его окрестностей причиняла угроза наводнения. В годы военных действий гидротехнические сооружения, предохранявшие город от этого бедствия, пришли в упадок и нуждались в реконструкции. Миланские власти обратились за советом и помощью к Леонардо.

Он охотно пошел им навстречу и в 1509 году построил новый шлюз.

Особенное же внимание Леонардо в этот период привлекала анатомия.

Для выработки материалистического мировоззрения занятия анатомией имели большое значение, ибо рассеивали множество нелепых сказок, сочиненных служителями католической церкви.

Священники и монахи резко враждебно относились ко всем, кто пытался посягать на авторитет церкви. У них всегда было наготове обвинение дерзкого в «нечестии», «кощунстве» и «безбожии». Поэтому-то, чтобы сохранить жизнь, приходилось производить вскрытие трупов тайно.

* * *

Темная осенняя ночь. Далекая окраина Милана. Дождь, зарядивший еще с утра, превратил широкую немощеную улицу в непроходимое болото. Маленькие полуразвалившиеся домишки. Стены их, когда-то белые, давно уже покрылись грязными потеками и большими пятнами плесени. Около хибарок нет ни садов, ни цветников. Только одинокие старые ивы роняют на землю мокрые темно-желтые листья.

Глухая тишина. Слышен лишь плеск дождевых струй да редкий жалобный вой бродячих собак.

По узенькой дорожке вдоль стен домов, то и дело задевая их плечами или локтями, идут двое. Впереди — невысокий коренастый человек в больших сапогах, в черном плаще. В правой руке у него фонарь, скупые лучи которого тускло освещают безрадостную картину городской окраины. В левой руке, спрятанной под плащом, он держит тщательно завернутые в холст стеклянные банки.

— Здесь осторожнее, мессер!

— Спасибо, друг! — и в тот же момент крепкая, сильная рука Леонардо ловко подхватывает своего спутника и ставит его на дорожку.

— Благодарю вас, мессер!

И опять молчание. Вокруг так тихо, что кажется — нет ни большого города, ни людей. Только редкий лай собак да сочное чавканье грязи.

В этот час на окраине все спят. Мелкие ремесленники, рабочие мануфактур, рыбаки, лодочники, грузчики, нищие — все они с первыми лучами солнца должны быть на ногах. Унылая, беспросветная жизнь: тяжелый от восхода до захода солнца труд, несколько часов короткого, беспокойного сна.

Полное безлюдье. И даже тот, кому случится запоздать — рыбак или бездомный бродяга, ищущий пристанища, — спешит, завидев путников, нырнуть в калитку первого попавшегося домика и там переждать прохожих.

Вот и последние хибарки. Глаз едва различает мрачное приземистое строение. От него и на расстоянии веет какой-то безнадежностью. Это госпиталь святого Иоанна, последнее прибежище людей, выброшенных за борт жизни.

Они стекаются сюда со всего города и из его окрестностей в туманной надежде найти излечение своим неизлечимым, часто еще совершенно не ведомым тогдашней науке болезням.

— Ну, наконец-то! — облегченно восклицает Зороастро.

Он стучит в тяжелую дверь. Долгое молчание. Потом глухой голос:

— Кого бог принес?

В круге фонаря видна большая седая борода. Маленькие подслеповатые сонные глазки буравят пришельцев.

— Свои! — коротко отвечает Зороастро.

В руку сторожа падает тяжелая монета. Со скрипом и скрежетом дверь открывается шире.

Теперь все трое молча идут по двору. Справа распласталось низкое длинное строение почти без окон. Вместо них — незастекленные дыры, через которые вырывается наружу спертый, густо насыщенный зловониями воздух, слышится храп, стоны, бред людей.

Чем ближе к небольшому каменному домику, где помещаются мертвецкая и часовня, тем шаги проводника становятся медленнее, а доносящееся из-под густых усов бормотание громче:

— Господи, спаси и сохрани... Да не покарает меня...

Не дойдя до домика нескольких шагов, проводник останавливается и вопросительно смотрит на своих спутников.

Поняв его взгляд без слов, Зороастро снова лезет в карман куртки, и снова тяжелая монета легко утопает в морщинистой дрожащей руке старика.

Большой фигурно вырезанный ключ переходит в руку Зороастро.

— А мне-то что?.. Они сумасшедшие... Я ни при чем... — ворчит старик, возвращаясь обратно.

Леонардо и Зороастро входят в мертвецкую. Тяжелый потолок низко нависает над грязным каменным полом. Так душно, что Зороастро не сразу решается закрыть дверь. Он стоит на пороге и жадно вдыхает ночную сырость.

— Приступим, друг. Время не терпит!

Леонардо перешагивает через порог, вынимает пучок свечей и быстро зажигает их. Колеблемое ветром, проникающим сквозь разбитое стекло маленького, прорубленного под самым потолком оконца, пламя трепетно освещает большой стол, на котором лежит обнаженный труп. В углу на мокрой, пропитанной кровью соломе еще несколько трупов. Худые до того, что ребра выпирают наружу, покрытые кровью и грязью, они вызывают не столько страх, сколько жалость и отвращение.

Зороастро взбирается на табуретку и затыкает окошко. Потом зажигает большой светильник, раскладывает на краю стола блестящие инструменты. Сбросив плащ и камзол, Леонардо засучивает рукава и приступает к вскрытию трупа.

— Держи!.. Подай вот тот... Скорей, скорей!.. — говорит Леонардо своему верному помощнику.

Долгое время в мертвецкой стоит тишина, нарушаемая лишь позвякиванием инструментов.

Леонардо рассекает грудь трупа, осторожно отделяет ткани, кропотливо возится с мелкими кровеносными сосудами. Работа идет очень медленно. Многое, очень многое приходится делать наугад, лишь по догадке, и естественно, что ошибки часты и их много.

Часы идут своей неторопливой поступью. Белый халат Леонардо испачкан кровью. Лоб ученого покрыт крупными каплями пота. Руки, ноги, все тело ноет от огромного напряжения и усталости. Только глаза по-прежнему остры и внимательны.

Вдруг в тишине раздается какой-то едва слышный звук. Крыса, что ли, скребется? Зороастро отходит от стола и тихонько открывает боковую дверь в часовню.

На большом низком столе посередине стоит гроб, в головах покойника тускло горит свеча, на груди его лежит раскрытая, наспех брошенная книга.

Словно огромная летучая мышь, широко взмахнув полами сутаны, торопливо спрыгивает с табуретки, поставленной под окошком в мертвецкую, монах.

— Стой! — негромко говорит Зороастро и кладет свои железные пальцы на плечо монаха.

Монах сделал попытку вырваться. Бесполезно! Если уж кого схватит Зороастро, только смерть сможет его освободить.

— Пусти! — прохрипел монах. — Пусти! Ты понимаешь, что делаешь!

Зороастро ухмыльнулся:

— Понимаю, и очень хорошо.

— Ты знаешь, кому ты служишь? Дьяволу! Сыну дьявола! — прошипел монах.

— Потише, потише! — спокойно сказал Зороастро. — Не шуми, святой отец, а то...

— Ах ты, нечестивец! Смотри, как бы...

— Что — как бы?

— Кому ты служишь? Что делает твой господин? Великое кощунство! Оскверняет созданные богом существа! Нарушает установленный богом порядок: раскрывает то, что самим богом создано скрытым! Это великий, смертный грех! Непростительный грех! Молись, молись! Кайся! Кайся сейчас же! На колени! — И монах поднял вверх руку, призывая Зороастро стать на колени.

Но Зороастро продолжал стоять неподвижно. Он только убрал свою руку с плеча монаха. Монах передернул плечом.

— На колени, нечестивец, а то я прокляну тебя! Ты пойдешь в ад, и никакие силы не спасут тебя от страшных адских мук...

Монах почти кричал, а Зороастро продолжал почему-то улыбаться.

— Э! Нашел чем пугать! Я, святой отец, такие муки прошел — что перед ними ад! Да-да, вот здесь, на земле! А ты говоришь — ад!

— Что ты болтаешь, нечестивец! Опомнись! Твой господин еретик, безбожник! Он и тебя погубит...

Рука Зороастро снова легла на плечо монаха. Монах слегка подался назад, а затем бессильно осел на пол.

— Ты о моем господине молчи! Понял? Ни слова! — Он отпустил монаха, пошарил за поясом. В прыгнувшем вверх пламени свечи блеснул остро отточенный нож. — Слушай, святой отец! — Обычно столь молчаливый Зороастро неожиданно стал словоохотлив. — Если ты кому-нибудь скажешь хоть одно слово о том, что видел здесь, то...

Монах даже побелел от ярости. Он задыхался:

— Ты... ты... смеешь поднимать руку на служителя церкви!

— Тише! — властно сказал Зороастро. — Я знаю, что, если ты донесешь, мне не миновать казни. Но запомни, что наши души пойдут вместе. Твоя — в рай, моя — в ад, но клянусь, что они пойдут вместе!.. — И он многозначительно перекинул нож из одной руки в другую. — Запомнил? А теперь уходи! — Он открыл дверь и легонько подтолкнул монаха.

— Проклятый нечестивец! Слуга дьявола!.. — бормотал тот и, подобрав полы сутаны, побежал к воротам.

Зороастро вернулся в часовню. Аккуратно погасил свечу и тихо вошел в мертвецкую.

— Что там, Зороастро? С кем это ты говорил?

— Со сторожем, мессер.

— А-а-а, — рассеянно заметил Леонардо. Несколько минут он работал молча, потом выпрямился: — Смотри, мой друг! Вот он, великий и первый двигатель человеческого организма! Сколько труда стоило мне увидеть его, и вот наконец я держу его в своей руке!

Он поднял свою большую, широкую руку вверх. На ней лежало сердце. Под колеблющимся огнем светильника оно, казалось, жило, билось.

Леонардо осторожно положил его в подставленный Зороастро сосуд и тщательно закрыл.

— Не пора ли, мессер, собираться?

В открытое оконце пробивался мутный рассвет. Леонардо тщательно закрыл труп холстиной.

Когда они проходили ворота, старый сторож, опуская в карман туго набитый кошелек, бормотал себе под нос:

— Право, я тут ни при чем... Разве я знаю, что они там делали?.. Святой Иоанн, заступись и охрани меня...

Дождь прекратился. На востоке уже пролегла светло-розовая полоса. Утренний воздух был свеж. Леонардо пил его большими глотками, как ключевую воду. Он шел прямо, свободной, уверенной походкой. На душе у него было радостно.

Сделан еще один шаг в трудном деле познания мира!

Окраина начала пробуждаться. Со скрипом отворялись двери, там и сям хлопали открываемые ставни. Кое-где над крышами уже вился дымок. Из широко открытой двери таверны вырывался соблазнительный запах горячей колбасы и копченой ветчины.

Все чаще и чаще встречались прохожие. Начинался новый трудовой день. Позевывая и протирая заспанные глаза, они кто с недоумением, а кто подозрительно и с опаской смотрели на необычных здесь прохожих.

Солнце уже поднялось над крышами домов, когда Леонардо и Зоро-

193

Леонардо да Винчи. Сердце. Рисунок.

13 Леонардо да Винчи

астро наконец добрались до Кастелло. Сонный страж, громко грохнув алебардой, строго спросил:

— Кто идет?

— Художник его величества короля.

— Проходите.

Вот и дома. Как хорошо было бы сейчас растянуться на кровати и заснуть крепким сном! Зороастро так и сделал. Он поставил на стол банку, которую нес всю дорогу так осторожно, как если бы в ней было золото, затем он внимательно осмотрел замок двери, подтащил к ней длинную широкую скамью, служившую ему кроватью, вынул нож, проверил ногтем, достаточно ли он остер, и улегся спать. Спал он по-особому. Ни один звук, раздававшийся в комнате, не был в силах нарушить его богатырский сон, но достаточно было самого легкого шороха под окном или на крыльце, не говоря уж о шагах или голосах, как он немедленно вскакивал. Верный слуга и хороший друг!

А Леонардо? Нет, он не ложился. Ему надо было, пока впечатления были еще свежи и ярки, зарисовать виденное и записать приходящие в голову мысли.

Вот он сидит за столом, разбирая сделанные им наспех в мертвецкой наброски, переносит все это на большие листы и отделывает их. Лист за листом покрываются изумительно тонкими, точными зарисовками органов человеческого тела, схемами кровообращения. А поля листа и нередко промежутки между рисунками заполняются записями:

«Я, для правильного и полного понятия о них [о жилах], произвел рассечение более десяти трупов... Одного трупа было недостаточно... так что приходилось работать последовательно над целым рядом их, для того чтобы получить законченное знание... И, если даже ты имел бы любовь к предмету, тебя, быть может, отшатнуло бы отвращение, и даже если бы не отшатнуло оно, то, может быть, тебе помешал бы страх находиться в ночную пору в обществе подобных разрезанных на части, ободранных, страшных видом своим мертвецов...»

Послышался хруст гравия под окном. Зороастро поднял голову и взглянул в зеркало. Хитроумное приспособление, устроенное его господином, давало ему возможность, не покидая своего места, видеть всех, кто приближался к дому. Правда, час был ранний, но и в это время немало людей самого различного характера и занятий посещали прославленного мастера.

Не спрашивая, Зороастро открыл дверь.

i«in|

*Ч*Г *••*! ^:***MMf ijfet ••1*1-«Л*Ч .!••■♦ r-.^jf4my4^) l#v. »Vb4 ' W •'«

•"Irtij | v» f r^ .K-

H'wVt' v/|nC) ^Mf*)

-wi •

«I '.>Uv«> | -»t*f| '** * *’* *<

. .|H~ -’Vl ^i,v

«/(*«** < f*»»■•■#*■*■

«J »—f -Ц ,.r| jJ,-

-V •*•** -*>lr

'*Ч*Ъ%я-._г. Дотфым', ,**t

^Н^Л,‘ ;>'>

,•, ч*|- —|U.

'- *'

b|*W ЬАвЧ^**' '*

J*Л*)к>) .

a *V«**»4 •♦» j S"V"'*

Jl*D„.V» *Ц1 <'•+

* '

Леонардо да Винчи. Анатомия плеча. Рисунок.

В комнату вошел высокий, сухощавый человек, одетый в черный камзол. Пришелец был некрасив, и его малоподвижное лицо не обращало бы на себя внимания, если бы не большой лоб и глаза, горевшие каким-то особенным огнем. Ходил он не торопясь, медленными, небольшими шагами.

Леонардо поднял голову, взглянул на гостя и быстро вскочил с кресла.

— Ранний гость — лучший гость, синьор Маркантонио! — воскликнул он, радушно протягивая гостю обе руки.

— Простите за вторжение, но я никак не мог успокоиться после нашего вчерашнего разговора и едва дождался утра. Какой улов?

— Вот посмотрите! — И Леонардо широким жестом указал на стоявшие на столе банку и рисунки.

Гость — это был известный по всей стране замечательный ученый, анатом, профессор университета в Павии Маркантонио Делла Toppe — подошел к столу и уже за все время визита не отрывал от него взгляда.

— Поразительно!.. Чудесно!.. Если бы я не видел собственными глазами, то... Удивительно! Какая смелость, какая точность!..—восклицал он.

Со странным, совершенно несвойственным его натуре нетерпением Маркантонио перебирал лежавшие на столе рисунки, делал заметки в своей записной книжке, снова обращался к рисункам, отрываясь от них только для того, чтобы заглянуть в банку.

— Снова и снова, в десятый, а если понадобится, и в сотый раз скажу вам, дорогой и высокоуважаемый синьор Леонардо, что вы совершаете преступление перед наукой тем, что не решаетесь отдать себя ей полностью! Вы величайший художник нашего времени, но, если бы вы решились посвятить себя науке анатомии, вы были бы величайшим анатомом не только нашего времени, но и многих будущих веков!..

Леонардо слушал молча. Так или почти так заканчивался каждый их разговор. С каким-то особенным упорством и настойчивостью Маркантонио убеждал его оставить все и заняться только анатомией, рисовал перед ним блестящие перспективы научной работы, славу и обеспеченность.

А Леонардо думал о своем. Как мало еще он знает! Несмотря на многолетние труды в области анатомии, ему казалось, что он стоит только на пороге, что он только-только начинает познавать то громадное, сложное, что называется человеческим организмом. Что он знает? Кости, мускулы, связки, ткани, кровеносные сосуды — то, что можно было бы назвать остовом человека. Ведь он еще не знает главнейшего: как и чем приводится в движение этот могучий организм, что дает ему жизнь...

Леонардо да Винчи. Зарисовка голов.

Маркантонио умолк. Снова, уже не в первый раз, он видел, что ему не убедить этого упрямого в своей скромности человека. Не понимал он того, что для Леонардо да Винчи анатомия была отнюдь не всем, как для него, Маркантонио, а лишь одним из кирпичей в том обширном здании нового мировоззрения, которое строил этот великий мыслитель.

Беседа продолжалась еще часа полтора. Но теперь они говорили уже о специальных вещах — о путях движения крови, о влиянии, которое производят на организм различные болезни.

На крыльце послышался шум голосов и смех.

— Пора! Идут ваши ученики! — Маркантонио поднялся и, крепко сжимая в руке свернутые в трубку рисунки Леонардо, поспешил к выходу.

В комнату весело и шумно входила целая ватага молодых художников.

* * *

Тут были и только что начинающие художники, обучением которых занимался Леонардо, и уже зрелые, которые считали его своим учителем и работали под его руководством. Именно в эти годы сложилась так называемая «школа Леонардо да Винчи».

Ученики начали появляться у Леонардо вскоре же после того, как сам он оставил мастерскую Верроккио. Известность, распространившаяся о первых же его работах, привлекла к нему молодых людей. Леонардо всегда радушно принимал тех, в ком он видел серьезное призвание к живописи и твердое желание учиться.

В отличие от многих художников его времени, которые, боясь возможной конкуренции, скрывали даже от учеников «тайны» своего искусства, Леонардо широко и щедро делился своими знаниями.

Его возраставшая, особенно после «Тайной вечери», слава еще более усилила тягу молодежи к нему.

Покидая Милан в 1499 году, Леонардо оставил здесь группу молодых художников. Одни из них, как Джованни Больтраффио, Марко д’Оджоне, Салаи, были его непосредственными учениками. Другие пришли к нему, уже много поработав сами. Высоко ценя его указания и выполняя их, они начали перенимать характерные черты его художественного стиля и стали, по существу, как бы его учениками. Таковы Содома, наиболее выдающийся из всей «школы Леонардо да Винчи», и Амброджо да Предис.

Когда Леонардо приехал в Милан во второй раз, его окружили не только старые ученики, но пришли и новые — Андреа Соларио, Чезаре да Сесто, Джанпетрино, Бернардино деи Конти, Франческо Мельци и другие. Все они образовали большую, веселую, одухотворенную единой страстью к искусству компанию, которая много работала и много веселилась.

И вот, когда к Леонардо начали обращаться с просьбами о картинах и особенно когда французский король Людовик XII возвел его в должность «королевского художника» и стал донимать его заказами, Леонардо обратился к помощи своих учеников.

Совместная работа строилась так. Леонардо определял тему картины, четко формулировал все основные моменты ее построения — композицию, основные фигуры и трактовку их. Затем начинали работать ученики, выполняя данные им задания. По ходу работы Леонардо делал указания. Когда дело близилось к концу, он обычно сам брался за кисть и окончательно отделывал картину.

Именно таким образом были созданы картины, носящие на себе многие черты, характерные для стиля великого художника, но не написанные целиком им самим. Это обстоятельство является причиной многих и многолетних споров между искусствоведами в определении авторства той или иной картины, вышедшей из мастерской Леонардо.

Из работ Леонардо в этот второй миланский период нужно назвать две картины.

Одна из них — «Святая Анна с мадонной и младенцем Иисусом».

Более интересна другая картина, тоже, по-видимому, написанная в эти годы. Это «Иоанн Креститель». Замечательна эта картина тем, что в ней Леонардо в еще более резкой, чем в других своих картинах, форме выразил свое отрицательное отношение к старым, освященным авторитетом католической церкви традициям. Иоанн, согласно евангельской легенде, был отшельником, столь излюбленным в церковной пропаганде отрешенным от мира святым, скитавшимся в пустыне, питавшимся травами и медом диких пчел. Все художники до Леонардо и изображали его худым, изможденным, со взором, полным «святости».

Леонардо рисует Иоанна совершенно иным. Его Иоанн — красивый, здоровый юноша, в котором не только нет ничего «святого», но, наоборот, прославляется все земное.

«Иоанн Креститель» — одна из последних работ Леонардо. Когда он писал ее, ему было около шестидесяти лет.

Как видно, и старея, Леонардо все же оставался верным своему отношению к религии, оставался все таким же боевым противником ее, борцом с ней, как и в своих более ранних работах.

ПАПА

И

ГЕНИИ

ДРАВСТВУЙТЕ, здравствуйте, дорогой и высокочтимый синьор Винчи! Если бы вы знали, с каким нетерпением я вас жду, вы, вероятно, полетели бы сюда на ваших крыльях, а не в повозке, запряженной парой ленивых лошадей! Столько лет знать вас, стремиться увидеть и наконец узнать, что вы пропадаете где-то в ломбардских трущобах и никто не может сказать, где вы! Даже страшно подумать, что могло бы быть с вами...

Невысокий стройный худощавый человек в богатом бархатном камзоле, с толстой золотой цепью от плеча к плечу шел, широко раскинув руки, навстречу Леонардо да Винчи. Лицо этого человека было некрасиво, как у всех Медичи; его безобразил длинный тонкий нос и резко выступавший вперед подбородок. Глубоко сидящие глаза и тонкие губы говорили о деловитости, хитрости и вместе с тем о подозрительности. Если бы не глаза и улыбка, такая мягкая и доверчивая, он едва ли мог внушить кому-нибудь симпатию. Леонардо смотрел на него с удивлением, соединенным с недоверием.

— Вы меня, конечно, не помните, высокочтимый синьор Винчи, но зато я хорошо помню и знаю вас. Давно это было! Лет двадцать... нет, больше — двадцать пять назад! Помните дворец Медичи во Флоренции? Шумную толпу людей... И среди всей этой толчеи и сутолоки высокий красивый человек... Он стоит у колонны, гордый, независимый, и спокойно взирает на весь этот базар славы и денег... Конечно, вам было не до меня, вы не могли заметить в этой толпе подростка... А он смотрел на вас с таким интересом... Больше мне не пришлось видеть вас, а как я хотел этого, как стремился к этому! И вот теперь, благодарение господу богу и моему любезному братцу, я могу наконец-то принять вас у себя так, как должно принимать величайшего художника и ученого наших дней!

Он сделал несколько шагов назад и низко, поклонился Леонардо.

Легким взмахом небольшой, в драгоценных кольцах руки он обвел высокую, просторную, искусно отделанную замысловатой росписью комнату. Тяжелые кресла, тонко инкрустированные столики, широкие, удобные восточные диваны, мягкие ковры украшали комнату, говорили о тишине, покое и беспечности.

Через широкие окна были видны старый парк, усыпанные морским песком аллеи, фонтаны, беседка.

— Прошу вас, дорогой мой учитель — разрешите мне называть вас так, — располагать всем этим как своим, быть здесь как в своем собственном доме...

— Благодарю вас, синьор Джулиано! — ответил не на шутку растроганный всей этой, правда, несколько напыщенной любезностью Леонардо. — Но я, право, не знаю, чему обязан всем этим, таким душевным, таким приятным мне после всего, что я пережил, гостеприимством! Я...

— Довольно, довольно, дорогой учитель! — Человек в бархатном камзоле энергично замахал руками. — Довольно того, что вы — Леонардо да Винчи, гордость и слава Италии!.. Но что же это я все говорю и говорю, а не соображаю, что вы проделали далекий и трудный путь и, разумеется, устали! — спохватился Джулиано Медичи. — Садитесь, дорогой учитель!

Они сели. Леонардо — у окна, Джулиано — против него. Маленький человек смотрел на Леонардо с таким любопытством и таким нескрываемым интересом, что Леонардо стало даже не по себе.

Этот человек назвал себя Джулиано Медичи. Такая же подпись стояла в конце письма, которое он получил в один из самых тяжелых моментов своей жизни, когда он буквально не знал, куда ему деваться, письма, любезно приглашавшего его в Рим.

Леонардо редко вспоминал о Медичи, а особенно о Лоренцо Великолепном, и то только тогда, когда жизнь повертывалась к нему спиной... И вот теперь опять Медичи...

— Мне было тогда пятнадцать лет, а брату уже двадцать три или все двадцать пять. Он был веселый человек в полном смысле этого слова: кутила, весельчак, игрок, одним словом, жил вовсю. Признаться, я даже немножко завидовал ему, — говорил, весело улыбаясь, Джулиано. — Ну, пока флорентийцы терпели нас, все было хорошо. А потом наступили другие времена. Пришлось убраться из Флоренции и подумать, чем заняться. Я уехал в Урбино и поселился при дворе герцога. Занимался математикой, механикой, увлекался живописью. Вот здесь я еще больше узнал о вас. Сначала о ваших картинах, а потом о ваших ученых трудах. И хотя, скажу откровенно, я не всегда понимал ваши картины, но я всегда видел в них руку гения, величайшего мастера наших дней...

Джулиано посмотрел прямо в лицо Леонардо, словно хотел увидеть в нем черты вечности. Он рассматривал это уже носившее на себе приметы приближавшейся старости, похудевшее лицо и говорил:

— А брат стал служителем церкви, кардиналом. Кутила и весельчак — и вдруг служитель церкви... Красная кардинальская мантия, мессы, псалмы, церкви... А что же было делать ему? Торговать и давать деньги в рост, как отец и дед? Не всякий на это способен, и не у всякого дело пойдет. А вот быть кардиналом может всякий, только бы нашлись покровители... Так и случилось.

Джулиано громко засмеялся. Смеялся он так весело и заразительно, что и Леонардо последовал его примеру.

— Вы знаете, что сказал мой братец, когда узнал о том, что его избрали папой? Я, знаете, человек верующий, и меня его слова немножко покоробили. — Он наклонился вперед и понизил голос: — Брат сказал: «Будем же наслаждаться папством, которое даровал нам господь!» Каково, а? Хорошо? — И Джулиано снова залился громким смехом. — Ну, вот и наслаждается! Вы, мой дорогой учитель, человек свободомыслящий, поэтому ничто вас удивить не может. Ну, а я, человек простой, выросший к тому же в провинции, был несколько... как бы это сказать... шокирован такими словами. Правда, недолго. Когда я по приглашению брата приехал сюда, я такое здесь увидел, что... — Он развел руками и умолк.

Вот теперь Леонардо мог связать воедино то, что слышал: в 1512 году Медичи снова, при помощи испанских войск, вернулись во Флоренцию; через год, после смерти папы Юлия II, новым папой был избран Джованни Медичи, принявший имя Льва X.

— И вот мы теперь в Риме, дорогой учитель! Новый папа хотя и не так уж много понимает в искусстве, но, во-первых, он продолжатель дела папы Юлия и папы Николая, которые — заслуженно или нет, это нас не касается — прославились как покровители искусства и наук, а во-вторых, он — Медичи, а это тоже обязывает. Одним словом, когда я ему сказал, что хочу пригласить вас в Рим, он выразил удовлетворение. Здесь вам будет хорошо, синьор Винчи. Здесь вскоре соберутся все, кем славна наша страна. Здесь Рафаэль, Браманте, скоро приезжает Микеланджело — три великих гения нашей страны... что я говорю — страны, мира! Какое счастье, какая радость для всех истинных знатоков и ценителей искусства!

Леонардо слушал словоохотливого хозяина и только иногда кивал головой. Он очень устал от длинной и тяжелой дороги и сейчас хотел только одного — хорошенько отдохнуть. Наконец это заметил и Джулиано. Пожелав своему дорогому гостю всего лучшего и еще раз заверив его, что весь дворец к его услугам, он ушел.

Леонардо встал с кресла и подошел к окну.

Перед ним проходили события последних месяцев.

Он вспомнил то несчастное утро, когда звонкая певучая труба горниста созвала на площадь Кастелло французские войска и длинный обоз покинул город. А потом день за днем через город начали проходить войска, направлявшиеся на восток.

Началась война. Воинственный папа Юлий II, выдавая себя за «спасителя страны», наконец-то сколотил большую коалицию итальянских государств и выступил в поход против французов. К нему присоединился сын Лодовико Моро, Массимилиано, который надеялся при помощи швейцарских солдат, данных ему германским императором, вернуть себе отцовский престол. Французы были разбиты, и Массимилиано вступил в Милан.

Леонардо знал Массимилиано, когда тот был еще мальчиком и великий художник разрисовывал для него букварь. Казалось, он мог бы, не опасаясь ничего, продолжать спокойно жить в Милане. Но случилось иначе.

Как вчера Леонардо помнит темный дождливый вечер, когда к нему пришел закутанный с головой в черный плащ его друг Делла Toppe. Он был бледен, и его некрасивое лицо от волнения стало еще безобразнее. Голос его дрожал, слова путались. Он пугливо озирался по сторонам.

— Что с вами, дорогой друг? — испугавшись не на шутку, спросил Леонардо.

Делла Toppe приложил палец к губам и вопросительно посмотрел на дверь в мастерскую.

— Можете говорить спокойно: там никого нет.

— Прошу вас, не теряйте времени... Уезжайте! Сейчас же уезжайте! — Голос гостя звучал глухо и прерывисто. Он прислушивался к каждому звуку, доносившемуся извне.

Где-то близко грохнул выстрел из мушкета, раздался звон оружия и крики.

— Они вас убьют! Спешите!

— Кто?

— Швейцарцы!

— Почему?

— Они убивают всех, кто служил у французов! Одного этого достаточно... К тому же у вас есть и другие враги... — Делла Toppe запнулся.

— Но Массимилиано...

— Что Массимилиано? Что он может сделать? Ведь он сам является игрушкой в руках швейцарцев... Этой разнузданной солдатчины.

— Как же так... — пытался еще возразить Леонардо.

Но Делла Toppe не слушал его и продолжал твердить:

— Скорей! Скорей! Берите только самое необходимое!..

Ночной гость ушел. Леонардо еще долго сидел в раздумье.

Снова в путь! Куда? Будет ли когда-нибудь покой, такой нужный, такой желанный именно теперь, когда он наконец-то, как ему казалось, мог приступить к приведению в порядок записей, к подытоживанию всего продуманного и пережитого...

Рассеянным взглядом он обвел комнату, в которой так много и хорошо думалось, большой стол, уставленный банками с анатомическими препаратами, заваленный рукописями. Тяжело вздохнув, он посмотрел в угол комнаты, где, едва видные в полумраке, выступали очертания созданной им первой летательной машины, крылья которой должны были поднять человека на воздух и сделать его подобным горным орлам...

Он тихо открыл дверь в мастерскую, по привычке взял было кисть с тем, чтобы поправить смутно вырисовывавшееся на холсте лицо...

А Зороастро не терял времени. Чутко прислушиваясь к идущим извне звукам, он быстрыми, ловкими движениями собирал листки рукописей, обертывал их кусками пергамента и благоговейно укладывал в мешки. Только мгновение он постоял перед банками, а затем, решительно махнув рукой, выбросил их содержимое в ведро. Дольше он стоял перед крыльями. Он грустно покачал головой, почему-то примерил их к себе, попытался сложить. А затем решительно своим острым ножом начал резать планки, навощенное полотно и шелк. Глаза его мрачно сверкнули, губы шептали:

— Негодяи! Мерзавцы!..

Когда Леонардо снова вернулся в кабинет, неся в руках охапку свернутых в трубку холстов, все уже было готово к отъезду: на полу лежало несколько аккуратно увязанных мешков, а в углу высилась гора мусора. «Ничего, ничего мы не оставим им», — казалось, говорил Зороастро.

В дверь тихонько постучали. Пора!

Они вышли на двор. Под навесом уже ждали оседланные лошади.

Светало. Смутно серели стены и башни Кастелло, так хорошо знакомые Леонардо. Где-то едва слышно журчала вода, которую он привел издалека в этот город. Вдали ударил колокол. Может быть, это в Делла Грацие, где он писал свою «Тайную вечерю»...

Предутренняя свежесть пронизывала, как иголками. Подошел Франческо Мельци. Он заботливо поправил открывшийся на шее учителя плащ.

— Ну, пора!

— Куда?

— Пока в Монте Альто, а там видно будет.

Не возбуждая ничьего подозрения, они выехали из замка. Туго набитый кошелек, который Франческо бросил страже, открыл перед ними городские ворота.

Так 24 сентября 1513 года был оставлен Милан. Месяц-другой прошли спокойно под гостеприимным кровом отца его ученика Мельци. Расположенное вдали от больших дорог, поместье Мельци долго не привлекало к себе внимания новых завоевателей Милана. Но потом опять поползли слухи, один беспокойнее другого. Надо было снова подумать о пристанище. Вот тут-то и пришло письмо от Джулиано Медичи.

* * *

Первые дни в Риме были целиком посвящены отдыху. Как-никак, шестьдесят лет за плечами! И каких лет! Полных огромного творческого напряжения, поисков, мучительных раздумий. Джулиано Медичи честно сдержал свое слово. Он поместил Леонардо в Ватикане, в Бельведере. Здесь были собраны принадлежавшие папам античные статуи, среди них — зна-

Больтраффио. Портрет Франческо Мельци.

менитый Аполлон Бельведерский. Леонардо получил возможность изучать эти великолепные произведения античного искусства, поражавшие своей красотой и гармоничностью.

У Леонардо была большая мастерская, постоянное содержание. Таким образом, в материальном отношении он был устроен вполне удовлетворительно.

Леонардо часто гулял в знаменитых ватиканских садах, больше напоминающих лес, чем обычный сад. Иногда во время этих прогулок к нему присоединялся Джулиано, и между ними завязывались длинные беседы.

— Как вам нравится Рим, мой дорогой учитель? — не раз спрашивал Джулиано.

Сначала Леонардо молчал. Он сам еще не мог разобраться в своих впечатлениях от жизни в Вечном городе. Уж очень они были сложны и мало приятны, а обижать гостеприимного хозяина не хотелось. Сказать ему всю правду? Но она едва ли дойдет до него. Ведь Джулиано так упоен всем, что раскрывалось перед ним в этом большом городе, так доволен! Но сам Леонардо думал и чувствовал иначе. Он лучше и больше знает и понимает жизнь, и никогда внешний блеск не может скрыть от него истинную сущность явления.

Рим — средоточие католической церкви, резиденция папы, «наместника Христа на земле», Рим, в котором было собрано столько «святынь», — напоминал собою огромный базар. Это был не «святой город», а какая-то всемирная ярмарка. Не только со всех концов Италии, но и из Франции, Испании, Германии, из всех стран Европы, куда только простиралась власть папы, съехались в Рим десятки тысяч людей. Среди них было мало истинно верующих, зато много карьеристов, авантюристов, проходимцев, ринувшихся сюда в надежде заработать что-либо у нового папы.

Нигде власть золота, освященная высшим авторитетом католической церкви — папством, не принимала таких уродливых, диких форм, как здесь.

За пышно разодетыми кавалькадами всадников в камзолах и мантиях бежали одетые в лохмотья толпы голодных, истощенных людей. Контраст между безумной роскошью и крайней нищетой, пожалуй, нигде так не бросался в глаза, как в «святом городе». Рядом с великолепными дворцами, чудом архитектурного искусства, стояли полуразвалившиеся лачуги бедняков. На площадях, украшенных изумительными по мастерству скульптурами и фонтанами, играли голые, худые, изможденные дети. Путника или всадника на каждом шагу останавливали толпы нищих.

Леонардо был поражен этой картиной роскоши и нищеты. Он впервые попал в Рим и до сих пор слышал о нем только хвалебные рассказы. Правда, жизненный опыт научил его не верить сказкам о молочных реках и кисельных берегах, но того, что он увидел здесь, он все же не ожидал.

Сопровождавшее его всю дорогу смутное чувство усилилось еще более. Зачем он приехал сюда? Что он будет здесь делать? Расталкивать локтями толпу льстецов и бездельников, чтобы как-нибудь выбиться вперед и попасть на глаза святейшему? Расписывать его опочивальню и сочинять похвальные оды? Или, может быть, ему закажут написать какую-нибудь большую картину на библейскую тему и изобразить чуть пониже бога нового папу в виде лицемерно склонившего колени пышно одетого старика? Нет! Леонардо никогда не был придворным льстецом и слугой. Он всегда был свободным художником, честно служившим тому, что он считал истинным и прекрасным.

Джулиано не торопил его с заказами, папе тоже было не до него, и Леонардо с увлечением отдался занятиям наукой и техникой. Он начал писать трактат «О геометрических играх», который, к сожалению, как и другие его трактаты, остался неоконченным.

Когда после бессонной ночи, посвященной математическим вычислениям, Леонардо просыпался утром с тяжелой головой, он шел гулять. Но и во время своих прогулок он неустанно работал. Во рвах римской крепости он изучал распространение звука в жидкой среде (воде) и достиг в этом отношении больших результатов.

А то он отправлялся в окрестности Рима. Детская привычка собирать все интересное, что попадалось на пути, сохранилась у него на всю жизнь. Как и раньше, его карманы были полны камнями и растениями. С увлечением он исследовал образцы почв, приводил свои знания о горных породах в систему, работал над вопросами происхождения найденных им в земле окаменелостей, остатков растений и животных древнейших периодов истории Земли. Сделанные им наблюдения и обобщения намного обогнали существовавшие в его время представления о Земле и ее истории.

В Риме же он продолжал и свои работы над изучением законов развития животных и растений.

Леонардо был первым, кто всерьез и глубоко занялся проблемами анатомии и физиологии растений. В итоге многолетних наблюдений он раскрыл причины происхождения жилок на листьях, обобщил явления гелиотропизма. Он работал над выяснением влияния солнца, воздуха, воды и почвенных солей на жизнь растения.

Многие современные ученые считают Леонардо да Винчи первым исследователем, поставившим важнейшую проблему биологии — установление связи между живыми существами и окружающей их природной средой.

Не оставлял Леонардо и своих занятий по воздухоплаванию. Вазари, биограф Леонардо, рассказывает о том, что Леонардо делал из воска

Леонардо да Винчи. Дерево. Рисунок.

Леонардо да Винчи. Листок записей по ботанике.

фигурки, наполнял их воздухом и затем пускал летать. Как и многие современники, Вазари считал эти занятия Леонардо каким-то непонятным чудачеством, странностью великого мастера. Его туманное сообщение не дает возможности точно определить, что это были за «восковые фигурки» и какой цели они служили, но, во всяком случае, несомненно одно: Леонардо продолжал исследование законов воздухоплавания и делал новые и новые опыты.

Уже одних этих занятий было достаточно, чтобы вокруг Леонардо стали создаваться легенды. Окружавшие его люди в большинстве своем были очень косны и невежественны. Все выходившее за пределы узкого круга их мелких интересов и ничтожных знаний внушало им подозрения. Особенно нетерпимо относилась к новому католическая церковь. Служители церкви наводнили все страны шпионами, доносчиками, клеветниками. Особенно много, конечно, их было в Риме.

На этой почве и произошел резкий конфликт Леонардо с духовными властями.

Леонардо да Винчи. Зарисовки растений.

Сразу же по приезде в Рим Леонардо начал знакомиться с римским госпиталем.

Как во Флоренции и Милане, Леонардо с увлечением отдался работе в госпитале. Уже прежние его исследования привели к мысли о необходимости глубже изучить связи между строением различных органов тела и их функциями. Таким образом, Леонардо начал переходить от анатомии к физиологии человека, без разработки которой, конечно, не могло быть поставлено лечение болезней.

Как и в Милане, с наступлением ночи Леонардо отправлялся в госпитальную мертвецкую и здесь при свете огарков производил вскрытие трупов, внимательно изучал, зарисовывал и записывал свои наблюдения. Это, конечно, не осталось незамеченным служителями церкви. Они начали распускать слухи о том, что Леонардо «богохульствует», занимается «осквернением» трупов, что он «служит дьяволу», что он маг и чародей. Чтобы подкрепить эти обвинения, церковники привлекли к себе угрозами и деньгами слуг Леонардо. Среди них нашлось двое бездельников и пья-

Рафаэль. Портрет папы Льва X с кардиналами.

ниц. Леонардо давно хотел от них освободиться и наконец прогнал их. Тогда они отправились в тайную папскую полицию и сделали на Леонардо гнусный донос. Не ограничиваясь этим, они стали бегать по городу, всюду крича, что Леонардо «чернокнижник» и «слуга дьявола».

Такие обвинения грозили смертью. Предшественник папы Льва X, папа Юлий II, строжайше требовал от инквизиторов усилить розыски «колдунов и колдуний» и беспощадно истреблять их. Он призывал «не жалеть никаких средств, чтобы вырвать с корнем еретические мысли». Он обещал «отпущение грехов» каждому, кто окажет помощь и содействие инквизиторам в разыскании еретиков. Он тысячами истреблял свободомыслящих и, не довольствуясь инквизицией, создал в 1511 году еще один монашеский орден для борьбы с еретиками.

Новый папа Лев X, хотя и был из рода Медичи, хотя и хвастался своим покровительством наукам и искусству, не только оставил в силе все дикие распоряжения своего предшественника, но и сам неустанно требовал усиления борьбы с еретиками. Таким образом, обвинение в ереси могло повлечь за собой казнь.

Только заступничество Джулиано спасло Леонардо. Папа ограничился тем, что приказал не допускать великого ученого в госпиталь.

Для Леонардо стало ясно, что ни покоя, ни работы по душе в Риме он не найдет.

Вскоре произошло еще одно событие, показавшее Леонардо, что нужно незамедлительно покинуть Рим.

Папе стало известно, что, несмотря на свои научные занятия, Леонардо написал две картины — мадонну и голову мальчика (эти картины до нас не дошли). Тогда папа решил дать ему заказ от себя.

Рассказывают, что Леонардо, получив заказ, одновременно с обдумыванием сюжета начал готовить новый лак для покрытия будущей картины: существовавшие лаки не удовлетворяли его.

Враги Леонардо немедленно донесли об этом папе.

Выслушав их, папа резко иронически заметил: «Увы, этот ничего не сделает. Он думает о конце, еще не приступив к началу». Этими словами папа ясно показал, что он не много понимал в искусстве и не представлял себе, с каким великим художником имеет дело.

Так все привело к тому, что Леонардо изо всех сил стал стремиться уехать из Рима. Римский папа не понял гения.

* * *

Леонардо покинул Рим в июле 1515 года. Пробыв короткое время в Пьяченце, он переехал во Флоренцию, но и здесь тоже прожил недолго.

Новый французский король, Франциск I, не мог примириться с потерей французами Милана. Быстро собрав армию, он снова захватил его и намеревался продвинуться дальше. Опасаясь этого, папа Лев X решил договориться с ним. Было назначено свидание в Болонье, куда вместе с Джулиано Медичи приехал и Леонардо.

Молодой французский король знал картины Леонардо. Он видел их во Франции. Еще более поразило его искусство Леонардо, когда в Милане он увидел «Тайную вечерю». Узнав о приезде Леонардо в Болонью, он решил познакомиться с великим художником.

После нескольких бесед Франциск был совершенно очарован Леонардо: его талантом, его знаниями, его умением говорить. Он решил пригласить Леонардо во Францию. Делая это, Франциск I, помимо личного преклонения перед великим художником и ученым, преследовал и политические цели: он стремился украсить свой двор и свою страну присутствием гения.

Многое передумал Леонардо, когда получил предложение Франциска I. Покинуть родину, жить на чужбине — что может быть тяжелее этого! Но что делать? Снова бродить по Италии в поисках пристанища и прочного положения? Для этого уже нет сил. Леонардо чувствовал себя глубоким стариком, бесконечно уставшим от странствий, от общения с тупыми, злыми, не понимавшими его людьми. Да и где теперь в Италии найдешь такое пристанище? Леонардо не мог забыть того, что даже «просвещеннейший» папа поверил возведенной на него гнусной клевете, что он, прославляемый как «покровитель искусств и науки», на деле оказался грубым, невежественным человеком. В других государствах Италии было еще хуже.

Французский король, приглашая Леонардо, не ставил никаких условий, не требовал ничего. Леонардо волен заниматься чем хочет.

Наконец-то великому мастеру предоставляется возможность отдаться настоящей большой работе, привести в порядок многолетние записи, написать задуманные и частично начатые трактаты! Раздумывая над этим, Леонардо хорошо понимал, что это не только его личное дело, что это нужно для науки, которой он посвятил всю свою жизнь.

Он соглашается и едет в Милан. Здесь он, но теперь уже не как придворный мастер, а как свободный художник, принимает участие в устройстве празднеств по случаю возвращения короля из Болоньи.

Сочетая оригинальную выдумку с тонкой изобретательностью, он создает автомат — механического льва. Когда король начал принимать поздравления, к нему, вызывая удивление и восторг всех присутствующих в зале, приблизился огромный лев с косматой гривой. Лев встал на задние лапы, грудь его раскрылась, и оттуда посыпались белые лилии (цветы лилии украшали герб тогдашних французских королей).

Догорели огни праздника. Король уехал во Францию.

Снова тяжелые раздумья. Наконец решение принято, и Леонардо следует за королем.

Великий гений итальянского народа покидал родину. Италия невежественных пап, феодалов и торгашей отвернулась от него. Он был слишком велик для этих ничтожных людишек, занятых своими мелкими повседневными делами. Он смотрел вперед, а эти люди безумно боялись всего нового и всеми силами старались поддержать старый, разлагающийся мир. Он был чужим для них, более того — опасным, так как он был гений, мощная сила которого не знала границ.

Тот, кто мог бы удержать его на родине — итальянский народ, — сам был закован в тяжелые цепи экономического и политического рабства. Его силы, еще лежащие под спудом, вдохновляли гений Леонардо. Леонардо служил народу, для него он создавал свои замечательные картины. Именно для своего народа — а через него и для всего человечества — работал этот великий художник, ученый и изобретатель. Но народ не мог помочь ему.

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ

НА ЧУЖБИНЕ.

УРОВАЯ ЗИМА КОНЦА ДЕКАБРЯ 1516 года. По узкой обледенелой дороге медленно ползет в гору повозка. Лошади устали, от них валит пар. Едва переступая ногами, они с усилием тащат тяжелую повозку. Вокруг тишина, только ветер тянет какую-то жалобную, бесконечную песню. Метет. Мелкий снег, крутясь вихрем, забивается в повозку, проникает в щели. Холодно.

Высокий, одетый в тяжелую меховую шубу старик выглядывает из окна повозки. Когда он на миг снимает шапку, ветер развевает длинные седые волосы. Глубокие морщины изрезали лицо. Складки вокруг рта, в них таится грусть и скорбь. Кожа щек обвисла. Все говорит о старости.

Только светло-голубые глаза по-юношески молоды: они внимательно смотрят вперед, приглядываются с большим интересом ко всему, к каждому перевалу, каждой внезапно вынырнувшей из облаков горной вершине, к каждому зверьку, показавшемуся у края дороги.

Так же живы и подвижны руки. Большие, с длинными тонкими пальцами, они часто хватаются за листок бумаги и что-то быстро чертят на нем. Обжигающий холод заставляет прятать их.

Перевал. Тяжело дыша, кони остановились. Возница соскакивает и начинает подтягивать тормоза. Леонардо вылезает из повозки, подходит к краю обрыва.

Далеко внизу, в разрыве облаков, видна еще зеленеющая долина. Большая, стремительно несущаяся на восток река. Смутные очертания городов, селений.

Леонардо снимает шапку и долго смотрит вниз. Там, внизу, осталась Италия, родина! Такая близкая, такая дорогая, как никогда!

Снова в путь. Начинается спуск. Лошади бегут быстрее. Вот за поворотом дороги скрылась маленькая хижина, стоящая на перевале.

Леонардо смотрит вперед. Его лицо сурово. Иногда он поднимает руку, как бы намереваясь смахнуть что-то, снежинку, упавшую на глаза.

* * *

Наконец тяжелая дорога окончена. С удовольствием Леонардо сбрасывает шубу и греется у камина. Огромные толстые поленья весело трещат. В комнате тепло и уютно.

Только через несколько месяцев после приезда во Францию Леонардо смог осмотреть свое новое жилище. Это был небольшой замок Клу-Люсэ, недалеко от Амбуаза. Замок стоял на высоком холме и был окружен старым парком. Внутри он был обставлен с королевской роскошью, ибо еще недавно в нем жила мать короля.

Леонардо привез с собой все свои рукописи и несколько картин. Вместе с ним приехал его ученик Франческо Мельци, которому Леонардо особенно доверял и которого охотно допускал к рукописям.

Здесь, на чужбине, жизнь Леонардо шла так же, как и раньше. Он, пока был на ногах, работал целые дни и нередко засиживался далеко за полночь. Иногда многие часы он проводил в разъездах по окрестностям и прогулках по парку. Единственное, что отличало его жизнь в эти последние годы, — это спокойствие.

Значительно меньше прежнего Леонардо занимался живописью. Вскоре после приезда у него отнялась правая рука. Правда, это не мешало, ему рисовать, как и раньше левой, но картины писать уже было нельзя. Тем с большей энергией Леонардо отдавался рисованию. Многие рисунки он делал по памяти, значительно меньше — с натуры.

Наиболее замечательной работой Леонардо этих лет является его автопортрет, поражающий не только мастерством рисунка, но особенно его внутренним содержанием. Это лицо мудреца, мыслителя, всю жизнь посвятившего изучению мира.

На портрете Леонардо выглядит старше своих лет. Его состарили не годы, а борьба с трудно преодолимыми препятствиями.

Одной из первых работ Леонардо во Франции был проект нового дворца в Амбуазе. Леонардо не нравился тесный, рассчитанный на узкий круг людей старый дворец. Он задумал построить большое, красивое здание с портиками, обрамляющими просторный двор. В нижнем этаже дворца должны были разместиться обширные приемные залы, в верхнем — жилые комнаты. При разработке проекта дворца Леонардо применил много технических новинок: балки и перекрытия во избежание пожара должны были быть обернуты огнеупорными материалами, в стенах проведены вентиляционные трубы.

При оборудовании комнат намечалось широко использовать автоматически закрывающиеся и открывающиеся двери.

Однако, как и многие другие проекты Леонардо, этот проект остался неосуществленным.

По собственной инициативе он разработал грандиозный проект канала между Роной и Сеной, канала, который должен был улучшить судоходство по этим рекам и дать воду многим тысячам участков крестьянских земель. Как во Флоренции, а потом в Милане, Леонардо производил тщательное обследование местности, готовил чертежи и расчеты. Однако и этот проект при его жизни остался неосуществленным. Лишь много лет спустя французские инженеры, широко использовав чертежи Леонардо, построили этот канал.

Но большую часть времени Леонардо отдавал работе над своими рукописями. Многие тысячи листов записей и рисунков содержали в себе гигантский научный материал, такой большой, что, конечно, обработать его было не под силу одному человеку, даже такому, как Леонардо. Все же многое он успел привести в относительный порядок. Таковы его записи по анатомии, по искусству, о движении вод, «О различных машинах» и другие.

Составить сводный текст, объединяющий эти отдельные записи, Леонардо не успел.

Уже с начала 1519 года он почувствовал себя плохо. Силы угасали, В апреле того же года он призвал к себе нотариуса и продиктовал ему завещание — свою последнюю волю.

Важнейшим в этом завещании было указание о передаче всех рукописей Леонардо в распоряжение его ученика Франческо Мельци. Этим

Неизвестный художник. Портрет Леонардо да Винчи.

Леонардо да Винчи передавал результаты своих трудов Италии, родной стране, своему народу.

Через несколько дней, 2 мая 1519 года, Леонардо да Винчи скончался.

Ему было всего лишь шестьдесят семь лет от роду, и он мог бы прожить много дольше и сделать еще больше, если бы жил и работал в других условиях и в другой обстановке.

1952—1956

К читателям

Издательство просит отзывы об этой книге присылать по адресу: Москва_у Д-47, ул. Горького, 43.

Дом детской книги.

Переплет, титул и буквицы Л. Зусмана

Для средней школы

Дитякин Валентин Тихонович

ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ

Ответственный редактор И. Я. Прусаков Художественный редактор Г. С. Вебер Технический редактор С. К. Пушкова Корректора

Е. И. Вальтер и 3. С. Ульянова Сдано в набор 5/11 1959 г. Подписано к печати 19/VI 1959 г. Формат 72 X 94V₁₆ — 14 печ. л. - 17,16 усл. печ. л. (11,6 уч.-изд. л.). Тираж 115 000 экз. А05319.

Цена 6 руб.

. , Детгиз. Москва, М. Черкасский -пер.,. 1. _

Фабрика детской книги Детгиза. Москва, Сущевский вал, 49. Заказ М» 1588.

яШ

notes

1

Так в те времена в Италии именовались нотариусы.

2

Ф р а (сокращенное от «фрате» — брат) обычное в Италии обращение к монахам.

3

М е с с е р (итал.) — господин.

4

Фидий — знаменитый древнегреческий скульптор.

5

Эмполи расположен в тридцати трех километрах от Флоренции.

6

Сандро Боттичелли (1444—1510) — известный итальянский художник.

7

Пьетро Перуджино (1446—1523) — известный итальянский художник

8

Леон Баттиста Альберти (1404—1472) — известный итальянский худож

ник, писатель и ученый. Особенно прославился своими сочинениями по вопросам теории искусства, в частности разработкой вопросов перспективы.

9

К о н д о т ь е р — предводитель наемных военных отрядов в Италии в XIV— XV веках.

10

Локоть — приблизительно 45 сантиметров.

11

То есть всего 30 квадратных метров.

12

Гора Монте Чечери.