Лес за стеной

Глава 17

Не знаю, какие женские уловки применила Эсса, но Альб не только выделил для нашей затеи пустующее помещение на тридцать девятом этаже, но и помог его обустроить. Комнату восемь на девять метров изначально планировали использовать для приёма гостей, но уже десять лет она зарастала пылью. Последнее и единственное масштабное мероприятие, которое видели эти стены, — день рождения Альба, когда он вошёл в возраст мужественности. Та жалкая горстка гостей едва ли могла оправдать наличие в доме бального зала. Но, когда ты владелец небоскрёба, полагающегося тебе по статусу, а семья у тебя из пяти человек, волей-неволей приходится думать, чем занять бесхозные площади.

Помещение было просторным, но стены требовали покраски, дощатый пол — полировки, а мебель — содействия в путешествии на ближайшую свалку. Мы с Раххан активно разоряли пристанище плесени, Эсса с веником в руках помогала пыли мигрировать из угла в угол. Подозрительно довольный Альб расставлял стулья, собранные со всех сорока этажей.

— Чего он такой радостный? — шепнула я невестке, когда появился случай.

— Я выбросила картины и сказала, что у меня новое увлечение.

К вечеру мы вымыли окна, покрасили часть стены и, довольные, развалились на стульях, расставленных полукругом. Во время уборки тревога в моей душе боролась с энтузиазмом, но усталость притупила оба чувства, и единственная мысль, крутившаяся в голове, была о мягкой кровати. Как же хотелось спать! Давно я не ощущала себя такой разбитой. От частых наклонов разболелась поясница, от запаха краски — голова.

Странно, что ремонт выбил меня из колеи. Мыть, чистить, подметать — обычные, ежедневные обязанности. Содержать в порядке сорок этажей не шутки. Нанимать служанок в Ахароне — во всей Красной долине — не принято.

«А зачем тратиться, — говорила Раххан, — если у тебя есть личная рабыня».

В нашем случае целых две.

Не сказать, что рабынями мы были примерными, рьяно выполняющими свои обязанности. Комнаты, в которые никто, кроме пыли, не заглядывал, мы убирали спустя рукава. Но обеды не готовились сами, и пятна не исчезали с одежды по волшебству. Вся эта рутина требовала сил и времени. И в осадке оставалась только усталость без привкуса удовлетворения: каждый день из года в год делать одно и то же… можно сойти с ума.

— Снов без кошмаров, — пожелала Раххан, и мы разошлись по комнатам.

Оба холодильника на пятом и втором были забиты продуктами, но утром мы всё равно отправились на рынок, надеясь встретить Ириму и пустить слух о «школе примерных жён». Выяснилось, что память меня подвела: главной сплетницей Ахарона оказалась худощавая блондинка с острыми скулами, а дородная краснощёкая брюнетка была её соседкой, с которой они вместе ходили по магазинам. Обе они — Ирима и Тара — загорелись идеей посетить наш кружок, и уже в четыре мы наливали им чай в бывшем бальном зале, где всё ещё слабо пахло краской и полиролем. С собой девушки привели подруг. А через неделю пришлось искать на этажах дополнительные стулья: в нашей школе насчитывалось тридцать человек.

Никакими кулинарными секретами мы не делились и по большей части обсуждали погоду, увлечения и несправедливость мужей. Начинали разговор, не успевая рассесться, и не умолкали до вечера. Некоторые приносили на встречу домашние печенья и пироги, Эсса разливала по кружкам чай, Раххан включала украденные из гостиных торшеры — и обстановка становилась по-дружески уютной. Наш кружок стремительно набирал популярность, так как был одним из немногих развлечений в Ахароне и чуть ли не единственной возможностью для женщины выйти в свет. Однако, как вскоре стало известно, самые консервативные главы семей запрещали подопечным посещать какие-либо мероприятия и не смягчились даже ради «школы примерных жён». Если несчастных сутками держат взаперти и не отпускают одних даже на рынок, как ни называй кружок, делу это не поможет.

В шесть девушки расходились, чтобы успеть домой до комендантского часа. Мы относили на кухню грязные кружки, блюдца с крошками пирога, гасили свет. Когда Альб отправлялся на ночную смену, Раххан поднималась к Эссе, и они обсуждали то, что Она — не-Заур — решила от меня скрыть.

«Ты не готова узнать всё», — сказала сестра, и мне стало страшно.

Подруги что-то замышляли. Что-то, способное меня взволновать или даже привести в ужас.

За два месяца я узнала о женщинах, с которыми пересекалась на рынке, больше, чем за последние десять лет. Муж Тары запрещал ей рисовать, называя это праздным, бесполезным занятием, которое развращало душу. На следующий день я принесла в бывший бальный зал свои альбомы и краски. С тех пор Тара, обычно болтающая без умолку, притихла — сидела в уголке с кисточкой в руках. Когда она показала свою первую работу, все остолбенели. Мне доводилось видеть шедевры признанных гениев, естественно, мужчин: картины знаменитых и не очень художников украшали стены обжитых спален. Но никогда у меня не возникало ощущения, будто я смотрю в окно. Что стоит протянуть руку и она пройдёт сквозь альбомный лист. Что нарисованное реально и его можно потрогать. Вне всяких сомнений, Тара была талантлива, но не это поразило каждую, сидящую в комнате. Она изобразила… лес. Не кирпичную стену с шапками деревьев за ней, а то, что видели только охотники и мы, укравшие ключи от ворот. Курганы листьев, щупальца корней, стволы со счёсанной корой.

— Мне это приснилось, — оправдывалась Тара, стоя в круге, образованном стульями, и испуганно глядя на шокированных девушек. Задрожав, она смяла лист — нарисованные деревья съёжились в колючий бумажный ком. Я понимала её страх. Признаться, что тебе снится лес, — рискнуть жизнью. Это как во всеуслышание объявить себя одержимой злом или подверженной влиянию Заур. Монахиню казнили за то, что она читала книгу. Что сделают жрецы с Тарой, если увидят её рисунок и поймут: она знает, как выглядят деревья за стеной. Стоит кому-нибудь из собравшихся в комнате на неё донести…

— Мне… пора, — прошептала Тара, хватая сумку. Ремешок зацепился за спинку стула, и тот грохнулся. Нижняя губа девушки затряслась. Неловко нагнувшись, Тара попыталась поднять сумку и стул, но обронила на пол мятый рисунок.

— Всё в порядке, — Ирима обняла дрожащие плечи подруги. — Мы никому не расскажем. Никто не узнает.

Другие девушки закивали.

— А вдруг, — сказала одна, — зло пытается проникнуть в твою душу через сны?

Остальные на неё зашикали.

— Ничего подобного! — Ирима заслонила подругу, угрожающе уперев руки в бока. — И держи свои мысли при себе!

Поддерживая её, девушки одобрительно загалдели. Раххан посмотрела на меня с ликованием: от эмоций лицо раскраснелось, глаза блестели, уголки губ против воли ползли вверх.

«Вот видишь! — словно говорила она. — Видишь!»

Я видела: только что дружба победила предрассудки. То, с какой решительностью девушки готовы были защищать подругу, несмотря на вбитый с детства страх перед Заур, поражало. Сегодня мы стали заговорщицами, хранительницами общей тайны, и это сплотило нас сильнее ежедневных чаепитий и разговоров. Конечно, глупо было делать выводы на основе одной ситуации, но произошедшее позволяло надеяться, что наш план небезнадёжен.

Я ещё не знала, что отец нашёл мне жениха.