Лес за стеной

Глава 3

Пока Альб возвращал нас домой самыми тёмными и безлюдными тропами (самыми безопасными, по его словам, ибо «я знаю маршруты, по которым патрулируют город») — в общем, пока его спина в чёрной водолазке мелькала перед лицом, я не могла отделаться от мысли. От роя мыслей. Почему не помешала сестре, а спряталась за углом, словна маленькая безвольная овечка, делающая то, что хочет пастух?

Оттого ли, что фанатично, не меньше Раххан мечтала прикоснуться к чуду? Или потому что сестра, если вбивала что-то в голову, никого не слушала?

Следуя за братом от дома к дому, я постепенно осознавала: произошедшее в той злополучной подворотне не просто неприятный эпизод, который забудется со временем и в худшем случае осядет в кошмарных снах. Не то, на что с лёгкостью махнёшь рукой и скажешь: «прошлое — прошлому». А нечто, имеющее серьёзные последствия. Одно из тех событий, о которых говорят «перевернувшие жизнь».

Понимала ли это Раххан? Или для неё цель, как всегда, оправдывала средства? Ради того, что лежало в сумке, она жертвовала не только возможностью завести семью, а — посмотрим правде в глаза — рисковала жизнью, ибо тайны, подобные этой, хранились в Ахароне до первой брачной ночи, а бесчестье смывалось кровью.

Ужас накрыл меня.

Я должна была остановить Раххан! Должна была помешать ей, чего бы это ни стоило. Но слабый голосок в голове, будто и не мой вовсе, упрямо возразил: «Не должна». Я понимала это на неком глубинном уровне, вопреки страхам и здравому смыслу, вопреки даже собственным мыслям по этому поводу.

Пытаясь избавиться от чувства вины, я говорила себе, что отец и брат не поступят с Раххан так… так, как поступают другие отцы и братья.

Нашей семье, довольно известной в Ахароне, принадлежала половина небоскрёба на улице Гнева рядом с Аллеей Статуй в семи километрах от леса, обнесённого стеной. С первого по сороковой этаж. Верхние три — занимали брат с женой, молчаливой девушкой, с которой нам так и не удалось подружиться в силу её замкнутого характера и тридцати двух этажей, оказавшихся непреодолимой преградой. Эсса редко покидала свою территорию и спускалась ниже тридцать седьмого, где располагался домашний храм. Раххан её недолюбливала, считала сумасшедшей и неприятно набожной, хоть и не знала в той мере, чтобы составить объективное мнение.

Женщинам в Ахароне молиться было необязательно. Нас считали — как точнее выразиться? — безнадёжными. Учи не учи домашних питомцев грамоте, те вряд ли прочтут хотя бы строчку. Всё, на что мы были способны, — повторять слова молитвы, как попугаи. А значит, для спасения недалёких женских душ требовалось нечто более материальное, чем религия, — дисциплина и контроль. Направляющая мужская рука.

Исключением не были и монахини, выполняющие обязанности служанок при храме. Если обычных женщин, таких как мы с Раххан, вероятно, сравнивали с аквариумными рыбками, то монахинь повысили до собак. Проповеди они слушали, протирая от пыли золотые подсвечники и намывая до блеска мраморные полы в тёмных закутках, где не бросались в глаза раздутым от важности прихожанам. Так, по крайней мере, рассказывала покойная Ирма.

Все мы — и обычные женщины, и монахини — должны были жить по правилам, написанным великим Сераписом, но считались слишком слабыми разумом, чтобы смысл этих самых правил нам объяснили.

Почему нельзя выходить на улицу после восьми?

Почему мы обязаны носить обувь, в которой едва передвигаем ноги?

Почему рискуем жизнью, открывая книгу?

А главное, за что умерла моя мать?

Вот он — краеугольный камень, корень ненависти Раххан. История, породившая в душе сестры чёрную, безудержную ярость. Решение, которое ни одна из нас никогда не сможет ни понять, ни простить.

Полагаю, было около десяти, когда хромированные двери лифта с жужжанием разъехались, и наши лица отразились в зеркале на стене кабины. Прижимая к себе сумку, Раххан вошла. Меня втолкнули следом. Обе мы, как по команде, уставились на кнопочную панель, напряжённо ожидая, какой этаж выберет брат.

«Сорок. Пожалуйста, нажми сорок. Пожалуйста, пожалуйста!» — я вцепилась в поручень перед зеркалом и замерла.

Секунд десять палец парил над кнопками, потом надавил, и кружок с благословенным числом зажёгся зелёным.

Раххан тихо выдохнула. Я разжала пальцы и обнаружила, что сломала ноготь. Над дверями замелькали стремительно сменяющиеся номера этажей: один, два, три…

— Я сказал отцу, что Эсса учила вас готовить свой фирменный пирог, и вы заночевали у нас.

На глаза навернулись слёзы. Меня затопила всепоглощающая любовь к брату.

«Спасибо, спасибо, спасибо».

— Но это не значит…

«Да, мы знаем».

— …что вы избежите наказания.

Наказание неизбежно — я знала, как никто другой. Знала и то, что оно — это наказание — и вполовину не будет таким суровым, как если бы за дело взялся отец. Мягко несущаяся вверх кабина начала замедляться: тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять, сорок.

Первое, что я увидела, когда створки лифта разъехались, — лицо Эссы. Жена брата застыла в дверном проёме, пугающе неподвижная. У неё были глаза тех жутких, разбросанных по городу статуй, что следили за нами из каждого угла. При взгляде на её волосы, туго стянутые на затылке в пучок, сводило скулы.

Брат наклонился и поцеловал жену в щёку. Даже на каблуках Эсса едва доставала ему до груди.

— Я думал: ты уже легла, — сказал Альб, разувшись и затолкав туфли под оттоманку — туда, где грязной обуви было не место.

— Я выпила таблетку, — Эсса подала ему домашние тапки, — да, выпила таблетку. И чувствую себя лучше, — она бросила на нас с Раххан внимательный взгляд.

Гостиная на сороковом этаже поражала масштабами. Потолок поддерживали четыре квадратные колонны. Между двумя расположился диван — белый с красной подушкой: точь-в-точь пятно крови на брачной простыне.

— Можешь положить сумку сюда… да, положи сюда, — Эсса показала на круглый журнальный столик. Брусок синего пластилина затесался между белоснежными чашками со следами кофе на ободках.

Раххан покачала головой:

— Мне не тяжело.

Эсса прищурилась. Задумчиво поднесла руку к губам. Под её ногтями я заметила грязь — синие комки.

Редкие стены, не занятые панорамными окнами, были увешаны работами Эссы — чуть безумными картинами из пластилина, который любящий муж доставал ей с большим трудом из свободных стран. Меня они, признаться, пугали. Примитивные сюжеты напоминали рисунки ребёнка: прямоугольники небоскрёбов и привычные статуи, выполненные очевидно небрежно. Откровенно говоря, я бы опасалась засыпать рядом с человеком, создающим на досуге такие шедевры.

Всё это — картины на стенах, диван с подушкой, похожей на пятно крови, навязчивая, режущая глаз белизна — вместе с жутковатой хозяйкой перечисленного великолепия рождало в душе тревожное чувство. Мы словно очутились внутри одной из пластилиновых работ Эссы.

Альб вздохнул и пригладил волосы. Скрипнул натёртый до блеска паркет. Эсса исчезла за неприметной дверью, затем вернулась с дымящейся кружкой в руках. Предложила мужу и, когда тот отмахнулся, пристроила её на столике рядом с пустыми товарками.

— Видит Серапис, я не хочу вас наказывать, — покачал головой брат и прошёлся между колоннами: три шага вперёд, три — обратно. Вытянулся, уперев руки в бока. В окне за его спиной десятки небоскрёбов горели, словно свечи на праздничном торте.

— Не хочу, но мой долг убе…

— Часы остановились, — ни с того ни с сего сказала Эсса, и все инстинктивно взглянули на стену — единственный свободный от картин кусочек пространства между стеллажами.

Альб нахмурился:

— Да, действительно. Однако…

— Сколько… сколько сейчас времени? — перебила его жена.

Альб раздражённо потёр лицо. Поднёс к глазам левую руки и резко выдохнул.

— Посмотри, я оставил часы на прикроватной тумбочке, — повернулся к нам и…

— Их там нет.

— Заур и бесы! Ты дашь мне?..

— Их нет в спальне, — продолжила Эсса спокойно, словно провидица в трансе или умственно отсталый ребёнок, — нет на кухне, нет на твоей руке. Ты их потерял? Скорее всего. Да, скорее всего, ты их потерял. Уже вторые за месяц.

— Эсса! Я их не терял! — Альб побагровел.

О Всесильный, лучше бы она его не злила, учитывая, кто попадётся под горячую руку.

— Ты нашёл то кольцо с турмалином?

— Я… Нет.

— Должно быть, соскользнуло с пальца, когда мыл руки. Да, вероятно, так оно и было. Надо купить новые часы. И новое кольцо, да. И новый блокнот для заметок.

Сосредоточенная, она опустилась на диван и сложила руки на коленях, словно примерная ученица. Подол чёрного платья собрался складками на полу. Оно, это платье, было просторным, как накинутая на плечи скатерть, но с воротником тугим настолько, что, казалось, расстегни его — и увидишь наливающуюся на шее отметину.

Альб посмотрел на жену, на нас, нахмурился и сказал:

— Дорогая, выйди. Ложись, я скоро.

Что ж… пришло время для наказания.

В груди, за рёбрами, стало гулко и пусто. Колени обмякли.

«Сейчас», — с дрожью подумала я и на миг возненавидела сестру: это она втравила нас в очередную историю, закончившуюся таким образом.

Эсса, блуждавшая в глубине мыслей, взглянула на мужа с выражением, будто забыла, что в комнате она не одна.

— «И бросьте их на колени, и дайте почувствовать тяжесть их преступления. Пусть остальные смотрят, будет это уроком», — процитировала она замогильным голосом любимую проповедь свёкра. Альб поморщился. Раххан стиснула зубы. Брови — идеальные линии — сошлись на переносице, похожие на крылья птицы.

— Хорошо, — брат отвернулся, — смотри.

И она смотрела. Смотрела, как мы опускаемся на колени посреди белокипенной гостиной, упираемся ладонями в потёртый ковёр, не такой идеально чистый, каким казался с высоты моего роста. Смотрела, как Альб закатывает рукава водолазки, медленно разминается и снимает со шкафа палку — одну из тех, что держит в доме для подобных случаев каждый отец и муж. Гладкую деревяшку метр в длину и три-четыре сантиметра в диаметре.

Раххан метнула в сторону дивана ненавидящий взгляд, и первый удар обрушился на её спину. Сестра зашипела. Лицо исказилось. В следующую секунду закричала я.

Брат возвышался над нами с занесённой палкой в руках. Я плакала. Раххан кусала губы. Эсса смотрела. Не на нас — поняла я в попытках отдышаться. На мужа. Сверлящий, прожигающий взгляд был направлен строго между лопаток. Возможно, поэтому экзекуция закончилась быстро. Выдержать такой взгляд было тяжело. Я получила десять ударов, Раххан — пятнадцать. Как всегда, больше.

«Всё, — облегчение затопило меня, — всё, всё…»

На щеках высыхали слёзы. Альб бросил палку на диван. Отшвырнул со злостью. Та соскользнула с края и покатилась по ковру, пока не упёрлась в ножки журнального столика. Следы ударов горели. Я чувствовала каждый отдельно, а вместе они составляли симфонию боли, то резкой, то ноющей, то просто невыносимой. Брат протянул мне руку, помогая встать. Держась за Альба, я разогнулась, и позвоночник прошило болью от затылка до копчика. Ахнув, я вцепилась в ладонь брата. Ноги подгибались. Удержать равновесие получилось с третьей попытки.

Раххан поднялась сама, красная, с горящими глазами и дрожащей от гнева челюстью. Волосы облепляли лицо, словно водоросли. Сестра сжимала зубы так, что чудился треск. Больше всего я боялась, что она не выдержит, не смолчит. Откроет рот и выплюнет грубость — то, что заставит брата поднять палку с ковра.

К счастью, прежде чем Раххан успела совершить глупость, Альб обогнул диван и скрылся за дверью, махнув рукой, — знак, чтобы мы убирались. Эсса последовала за ним, как блаженная. На пороге она остановилась и пристально взглянула сначала на Раххан, потом на сумку у её ног.