Unknown

Пипл собирались иногда в длинном переходе на «Проспекте Маркса». Пока не гоняли, можно было пожить здесь несколько часов. Через два дня после Загорска Лита как раз оказалась в этом месте. Была гитара, кто-то пел. Они выпили бурды, которую почему-то называли портвейном, и Лита из автомата позвонила Леснику. Попросила его приехать сюда.

– Я так никогда не соберусь тебе отдать свитер. Можешь подъехать, и мы за ним сходим?

И он приехал.

Приехал и встал в стороне.

Лита, когда его увидела… Свет включился у нее внутри. На одну минуту.

Потому что он не подошел к ней. Так и стоял в стороне. Она сначала хотела подойти к нему сама. Сказать: «Хочешь, уйдем отсюда?» Он бы ответил ей: «Хочу», и они пошли бы гулять по Москве. Лита показала бы ему всякие интересные места. Они могли бы разговаривать хоть десять часов… Но Лита вдруг поняла, что он – отдельно. Он не с ней и не с ними.

Она была на этой стороне, со своими друзьями, которые представляли для нормальных людей «жалкое и отвратительное зрелище», как сказал им недавно один мент. Но Лита знала, что это не так. Она любила этих людей, хотя и говорила часто, что всех ненавидит. Она понимала их очень хорошо. Да, они вели пустые разговоры и занимались всякой хренью. Но среди них были талантливые и тонкие люди. И по крайней мере, никто не имел права их презирать. Но она была на этой стороне, а Лесник – на той.

Он стоял, прислонившись к стене и сунув руки в карманы. Не подходил и не уходил. Прекрасный сын свободного геолога. Вернее, несчастный сын библиотекарши. Или наоборот… На самом деле никто ему не нужен, это же очевидно.

Лита уже месяц, наверное, жила впотьмах. Как говорила бабушка: «Лида, не читай впотьмах». В этих потьмах у нее музыка не писалась, петь не хотелось, жить не хотелось. Еще и этот Лесник… Какая-то заноза. Как «Ода к радости», от которой было невыносимо хорошо и восторженно больно.

Лита стояла по одну сторону, а Лесник – по другую. Посредине был мрачный переход с месивом из грязи и первого снега. Похоже, границу было невозможно перейти. Надо было что-то сделать.

И Лита сделала. Она делала иногда сногсшибательные глупости.

Она дождалась, когда мальчик, который что-то там мяукал, допоет, подошла и попросила гитару. Встала и громко, на весь переход, сказала:

– Песня. Посвящается человеку по имени Саша. Который скоро будет инженером.

И все, надо сказать, обратили на нее внимание. Вообще этот переход не раз слышал Литу. И шелестящие по грязи прохожие часто останавливались, когда она пела.

Сейчас ее несло.

– Саша среди нас. Он настоящий герой. Он всегда придет к вам на помощь. Он лучше всех. Посвящается Саше, – еще раз громко объявила она и запела.

Это была песня, которую сочинил Кремп. Лита пела ее раньше один или два раза, когда было совсем мерзко. Весь смысл песни сводился к тому, что «лирический герой» встречает разных девушек, но когда дело доходит до «дела», все идет не так.

Припев там был: «Ну почему он не встает?!» Припев предполагалось орать – по крайней мере, когда Кремп эту песню иногда пел, какие-то придурки самозабвенно ему подпевали. Сейчас Лита пела очень самозабвенно. И припев орала громко и мощно.

Пусть все видят, сколько она стоит. То есть пусть он видит.

Она мстила ему за то, что он похож на благополучного беспризорника, что он любит серый цвет, что он не переходит эту границу посреди перехода, что он выжил в интернате, а она ходит ночевать (хотя уже не ходит!) в химчистку…

Он не уходил, она видела краем глаза. Дослушал все до конца.

Наконец она закончила. Тут же отдала гитару. Отошла к стеночке. Кураж весь прошел. Лита достала сигарету. Она увидела, что Лесник направляется к ней, и с ужасом стала рассматривать, что там написано на сигарете. Интересно, что же там написано?

Он подошел, Лите пришлось оторваться от сигареты и посмотреть на него. Глядя ей прямо в лицо своими прекрасными глазами, он улыбнулся и, разделяя слова, сказал:

–Ты. Просто. Дура.

Развернулся и ушел.

И у Литы так все заболело в груди, там, где душа. («Сердце слева, а душа посередине», – серьезно говорила Манька. Да, болело обычно посередине.) Так стало больно, как будто каких-то битых кирпичей туда засунули. И захотелось рвануть за ним, но она осталась стоять на месте. «Стой где стоишь, – сказала она себе. – Ты же получила, чего хотела…»

Жизнь окончательно кончилась.

***

Она смогла выдержать только один вечер. На следующий день, соврав маме, что нужно три рубля в школе, взяла деньги и потащилась к нему в институт. Вычислила его группу, посмотрела расписание и стала ждать под дверью аудитории, чуть от тревоги и тоски не съев эту трешку.

Он вышел из аудитории последним. Один. Лита подошла и встала перед ним.

– Привет, – сказала она как можно непринужденнее, размахивая у него перед носом зеленой трешкой. – Я принесла деньги. Помнишь, я тебе должна? Вот, на панели заработала.

Он так посмотрел, что у нее внутри все упало.

– Ты мне ничего не должна, – и пошел дальше.

Лита догнала его, снова преградив дорогу.

– На меня нельзя обижаться, – сказала она с отчаянием. – Я больная, понимаешь? Я все лето пролежала в психушке. На идиотов не обижаются, понимаешь? Ты правильно сказал, что я дура… Прости меня… – добавила она уже совсем упавшим голосом.

Если бы он знал, что она сейчас сделала! В жизни она не могла ни у кого попросить прощения. То есть она знала, что виновата, она смотрела издалека на человека и мысленно, не произнося слов, мучилась. Но сказать это вслух – это было невозможно. И вот она произнесла это вслух.

Он выслушал всю тираду, не глядя на нее.

– Я ничего не помню… Извини, у меня контрольная, – и снова пошел вперед.

Лита пошла рядом. Когда они дошли до подоконника, она снова преградила ему дорогу и сказала:

– Я не уйду с этого подоконника, пока ты не возьмешь у меня деньги и не простишь меня. Здесь, между прочим, очень дует.

С этими словами она залезла на подоконник с ногами и села, уже не глядя на него, отвернувшись к окну.

Он ничего не ответил и пошел дальше. Лита осталась сидеть.

Здесь правда было очень холодно. Правда дуло из окна. Но Лита сказала себе, что все равно терять ей нечего. Пусть она сдохнет тут. Впереди была суббота. Значит, в понедельник уборщица обнаружит ее труп. Прекрасно.

Сначала мимо ходили какие-то люди. Потом, видимо, началась пара, Лита осталась одна. Она достала книжку и стала пытаться читать. Но ничего не понимала. Через некоторое время ее начало трясти от холода. На улице стемнело. Лита забыла завести часы, и они остановились. Она сидела, тряслась и смотрела в окно. Тряслась и сидела. Обычно ее спасало то, что от безнадежности она умела впадать в ступор. В анабиоз. Ей, наверное, можно было бы стать космонавтом для дальних перелетов. Лететь на Марс. Может быть, в этом ее призвание?

В какой-то момент Лита повернула голову – Лесник стоял напротив.

– Что так рано? – спросила Лита, боясь поверить, что он пришел.

– Пошли отсюда. Уже поздно.

– Как контрольная? Написал?

– Нет.

– Почему?

– Думал про то, что ты тут сидишь… Пойдем.

– Нет, сначала возьми деньги. И скажи, что ты меня простил.

Он ничего не ответил, но вдруг быстро – раз, взял ее на руки, снял с подоконника и поставил на пол. Она рванула было обратно, но он перегородил дорогу.

– Все, обратно уже нельзя.

Лита сделала несколько попыток прорваться к подоконнику, но он не пустил ее. Так они постояли напротив друг друга. Потом он взял ее сумку и просто сказал:

– Все, пошли, – и двинулся к лифту.

Лита послушно пошла за ним.

***

По дороге они говорили о всякой ерунде. Он спросил, куда она будет поступать. Лита вдруг серьезно ответила:

– У меня папа – физик-ядерщик. Он хотел, чтоб я шла куда-нибудь тоже в науку. На физфак, даже о физтехе для меня мечтал. Ну, с физтехом сейчас, слава Богу, все понятно… Ну, я и на физфак теперь уже не поступлю, хотя собиралась. Я до восьмого класса училась даже в физматклассе. Потом меня оттуда поперли, перевели в другой класс, для тупых. Бедный папочка… Так вот, когда я училась в классе для умных, папочка мне пытался вдолбить что-то из квантовой механики. Даже умудрился туда Высший Разум вплести. И знаешь, у него это так интересно получалось, что я в какой-то момент даже захотела заниматься наукой. И Высшим Разумом… Вообще по-настоящему заниматься наукой – это клево.

Она сделала несколько шагов в сторону, взяла в руки снег и стала лепить снежок.

– Ну так и что же квантовая механика? – мягко спросил Лесник.

– А ничего. – Она зашвырнула снежок в небо. Достала сигареты и закурила. Несколько минут они шли молча. Вдруг она с вызовом сказала: – Это, конечно, все замечательно. Бог, который создает Вселенную, которая повторяется в атоме. Высший Разум, красота, тра-та-та… Только какое отношение все это имеет ко мне? Высший Разум, Бог – сам по себе, а я сама по себе. В моей жизни его нет.

– Я послушал твою кассету, – вдруг неожиданно сказал Лесник. – Взял у соседей магнитофон.

– Да? И чего? – спросила она, стряхивая пепел ему под ноги.

– Я подумал, что очень странно – ты такая мрачная по жизни, а песни у тебя совсем другие… Это же твои песни?

– Ну да…

– При этом ощущение, что человек, который их написал, что он сделал это… от какой-то боли.

– Чего?

Он не ответил.

Они снова пошли молча. Лита глядела вниз и загребала снег ногами – просто само изящество. Наконец она сказала:

– Вообще любое дело человек делает от боли… Мне так кажется. Даже посуду моет. Его раздражает, что у него в раковине грязная посуда и не из чего поесть. А раздражение – это тоже боль. Такая... совсем маленькая. Ну, и с музыкой как-то похоже. Иногда кажется, что тебя просто разорвет. Ну вот, надо что-то с этим делать. Никак не успокоишься, пока не найдешь этому применение. Мучаешься от какой-нибудь фигни, пытаешься превратить это в музыку. Если получается – уже легче. Иногда вообще кайф после этого наступает. И так до следующего раза. Пока снова не накроет… Собачья жизнь. Но в результате иногда получается красиво.

– Я тебе завидую, – вдруг сказал он.

– Ну и зря. Собачья жизнь. Я правда не понимаю, почему, когда я вижу что-то очень красивое, мне больно. Кажется, что я должна что-то с этим сделать. Как-то на это ответить. Показать кому-то. И если я не знаю, как и чем ответить, это очень мучает. Но можно петь – это хоть как-то оправдывает существование.

Они дошли до Литиного подъезда и остановились. Ветер раскачивал фонарь, под которым они встали. Такой был сильный ветер.

Лита посчитала этажи.

– Ура, дома никого нет… Ну, пока?

– Пока, – сказал он неуверенно, как будто надеялся, что нельзя вот так просто взять и расстаться.

– Подожди, а свитер?! – закричала вдруг Лита. – Свитер! Ты здесь подождешь? Или, хочешь – пойдем ко мне пить чай? Помнишь, я у тебя ела суп? Теперь твоя очередь.

***

Он рассматривал Литины книги, пока она заваривала чай.

– Ты закончила музыкальную школу? – наконец спросил он, нарисовав на пыли на пианино узор.

– Да, – ответила она, входя в комнату. – Только я тебя умоляю, не говори это: «музыкальная школа».

– А кроме переходов ты где-нибудь поешь? – неожиданно спросил он.

– Это ты к чему?

– Ни к чему. Просто. Интересно.

– Конечно. Где могу, там и пою. На квартирниках. Один раз была на фестивале. На Урале, кстати, где-то – не помню город…

– И больше тебе ничего не надо?

– В смысле?

Он не отвечал.

– Что ты хочешь у меня узнать? Не хочется ли мне, чтобы кто-нибудь про меня, например, сказал, что я новая Дженис Джоплин? Это? – спросила наконец Лита.

Он продолжал молчать, но улыбнулся и посмотрел на нее так, как будто был готов именно это ей и сказать. Хотя вряд ли он знал, кто такая Дженис Джоплин.

– Слушай, пойдем пить чай, – Лита быстро вышла в кухню. – Любишь конфеты «Мечта»? – крикнула она ему оттуда. – Ну вот, будем жрать мечту… Ты из большой чашки любишь пить или из маленькой?

– Из большой, – ответил он, входя за ней на кухню.

Лита разлила чай.

– У вас очень уютно, – сказал Лесник.

– Спасибо. Это не моя заслуга.

Лита стала рассматривать розовую конфету.

– Я классе в четвертом, – сказала она, – этой «Мечты» съела целый килограмм. Какое-то кино смотрела – там очень страшно было. Я не заметила, как килограмм закончился. С тех пор ненавижу эту «Мечту». Но мама ее почему-то все время покупает.

Он сделал из фантика маленький кораблик и поставил на крышку сахарницы. Лита развернула свою конфету, тоже стала делать кораблик. У нее ничего не получилось, она смяла фантик и запустила им в мусорку. Не попала. Фантик от «Мечты» улетел за шкаф.

– Знаешь, – вдруг сказала Лита, – на самом деле я могу петь стенке. Потому что все равно ты всегда поешь себе. Потом всем остальным. Я на этом фестивале первый раз пела перед кучей народа, перед полным залом. Первый раз в жизни пела в микрофон… Мне почему-то сначала показалось, что в зале никого нет. И я поняла, что мне все равно, тысяча человек или никого нет. Но кайф все-таки в том, что ты что-то делаешь – а ловят это другие. И им хорошо от этого. Понимаешь? Это не слава. И не власть. Я не знаю, что это. Одни психи пишут и поют о своем для других психов. Те их понимают. Те, кто с ними на одной волне. И тогда всем гораздо легче жить…

Тут в комнате зазвонил телефон.

Лита остановилась и посмотрела на Лесника. Он смотрел как будто через нее. В какую-то бесконечность.

– Хотя, – продолжила она, – каждый все равно получает столько, сколько он стоит.

Телефон надрывался.

«Не подходи», – сказала себе Лита.

Лесник молчал.

Телефон трезвонил.

Лита вздохнула, зашла в комнату и сняла трубку. Это был Кремп.

***

– Лита, мы едем прямо сейчас в Питер, – сказал Кремп без предисловий. – Завтра там будет квартирник. И... – он назвал Федину группу, – туда приедут из Москвы. И... – и он назвал еще несколько потрясающих слух имен. – Давай, полпервого ночи у лысого камня.

– Да, хорошо, – ответила Лита и положила трубку. Она знала, что не сможет не поехать. Потому что там будет Фредди Крюгер.

Она вернулась в кухню.

– Лесник… Поедем в Питер? Прямо сейчас. Позвонишь тете. Впереди выходные.

– Это Кремп звонил? – спросил он, и глаза у него стали как у сына дворничихи.

– Да.

– Если ты едешь с ним, зачем должен ехать я?

– Я еду не с ним. Я еду просто. И ты – поедем просто. С нами. Нас несколько человек едет. Там будет сейшен, на котором мне обязательно надо быть. Поедем, – сказала она почти умоляюще.

Он встал, прошел по кухне, посмотрел в окно, потом сунул руки в карманы, прислонился к подоконнику и вдруг спросил:

– Ты его любишь?

Повисла пауза.

– Зачем ты меня это спрашиваешь? – наконец произнесла Лита.

Он молчал.

– Зачем ты это спрашиваешь? – повторила Лита с отчаянием. – Хочешь покопаться в чужом грязном белье?

– Ты не можешь сказать да или нет?

– Зачем?

– Хорошо. Ты можешь остаться?

– Нет. Я хочу поехать. Ты понял? Я хочу поехать!

– Зачем? Если ты можешь петь стенке, зачем тебе сейшен?

Они замолчали. Наконец Лита сказала с отчаянием:

– Поедем с нами.

– Нет, – ответил он.

Лита поняла, что все, собственно, кончено.

– Хорошо, – сказала она глухо. – Я тебе отвечу на твой идиотский вопрос. Я никого не люблю. Я всех ненавижу. И больше всех себя. Я всех ненавижу, – повторила она, глядя на него. Глаза у нее стали совершенно холодными. – Ты не понимаешь, что никто никому не нужен? Никто никому не нужен! Все только делают вид. А по большому счету – никто никому не нужен. Никто никого не любит. А я не собираюсь делать вид. Я просто всех ненавижу. Это честно. Так гораздо легче жить. Я раньше так мучилась, прям как ты сейчас, а потом я поняла, что когда всех ненавидишь – гораздо легче жить.

– А как же психи, которые поют для других психов? – вдруг спросил он.

– Знаешь, что такое любовь? – продолжила Лита, не обращая внимания на его слова. – Любовь – это когда в одной комнате поют что-то под гитару, а в другой под это пение трахаются.

– А ты, – вдруг ответил он, – ты больше всего боишься быть правильной. Ты так хочешь быть неправильной, а у тебя не получается.

– Заткнись…

– И ты… ты в полной иллюзии по поводу себя, – и он вдруг рассмеялся. – Ты повязана по рукам и ногам. Рабыня Изаура свободнее тебя.

И он попал в точку. Он попал в точку, гад. Он говорил то, что мучило Литу. Она несвободна. Она ничтожество. И он говорил ей об этом!

И тут ее накрыло. Так бывало с ней. Ей становилось нестерпимо плохо, будто случилось что-то жуткое и непоправимое. И крыша казалась единственным выходом из всего.

Она поняла, что поедет сейчас в Питер, чтобы утопиться там в дерьме.

Почти на ощупь она подошла к входной двери, открыла ее нараспашку, сделала три шага назад и сказала:

– Пошел на …!

Он посмотрел ей прямо в глаза. Лита не выдержала, отвернулась и в отчаянии крикнула:

– Пошел на …!

Ей показалось, что перед тем, как выйти, он усмехнулся.

Она захлопнула дверь за ним так, что задрожали шкафы, лампочки, тумбочки, зеркала, полки и антресоли, где хранились Литины детские рисунки. Мама, папа, я…

Глава 7

***

До квартирника и Фредди Крюгера Лита не доехала. По дороге она поссорилась с Кремпом и благодаря каким-то пиплам оказалась сначала на Ротонде, а потом в питерской квартире, похожей на бомжатник. Тут много пили и курили травку. Все остальное время вели философские разговоры, пели и периодически блевали с балкона. Лита не очень понимала, зачем она сюда попала.

На третью, кажется, ночь, ей приснился очень яркий сон. В нем Лита будто перетекала из одного пространства в другое, и точно знала, что в мире никого нет. И никогда не было. Только она одна. Ни людей, ни животных, никаких существ. Ни Бога. Ни в прошлом, ни в настоящем. Никогда нигде никого. Во всей Вселенной, во всех галактиках. Никого.

Когда она это поняла, она такое почувствовала... Даже во сне она была уверена, что страх и ужас раздавят ее, и она не сможет проснуться.

Потом все-таки оказалось, что она лежит на полу на матрасе. В комнате больше никого не было, но за полуоткрытой дверью разговаривали вполголоса. Было почти темно, светило чуть-чуть только от уличных фонарей.

Лита посидела на матрасе минут десять, пытаясь забыть сон. Потом медленно, с трудом встала и пошла в соседнюю комнату посмотреть на живых людей. Там на каком-то ковре сидели совершенно голые молодой человек и девушка и разговаривали по-французски. Лита дико на них посмотрела и побрела по длинному темному коридору. Через несколько метров наткнулась на полуоткрытую дверь, нащупала выключатель. Это была ванная – облезлая и страшная. Зато тут был душ и стоял какой-то заграничный шампунь. Вода, видимо, подогревалась колонкой, и сейчас была ледяная. Лита разделась, влезла в ржавую ванну и стала с остервенением мыться заграничным шампунем под ледяным душем.

Потом, натянув на мокрое тело одежду и трясясь от холода, снова пошла бродить по квартире. Наткнулась на вешалку, чудом нашла свою куртку, которая валялась на полу. Еще после десяти минут ползанья по полу нашла свой холщовый рюкзак. В нем был ксивник с документами и десяткой, которую она стрельнула у Кремпа еще по дороге сюда.

Она уже хотела уйти, потом все-таки зашла в комнату, где сидели голые молодые люди,

и сипло спросила, испугавшись своего голоса:

– Сигареты есть?

Девушка изящно встала и протянула Лите почти целую пачку.

– Берите все, – сказала она по-русски, улыбаясь, – у нас есть еще.

Лита молча взяла пачку и, не переставая трястись, медленно пошла к выходу, на улицу, в холод. Ее тошнило, идти было очень трудно – почти как в ее кошмарном сне. Она блуждала по чужому Питеру. Людей не было.

Наконец ей удалось выйти на ярко освещенную улицу, и по фонарям она догадалась, что это Невский. Тут стали попадаться люди. Еще минут через двадцать она добрела до Московского вокзала.

На Москву поезд был через полчаса. Лита в него вписалась с помощью кремповой десятки.

***

Когда поезд тронулся, Лита вышла в грязный тамбур. Сил стоять не было, она села сначала на корточки, потом, сунув под себя рюкзак, села прямо на пол. Она просидела так час или больше, выкурив полпачки сигарет. Даже в поезде, где были люди, ощущение тотального одиночества не покидало. Кошмар из галлюцинации перетек в жизнь.

Наконец Лита с трудом поднялась с пола и стала смотреть в окно, в полную темноту. Потом машинально взялась за ручку двери, нажала на нее и подергала. Дверь была заперта. Она перетекла к противоположной двери, нажала ручку, подергала – заперто. Дальше через грохочущий резиновый коридор она перешла в тамбур соседнего вагона, проделала там с дверями то же самое – везде было заперто.

Она прошла, качаясь, через спящий вагон. Повторила то же самое в другом тамбуре. Заперто. Снова прошла через резиновый коридор. Снова двери. Снова заперто. Дальше на нее нашло какое-то умопомрачение. Не закрывая за собой двери, она проходила, качаясь, через спящие плацкартные вагоны, в которых в проходе торчали чьи-то ноги, и как будто пустые купейные, в которых стук колес был тише.

Никому не было до нее дела. Поезд спал. Все спали. Спала Литина мама дома у Сергея Ивановича. Спал на питерском флету Кремп, еще не зная, что Лита его кинула навсегда. Спал, обнимая свою очередную очарованную даму, Фредди Крюгер, который, кстати, искал Литу через своих знакомых и уже почти нашел. И даже Лесник спал, хотя он только недавно лег, сломав перед этим пополам свой самый лучший карандаш. Он взял очередной чертежный заказ на дом – заказ оказался очень сложным. К тому же он не мог ни о чем думать, кроме этой дуры Литы. И промучившись с чертежом и с мыслями до трех ночи, сломал карандаш и заснул. А Лита бежала через поезд, и дергала ручки, и некому было ее остановить.

И вдруг одна из дверей – тридцатая, сороковая? – открылась. Рука привыкла к сопротивлению, а тут вдруг – пожалуйста, выходите, не заперто. Она не ожидала этого. В открывшуюся щель прорвался ледяной черный воздух. Поезд стал громче греметь своей сотней колес. За спиной у Литы, в тамбуре, горела лампочка. Впереди проносилось черное и холодное пространство. Лита вцепилась в ручку мертвой хваткой. А в голове все громче долбилась мысль – ну, давай, ты же так хотела этого, давай. Она наклонилась вперед, держась одной рукой за ручку, другой за поручень. Она наклонилась так, что видела только пустоту, ничто. Стояла так, замерев, и в какой-то момент ей вдруг показалось, что она уже спрыгнула – и это ничто и есть смерть.

А дальше все как-то начало крутиться. В пустоте появились цветные пятна. И лампочка на мгновение мелькнула перед глазами. А потом Лита почувствовала затылком удар. И увидела над собой рожу какого-то мужика. Он стоял и матерился. И она, не сразу, но поняла, что не умерла, а лежит на полу в тамбуре. Мужик этот вышел покурить, увидел, как она зависла, и понял своими пьяными мозгами, что тут не шутки – схватил ее и оттащил от двери. Ну, не рассчитал силы, уронил. Лита лежала сейчас и смотрела на него. Через несколько секунд появились еще один мужик и проводница. Втроем они орали на Литу. Она с трудом села. Проводница стала закрывать дверь, второй мужик размахивал у Литы перед носом руками. Проводница исчезла, потом, вернувшись, стала совать Лите в лицо какую-то тряпку – оказывается, из носа у нее шла кровь. Лита машинально взяла тряпку и прижала к носу, но больше никаких разумных действий и слов от нее добиться было невозможно. Поорав, они оставили ее в покое, предварительно еще раз проверив, заперты ли двери. Потом, минут через пять, добросердечная проводница снова вышла, повела Литу в туалет, что-то говорила и качала головой, пока та умывалась, потом посадила ее в свое купе и налила стакан чая. Лита не сказала ни слова за все это время. Проводница, видимо, поняла, что девочка не в себе, отвела ее на пустое место и отстала. Лита легла и заснула тяжелым сном.

***

С восьми часов утра она сидела в Москве на Ленинградском вокзале. Она ощущала себя каким-то презренным червяком, который был наполовину раздавлен, но должен как-то дальше жить. Шевелиться не было сил. Потом ей как будто захотелось есть. Она поплелась в метро, доехала до следующей станции – она помнила, что там на улице рядом с метро был хлебный. Наскребла по карманам девять копеек, купила половинку черного. В магазине было тепло. Она села на корточки возле батареи и стала есть хлеб прямо здесь, глядя в одну точку и вызывая своим видом настороженность кассирши.

Она не могла поехать домой. В Питер она уехала, просто оставив записку, и дома ждал скандал. А сил на него не было. Лита решила, что домой не поедет ни за что.

Она поехала на Гоголевский бульвар в надежде встретить кого-нибудь из приятелей и хотя бы напиться с ними, что ли. Но на Гоголях в этот момент никого не было, кроме продрогших голубей и Николая Васильевича, который смотрел на Литу и улыбался.

Лита начала бродить по арбатским переулкам, миру своего детства, потом вышла на Калининский проспект. Там была толпа людей. Но ей казалось, что она идет по пустыне. Никто не обращал на нее внимания.

Потом она оказалась на мосту. Стояла и смотрела с него на машины. В одну строну – рубинчики, в другую – алмазики. Так Лита говорила в детстве. Интересно, откуда она знала про рубинчики и алмазики? Наверное, папа рассказывал. Папа, где ты, папа?..

Уже начало темнеть. Лита села в первый попавшийся троллейбус. Она ехала в никуда, смотрела в окно. В домах светились окна, там жили люди. Среди этих коробочек с огонечками был где-то и ее дом. Но все это тепло было недосягаемо, как миражи.

Что бы произошло, если бы она умерла сегодня ночью?

«Если бы Бога не было, человек умер бы от одиночества». Но ведь она не умерла...

У нее были мокрые ноги, сил становилось все меньше, мысли путались все больше,

голова раскалывалась, и страшно хотелось пить.

Сколько длилась эта вечерняя прогулка по Москве, Лита не знала.

Она вышла из троллейбуса – и, оказывается, очутилась у зоопарка. Когда она это поняла, сердце у нее как-то запрыгало. Здесь рядом жил Лесник. Лита пыталась весь день не давать себе об этом думать. Но единственная мысль, на которую сердце реагировало, была – зайти к нему. Просто попросить попить.

***

Дом она искала почти час. Она точно помнила, что крайний подъезд, и последний этаж, и расположение квартиры. И три раза попадала не туда. Хорошо еще, лифт везде работал. В какой-то момент, переходя от дома к дому, она ко всему прочему упала в лужу.

Наконец, тихонько подвывая от отчаяния, она вышла на очередном последнем этаже и поняла, что точно вот эта коричневая дверь – его. Лита позвонила.

Дверь открыла Екатерина Георгиевна. Из квартиры пахло теплом, домом и жареной картошкой.

– Здрасте, – сказала Лита, вложив в это слово все последние силы. – А Саша дома?

– Здравствуйте, – Екатерина Георгиевна, похоже, не узнала ее. – Нет… Он будет часов в девять. А что… вы хотели?

– Ничего, – Лита быстро развернулась и пошла вниз.

– А что же передать? – крикнула вдогонку тетя. Лита не ответила.

На улице на нее подуло таким холодным ветром, что она решила – лучше умереть в его подъезде, чем на улице. По крайней мере тепло. Она вернулась. С последнего этажа шел еще один пролет на чердак. Лита поднялась на несколько ступенек и уселась на лестнице. Его дверь была видна отсюда. Вот и хорошо. Еще бы попить…

***

Лита заснула на ступеньках, и ей снился вокзал. Как она любила в детстве вокзал! Это было лучшее место в Москве. Как она любила этот потусторонний голос: «Скорый поезд 504…» Лите казалось, что это голос самого вокзала. В реальной жизни таких интонаций ни у кого не было.

А мрачный туннель, по которому потом попадаешь к зеленому, пахнущему чем-то восхитительным поезду! Поезд вызывал восторг и ужас, потому что в детстве Лита жутко боялась под него упасть. Для нее перешагнуть с платформы в вагон было настоящим подвигом. И сейчас, во сне, она никак не могла перешагнуть эту щель между перроном и вагоном. А в вагоне стояла мама и говорила голосом Лесника: «Лита, проснись, пожалуйста».

Наконец Лита открыла глаза и поняла, что живой Лесник сидит перед ней и трясет ее за плечо. Несколько секунд она смотрела на него красными больными глазами. Потом испугалась, вцепилась в лестницу и быстро сказала:

– Я хотела пить... поэтому зашла… Я сейчас еду обратно в Питер.

– Что с тобой?

– Я хочу пить.

– Тебе плохо?

– Нормально.

Он внимательно посмотрел на нее и ладонью потрогал ее лоб.

– Да у тебя температура…

– Не трогай меня, – сказала Лита, отстраняясь.

– Пойдем.

– Куда?

– В квартиру.

– Нет, там твоя тетя.

– Ну и что. Пойдем.

– Нет…

Он взял ее за руку, поднимая с лестницы. Сопротивляться Лита не могла.

Они вошли в квартиру. Там было так тепло, так уютно... Пахло жареной картошкой с луком.

Тетя вышла в прихожую.

– Здрастье, – еле сказала Лита. – Я на секундочку.

Тетя внимательно на нее посмотрела, и, о ужас, кажется узнала. По крайней мере лицо у нее как-то скривилось.

Тут зазвонил телефон.

– Это Леночка, – громко сказала тетя Саше, который уже прошел на кухню, чтобы налить Лите воды. – Она звонила уже раз пять. Ты с ней виделся сегодня?

Расплывающимися мозгами Лита поняла, что вот это уже слишком.

Когда через двадцать секунд Лесник вышел с чашкой в коридор, Литы там уже не было. Он бросился на лестничную площадку – лифт закрылся и поехал вниз.

Он быстро вернулся в квартиру.

– Объясни, что это происходит? – спросила тетя.

– Потом. Где можно взять банку?

– Зачем?

– Налить воды.

– Куда? Зачем?

Он уже нашел какую-то литровую банку, наливал в нее воды.

– Это дочка Ольги Литовченко?

– Да.

– Вы что, знакомы?

– Ну конечно, она же лекарство нам передавала, – сказал Саша, быстро обуваясь. – Я скоро вернусь.

– Саша, ты же не ел… Саша…

***

Лита сидела в зале ожидания Ленинградского вокзала, согнувшись пополам.

– Эй, Лита…

Она медленно подняла голову. Лесник сидел напротив. Бред, бред…

– Если это ты, то как ты меня нашел?

– Ну ты же сказала, что поедешь в Питер. Здесь не так много залов ожидания.

– Я так сказала?

– Я принес тебе воды.

– Что? Ты псих?

– Псих – это ты. Ты же хотела пить. Ты заболела, или я не знаю, что там с тобой… у тебя температура. Ты понимаешь это? На.

Он протянул ей банку.

– Я попила в туалете из-под крана.

– Тебе нужно уйти отсюда.

– Я никуда не пойду. Мне здесь хорошо.

– Ладно, тогда я тоже здесь посижу.

– Ты идиот. Будешь изображаешь из себя тимуровца?

Он промолчал. Минуту они сидели молча.

– Что ты меня мучаешь все время? – с отчаянием наконец сказала Лита. – Ты, типа, такой хороший, а на самом деле тебе ведь никто не нужен, так? Ты бы, если б мог, прям сегодня послал бы всех и уехал в свой лес… Да? «Леночка тебе звонила пять раз. Ты не виделся сегодня с ней?» – повторила она тетины интонации.

Он молчал.

– Я же ведь рабыня Изаура. Да?

– Нет, ты хуже.

– Господи, лучше бы я тебя никогда не встречала… Ты, такой весь прекрасный, помогаешь такому говну, как я, да? Хочешь, я тебе расскажу, что я делала два дня назад?

Она уставилась на него. Он не отводил взгляд. Потом вдруг рассмеялся и сказал:

– У тебя плохо получается изображать Настасью Филипповну.

Лита просто задохнулась от этих его слов. Вырвала у него из рук банку, открыла ее и со всего размаху плеснула воду ему в лицо. Но поскольку она была не в себе и делала все медленно, а он догадался, что она собирается сделать, он успел увернуться, и она промахнулась, вода только чуть-чуть на него попала. Он рассмеялся.

Сидящие рядом люди стали пересаживаться от них подальше.

Лита сидела, сжимая банку в руках.

– Ну, – спросил он, – что дальше?

– Ничего, – ответила Лита и вдруг сказала: – Видишь, я таскаюсь за тобой все время непонятно зачем… Может, я не могу без тебя?

Взгляд у него дрогнул.

– Но если ты сейчас не уйдешь, я разобью эту банку об твою башку… – Она вылила остатки воды ему под ноги.

– Давай, – сказал он.

– Я не шучу. Я считаю до пяти. Ты понял? Я не шучу. Раз. Два. Уходи… Ты же пришел сюда из какого-то придурочного чувства долга. Ты мне не нужен. Четыре… – Она подняла банку. Конечно, было понятно, что он не уйдет. И Лита знала, что, конечно, не сможет его ударить. Но куда-то же ей нужно было опустить эту посудину?

– Пять, – сказала она, и, вцепившись в банку мертвой хваткой, грохнула ее со всего размаха об подоконник, около которого сидела. Она хотела просто ее бросить, но забыла разжать руку и не рассчитала, что подоконник так близко. Банка разбилась на несколько кусков, и Литина рука как раз с силой удара попала на острые края осколков. Будто в замедленном кино она увидела, как эти острые края вошли ей в руку.

Боли Лита не почувствовала сначала. Она ме-е-е-едленно вынула осколок из руки. Кровь закапала огромными алыми каплями на подоконник и на пол. Бедная Лита мельком увидела лицо Лесника и поняла, что наконец-то он испугался. Но разум, похоже, совсем ее покинул, потому что она вскочила и кинулась бежать. Он вскочил за ней.

Сжав руку и сунув ее зачем-то в карман, она пробежала метров пятьдесят, потом опомнилась и остановилась. Обернулась и увидела, что трое здоровых мужиков, по виду настоящих зеков, сидевших неподалеку от них, перегородили Леснику дорогу. Она постояла несколько мгновений и быстро пошла обратно. Подошла и встала рядом с ним.

– О, вот и лепетуля, – сказал один из зеков. – Детка, тебя обидели?

– Нет, – ответила Лита.

Они стояли друг против друга, Лесник молча смотрел в лицо этому хмырю, тот смотрел на Лесника с какой-то странной улыбкой. Лита переводила взгляд с одного на другого. В кармане очень ныла рука.

Так прошло несколько секунд, потом Лита взяла свободной рукой Лесника за руку и сказала:

– Вам что-то показалось. Это мой друг.

Она вспомнила, как он говорил, что главное – не бояться. Она подумала, что их трое и наверняка у них есть ножи. Можно было конечно, начать кричать – может, кто-нибудь вызвал бы милицию – а может, и нет. Бежать было бесполезно. Они стояли так, и этот хмырь и Лесник смотрели друг на друга и о чем-то там договаривались без слов, на непонятном Лите языке. И, видимо, договорились. Потому что Лесник вдруг сказал, не спуская глаз с хмыря и крепко держа Литу за руку:

– Дайте пройти.

И хмырь, не переставая улыбаться, отодвинулся, и они прошли мимо него и пошли к выходу. Лита шла по инерции, Лесник вел ее за руку. Когда они вышли на улицу, Лита наконец обернулась. Нет, их никто не догонял.

***

– Стой, здесь светло, – сказал Лесник, когда они поравнялись с фонарем.

Лита остановилась.

– Покажи руку, – сказал он очень строго. Лита замотала головой, продолжая в оцепенении стоять под фонарем и сжимая руку в кулак. – Дай сюда руку, – повторил он тихо, но так, что Лита медленно потянула кулак из кармана.

Карман промок от крови насквозь.

– Мамочки, – шепотом сказала Лита, мельком глянув на свою истерзанную кисть.

– Отвернись, – сказал Лесник так же строго.

Она послушно отвернулась.

Лесник аккуратно взял руку в свои и поднес ближе к свету.

– Да, – выдохнул он. – Молодец… – и стал разматывать с себя шарф.

– Что там? – с ужасом спросила Лита.

Он, поддерживая ее кисть, попросил:

– Пальцами пошевели.

Пальцы вроде шевелились.

– Сейчас замотаем, дома посмотрим. Держи руку вот так. Выше подними. – Он туго забинтовал ей руку шарфом. – Идем.

Лита послушно сделала шаг – и поняла, что сейчас упадет. Перед глазами у нее засиял зелено-розовый салют. Лесник быстро подхватил ее, как будто знал, что она непременно начнет заваливаться. Она постояла с полминуты, прислонившись к нему, потом выдавила:

– Все, могу идти.

– Так, сейчас поймаем такси.

– Куда мы… – сознание снова начинало у Литы плыть.

– Ко мне домой.

– Там же тетя…

Он ничего не ответил. Взял ее под здоровую руку и повел куда-то. Лита шла как без ног. Они шли, и шли, и шли. Салют все сиял. Потом он поймал машину, можно было сесть, но Лите все равно было очень плохо.

***

Зайдя в теплую квартиру, она первым делом сползла по стеночке и села на пол.

Тетя еще не спала, но, к счастью, лежала в постели с выключенным светом и смотрела телевизор. Саша заглянул к ней, предварительно переведя Литу в свою комнату прямо

в обуви и куртке.

– Картошка на плите, – сказала тетя. – Вообще я хотела с тобой поговорить.

– Потом, – ответил Саша. – Что смотришь?

– Кино про любовь, – тетя повернулась к телевизору.

– Про любовь – это прекрасно… – Саша быстро вытащил теплое одеяло из шкафа. – Я

там по телефону разговариваю, извини, – сказал он. – И завтра не буди меня, мне на работу можно попозже, я отпросился.

Лита сидела на полу, положив голову на кровать и сжимая раненую руку. Ее почему-то так и тянуло на пол. Лесник постоял несколько секунд, глядя на нее, потом сел рядом и стал снимать с нее мокрые кроссовки.

– Нет, я сама, – испугалась Лита.

Он все же помог ей снять и кроссовки, и куртку, потом бодро сказал:

– Идем смотреть твою руку.

С трудом она доковыляла до ванны и села на край. Он принес какие-то пузырьки, вату и бинт. Взял ее замотанную в шарф руку. Посмотрел ей в лицо.

– Отвернись.

– Я постараюсь не орать. А то твоя тетя очень удивится. А если она, кстати, решит пойти

в туалет – а тут такое?

Туалет был совмещенный.

– Да, точно, – Лесник закрыл дверь на щеколду. – Придется сказать, что у меня понос.

Лита почти рассмеялась, потом закусила губу и приготовилась терпеть. Он что-то там делал с рукой, мыл, чем-то обрабатывал. Как будто каждый день имел дело с порезанными руками.

– Я думаю, – наконец сказал он, – что здесь без врача не обойтись. Надо зашивать.

– Что?! Нет, только не это.

– Хорошо, завтра решим.

Когда он бинтовал, Лита повернулась и смотрела, что он делает. Руки у него были очень красивые, с длинными сильными пальцами – это Лита заметила еще в первый день, когда они у него на работе пили чай.

– Вам бы хирургом быть, – сказала она.

Когда правая рука была забинтована, он взял левую, стал мыть с мылом под краном. С руки текла черная вода.

– Хорошо, что мне плохо, – сказала Лита, отворачиваясь от этого позора. – А то бы я умерла от стыда. Но сейчас мне все пофигу.

– Это хорошо. Есть хочешь?

– Нет. Голова дико болит.

– Чай?

– Да.

– Тебе нужно лечь. Я тебе принесу чай. И таблетку от головы.

– И куда же я лягу?

– Это ты не беспокойся. Я все равно сегодня не собирался спать – у меня колок завтра по физике.

– Ах да, колок. Кстати, а как же Леночка?

Он проводил ее в комнату, дал какие-то тренировочные штаны, шерстяные носки. Мягко попросил переодеться и вышел, захватив ее куртку.

Когда он вернулся, Лита сидела на кровати, завернувшись в одеяло, и смотрела в одну точку.

Он положил ее куртку на батарею – оказывается, он постирал ту часть, где был окровавленный карман.

– Хорошо, что мне плохо, – снова сказала Лита. – А то мне было бы жутко стыдно.

– Вот чай. И градусник.

Лита взяла чашку в здоровую руку, градусник – в перебинтованную, и сидела так, не соображая, как одновременно что-то сделать с этими двумя предметами. Наконец она сказала:

– Я поеду домой.

Он взял у нее из рук чашку.

– Ты как царь со скипетром и державой. Градусник ставь.

Лита послушно поставила градусник.

Он вручил ей чашку и сел за стол. Смотрел в свои учебники, периодически глядя на нее. Она молча пила чай. Вдруг он сказал:

– И выкинь из головы все, что я тебе говорил. Ну, что ты там рабыня Изаура… И всякую другую чушь.

– Нет, ты был прав. Ты попал в точку. Я не свободная совсем. Ты попал в точку… Ты презираешь меня?

– Что?

– Я поеду домой. Скажи, пожалуйста, честно только – ты презираешь меня?

– Думаешь, мне больше нечего делать?

– Презираешь, да?

– Господи, нет, конечно! Ты бредишь? Лита, ложись, пожалуйста.

Она осталась сидеть, тихонько раскачиваясь. Через минуту спросила:

– А Леночка – это кто? Это та девушка у тебя на работе?

– Какая та девушка?

– Лесник, у тебя есть девушка?

– Нет. Давай я налью тебе еще чаю.

– А почему? Почему у тебя нет девушки? У тебя непременно должна быть девушка.

– Хорошо, заведу девушку. Лита, тебе нужно лечь.

Лита легла, накрывшись одеялом.

– Ты посидишь здесь?

– Конечно.

Он сидел с ее чашкой. Настольная лампа чуть-чуть освещала его. Лита смотрела на свет.

– А когда я болею, мама на меня всегда ругается, – вдруг сказала она. – Говорит: я тебе говорила не ходить без шапки! Лесник… а я сегодня хотела спрыгнуть с поезда. А какой-то мужик меня спас. Не говори мне только ничего… – она снова села. – Зато я поняла, что умирать не хочу. И жить тоже не хочу. Я хочу стать своей бабушкой…

– Дай-ка термометр. – Он поднес его к свету. – Господи, у тебя тридцать девять и девять.

– Да? И что это значит?

Он с тревогой стал на нее смотреть. Лита продолжала:

– Бабушка ничего не хочет и ничего не может. Это лучше всего.

– Лита, так, все-таки выпей аспирин. И… Ладно, он сейчас подействует, там посмотрим… У тебя болит что-нибудь?

– Да, кирпичи. Лесник, не уходи, – она снова легла.

– Я не ухожу, я здесь. Может быть, лучше вызвать скорую?

– Нет, нет, нет. Если ты вызовешь скорую, я убегу через окно. Утеку… А знаешь, что бездомную собаку если погладишь, нужно потом обязательно мыть руки.

– Так…

Потом она снова села и вдруг, глядя на него сухими глазами, без перерыва с жутким отчаянием стала говорить:

– Я не хочу жить. Я не могу так жить. И по-другому не могу. Я не хочу кончать с собой. Но и жить не хочу. Не хочу. Не хочу жить, понимаешь? Не хочу жить.

Она как будто не находила себе места, стала вставать куда-то с кровати. Он быстро сел рядом, обнял ее и держал так, а она все повторяла и повторяла эту фразу про «не хочу жить», потом наконец замолчала, но он не отпускал ее, пока, наверное, аспирин не подействовал и она не заснула у него в руках. Он уложил ее, укрыл одеялом – и сидел рядом, не сводя с нее глаз. Если бы она видела, с какой нежностью и печалью он смотрел на ее лицо.

Потом, как будто очнувшись и взяв себя в руки, он решительно встал, сел за свой стол, раскрыл учебник физики – и так сидел, глядя на одну и ту же страницу. Ни к какому коллоквиуму он так и не подготовился.

***

Тетя вставала в семь. Саша к этому времени перенес все Литины вещи в свою комнату. Когда Екатерина Георгиевна стала копошиться в кухне, он, как настоящий конспиратор, разделся, вышел, изобразив из себя вылезшего из кровати человека, поздоровался и сказал тете, что пошел спать дальше. В комнату тете больше незачем было заглядывать. Он вернулся, оделся и снова сел за стол, пытаясь читать учебник.

Лита больше не разговаривала, только все время крутилась и стонала во сне.

Несколько раз она просыпалась, смотрела на него безумными глазами, пила воду и снова засыпала. Утром она начала сильно кашлять, но тетя к этому моменту уже ушла на работу.

***

К десяти утра Лита проснулась окончательно. Вышла, завернувшись в одеяло, на кухню, где Лесник с видом человека, который прекрасно спал всю ночь, жарил хлеб.

– Доброе утро, – сказал он весело, как будто это не Лита несколько дней назад его послала, а вчера хотела убить банкой.

Он ее простил? Лита села на стул.

– И что вчера было? – наконец спросила она.

– Тебе с какого момента рассказывать?

– Нет, лучше не надо ничего рассказывать. Господи, ужас, ужас. Надо ехать домой.

– Сначала едем в травмпункт.

– Нет, я не поеду.

Он взял стул, сел напротив:

– Тебе нужно обязательно показать руку врачу.

И стал на нее молча смотреть. Лита тоже молчала, рассматривая стены, полки, стол, подоконник – только чтобы не столкнуться с ним взглядом. Наконец не выдержала:

– Это гипноз? – и тоже уставилась на него.

– Конечно, – ответил он и рассмеялся.

Лита сдалась первая.

– Хорошо, – сказала она, отрываясь от его взгляда. Иначе можно было туда провалиться. – Если мне там отрежут руку, ты будешь виноват. Ты поедешь со мной?

– Конечно… Вот чай.

Она стала медленно жевать хлеб, глядя в стол. Потом наконец спросила:

– И много чуши я вчера наговорила?

– Нет, не очень.

Лита снова взглянула на него. Как-то он умел смотреть сквозь нее. В какую-то бесконечность.

***

Температура у Литы оказалась не очень высокая по сравнению со вчерашней, всего тридцать восемь и семь. Перед травмпунктом они еще ее сбили.

Руку все-таки пришлось зашивать. Литу, правда, больше всего волновал вопрос, сможет ли она играть на гитаре.

– И на гитаре, и на мандолине, – весело сказал врач.

Ее уложили на операционный стол, вкололи промедол и несколько уколов новокаина. Леснику разрешили посидеть с ней во время экзекуции. Зашивал молодой совсем хирург, практикант какой-то, который беспрерывно болтал. В общем, была не операция, а дружеская посиделка. Лите было ужасно весело.

Потом они ехали в метро в переполненном вагоне.

– Я сейчас попрошу кого-нибудь уступить место, – сказал Лесник.

– Нет, я не сяду, – ответила Лита тоном, с которым спорить бесполезно. Так они стояли в толпе, совсем близко, он держал Литу за здоровую руку, она прислонилась к нему, потому что держаться ей было нечем – одна рука зашитая, другой она не могла дотянуться до поручня. Кто-то проходил мимо, их толкали. Лита не чувствовала ничего, кроме него. Она готова была так стоять три часа – с температурой, зашитой рукой, которая начала ныть и болеть, уколом промедола, после которого голова так и не перестала кружиться. И даже, может быть, пять часов. Или восемь. Дальше она бы, наверное, умерла, но это было бы уже неважно.

Но все кончилось очень быстро, потому что они доехали до ее станции, дошли до дома, поднялись до квартиры, и Лита должна была попасть в руки правосудия, потому что мама была дома. А Лесник должен был поехать домой.

К счастью, температура у Литы зашкаливала, и правосудие на нее не действовало.

Глава 8

***

Дальше были сутки высокотемпературной эйфории. Но она тоже быстро закончилась – мама давала ей антибиотики, температура спала, реальность вернулась. Ничего хорошего в этой реальности не оказалось.

Во-первых, на третий день явился Кремп и разбил Литину гитару у нее на глазах. Сначала он был вполне нормальный, нес какую-то чушь, потом вдруг сказал:

– Фредди Крюгер твой тебя искал и спрашивал про тебя. Не может тебя забыть.

– Федя?!

– Федя!.. – передразнил Кремп. – Ну что, кинешь все и побежишь к нему?

– И что, если да?

– А он тебя съест. От тебя ничего не останется.

– И что он говорил?

– Не знаю, я не слушал, – ответил Кремп и вдруг неожиданно спросил: – Почему ты уехала из Питера и кинула меня?

Лите вдруг стало Кремпа жалко. Он был сумасшедший. Несчастный талантливый наркоман. Она не знала, что ему ответить. Она молчала, молчала, потом неожиданно сказала:

– Мне надоела система.

– Надоела? Давно?

– Не знаю.

– А Фредди твой?

– А он не в системе.

– Это он-то не в системе?!

– Он сам по себе… Мне надоело, что нужно быть в каких-то правилах. Говорить сутками о всякой чуши и считать, что это и есть настоящая жизнь.

Лита посмотрела на свои руки. Одна была забинтована, и феньки на ней срезал ей в травмпункте Лесник по просьбе хирурга.

– Он сам по себе? Да он мажор просто.

– Мне плевать, кто как называется.

– Значит, – спросил Кремп, – все, что мы делали, дерьмо?

– Нет.

– Значит, я дерьмо?

– Нет.

Кремп не стал, к счастью, продолжать этот дебильный разговор. Он молча сидел на стуле, сидел, сидел, сидел, потом встал, взял ее гитару и со всего размаху треснул об пол. Бедная гитара вскрикнула по-человечески и разлетелась на несколько кусков.

Лита вскрикнула вместе с ней.

– Ты что?! Что ты делаешь? – закричала она.

– Это же я тебе подарил? Ну вот, я забираю это обратно.

И он ушел, хлопнув дверью. Перед тем, как переступить порог, обернулся и сказал:

– Он тебя съест.

Лита стояла посреди квартиры, глядя на убитую гитару. Ей казалось, что это убили человека.

***

Два дня она мучилась. Накрывалась одеялом с головой и лежала там, в темноте. Но мучилась она не из-за Кремпа и гитары. То есть из-за них тоже, но главное – Лесник ей не звонил! Не позвонил ни разу! Не спросил, как она себя чувствует. Вообще, жива ли она? Никто не звонил. Но никто – это ладно. Он не звонил. Значит, все, что он делал, он делал просто как порядочный человек, который, понятно, не бросит же больную идиотку посреди улицы. Но какое это отношение имеет к тому, о чем она, не переставая, думала все первые сутки, когда вернулась домой и плавала в растворе из болезни и счастья? Сейчас эти мысли становились невыносимыми. С чего она взяла, что нужна Леснику? Доказательств никаких не было. Зато было очевидно, что невозможно ходить ногами по небу. И лучше даже не надеяться на это, а то потом будет хуже.

И Лита думала и думала об этом. Наконец она сползла с кровати и потащилась к телефону – звонить ему сама. И вот тут она обнаружила, что телефон не гудит – просто он был сломан… Да, и Кремп ведь говорил, что не мог дозвониться до нее. Мама была чем-то там сильно занята в своей далекой от Литы жизни и даже не заметила, что дома у них уже несколько дней сломан телефон.

На следующее утро пришел мастер – оказалось, дело было в каком-то телефонном проводе. И когда все починили, телефон прямо минут через пятнадцать и затрезвонил. Лита кинулась к нему, как к родному.

– Здравствуйте, Лита, – сказали в трубке. – Я безумно счастлив вас слышать. Наконец я вас нашел.

Это был Фредди Крюгер.

***

После его звонка Лита сутки не спала. Он пригласил ее приехать к нему завтра.

Она с ужасом вспомнила, что завтра ей снимают швы.

– Послезавтра, – выдавила Лита.

Она попросила Маньку дать ей ее гитару – заехал Манькин теперь уже почти муж и привез гитару и привет от Маньки, у которой был токсикоз. Лита стала снова слушать Федины записи и почти сутки играла на гитаре с зашитой правой рукой – благо пальцы не до конца были перебинтованы. К концу суток она поняла, что готова отдать все, что у нее есть, за возможность играть с этим человеком. Да!

***

И вот когда она это поняла, ей позвонил Лесник. Сказал, что болел все это время. (Заразился от нее – этого, конечно, он не сказал, но Лите эта мысль пришла в голову, и она почувствовала себя виноватой.) Еще сказал, что звонил ей, но не мог дозвониться. Спросил, как она себя чувствует. И в довершение очень трогательно пригласил ее в кино.

И когда Лита услышала его голос, она почти забыла про великую музыку и гения Фредди. Она бежала на встречу с Лесником после травмпункта, где ей, наконец, сняли швы, и когда они встретились, она вместо кино потащила его на крышу.

***

Почему-то он был очень бледным. Но Лита тогда не придала этому значения. Зато она сияла, как никогда. Он даже сказал ей, что у нее глаза - как фотовспышка. Крыша была Литина любимая, отсюда было видно пол-Москвы.

– Я на самом деле жутко боюсь высоты, – сказала Лита, когда они поднялись наверх.

– Это хорошо.

– Суицид с помощью крыши мне не грозит?

Он не ответил.

– Знаешь, – сказал он вдруг. – Мне почему-то в последнее время кажется, что мир картонный и развалится в любой момент, – и он посмотрел на нее как-то странно.

– Мне тоже все время так кажется, – радостно ответила Лита.

– Смотри, вон в той стороне твой дом.

– Где? Ха. Так вон же он. Вон он, мой домик…

Ветер был очень сильный. Лита надела капюшон.

– А Манька на этой крыше устроила один раз идиотскую проверку. Пошла сюда с человеком, который ее очень любил. Хороший человек. И подстроила так, что их тут как будто закрыли.

– Зачем?

– Хотела его проверить так. Представляешь – холодно, дождь, а они теперь должны на этой крыше провести остаток своей жизни. Ну вот закрыли их. Высоко, кричать почти бесполезно. Короче, у этого ее друга началась какая-то неприличная истерика. Он начал обвинять ее, что это она его сюда затащила, ну и всякая такая ерунда.

– И?..

– Ну и она его после этого бросила. Стала встречаться с другим человеком. Сейчас ждет от него ребенка. Этого, другого, на крышу уже решила не водить. А тот человек, Леша, ее любил. И сейчас, по-моему, любит. Манька сделала большую глупость… А твой дом в какой стороне? Там?

– Моего отсюда не видно… Почему глупость?

Лита молчала, глядя вдаль.

– Почему глупость? – снова спросил он.

– Потому что любой человек имеет право быть слабым. И испугаться. Любой имеет право быть слабым. – Она повернулась к нему. Он стоял и смотрел на нее. Стекла не было.

Она сделала шаг и подняла глаза. И еще сделала маленький шаг. И коснулась кончиками пальцев его лица. И сделала то, что давно уже хотела сделать, – утонула пальцами в его густых волосах. Лита еще не поверила, что это происходит, а они уже целовались, а был, между прочим, очень сильный ветер тут, на крыше, а они целовались очень долго, пока Лита наконец не уткнулась ему в грудь лицом, но куртка была холодная, и он расстегнул ее, и она уткнулась ему в теплый свитер, он обнял ее, и она стояла так, и не могла прервать этого, и поняла – никакая музыка, никакой кайф, когда получается сыграть то, что надо, не сравнится с тем, что с ней сейчас происходит. Музыку нельзя так обнять – у нее нет рук, глаз и губ.

– Это все неправда, – наконец сказала Лита.

– Ты лучше нечего не говори, – ответил он.

– Не могу.

– А выход наверняка уже закрыт, – тихо произнес он.

– Это было бы лучше всего.

– Мы спустимся по пожарной лестнице.

– Нет, только не это. Мне в кошмарных снах снится, как я лезу по пожарной лестнице.

– Я полезу первым. Если что – я поймаю тебя.

– Не поймаешь…

Она все-таки первая отпустила его и быстро пошла к выходу. Нет, он был не заперт.

***

И когда они ждали лифта, сидя на корточках друг напротив друга, Лита вдруг сказала:

– Мне вчера позвонил Фредди Крюгер.

Повисла пауза.

– Да? – наконец отозвался Лесник. – Видишь, он тебя нашел… – Лита посмотрела на

него – взгляд у него стал как у сына дворничихи. – И что же он сказал?

– Сказал, что хочет мне предложить с ними петь. Но я не верю. Это невозможно.

Он ничего не ответил.

– Скажи, мне идти завтра к ним?

Он поднялся. Лита осталась сидеть.

– Это я должен решить?

Лита промолчала. Он тоже молчал. Лифт все не ехал, громыхал где-то внизу своими дверями.

Вдруг он спросил:

– Чего ты хочешь больше всего?

– Я не знаю.

– Хочешь, я за тебя скажу?

– Да, – ответила Лита испуганно.

– Ты хочешь, чтобы эти люди, этот, как ты говоришь, гениальный чувак, взяли тебя к себе. Похоже, ты не можешь без этого жить.

Лифт ехал, было слышно. Лифт приближался.

– Да, – ответила Лита. – Это правда.

– Ну вот. Хочешь, значит будешь.

Лифт приехал. Они вошли в него. Он нажал на первый этаж и стал внимательно изучать кнопочки. Они спускались, стоя в разных углах лифта. Посредине кабины образовалась стеклянная стена, Лита ее видела.

На самом деле петь с Фредди Крюгером – это было второе, что она больше всего хотела. Больше этого она хотела, чтобы Лесник ей сказал, что она ему нужна. Но он не сказал.

И когда они спустились вниз, она повернулась к нему и, стараясь не столкнуться с его мучительным взглядом, вдруг сказала:

– А вообще я спешу. Пока.

И пошла быстро к трамвайной остановке.

Он ее не догонял.

Глава 9

***

На следующий день Лита пришла к ним. Там была какая-то тусовка, Лита никого почти не знала. Она пыталась изо всех сил держаться независимо и по-взрослому. Она понимала, что она тут – маленькая девочка, которая должна еще что-то доказать. Она, конечно, могла производить впечатление, если очень старалась, но на самом деле всегда боялась, что ее разоблачат.

Спасти ее могло только то, что просто Лита и Лита, которая пела, – это были два разных человека. Поэтому она сразу, не сильно всматриваясь в них, чтобы не впасть от страха в ступор, сказала Крюгеру:

– Давайте я что-нибудь спою, а вы сразу скажете, устраивает вас это или нет.

– Нет, – ответил он. – Сначала мы выпьем.

***

Пили они тогда кстати, мало. Зато играли почти всю ночь. И это было то, о чем Лита мечтала, играя в грязных переходах и под дождем на Арбате. То, что невозможно было сделать с Кремпом в его химчистке.

Этих людей она понимала даже не с полуслова, а с одного взгляда. Играть с ними, ловя бриллиантовые нитки вдохновения, какого-то потустороннего вдохновения, – это было лучшее в жизни. Лучшее за всю ее жизнь происходило сейчас.

Под утро Фредди проводил ее до метро. Лита уже почти перестала его бояться. Перестала думать, что он над ней смеется. Сейчас больше всего на свете она хотела бы двигаться дальше – с ним. Лесник был прав.

По дороге к метро Федя сказал ей, что вспомнил про нее неожиданно. Вспомнил про ее интонации.

И уже возле самого входа в метро он вдруг, не обращаясь к ней, скорее как будто сам себе, произнес: «Рок-н-ролл – жестокая вещь. Всегда приходится выбирать между ним и чем-то еще… Получалось только у тех, кто все отдавал».

После этого, трясясь в почти пустом вагоне первого поезда, она вспоминала, как вчера, уткнувшись в свитер Леснику, думала, что жизнь – это. А если это – только гормоны? Разве музыку можно променять на гормоны?

***

Утром, почти избежав скандала по поводу того, во сколько она пришла домой, она отправилась как бы в школу. Потом, рассчитав, что мама ушла на работу, вернулась и легла в кровать.

Она заснула – и проснулась с мыслью: как можно пусть даже самое клевое – Фредди Крюгера – променять на живого Лесника? Она лежала и думала про Лесника, и ей хотелось плакать.

Елки, ну почему то ничего, то все сразу? Хотя на самом деле целоваться – это еще ничего не значит. Какой идиот не станет целоваться с девушкой на крыше? И потом – что вообще дальше? Он же не сказал ей, что она ему нужна. Ничего вообще не сказал.

Она снова заснула. Проснулась как пьяная. Что, непременно надо выбирать? Лесник – ее друг. Просто друг. Может же так быть? Можно даже больше не целоваться, если надо…

Это было какое-то помешательство.

Потом позвонил Федя. Сказал, что они ждут ее вечером. После его звонка Лита вышла на балкон, босиком и в ночнушке, хотя сегодня был маленький мороз. Она стояла, глядя в небо, и улыбалась, как дура.

Потом снова легла и опять провалилась в нервный сон.

Проснулась с ощущением душевного похмелья. Чтобы опохмелиться, ей нужно было увидеть Лесника.

Она собралась, вышла из дома и поехала к его работе. День был удивительный, с каким-то золотым воздухом. Такой воздух бывает иногда поздней осенью перед закатом. По дороге от метро к его работе была небольшая лесенка, Лита прыгала по ней и говорила на каждой ступеньке вслух:

– Лесник, Лесник, Лесник.

И почему-то восторга это вызывало больше, чем битловское «Let It Be», которое они пели вчера ночью. Хотя, надо признаться, и та степень восторга зашкаливала. А эта была просто запредельной.

***

Лита допрыгала в этом золотом воздухе до Сашиной работы. Она не знала еще, что ему скажет. Главное – его увидеть. И когда ей оставалось только перейти улицу, вдруг дверь здания, где он работал, открылась – и вышел он. Вышел не один, а с девушкой.

И они пошли по той стороне улицы. Они шли и о чем-то разговаривали. Лита двинулась параллельно с ними с этой стороны. Шла, как привязанная за веревочку, и смотрела на них. Девушка была прекрасная – в белой курточке и белой шапочке. И с длинной косой. Это была какая-то настоящая Снегурочка. В какой-то момент Лесник взял у нее сумку. Потом они перешли на эту сторону, на троллейбусную остановку. Лита спряталась за остановкой и не сводила с них глаз.

И было очевидно сейчас, когда она смотрела на них двоих, что именно такая девушка ему и нужна. Такая вот девушка с косой. Она наверняка теплая и заботливая. Ведь ему очень нужно, чтобы о нем кто-то заботился.

«Получалось только у тех, кто все отдавал». Ей даже и отдавать ничего не надо. Просто не надо брать, вот и все.

И дело было не в девушке. Но что-то перещелкнуло у Литы в голове, и она вдруг поняла, что гусь свинье не товарищ. Гусь свинье не товарищ. И он не примет того, что для нее слишком ценно. Вот странно, почему она не видела этого раньше?

Пришел троллейбус, Лесник с девушкой сели в него, Лита села в тот же троллейбус через другую дверь.

Через пару остановок они вышли и куда-то пошли по улице. Лита тоже вышла, остановилась и стала смотреть им вслед. Она стояла и смотрела, как они удалялись. В детстве она прочитала в какой-то книжке и почему-то запомнила фразу: «Прощай, мой единственный друг».

Был закат. Свет из желтого превращался в оранжевый. Они шли в этом апельсиновом свете. Прощай, мой единственный друг… Наверное, навсегда.

«Получалось только у тех, кто все отдавал».

***

Когда они скрылись за поворотом, Лита медленно-медленно дошла до стены ближайшего дома и прислонилась к ней. Вдруг она увидела себя какой-то жалкой и нелепой, какой-то курицей с отрубленной головой.

– Дура, – сказала она вслух. Проходившая мимо женщина обернулась с недоумением. – Дура, – повторила Лита с такой горькой усмешкой, что женщина посмотрела на нее еще раз с сочувствием, но прибавила шагу.

«Ты читала "Алые паруса?"» – как-то спросил ее Кремп.

«Да, конечно».

«Жаль. Советую сегодня же выкинуть эту книжку в помойку. Такие книжки ломают девушкам жизнь».

Кремп, несмотря на свои убитые мозги, иногда был по-настоящему прав.

***

Лита шла в гаснущем оранжевом воздухе, глядя под ноги, и видела только грязный асфальт. Вернувшись домой, она села прямо в прихожей, не раздеваясь, на стульчик, и просидела так часа два. До телефонного звонка.

Когда телефон затрезвонил, она медленно поднялась и сняла трубку.

– Привет, – это был Лесник.

Лита молчала.

– Алло, Лита, ты меня слышишь?

– Да…

– Я говорю – привет.

– Да.

– Как дела?

– Хорошо…

– Ну как, ты ходила к этим ребятам, музыкантам, как их там?

Лита молчала, слушая его голос.

– Лита! Ну как? Как там этот твой Федя?

– Хорошо, – наконец сказала Лита. – И я хочу тебе сказать… я хочу тебе сказать, что я тебя больше не знаю. Хорошо? Ты понял? И чтобы ты больше никогда мне не звонил. И никогда со мной не общался… Никогда. Ты понял? Ты понимаешь меня? Не вздумай мне позвонить! – последнюю фразу она зачем-то крикнула и хряснула трубкой по аппарату. Потом постояла несколько секунд, взяла в руки телефон и со всей силы кинула его об пол так, что бедный новенький импортный аппаратик, который мама где-то достала по блату, треснул, как яйцо.

Лита вернулась обратно на стульчик в прихожей.

В конце концов, у нее всего одно сердце, и что ей делать, если в него не вместится два мира? И потом – сколько можно будет терпеть этот беспризорный взгляд сына дворничихи каждый раз, когда она говорит о музыке?

Эти качели должны уже наконец остановиться.

***

Саша однажды нашел фотографию своего папы. Он был уверен, что это и есть его отец.

В школе зачем-то нужно было свидетельство о рождении, он полез туда, где у мамы хранились документы. Он хорошо знал свое свидетельство о рождении, изучал его не раз – там, где должны были быть имя-фамилия-отчество его отца, у него была нарисована красивая буква Z. Когда им позже рассказывали про английский алфавит, он уже знал, что вот эта буква – его папа.

Среди бумаг он нашел маленькую фотку на документы. На фотке был какой-то мужчина. Рядом хранился на листке бумаги рисунок, сделанный шариковой ручкой. На рисунке был явно портрет его мамы. Сопоставив это, он понял, что вот это и есть фото отца.

Мама никогда о нем ничего не рассказывала. Да он и не спрашивал. Зато с тех пор стал иногда лазить в документы и смотреть на папу. Он запомнил его лицо наизусть. Это было очень важно. Если в поселке появлялись геологи, Саша всегда крутился возле них и смотрел им в лица. Однажды он вдруг увидел кого-то очень похожего на человека с фотки. Он стал охотиться за ним, подкарауливал его возле городской столовой, возле комбината – и все смотрел на него. Наконец этот человек не выдержал тотальной слежки, подошел и прямо спросил:

– Пацан, тебе чего?

Саша уставился на него. Нет, кажется, это был не папа с фотографии.

А человек вдруг приблизил к нему лицо и зло сказал:

– Не ходи за мной больше. Понял?!

После этого папа несколько раз ему снился. Сны были примерно одинаковые – Саша видел его на каком-то холме. Бежал к нему, задыхаясь, – и каждый раз отец оборачивался, смотрел отчужденно и зло говорил: «Не ходи за мной больше. Понял?» Потом поворачивался спиной и сбегал с горы. А Саша стоял на вершине и плакал, хотел и не мог догнать отца – ноги врастали в землю.

Потом сон сниться перестал, но ощущение уходящего человека, которого ты не имеешь права догонять, осталось. И еще он запомнил острый ветер в спину, когда шел после маминых похорон в лес. Этот ветер как будто выгонял его. Ему как будто больше не было нигде места.

Поэтому, если от него уходили, он не мог, не мог догонять – даже если очень хотел.

***

Лита так и сидела в прихожей. Внутри была какая-то черная кислота. Самое страшное – это выбор. Особенно если ты его уже сделал.

Вдруг она вспомнила: в ящике, завернутые в бумажку, у нее лежали таблетки, которые давно дал ей на хранение Кремп. Она медленно, чтоб не плескать кислоту, подошла к своему письменному столу, вынула верхний ящик, вывалила все из него на кровать и стала шарить в куче вещей. Наконец нашла – в бумажку было завернуто штук десять маленьких таблеточек. Она пошла на кухню и методично запила каждую глотком воды, считая про себя «раз, два, три…», пока все они не кончились. И снова села в прихожей на стульчик.

Из оцепенения она вышла, когда у нее начало двоиться в глазах и стало сильно тошнить. Тут она испугалась. Почти на ощупь дошла до телефона, подняла его – он был разбит, он не работал. Какими-то остатками сознания она сообразила взять в прихожей баночку, в которую мама складывала двушки – Сергей Иванович завел такой порядок, все-таки какая-то польза от него была, – вывалила двушки и копейки на полку в прихожей, взяла несколько и вышла из квартиры, не закрывая дверь. Держась двумя руками за перила, она стала спускаться и так доковыляла до улицы. Там прямо напротив подъезда был телефон-автомат. Чудом она дошла до будки и набрала без ошибки Манькин номер. И когда Манька ответила, Лита из последних сил завопила в трубку:

– Манька, приедь ко мне. Можешь? Приедь ко мне. Пожалуйста…

– Где ты?

– Пожалуйста, – говорила Лита как заведенная. – Пожалуйста…

– Где ты? Дома?

– Рядом… В телефоне.

Манька была беременная на третьем месяце. У нее был ужасный токсикоз и куча проблем. Но когда она услышала, каким странным голосом Лита разговаривала в трубке, она, забыв про токсикоз, вылетела из дома, поймала машину и приехала к Литиному подъезду. Напротив Литиного дома была только одна телефонная будка. Манька побежала сразу к ней и обнаружила там Литу – та сидела на полу, завалившись на один бок и глядя перед собой открытыми глазами. Манька все поняла, выволокла несчастную за будку и сунула ей пальцы в рот поглубже. Видимо, в конечном счете именно эта процедура Литу спасла.

Когда приехала скорая, умная Манька не говорила ни про какие «колеса», которых, как она предполагала, нажралась Лита. Она рассказала какую-то придуманную на ходу историю про дядю с Дальнего Востока, который привез рыбу, она, Манька, есть не стала, а подружка поела, и вот ей стало плохо. Говорила она так убедительно, а врач на скорой был такой молодой, что они без всяких разговоров Литу увезли. Это потом уже разобрались, что к чему.

Лита слышала, как Манька разговаривала с врачом и плакала в скорой, но у нее не получалось пошевелиться. И в голове колотились всякие мысли: «Манька ждет ребенка, ей нельзя волноваться…Если я умру, я не специально... Пожалуйста, сделайте что-нибудь, чтобы я не умерла... Пожалуйста… Господи, я не хотела. Господи, я не хочу умирать, пожалуйста, пожалуйста…» Но сказать она тоже ничего не могла.

Запивая таблетки водой, она не думала о смерти. Ей просто надо было как-то быстрее забыть Лесника. Ну дура, дура, ну что с нее взять.

***

Литу довольно быстро и бесцеремонно откачали, пропустив через всякие промывания желудка и капельницы. Мама приехала и все уладила, чтоб никуда не сообщали и на учет не ставили. Через несколько дней Литу выписали.

На самом деле вначале, не признаваясь себе, она ждала Лесника. Все-таки девушки устроены очень странно.

Но на третий день в больницу приехал Федя. Через Маньку, ее друга и приятеля ее друга узнал, где Лита и что с ней. Он был старше Литы на десять лет и много чего понимал. И хотя они просто поговорили – почти ни о чем, – после его приезда она Лесника ждать перестала.

Из больницы ее никто не встречал, она ехала домой одна, стоя в переполненном автобусе на задней площадке и думая про странный разговор с санитаркой прямо перед выпиской.

Они сидели под дверью завотделения, Лите нужно было подписать какую-то бумажку, санитарке этой тоже нужно было к заведующей. И вдруг санитарка сказала:

– Что ж ты, боговерующая, такой грех чуть не сделала – отравиться хотела?

– Я? Я не хотела отравляться… А с чего вы взяли, что я верующая?

– Так ты вслух все молилась, когда тебя привезли – я ж дежурила тогда. Все говорила: «Господи, прости меня, Господи, прости меня…»

– Я так говорила? – опешила Лита.

– Ну да. Я думаю – вот бедная, грех такой чуть не сделала, – и санитарка посмотрела на нее очень строго.

И сейчас, трясясь в битком набитом автобусе, Лита подумала, что не умерла, потому что просила об этом. Ее пожалели.

Она стояла в толпе и смотрела на потолок – больше было некуда, кругом были люди. И вдруг через чьи-то плечи мелькнуло окошко. И она увидела в окошке кусок неба. И этот голубой кусок вдруг вселил в нее что-то, похожее на надежду. Даже какое-то предвкушение счастья.

Мама боялась, что у нее опять начнется это оцепенение, как полгода назад весной. Но ничего подобного – Лита в тот же день, как ее отпустили из больницы, поехала к Фредди Крюгеру. И началась у нее потрясающая, удивительная и невозможная жизнь.

А Лесник больше не позвонил ни разу, как она его и просила.

Часть II

Глава 10

***

Прошло почти полгода. По московским улицам стала дуть ветром весна. Такая весна бывает один раз в жизни, Лита это чувствовала. Смесь из эйфории и тоски.

Меньше чем через месяц после первой встречи они выступили на квартирнике. Потом Лита уже не считала, сколько раз и где они играли. Они мотались между Питером и Москвой, на квартирники иногда набивалось по сто с лишним человек.

В школе из-за прогулов у Литы начались проблемы. Но это волновало ее меньше всего. Так же, как и мамины стенания по поводу Литиного будущего. Так же, как и само будущее.

Вообще ей было всего семнадцать лет. Чтобы быть на уровне той жизни, в которую она ввязалась, ей необходимо было что-то с собой делать. Расти, что ли… Это было трудно и больно, и временами она доводила себя просто до исступления. Ко всему прочему Фредди Крюгер был довольно авторитарный человек. Временами замороченный. Временами просто невозможный.

Но, похоже, один из признаков гения – вокруг него иногда бывает много счастья. В это время у Литы довольно часто случались приступы переживания полноты бытия.

***

В самом начале Крюгер дал ей несколько листочков со своими стихами. Это были черновики, но написаны стихи были практически без зачеркиваний. Сразу, с ходу. Он так писал. Ощущение от стихов было такое же, как от музыки из золотого пространства. И эта музыка Литиных снов смогла, наконец, найти выход. Мелодия иногда появлялась у нее за полчаса. Иногда было достаточно одной гитары – она только успевала записывать аккорды, просто подбирала аккорды к тому, что уже давно, оказывается, родилось, только ждало этих стихов Фредди.

Потом он нередко что-то переделывал и менял. Он знал, как должно было получиться в конце. В это время Лите хотелось его убить. Ей почему-то казалось, что от того, что получится, зависит, может быть, весь мир. Когда они репетировали, она ужасно мучилась.

Но то, что делал этот человек, было необъяснимо. В результате в песнях как будто начинали звучать Литины сны, ее детская тоска и вся Вселенная.

Когда получалось то, что должно было получиться, – она могла петь из своего домика.

***

Фредди Крюгер жил в коммуналке. Соседом был полуглухой дед. Это спасало ситуацию – нередко они репетировали у него дома, днем, пока остальные - не глухие, к сожалению, - соседи были на работе. Второе место репетиций – их пускал к себе Федин друг, художник. У него была мастерская, где их не трогали, – видимо, еще не добрались.

У Феди была какая-то своя логика и свои отношения с жизнью, часто совершенно непонятные Лите. Например, у него была очень странная личная жизнь. Не в смысле постели – тут у него все было как раз очень конкретно. У него были разные девушки, которые сменялись довольно часто. Хотя и здесь была странность – девушки как на подбор все были какие-то дуры. По крайней мере, Лите так казалось. Хотя сам Крюгер был очень умный и цитировал иностранных поэтов в оригинале. Оказалось, что он учился на филфаке, потом его оттуда выгнали.

Странной была его просто жизнь. Быт. С бытом у него были особые отношения. Официально он нигде не работал. Собирал бутылки, работал курьером, иногда даже разгружал вагоны. Иногда что-то кому-то переводил. Даже, очень редко, занимался репетиторством. При этом мало-мальское благополучие вообще как будто не имело для него значения. Лита с удивлением узнала, что у него были жена и ребенок. Жена, правда, ушла от него пару лет назад.

В том, что не касалось его песен, он был заурядный, даже неинтересный человек. С ним не очень получалось просто поговорить за жизнь.

Но однажды он вдруг сказал Лите:

– У меня постоянно ощущение, что я дорогой одеждой вытираю помои.

– Так ты скоро дойдешь до ручки, – ответила она.

– Я уже давно дошел. Но я рад, что мои песни поешь ты.

***

Он был маргиналом, изгоем общества. И хотя призрак перестройки уже бродил по СССР, Фредди был вынужден как-то справляться со своей маргинальностью. Вот Кремп, например, тоже был маргиналом, но существовал в этом органично. Фредди Крюгеру это было трудно. Похоже, отсюда были и бесконечные бабы – надо же как-то чувствовать, что ты вообще живой.

Лита интуитивно считывала эту его тоску изгоя. За нее Фредди Крюгер был ей даже ближе, чем за музыку. Сама она не успела еще вкусить плодов выбора пути «не как все». У нее был только опыт школьного изгнанничества. Да, еще психушка. Но это были мелочи. По счастью, она еще не выясняла отношений с обществом и историей. Ей хватало того, что она постоянно выясняла отношения с собой.

***

Время было уже не такое острое, как несколько лет назад, когда с концерта могли сразу увезти в кутузку. Хотя с милицией они иногда сталкивались. По счастью, для Литы это каждый раз проходило безболезненно. Однажды они играли на какой-то старой большой даче – почему-то нагрянули менты, Федю и еще пару человек увезли, отпустили лишь на следующий день. Лита хорошо запомнила, как Крюгер, когда только появились люди в сером, сказал Кларнетисту: «Ребенка только им не отдавайте».

Ребенком он называл Литу. Обижаться на него за это было бесполезно.

***

Иногда она ночевала в каких-то странных квартирах, или у Феди, или еще у кого-то из своих новых знакомых. Но жила она только с музыкой. По поводу нее было как будто негласное табу. После одного выступления в Питере, которое перетекло в чей-то день рождения с заливанием портвейном, Лита слышала, как хозяин квартиры, разговаривая с Фредом, спросил:

– И с кем спит ваша солистка?

На что тот ответил:

– Она – эльф. Спит одна. В кроватке из цветов.

Временами ей правда начинало казаться, что она эльф.

***

Откуда у нее брался драйв – это было загадкой. Она могла превращаться в мышку, которую никто не замечал после концерта, могла сидеть в углу с книжкой во время грандиозной попойки, патологически избегала всяких знакомств. Она изменялась, только когда брала в руки гитару. Из тормоза превращалась в человека, способного довести людей до экстаза.

Когда кто-то спросил Крюгера, за что он так проникся к Лите, тот ответил:

– За интонации.

***

Бытовые и незначительные картинки той жизни почему-то вспышками застряли у нее в памяти. Например, они сидят у Фреда на кухне. Вокруг царит сигаретный дым и восхитительный бардак, который никого не напрягает. Ударник Митя, толстый и добрый, лежит на топчанчике. Митя, когда пьяный, стучит божественно. Когда трезвый, попадает мимо. Сейчас он в переходном состоянии.

Лита сидит на этом же топчанчике с ногами и читает самиздатовского «Властелина колец», которого дал ей Кларнетист.

Митя своей лохматой головой лезет ей в машинописные листы «книжки», Лита, не отрываясь от Фродо, отодвигает его голову. Митя жаждет общения.

– Сестренка, – говорит он, – вот откуда у тебя этот блюз, а? У тебя есть родственники в Африке? Нельзя просто так уметь хрипеть как черная. Откуда этот блюз, а?

Кларнетист входит в кухню с видом сомнамбулы, играя на флейте.

Митя снова лезет головой в Средиземье:

– Не читай это. Там все будет хорошо. Там все победят. А тут всем плохо… А вот откуда у тебя этот термоядерный блюз, а?

– Митя, отстань от ребенка, – говорит Крюгер, который сидит тут же, со взглядом шамана перебирая аккорды на гитаре.

Кларнетист, продолжая играть, выходит из кухни.

– Это термоядерный ребенок, – говорит Митя, с блаженной улыбкой глядя в потолок. – Сестренка, где ты хранишь эту свою энергетику, а?

– Все там же, – отвечает Лита, не отрываясь от книги.

Митя хохочет. Крюгер загадочно улыбается. Лита наконец поднимает голову и смотрит на них удивленно. Похоже, каждый из них имеет в виду что-то свое.

***

Однажды Кларнетисту на неделю кто-то одолжил синтезатор. Лита всю неделю не отходила от этой штуки. Спала рядом с ним. После этого даже Кларнетист вынужден был признать, что она сумасшедшая.

Когда они первый раз увиделись у Крюгера, Кларнетист смотрел на нее, как смотрят на насекомое в чае (Лита так тогда подумала). Когда Лита открыла рот и спела, то заслужила от него одно слово: «Круто». Это была высшая похвала.

Кларнетист учился в консерватории и мог играть, кажется, на всем, во что можно было дуть. При этом он был из семьи с папой-дипломатом и в детстве жил с родителями за границей. Он любил про это рассказывать, Лита любила про это слушать. Она ведь умела слушать. Непонятно, на чем они больше сошлись – на музыке или на этих рассказах.

Вообще, когда она разговаривала с Кларнетистом, ей приходили в голову всякие интересные мысли. Например, если она испытывает восторг и приступы полноты бытия – значит, это должно быть где-то изначально? Должен быть первоисточник?

***

В феврале Лита крестилась. Креститься она поехала с Манькой за компанию. Манька к тому моменту уже успокоилась по поводу своей беременности, повеселела и ходила животом вперед.

За два дня до крещения Лите приснился сон – церковь, и в ней сделан эскалатор, обычный длинный эскалатор, как в метро. Она одна ехала вверх. А навстречу ей ехало много людей. Лита знала, что все они ехали с крещения – у них были какие-то удивительные лица. Они все ехали вниз, а она одна на пустом эскалаторе – вверх.

***

Они приехали к храму на час раньше – Лита как всегда все перепутала. Манька, несмотря на свое почтенное состояние, совершенно не изменилась. Она забралась с ногами на лавочку в скверике перед храмом, потому что само сиденье было мокрым, и достала из сумки роман про любовь.

– У меня тут очень клево, – сказала она, уткнувшись в книгу.

Интересно, Маньке не хватало любви в обычной жизни, чтобы так вбиваться в роман?

Лита молча сидела рядом и разглядывала деревья.

Но во время крещения Манечка была очень серьезной, не присела ни разу, несмотря на седьмой месяц, и в конце даже заплакала.

Священник, который их крестил, уже после вдруг грустно сказал, глядя на Манькин живот:

- А у меня дочка – ваша ровесница. Уехала вот с каким-то художником…

И вздохнул. Лита не удержалась, вздохнула вместе с ним.

После крещения она ехала в метро на эскалаторе и чувствовала – через куртку – запах мира, которым ее мазали.

Потом проводила Маньку и поехала одна на ту крышу, где они последний раз были с Лесником.

Внизу было уже почти темно, но когда она вылезла наверх – заорала от восторга. Здесь, над самым горизонтом, над домами и всеми обитателями серого города сияла огромная розовая полоса. Лита стояла на крыше, как на башне Бальмонта, и смотрела на этот след от солнца.

Первый раз в жизни у нее было ощущение, что ее домик расширился до неба. До всего мира.

***

В начале марта Лита познакомилась с Фединым сыном. Фединой жене нужно было лечь

в больницу, и на четыре дня она оставила ребенка у папы.

Лита заехала к Крюгеру за какой-то ерундой – а там оказался Егорка. Он первый стал ей что-то рассказывать, Лите оставалось только к нему проникнуться.

Ему было почти пять лет – то есть столько же, сколько племяннику Лесника. Лита вдруг вспомнила, как Лесник сказал про племянника – «как будто младенец Христос у нас поселился».

В общем, четыре дня она гуляла с ребенком в парке, читала ему, играла в прятки и даже что-то готовила – кашу, например, варила первый раз в жизни. Домой она уезжала только ночевать. Фредди, похоже, был ей благодарен. Сам он как-то участвовал в жизни своего сына, но без энтузиазма.

На четвертый день, когда Лита вернулась с Егоркой из парка – они ввалились в квартиру все в снегу, – к ним в прихожую вышла женщина.

– Мама! – заорал Егорка.

Лита тогда в первый раз увидела бывшую Федину жену. Она была очень худая и очень красивая. Обняла заснеженного сына.

– Ну что, едем домой? – спросила она.

– Давай Литу возьмем? – попросил Егорка.

Лита и Федина жена рассмеялись.

Потом Федина жена стала собирать Егоркины вещи. Лита молча на все это смотрела.

– А где Фред-то? – наконец спросила она.

– Не знаю, – ответила его жена. – Как он вообще?

Что Лита могла на это сказать?

– По-разному.

– А ты – Лита? – вдруг спросила Федина жена. – Про тебя все говорят.

– Да? – тупо спросила Лита. – Кто – все?

Федина жена не ответила. Продолжала собирать вещи. Потом как-то странно посмотрела на Литу. Хотела что-то сказать. Но почему-то не стала. Хотя было же очевидно, что Лита вне этой череды Фединых девиц. И Лите показалось, что эта женщина все еще любит его. Или не его уже, а то пространство, которое он создавал вокруг себя.

Конечно, быть Фединой женой невозможно.

А Егорка перед уходом вдруг крепко обнял Литу и сказал: «Люблю тебя…» Это было первое в жизни признание в любви, которое Лита услышала.

***

Все у них получалось из какофонии, бардака и творческого безумия. На одном из первых выступлений в каком-то приличном месте вроде ДК они так разошлись, что сломали стойку от микрофона.

Тогда у них был еще блаженный акустический состав. Лита, открыв рот, слушала, как звучат вместе баян и виолончель. Крюгер умел соединять несоединимое.

И ведь ничего почти не сохранилось от того короткого периода с Литой. Никаких записей. Это осталось только в памяти тех, кто видел и слышал.

***

Лита, как ни странно, полюбила тех, с кем она играла. Это был ближний круг. С ними было не страшно жить. И не было того, чего она больше всего боялась. Как это называлось… Потерять себя? Этого не было.

Еще был круг дальний. В нем были какие-то музыканты, диссидентствующие поэты и художники, были голубые и те, кто любил женщин… Какие-то толпы людей, которые проходили мимо Литы. Но все это было на поверхности. А она часто забивалась в глубину, в угол. Сидела там, как птичка на веточке. К этому все привыкли, ее никто не трогал. Вокруг что-то происходило, какая-то суета и жизнь, а она забиралась в свой домик.

Там хорошо было думать. Для нее вдруг открылось столько всего, о чем можно было думать часами.

Еще она думала там про Лесника.

***

Вообще она думала про него везде. Сначала она считала, что забудет его. Потом обнаружила, что это не получается. Что-то о нем болело у нее почти все время. Иногда отпускало. Потом с новой тоской возвращалось.

Она вспоминала о нем в самых неожиданных местах. Например, на эскалаторе. Ведь это он научил ее, когда они ехали вниз, задирать голову, чтобы лицо было параллельно потолку, и смотреть на этот потолок. И тогда появлялось ощущение, что ты летишь.

Лита проделывала этот фокус всегда, когда стояла на эскалаторе. Однажды она все-таки потеряла равновесие и упала.

Он же говорил ей, что надо держаться за поручень.

***

Так вот, о Леснике она думала чем дальше, тем больше. В какой-то момент ей пришлось даже себе признаться, что все, что она делает, делает для него. Что она давно уже смотрит на мир его глазами. Обо всем, что происходит, она думает: а что бы он про это сказал? А какой был бы у него взгляд, когда бы он это увидел?

Иногда ей снилось, что она просит у него прощения. Но никогда она не видела, простил он ее или нет.

Все, что у нее осталось в память о нем, – это шрам на руке и иконочка Богородицы с голубыми глазами.

В какой-то момент тоска по Леснику заставила ее приехать к его дому. Она знала, что не сможет подняться к нему. Может только подержаться за ручку двери в его подъезде. Это была единственная возможность дотронуться до него. Ведь он тоже прикасался к этой ручке. Она стояла и чувствовала, как металл в ее руке становится теплым.

Потом просто смотрела на его окна. Там горел свет.

***

Непонятно, что грело ее все эти месяцы. Может быть, мысль, что она вернется к Леснику?

Станет другой и вернется. Какой другой она хотела стать для него? Она не знала.

Еще она никак не могла понять одного. Она вытянула счастливый билет делать то, что всегда хотела. Вокруг были потрясающе интересные люди. А ее сердце выбрало человека, которому, казалось, нужен был только его лес.

Наконец она поняла, что больше так не может, иначе она задохнется. Она должна к нему придти. И что сделать? Побиться головой об стенку? Может, это поможет, и он наконец скажет ей, что она ему нужна?

Не важно. Надо просто придти. Прыгнуть в воду. И пусть там будет Леночка, Снегурочка… плевать.

И Лита решила: когда в Москве начнется настоящая весна, она пойдет к нему. Просто так. Иначе она задохнется.

Глава 11

***

И вот в московские переулки пришла настоящая весна. Лита шла из школы и дышала этой смесью из эйфории и тоски.

Придя домой, она обнаружила, что у них в гостях мамина подруга Лариса. И Лита - небывалое дело – села с мамой и Ларисой обедать. Весна была всесильна.

Мама с Ларисой ели и болтали, Лита молчала. И вдруг Лариса среди потока болтовни спросила:

– Слушай, а как там Катин племянник?

– Чей?

– Ну, Кати, которая мне билеты в Анапу доставала. Ты в тот раз говорила, что у ее племянника рак.

– А... Она давно заезжала, лекарства заказывала. Да, говорила, рак, операцию ему делали. Но все как-то плохо. Представляешь, парню двадцать лет.

– Да, – многозначительно ответила Лариса, – болезнь никого не щадит.

Она мельком глянула на Литу, хотела еще что-то спросить у мамы, но вернула взгляд к Лите:

– Лидка, ты че такая бледная?

Мама тоже посмотрела на нее:

– Да. Ты заболела?

– Она много курит и мало спит, – вставила Лариса. – Это сказывается у девушек на лице.

– Что ты сказала? – наконец выдавила Лита. – Что у племянника Екатерины Георгиевны?

***

Это был какой-то разрыв сознания. Обрыв пространства, как у разведенных мостов.

Вечером Лита зашла к маме в комнату.

– Екатерина Георгиевна заказывала у тебя лекарство?

– Да...

– Я завтра зайду к тебе на работу за ним. Мне нужно его увидеть.

– Кого?

– Ее племянника. Мне нужно его увидеть.

Ночью Лите снились кошмары. Ей снился Лесник без ног.

***

На следующий день Лита стояла с лекарством перед дверью Лесника. Она старалась себя убедить, что ничего особенного не происходит. Она просто принесла лекарство.

Какой-то лекарственный роман…

Она не могла позвонить минут десять.

Может, там прекрасная Снегурочка с косой? Или… Ну что там еще может быть?

Наконец она позвонила.

Не открывали довольно долго. Потом послышались шаркающие шаги и кашель. Наконец дверь открылась. За дверью стоял Лесник. Ноги были на месте. И вообще он вроде не изменился. Хотя здесь было мало света.

– Я принесла лекарство, – быстро сказала Лита, выставляя коробку как белый флаг.

Он смотрел на нее и ничего не отвечал. Лита приготовилась ко всему. Был полумрак, поэтому плохо было видно, сколько там и каких чувств отразилось на его лице. Наконец он отстраненно сказал:

– Привет, – и отодвинулся, пропуская ее.

Лита вошла в прихожую, он включил свет, но дальше не собирался, похоже, ее приглашать. Она потопталась на месте, потом посмотрела ему прямо в лицо. Нет, он не изменился.

– Вот, – она протянула коробку.

– Тетя мне не говорила, что кто-то принесет лекарство.

Повисла пауза.

– Сколько денег нужно отдать? – наконец спросил он.

– Там на коробке написано.

Он взял у нее эти злосчастные таблетки, даже не коснувшись ее руки. Коротко сказал:

– Сейчас, – и пошел на кухню.

Не было его довольно долго. Наконец он снова вышел, протянул ей деньги.

– Здесь без сдачи.

Лита подставила руку.

– И еще мелочь.

Бац.

Мелочь просыпалась, когда он пересыпал ее Лите в руку. Она никогда не отличалась ловкостью.

– Эх.

Лита села на корточки и стала ее собирать. Собирала целую вечность.

Наконец она поднялась. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на нее. И Лита прямо физически почувствовала, что вокруг него какое-то безвоздушное пространство. Через которое вообще не пробиться.

– Саш, – сказала она, не решаясь назвать его Лесником. – Можно я пройду?

Он ответил, но не сразу:

– Проходи.

И пошел на кухню.

– Ты один? – спросила она, быстро сняв куртку и ботинки и входя за ним. Он зажигал газ, ставил чайник на плиту.

– Нет, у меня тут полный дом гостей, – ответил он, показывая на пустые табуретки.

При дневном свете от окна было заметно, что вид у него все-таки больной. И жуткие синяки под глазами. И глаза вообще какие-то не такие.

Возле мойки стояла старушечья палка.

– Как ты поживаешь? – бодро спросила она.

– Хорошо, – в тон ей ответил он. Повисла пауза. Потом он добавил: – То есть никак. А ты?

– Я? – Лита помолчала. – Я не знаю…

Надо было что-то спросить.

– А ты работаешь все там же?

– Нет, я уволился.

– А учишься? – уже без энтузиазма спросила Лита.

– Нет, я взял академ. Я уезжаю через неделю.

– Уезжаешь? Куда?

– Домой, в Свердловск.

– Надолго?

– Навсегда.

– Да?

Лита замолчала, пытаясь понять, что он только что сказал. Потом, когда до нее дошло, она наконец посмотрела ему прямо в глаза и спросила уже совсем другим тоном:

– Как это ты уезжаешь?

– Обыкновенно, на поезде, – он отвел взгляд.

«Он врет», – подумала Лита. И почувствовала какое-то нехорошее отчаяние.

– Ты врешь, – сказала она.

Он удивленно на нее посмотрел и спокойно ответил:

– Нет.

Лита помолчала, помолчала, потом не выдержала:

– Поедешь исполнять свою мечту жить в лесу?

– Нет, – ответил он, – хочу сдохнуть на родине.

Чайник закипел, из носика повалил пар, но Лесник не снимал его с огня.

Он вдруг с трудом, медленно стал говорить:

– Что ты еще хочешь у меня спросить? Как я себя чувствую? Хреново. Что я буду делать дальше? Лягу в Свердловске в больницу, сестра договорилась через знакомых с каким-то там онкологом. Почему я не уехал раньше? Искали этого врача. Просто так же у нас нельзя ложиться в больницу… Что еще тебя интересует? Ты ведь пришла, потому что узнала, что у меня рак. Так? Тетя же трещит на всех углах, какое ее постигло несчастье. Одни после этого делают вид, что все окей, при этом стараются со мной не общаться. Другие бегут исполнять свой последний долг…

– Когда ты заболел? – перебила его Лита.

– Не знаю. В больницу первый раз попал в начале зимы. Про рак узнал недели две назад.

– Ты выходишь на улицу? Там весна…

– Нет.

– Может быть, нужно что-то купить? Продукты?

– Нет, спасибо.

– Может, куда-то съездить? За документами там…

– Нет, не нужно.

– Можно, я приду еще?

– Зачем?

Он сел на табуретку. Было видно, что ему тяжело стоять.

– Лесник, – сказала Лита, глядя на него. Она поняла, что полгода назад закрутила у себя какой-то кран, и теперь он потихоньку откручивался.

У него изменился взгляд.

– Наверное, тебе нужно идти, – вдруг сказал он.

– Нет, я не хочу, – неожиданно спокойно ответила Лита. – У тебя чайник уже весь выкипит сейчас, а я хочу чаю.

Он встал, снял чайник, наткнулся на старушечью палку.

– А я вот хожу с палочкой, – вдруг сказал он с вызовом. – Вот, – и помахал палкой перед ней.

– Очень страшно, – отозвалась Лита.

Он снова сел напротив и вдруг спросил:

– А что там твои музыканты? Федя? Система? Кремп? Фак, драг, автостоп?

Лита рассмеялась.

– С Фредди Крюгером все хорошо. Без фака и драга, если тебя это интересует, – добавила она. – Ты мне чаю дашь?

– Да, извини…

Неуверенными какими-то движениями взял чашку, налил заварку, кипяток, достал печенье. Все он делал медленно. Поставил это перед ней, сел. Лита молчала. Он вдруг сказал:

– Знаешь, я каждый день вспоминаю твою фразу про то, что никто никому не нужен.

Лита посмотрела на него. Много бы она отдала, чтобы вернуть все на полгода назад.

– Знаешь, – продолжал он, – я зимой еще, когда работал, сделал халтуру, купил магнитофон… И слушал твою кассету почти каждый день.

Лита молчала.

– На самом деле хорошо, что все так вышло. Иначе бы я думал, что ты ушла, потому что рак. А так – музыка. Это святое. Ты все сказала. Я тебя понял. А ты…

В это время в дверь позвонили. Лита вздрогнула.

Лесник медленно встал, взял палку и пошел, опираясь на нее.

Лита вышла за ним в прихожую.

– Я приду завтра? – быстро спросила она.

Он не ответил. Постоял секунду, потом открыл дверь.

Это была соседка.

– Саш, – сказала она, – я Пашку на полчасика оставлю у тебя? Мне на почту надо сходить.

– Конечно.

– Я через пять минут его приведу, сейчас, Саш, спасибо.

Он закрыл дверь. Повернулся к Лите.

– Ну вот, – и замолчал. Они постояли так немножко, вдруг он странно улыбнулся

и сказал: – Знаешь, как-то я оказался не готов к такому повороту событий. В смысле, что я могу заболеть.

И снова замолчал. Они стояли друг напротив друга. Лита смотрела на него – и видела человека, который жил за стеклом в безвоздушном пространстве. Беспомощного человека, который сломал в лесу свое дерево. Вдруг очень ясно она почувствовала, что с ним было все это время. И когда она это почувствовала, она подошла к нему и обняла его. И заполнила пустоту.

И дурацкое стекло исчезло.

Она в жизни никого не утешала, это было как-то невозможно сделать, это было неловко. Но не сейчас.

Он замер сначала, потом обнял ее в ответ. Потом заплакал. Он старался всячески скрыть это, но Лита все прекрасно чувствовала.

Они стояли так, пока в какой-то момент Лита не поняла, что у него нет сил стоять. Они не сговариваясь сели прямо на пол в прихожей.

С пола прихожая казалась огромной, где-то далеко была вешалка с зонтиками. И, сидя посреди ботинок и сапог и глядя на зонтики, Лита сказала:

– Лесник. Я тебя люблю.

Она в первый раз в жизни произнесла эти слова вслух. Вообще. Ну вот так получилось.

В семье у них было не принято говорить о любви. Ее удивляло, что Манька в конце телефонного разговора всегда говорила: «Целую, люблю тебя, мамулечка»… Когда какое-нибудь слово произносишь в первый раз, оно непривычно. Как будто на иностранном языке.

Лита наконец оторвала взгляд от зонтиков и посмотрела на Лесника.

У него были уставшие и больные глаза. Цвета зимнего моря. Сейчас в них было концентрированное счастье.

В дверь затарабанили. Соседский внук пришел в гости.

***

– Дясаша, я сказку у тебя посмотрю? – сказал соседский внук, пробегая сразу в комнату. – Сейчас идет.

Лесник включил ему в комнате телевизор и вернулся к Лите – она стояла на кухне около подоконника.

– Помнишь крышу? – спросила Лита, когда он вошел.

– Еще бы.

Лита сделала к нему два шага.

– А ты не боишься… – начал он.

– Ты совсем уже… – сказала Лита тихо, подходя к нему совсем близко и закрывая глаза.

***

Уже стемнело почти на улице. Они целовались, потом просто сидели на полу и говорили. Непонятно, что было важнее. Соседский внук смотрел за стенкой про царевну Несмеяну.

***

– Почему ты ушла?

– Потому что я тебе не нужна была.

– С чего ты это взяла?!

– Ну ты же мне никогда не говорил, что нужна.

– А разве ты этого хотела?

– А разве нет?

– А если бы я тебе это сказал, что-то бы изменилось?

– Я не знаю…

– Я знал, что рано или поздно ты исчезнешь. Уйдешь в эту свою другую жизнь с головой. А я не мог от тебя услышать «нет». Хотя в результате так и получилось. Ты сказала все… Я тебя понял.

***

– Я видела тебя со Снегурочкой.

– С кем?!

– Это был знак.

– Лита, ты о чем?

– Это была такая прекрасная девушка с косой.

– Девушка с косой – это, конечно, актуально для меня сейчас.

– Лесник, я серьезно!.. Очень красивая. В белой куртке и шапочке…

– Вот, я же говорю, еще и в белом…

– Вы шли с ней куда-то. Это был знак.

– Что?.. Вообще у нас была на работе одна девушка с косой. Она живет со мной в соседнем доме. Она, кстати, замужем. А при чем…

– Лесник, знаешь, самая главная правда, которую ты мне сказал, – что я просто дура.

***

– Помнишь, мы лазили на крышу у меня на работе? Ты еще тогда намазалась зеленкой.

– Конечно.

– Тогда я понял, что пропал.

– Тогда?!

– Да.

– Все дело было в зеленке?

– Конечно, в чем же еще.

– Надо мной потом в школе долго издевались. Видишь, я не зря терпела.

– Но потом я понял… Как там… каждый – кузнец своего счастья? Ну вот, я не кузнец.

***

– А что твоя Леночка? Я помню, речь шла про какую-то Леночку.

– Не было никакой Леночки. Это тетя хотела, чтоб была.

– Не было? Совсем?

– Леночка – это моя сотрудница, плюс мы с ней вместе учились в институте. Она даже приходила один раз к нам сюда. Звонила мне регулярно. Потом, к счастью, нашла себе нормального кавалера. Все это уже сто лет назад было.

– Ну, ты ей нравился.

– Ты откуда знаешь?

– Я видела ее у тебя на работе. Помнишь, я к тебе заходила?

– Конечно. Я тогда так офигел, что ты пришла…

– Да? А по тебе было совсем не заметно, что ты офигел.

***

– Ты не разлюбила свой рок-н-ролл?

– Нет. И ты этому рад? Только честно.

– Да… Честно.

– Почему?

– Иначе я подумал бы, что это не ты.

***

– И почему ты не звонил?

– А что бы я сказал? Привет, у меня рак?

– Да.

– И дальше пригласил бы тебя на свои похороны?

– Дясаш, сказка кончилась, можно я еще что-нибудь посморю? Можешь мне переключить? – спросил соседский внук, входя в кухню.

Лесник пошел переключать ему телик. Потом вернулся к Лите.

***

– Мне иногда кажется, что я вообще здоров. Что я все это придумал. Что я могу встать и пойти, жить обычной жизнью. Работать…

– У тебя температура? – спросила Лита, прижимаясь лбом к его лбу.

– Да, кажется.

– Высокая?

– Не знаю. Я выкинул градусник.

– Можешь мне сказать, насколько все серьезно?

– Я не знаю. Правда, не знаю. Мы все надежды возложили на этого онколога из Свердловска.

– Но в Москве же лучше врачи…

– Не знаю. Те, с кем я сталкивался, – вряд ли.

– Почему ты кашляешь?

– Это бронхит… наверное.

– У тебя что-то болит?

– Лита, какая разница?

– Пожалуйста…

– Ну, почему-то болит спина.

– И все?

– Да.

– Кажется, что у тебя вообще нет сил.

– Может быть. Но сейчас гораздо лучше. Раньше мне казалось, что проще умереть, чем дойти до кухни и попить воды.

– Ну ты же лечишься?

– Как бы да.

– Как бы?

– Сначала я лежал в одной больнице. Потом в другой. Потом в реанимации, после операции. Там все было как-то совсем плохо. Сначала меня лечили от одного. Потом от другого. Во второй больнице, там, где реанимация, вообще был дурдом…

– Лесник, а кто-то приходил к тебе? Ухаживал за тобой?

– Тетя… Помнишь, ты сказала, что каждый получает столько, сколько он стоит. Ну вот, все правильно. Да, потом тетя сдалась. У нее гипертония.

– Поэтому ты должен уехать?

– И поэтому тоже. Сестра нашла какого-то врача в Свердловске, какое-то светило. Возможно, надо будет делать химию. На химии должен присутствовать кто-то из родственников. Тетя не может, у нее гипертония. Сестра не может, она должна рожать второго ребенка. Извини, я не могу связно рассказывать...

– Саша, привет! – раздался вдруг из прихожей голос Екатерины Георгиевны. Она вернулась с работы.

Они вздрогнули оба. Лита быстро встала с пола. Лесник остался сидеть.

Тетя вошла в кухню.

– Здравствуйте, – очень вежливо сказала Лита. – Я принесла лекарство.

Повисла пауза. Тетя переводила взгляд с Лесника на Литу и обратно.

– Добрый вечер, – наконец ответила она.

– Деньги я отдал.

– Ну, я пошла, – пробормотала Лита и быстро ушла в прихожую.

Лесник поднялся, вышел за ней.

– Я приду завтра, после школы, – сказала она тихо и выскользнула за дверь.

***

Лита ушла, чтобы четыре часа ходить потом по московским лужам. Она не поехала, как обычно, к Феде, позвонила из автомата, сказала, что не приедет, и повесила трубку. Без объяснений. Бродя по улицам, она начала потихоньку возвращаться в реальность.

То есть, получается, пока она жила на вершине Эвереста, он лежал в реанимации.

Один. Все это время он был один. Больной. Все это не укладывалось у Литы в душе.

Ей хотелось вернуться и лечь у него под дверью. До завтра провести это время так.

Глава 12

***

На следующий день ко всему прочему Литу вызвали на педсовет в школе. Директор, завуч, еще кто-то из гороно. В общем, все, кого нужно бояться. Лите было все равно. У нее на дверях, на доске, даже на асфальте под окном было написано светящимися буквами «Лесник». Больше она ни о чем не могла думать. Вела себя на этом педсовете так, как будто она тут ни при чем.

– Конец третьей четверти выпускного класса, – сказала директриса. – У Литовченко три двойки в четверти – математика, физика, литература. Прогулы, ненаписанные контрольные, ненаписанные сочинения. Что мы будет делать?

И тут за Литу вступилась классная, Зинка.

– Мы с Лидой говорили, – сказала она. – У нее были сложные семейные обстоятельства...

Лита с удивлением на нее воззрилась. Когда это они говорили? Зинка ответила ей таким взглядом – мол, попробуй только что-нибудь возрази.

– ...Лида в каникулы все наверстает. – Снова взгляд на Литу. – Она возьмет все задания, все контрольные, напишет все сочинения. Она умная девочка, все сможет наверстать…

В общем, ее отпустили. В коридоре ее догнала Зинка:

– Литовченко, – сказала она, – твой последний шанс.

– Спасибо, – ответила Лита. – У меня, правда, на каникулы были планы поинтереснее.

– Твой последний шанс, – ледяным тоном повторила Зина. – Или хочешь кончить школу со справкой вместо аттестата?

***

После школы Лита, не заходя домой, поехала к Леснику.

Но как будто не было вчерашнего дня со всеми объяснениями. У него снова был взгляд беспризорника, сына дворничихи. Он снова был в себе. Как черная дыра, которая сама себя съела. Человек, у которого все связи с внешним миром порваны. Тотальное одиночество, как в Литином питерском сне.

Он чертил какой-то чертеж.

Когда Лита почувствовала, сколько там всего стоит за его молчанием, ей больше всего захотелось впасть в ступор. Но сейчас она не могла заморозиться. Лесник был один. Ему было плохо. И ко всему прочему он уезжал.

– Меня выгоняют из школы, – сообщила она радостно. – Единственный выход – все каникулы, которые начнутся с понедельника, кучу всего сдавать.

Он отвлекся от чертежа и мрачно на нее посмотрел. Потом сказал:

– У меня есть почти неделя. Если там физика или математика, могу попробовать что-нибудь посмотреть. Тетя всю эту неделю будет работать.

Есть! Один - ноль.

– Спасибо! Что она вчера сказала, кстати?

– Я не помню.

Да, похоже, ничего хорошего. Один - один.

– Может, прямо сейчас начнем? – бодро спросила Лита, усаживаясь и раскладывая учебники.

Он ничего не ответил, потом отбросил свой карандаш, сел, взял подсунутые Литой книги и тетради, стал внимательно смотреть. Она сидела рядом, не сводя с него глаз. Он так погрузился в эти ее тетрадки, что можно было на него уставиться.

– Лита, – в какой-то момент он оторвался от тетради и даже почти улыбнулся, два - один. – Я так не могу сосредоточиться.

– Почему? – наивно спросила Лита.

– Потому что у меня и так мозги не работают.

Это два - два или три - один?

Он стал снова смотреть в учебники, тетради, смотрел на Литину пару за самостоятельную, трояк за домашку, хмурился, потом вдруг отложил тетради и как-то невнятно сказал:

– Нет, я, наверное, не смогу.

Вот тебе раз. То есть два - три.

– Почему? – упавшим голосом выдавила Лита.

Он не ответил, медленно встал и вышел из комнаты.

Лита сидела, сидела, потом поплелась за ним. Он стоял на кухне, смотрел в окно.

– Ты уверена, что не должна быть сейчас в другом месте? – вдруг спросил он, не отрываясь от окна, когда она вошла.

Елки, откуда он все знает? Да, она должна была сейчас быть у Фреда.

– Ты за ночь успел чего-то себе надумать, да?

Он промолчал.

– Хочешь, – вдруг резко сказала Лита, – чтобы я ушла и не мешала тебе тут утопиться в твоем одиночестве? А вот хрен тебе. Я буду тут сидеть.

Она вернулась в комнату, села за стол. У нее была дурацкая привычка, когда она сильно волновалась, раскачиваться на стуле. И в тот момент, когда он входил в комнату и хотел что-то сказать – что-то тяжелое, Лита это почувствовала, - она как раз качнулась назад, и тут стул под ней сломался и она полетела спиной на пол, по дороге головой ударившись о спинку кровати.

Этот стул их спас.

Потому что Лита упала и захохотала, хотя было очень больно. Лесник кинулся к ней.

– Господи, ты ударилась?

Лита смеялась, лежа на полу, и не могла остановиться.

– Это французская кинокомедия, – говорила она. – Я не буду вставать. Я хочу заниматься с тобой математикой. Ма-те-матикой. А стул сломался. Придется заниматься на полу… – и она хохотала. Это было похоже на истерику.

Лесник постоял немного, глядя на нее – и лег на пол рядом с ней. Потом обнял ее.

От этого, конечно, Лита быстро притихла. Только сказала:

– Я не уйду. Даже не пытайся меня выгонять.

***

В принципе, лежать здесь было удобно – ковер был мягкий. Они лежали рядом на полу, настольная лампа светила в потолок.

– Знаешь, кто мы? – наконец спросила Лита.

– Космонавты, – вдруг серьезно ответил он.

– Правда?

И Лита стала смотреть на свет от лампы на потолке. Действительно, они одни в космосе. Рядом, с той стороны, где нет Лесника, на расстоянии вытянутой руки уже начинается вакуум. Никого нет.

Похоже, она начала заражаться его тотальным одиночеством.

***

– Сегодня тетя разговаривала с сестрой. Знаешь, что сказала Юлька? – спросил Лесник, глядя в потолок. – Она сказала: почему вообще каждый раз, когда я должна рожать, случается какая-нибудь беда?

– Беременные женщины невменяемые, – отозвалась Лита.

– Но она права… Интересно, если я умру, меня будет кто-то хоронить, или я останусь в морге в холодильнике? Ты не знаешь, что вообще делают с трупами, которые никто не забирает?

– Лесник, ты тоже невменяемый. Что ты несешь?

– Знаешь, получается, что чтобы ты ко мне пришла, я должен был заболеть. Я согласен на такой расклад. Но только если я умру – какой во всем этом смысл?

– Что ты заладил, что умрешь? Кто тебе сказал, что ты умрешь?

– Мне иногда кажется, что я уже умер. Если ты ни в ком не отражаешься, то тебя как бы нет. Это как зеркало. Знаешь, что когда нет человека, который смотрит в зеркало, то в зеркале тоже ничего нет?

– Да? – Лита села. – Я никогда об этом не думала… У тебя есть зеркало? Я хочу проверить.

Он рассмеялся.

– Лита, ты ужасно смешная.

Она снова легла рядом с ним на пол. Так было спокойнее.

– А знаешь, из чего состоит человек? – вдруг спросил он.

– Из воды… – отозвалась Лита.

– Нет, из страха.

– Что?

– Из страха. Вот я, например, боюсь, что ты будешь приходить ко мне из какого-нибудь чувства долга. Еще я ненавижу, когда больно. Я боюсь, что будет так же, как после операции. Когда в лучшем случае придет медсестра и наорет на тебя. И если мне станет совсем плохо… Ладно, неважно.

Он снова замолчал. Космос надвигался.

– Лесник, скажи, ты сейчас рисуешь?

– Нет.

– Почему?

– Тетя мне сказала, что мой отец хорошо рисовал. Это ей мама, оказывается, рассказывала. Мне она этого никогда не говорила … И я понял, что почему-то не могу больше рисовать.

Лита посмотрела на него и поняла, что это опасная тема.

– А у моего папы родился ребенок, – быстро сказала она, чтобы перевести стрелки на себя. – Типа, мой брат. А мне это пофигу. Хотя я раньше мечтала о брате. Папа мне недавно звонит и говорит: «Мы летом с малышом и Наташей, – это его жена, – поедем на море». И позвал меня с ними. Смешно.

– А я, – вдруг отозвался он, – никогда в жизни не видел моря.

– Да??

Лита не знала, что ответить. Не чушь же какую-нибудь: «Ну, у тебя еще все впереди…»

– Но зато, – вдруг сказал он и сел, – спорим, ты никогда не видела столько земляники, сколько я? У нас в лесу ее можно собирать и есть столовой ложкой. Ты бы ела ее столовой ложкой?

Лита посмотрела на него, и ее прямо пронзило – столько тоски было у него в глазах, сколько, похоже, никогда не стояло у Литиной кровати по утрам.

– Лесник, ты что?

– Не обращай внимания. Ты же говорила, что каждый имеет право быть слабым. Ну вот. Ела бы ее столовой ложкой?

Лита не ответила.

– Знаешь, я как в Москву переехал, все пытался его найти… Ну, своего отца. Но так и не нашел. Так и не нашел. Теперь уже не найду…

Он замолчал, потом продолжил совсем про другое:

– А мне тетя вчера устроила про тебя допрос. Сказала, что никогда не видела у меня такого безумного лица.