Unknown

– Да?

– А я ей сказал, что лучше журавль в руках, а не в небе. А она начала плакать и говорить, что я, видимо, совсем тронулся. Она меня не поняла. А мне тоже иногда кажется, что я совсем тронулся…

– А я согласна на землянику столовой ложкой, – ответила Лита.

***

Потом все-таки они вылезли из своего космического корабля, сели за стол и стали заниматься математикой. Лесник принес из другой комнаты стул покрепче. Лита, правда, не могла сосредоточиться и ничего не понимала, и Леснику было плохо, это было очевидно. Но он упорно объяснял ей какие-то примеры с логарифмами. Пока наконец она не швырнула ручку и не сказала:

– Я больше не могу.

Он выдохнул и положил голову на стол. Так они сидели в тишине, а потом он вдруг сказал, не поднимая голову:

– Я хочу сходить в церковь.

Лита оторвала взгляд от настольной лампы и уставилась на него. Он добавил:

– Я весь год выяснял отношения с Богом. Больше не могу.

– Хочешь, я с тобой? – после паузы спросила Лита.

– Да. В воскресенье, послезавтра. Ты сможешь? Я уеду в следующую пятницу. И неизвестно, что будет дальше...

Он помолчал.

– Я тут один раз решил сходить. Вышел… И на улице потерял сознание. Пьяный сосед шел, помог мне дойти обратно до дома… – Он поднял голову и посмотрел на Литу. – Интересно, Богу я тоже не нужен?

Лита молчала, рисуя в тетрадке круги. Потом сказала:

– Если бы Бога не было, человек бы умер от одиночества. Помнишь? Это ты говорил.

– Да, я еще жив. Есть надежда.

– Лесник, скажи… А что будет, если ты не поедешь в свой Свердловск, а ляжешь в больницу тут? Если мы найдем хорошего врача? Тебе не обязательно зависеть от тети с сестрой. Одна беременная, другая устала. А я здесь, Лесник, – продолжила Лита почти с отчаянием. – Я не устала и не беременная. Думаешь, я не смогу делать то, что надо делать на этой твоей химии?

Он молчал. Потом вдруг рассмеялся.

– Ты все-таки Момо из нашей книжки.

– Лесник!

– Мне иногда кажется, что чем хуже, тем лучше... Знаешь, как я всех ненавидел, когда лежал в реанимации?

– И что?

– И то... Помнишь, в «Момо» Серые господа воровали время у людей, делали из него сигары и курили? Превращали жизнь в ничто… Думаешь, я хотел бы, чтобы ты видела, как я превращаюсь в ничто? В ничтожество…

Лита уходила от него с тяжелым сердцем. Время всей жизни сжалось до одной недели.

Глава 13

***

Вечером Лита не пришла, а скорее приползла домой – так было тяжело там, где душа. Проклятые битые кирпичи... Только она вошла – зазвонил телефон.

Мама была дома.

– Да, пришла, наконец, – сказала она кому-то и вышла к Лите. – Тебе тут обтрезвонились.

Лита взяла трубку. Это был Кларнетист.

– Блин, наконец-то! – закричал он. – Куда ты делась? Мы тебя ищем с фонарями.

– Я заболела, – сказала Лита. Это было недалеко от правды.

– Да? Ты помнишь, что мы завтра едем в Питер?

Бац!.. До Литы вдруг дошло. В это воскресенье, послезавтра, они должны быть в Питере. Да, да, да. Там что-то такое должно быть. Что-то очень важное. Квартирник? Запись? Кажется, и то и другое. Собственно, все, что они делали эти полгода… В это воскресенье они должны быть в Питере! Именно тогда, когда Лесник попросил ее сходить с ним в церковь.

Когда Лита это поняла, у нее вдруг зажало что-то в голове и стало тошнить.

Она легла на кровать.

Какой-то четырехугольник – Лесник со своей болезнью и Лита со своей музыкой.

Можно, конечно, Леснику отказать. Он пойдет один. Снова потеряет сознание, разобьет голову, попадет под машину… Просто не дойдет до храма, он из комнаты в комнату-то еле переходит… Или вообще не пойдет. Потом уедет на свой Урал, будет мучиться там в больнице и знать, что не попал в церковь, потому что Лита поехала записывать с Фредди Крюгером альбом.

– Я ухожу, – мама заглянула в комнату. Лита с удивлением на нее воззрилась. Мама сияла, от нее пахло духами. – Я хотела картошки пожарить, но я опаздываю, – сказала мама. – Дочисти и пожарь сама. Или, хочешь, свари.

Уже из прихожей она крикнула:

– Может быть, я приду очень поздно.

И она ушла. Она не сказала ничего про Литину школу. И про то, что у Литы сигареты открыто валялись на столе. И вообще ничего не сказала про Литу. Интересно, она в курсе, что ее дочь выгоняют из школы? Вот будет оплот, когда она обо всем узнает. И Лите на этот раз, похоже, не вырулить…

А что вообще с мамой?

***

Месяца три назад мама рассталась с Сергеем Ивановичем. Лита это поняла, когда обнаружила, что исчезла его зубная щетка. До этого он исправно ночевал у них два раза в неделю. Увидев, что щетки нет, Лита тогда вышла из ванной и радостно спросила:

– Сергей Иванович от нас свалил?

Мама сидела в кресле к ней спиной. Она обернулась. Лита увидела, что она плачет.

Вообще Лита этого не выносила. Когда ей было лет пять, она однажды назвала маму «дурой». Мама после этого кинулась на кровать и зарыдала. Большего ужаса Лита не помнила. Она зарыдала вместе с мамой, стала просить прощения… С тех пор не выносила этих взрослых слез.

После своего бестактного вопроса про Сергея Ивановича Лита только вздохнула и ушла обратно в ванную. А ночью ей приснилась плачущая мама. И тогда, во сне, она, Лита, почувствовала какую-то невероятную острую жалость. Она бросилась к маме, обняла ее, заплакала тоже и все говорила: «Мамочка...» Ничего этого уже давно Лита не делала – не называла маму мамочкой, не обнималась с ней и не плакала. А мама, посмотрев на нее во сне, сказала: «Мне так одиноко…»

А когда Лита проснулась, то обнаружила, что глаза у нее мокрые. Значит, во сне она плакала? Значит, она могла плакать во сне! И до утра это чувство жалости не уходило. Лита лежала и думала про маму – про то, что папа ее бросил, Сергей Иванович ушел, и Лита от нее далеко, хотя и в соседней комнате.

Потом все как-то смазалось их обычной жизнью. Но сон свой Лита помнила. И вспомнила его сегодня, совсем некстати.

Лита лежала, и мысли сами собой думались в ее голове. И потихоньку наваливалась на нее мрачная тоска. Потому что ей нужно было решить: выходить ей в открытый космос без скафандра или нет?

Часа через два она медленно встала и поплелась на кухню – чистить картошку. Она автоматически водила ножиком по картофелине, и вдруг среди этого мысленного хаоса, который часто предшествовал состоянию «дерево под снегом», она вспомнила взгляд Лесника, когда он говорил про землянику.

– А!!

Это ножик соскочил, и она порезалась.

Сунула руку по кран. Текущая вода всегда на нее удивительно действовала. Она смотрела на убегающую из-под крана воду и думала, что Фредди Крюгер – гений. Но в космос она полетит с Лесником.

В кухне вдруг зажужжала муха. Откуда она взялась? Хотя сегодня был теплый день... Наверное, залетела через открытую форточку вместе с уличной весной.

Лита сидела около помойного ведра с недочищенной картошкой. И слушала музыку мухи.

Она слушала и понимала, что поедет вместо Питера в Свердловск.

***

Потом муха устала, присела куда-то и замолкла. Лита выкинула картошку в ведро к очисткам, взяла телефон и набрала Федин номер.

Когда он ответил, она начала нести что-то несвязное – про Кларнетиста, про концерт. Про то, что она не знает, как у нее получится поехать в Питер. То есть не получится, наверное…

– Я не понял ничего, – наконец сказал Крюгер.

Тогда Лита зажмурила глаза и рассказала ему про Лесника. Про рак, про то, что он уезжает. И что она уедет с ним.

Он выслушал все молча. И продолжал молчать, когда она закончила. Лите показалось, что от напряжения у нее сейчас лопнет голова.

Наконец он сказал:

– Я знал, что рано или поздно появится какой-нибудь Петя. Или Саша. И ты пошлешь все в п-ду… – Потом после паузы добавил: – Вперед, Лита. Тебе пойдет быть женой декабриста.

И повесил трубку.

Даже тут он угадал. Лита не говорила ему, что Лесника зовут Саша.

Ночью она почти не спала. Утром проснулась от крика ворон. Крик ворон – это воплощенная в звуке тоска.

***

На следующий день прямо с утра она пришла к Леснику. Села в прихожей и, не раздеваясь, спросила:

– У тебя выпить есть?

Он с тревогой на нее посмотрел. Потом сказал:

– Да, у меня есть одна бутылка. Со мной расплатились недавно за чертеж. Какой-то крутой коньяк. Пойдет?

– Пойдет.

Тетя была дома. Похоже, она смирилась с Литиными появлениями в своей квартире. По крайней мере, поздоровалась и больше ничего не сказала.

Они закрылись у Лесника в комнате и стали пить этот коньяк. Прямо с утра. Вернее, пила в основном Лита. Она пила и говорила, не останавливаясь.

Он слушал и не спрашивал, что случилось.

Лита говорила про Фредди Крюгера. Рассказывала всякие истории про Кларнетиста. Про Егорку. Про то, как они однажды почти подрались с Федей, когда репетировали. Как после первого квартирника она не могла спать двое суток. И даже про Фединых девиц.

Ей надо было все это рассказать. Она фонтанировала, как проснувшийся вулкан.

Сначала он слушал легко. Даже что-то уточнял. Даже пытался шутить. Говорил, что коньяк ей идет. Потом постепенно стала находить на него какая-то печальная медленная тень. Он замолчал, но слушал внимательно и жадно. Иногда в глазах у него застревал вопрос – но он молчал.

– Мне кажется, – сказала вдруг Лита, – что есть какой-то колодец, и там вода – оттуда, – она показала наверх. – Если удается из него зачерпнуть, это сразу понятно. Это ни с чем не спутаешь. То, что делает Фред – оттуда. Я это знаю…

После этого он наконец спросил:

– Почему ты говоришь так, будто это уже в прошлом?

Лита уставилась на него. Самого-то главного она ему и не сообщила!

– А, – сказала она как можно спокойнее, – ты знаешь, да, что я еду с тобой?

После этого она в первый раз увидела, как люди бледнеют прямо на глазах.

– Что? – наконец произнес он. – Что это ты такое придумала? Как это?

– Обыкновенно, на поезде. Твоей тете ведь не сложно достать мне билет?

Он посмотрел на нее, потом встал, прошел по комнате, сел обратно. Лита наблюдала за ним, не отрываясь.

Наконец она рассмеялась.

– Думаешь, это пьяный бред? Нет, я не настолько пьяная. Я вчера решила. Я решила, – повторила она серьезно. – Из школы меня все равно выгонят. И так и так. Я не смогу все это сдать...

Он молчал.

– Я могу жить на вокзале, – обреченно добавила она. – И не из чувства долга…

Он смотрел на нее и молчал.

Она тоже замолчала и стала глядеть через горлышко бутылки на коньяк. Потом произнесла с горечью:

– Ты мне не веришь? Ну, имеешь право… Ты, наверное, боишься, что через месяц мне все надоест и я тебя брошу, да?

Он не ответил.

– Конечно, – Лита поставила с грохотом бутылку на стол, встала, подошла к кульману и стала смотреть на чертеж. Чертеж – это ведь не рисунок. Кажется, тут все строго и без эмоций… – Конечно, ты же никому не веришь… Даже мне. Ну и дурак.

Она отвернулась от чертежа, достала из сумки учебник по истории, села обратно за стол, открыла учебник и стала яростно его читать. Через минуту подняла голову и сказала:

– Я хочу курить.

Он подошел к окну – оно было еще заклеено на зиму. Постоял перед ним несколько секунд, потом поднял шпингалет и дернул створки. Высохшая за зиму бумага с треском разорвалась. С подоконника на пол посыпались какие-то книжки. В комнату тут же влились весна и холод.

– Кури, – сказал он.

Лита подошла, закуривая. Прямо напротив окна были деревья – еще спящие, но уже размороженные.

Он стоял рядом. Лита посмотрела на него. Такого лица у него она никогда не видела. Там было полное смятение.

– Вообще, – наконец произнес он, – я еду в никуда.

– Отлично, – отозвалась Лита. – Значит, мы вместе едем в никуда. Я никогда не была в никуда.

– А… школа?

– Что-нибудь придумаем. Я поговорю с Зинкой. У нас же есть несколько дней? Что-нибудь придумаем.

– А... – он хотел еще что-то сказать, но закашлялся. У него начался какой-то просто приступ. Он отошел к другому краю окна и, не переставая кашлять, облокотился на подоконник.

Лита молчала.

Наконец он на короткое время остановился, обернулся к Лите, неожиданно рассмеялся и с трудом выговорил:

– Только без жертв, ладно?

Лита очнулась и кинулась к нему.

– Дурак ты, Лесник.

***

Потом они сидели на подоконнике, свесив ноги наружу, на улицу. Это, конечно, была Литина идея. Он держал ее – все-таки она выпила чуть ли не полбутылки коньяку.

– Ты же не сможешь без всего этого. Без музыки. Без этих людей. Ты загнешься.

– Посмотрим.

– Мне кажется, что ты разбиваешь что-то... Скидываешь вон туда, вниз.

Внизу была пропасть из шести этажей.

– Знаешь, – сказала Лита, зажигая одну за другой спички и глядя, как они чернеют, сгорая, – тоска – это такой вид страха. Но почему-то сейчас я не боюсь.

Это была правда. Тоска исчезла. Смятения, сомнения и вопросов не было. Все мучительные мысли, которые она думала всю ночь, растворились.

Может быть, это и есть свобода? Или это просто коньяк?

Хорошо, пусть коньяк. Не важно. У нее было острое и мощное ощущение человека, который много лет рыл подземный ход – и наконец вышел на свободу. Эта свобода – ее. Она до нее дорыла. Она может делать все что хочет. Невероятная свобода.

– Это время вошло в меня, – сказала Лита, кладя голову ему на плечо. – Я его съела, не успев прожевать как следует. Но я не забуду его никогда.

***

На следующий день, встав в какую-то рань, Лита надела мамину юбку, подвязав ее веревочкой, – у самой Литы не нашлось приличной юбки – и поехала к Леснику. Она очень боялась опоздать.

Он ждал ее в прихожей уже одетый. Взял с собой палку, на которую опирался. Они поплелись в храм.

Идти ему было очень тяжело, это Лита поняла сразу. Почему-то даже от медленной ходьбы он задыхался.

А нужно сначала было дойти до троллейбуса, потом проехать три остановки, потом еще сколько-то пройти пешком.

Началось с того, что троллейбуса не было и не было. Электричество, что ли, все в Москве кончилось? Хотя неудивительно – воскресенье, раннее утро. Можно было бы поймать машину – но у них не было денег.

Наконец троллейбус приполз.

Путь от троллейбуса до храма оказался вообще невыносимым. Это было покорение Эвереста.

Он почти не мог идти. У него не было сил. Ему не хватало воздуха. До Литы начало доходить, насколько все серьезно. Он садился на все лавочки по дороге. Сидел, потом они шли до другой лавочки. Когда не было лавочки, он садился то на ступеньки, то на заборчик. Лита пыталась как-то разрядить обстановку, шутила и говорила всякие глупости. На самом деле ей было не по себе. Главное, они уже ушли далеко от дома, и теперь ни туда, ни сюда. Он молчал, на шутки и глупости не реагировал.

В очередной раз сев на лавочку и опустив голову на палку, он сказал:

– Все, мы уже опоздали.

Когда, наконец, оставалось уже чуть-чуть, только перейти дорогу, и они ждали зеленый свет на светофоре, Лесник вдруг быстро сказал: «Только не пугайся…» – и стал падать. Лита вцепилась в него и заорала на всю улицу:

– Помогите!

Хорошо, какой-то мужик оказался поблизости. Они посадили Лесника на лавочку на автобусной остановке, он почти сразу пришел в себя. От скорой отказался.

Наконец они вошли, скорее вползли, в храм.

Там что-то происходило.

Он сел на скамейку в конце храма и с трудом сказал Лите:

– Спроси, где тут исповедь. И про Причастие.

Лита обратилась к какой-то женщине:

– Скажите, а чтобы причаститься…

– Так это исповедоваться надо.

– А где?

– Так вы опоздали. Сейчас «Отче наш» будет.

Лита посмотрела на Лесника. Он сидел, бессильно прислонившись головой к стене. Она испугалась, что он сейчас потеряет сознание, села рядом с ним, не зная, что теперь делать. Впереди что-то происходило, пели, кто-то ходил мимо.

– Вот, Причастие уже, – сказала женщина, обращаясь к Лите. – Чашу вынесли.

Лита встала, походила по храму, посмотрела на выстроившуюся очередь.

– Не уходи никуда, – наконец сказала она Леснику. Он сидел с закрытыми глазами, серый как стена. Похоже, он не смог бы никуда уйти, даже если бы очень захотел.

Она подошла и встала в конец очереди. Подвязанная юбка сползла, Лита периодически ее подтягивала руками, медленно приближаясь к священнику с чашей. Наконец подошла ее очередь.

– Вы исповедовались? – спросил ее священник.

Никого до этого не спрашивал! Конечно, у нее платок сполз, юбка на сторону, видок еще тот.

– Я – нет. Но я не сама, – заговорила Лита быстро. – Просто там мой друг. Он болеет. Он уезжает на Урал в больницу. Мы опоздали, потому что он не мог идти. Ему стало плохо по дороге. Он хочет причаститься. Ему очень плохо…

Повисла пауза. Наконец священник спросил:

– Где он?

– Там.

Священник развернулся с чашей, отнес ее в алтарь и вышел. Весь храм смотрел на них, Лита это чувствовала. Хор перестал петь. Народу, кстати, было немало. Лита пошла к Леснику через толпу, священник в развевающихся одеждах шел за ней.

Лесник сидел там же. Вид у него был, как будто он уже умер.

– Вот, – сказала Лита.

Надо было видеть лицо Лесника, когда он открыл глаза и увидел всю эту картину.

– Вы хотели причаститься? – спросил священник.

– Да, – сказал ошалевший Лесник и стал медленно вставать, опираясь на палку и подоконник.

– Вы готовились?

Лесник что-то ответил.

– Исповедуйтесь, – сказал священник. Потом обернулся к хору: – Хор, пойте стихиры.

Хор начал что-то петь, Лесник – что-то говорить. Говорил он недолго. Священник накрыл его, прочитал молитву.

– Помогите подойти ему к Причастию.

– Я сам, – сказал Лесник и пошел вперед, опираясь на палку. Лицо у него было… наверное, почти как у Моисея, когда тот смотрел на Землю обетованную.

Лита была счастлива.

После службы их отвез домой на машине какой-то человек из храма. Всю обратную дорогу Лесник молчал.

Потом они сидели перед подъездом на лавочке. Солнце грело почти по-настоящему. Лита смотрела на солнце через голые ветки.

– Как все-таки красиво устроено дерево, – наконец сказала она.

– Знаешь, что мне сказал этот священник? – произнес Лесник. – Он сказал, что мне нужно простить своего отца.

***

Во второй половине дня Леснику явно стало лучше. Тетя куда-то ушла, а Лита решила проявить хозяйственность и пошла на кухню чистить картошку. Лесник в это время решал ее уравнения по алгебре. Лита чистила картошку и думала, как будет жить с ним на Урале. Там будет он. Остальное как-нибудь. Лучше, конечно, не думать про остальное. А вообще – вот, она же умеет жарить картошку… Они не пропадут.

Зазвонил телефон. Через пять минут он вошел в кухню и, сияя, сказал:

– Все отложилось. Я уезжаю не в эту пятницу, а в следующую – этот врач заболел. Ура!

– И-и-е-ес!!! – закричала Лита, бросаясь к нему с ножом.

– Только не зарежь меня раньше времени...

– Подожди, – Лита сделала шаг назад, – но ведь это плохо. Так бы ты уже начал лечиться по-нормальному.

– Да плевать. Неделя ничего не решит.

Он очень ошибался.

Глава 14

***

На следующий день она привезла ему свою детскую коллекцию разноцветных стеклышек. И еще гитару. Потому что он попросил ее об этом.

В общем, это был праздник. Они смотрели на все через разноцветные стеклышки. Лита пела ему то, что должна была петь в воскресенье в Питере. В какой-то момент он снова стал очень печальным. На что Лита сказала:

– Ничего, еverything is gonna be all right² .

Потом они орали под гитару вместе все, что знал Лесник и что громко поется. Вечером он вдруг сказал:

– Может быть, мне мерещится – но я нормально себя чувствую. Может быть, я уже выздоровел?

***

Потом было три дня, перевязанных золотой ленточкой. Ему правда стало немножко лучше.

За эти несколько дней Лита наконец увидела Лесника настоящего. Очень неровного, но очень близкого. Трогательного, но сбитого с ног. С ним было тепло – не всегда, не все время, но того, что было, было достаточно.

Они много говорили. Садились на кухне друг напротив друга и разговаривали. Обо всем – о детстве, фильмах, школе, математике, людях, животных, любви, болезни. Друг о друге.

Иногда он проваливался в какие-то свои мысли. Смотрел в себя – что-то там его мучило. Однажды Лита не выдержала и рассказала ему про сына дворничихи. Он выслушал очень внимательно, потом рассмеялся и сказал:

– Это просто дурацкая привычка... Дурацкая привычка страдать.

Часто они говорили о всякой ерунде и даже смеялись. Даже много смеялись. Один раз хохотали из-за какой-то глупости до слез.

В тот день, когда тетя пришла с работы, Лита не ушла сразу, как делала это обычно, а осталась пить чай. Лесник был веселый, всех смешил.

– Боже мой, – сказала тетя, глядя на них. – Какой-то пир во время чумы. Как будто мозгов у них вообще нет.

Это тоже было смешно. Какие еще мозги?

***

Лита пыталась сдавать «хвосты». Зубрила по дороге от Лесника историю. Поздно вечером дома пробовала читать физику. Но все это было тщетно. Вместо физики, глядя в окно, она продолжала разговаривать с Лесником.

Днем они занимались алгеброй и геометрией. Лесник что-то терпеливо объяснял, Лита раскачивалась на стуле, рискуя разломать им всю мебель, и почти ничего не понимала. Периодически он и сам зависал над какой-нибудь задачей. Лита это очень любила – можно было смотреть на него и не думать про математику.

Иногда она сама решала какие-то уравнения, просила его проверить. Он садился рядом, смотрел, потом говорил:

– Нет, у тебя тут ошибка…

– Где?!

– Здесь, – говорил он и тихо целовал ее волосы. Лита швыряла ручку, поворачивалась к нему. Они целовались, и вся алгебра шла лесом.

***

Но Лита уходила – он ложился и смотрел в одну точку. На ночь жизнь останавливалась. На следующий день она приходила оттуда, где была весна, и снова приносила жизнь с собой. В прихожей ее встречал сын дворничихи. Лите иногда казалось, что он так и ждал ее в этой прихожей. Потом он снова становился Лесником.

Однажды он сказал:

– Ты очень живая. Ты живешь сейчас. А у меня еще в интернате было ощущение, что меня нет. Меня тут нет. Я не знаю, где я.

– Нет, ты есть. Я тебя вижу очень хорошо.

Она приходила, начинала болтать, что-нибудь рассказывать – что-нибудь, что только что видела. Например, про ребенка, который упал в лужу и был очень доволен, шлепал рукой по воде, а его бабушка этого не видела – стояла, отвернувшись и болтая с другой бабушкой…

Она знала, что приносит жизнь. Она держала его обеими руками в этом потоке жизни, но - она видела – он все равно выпадал из него. Ей казалось, что он – то дерево в лесу, которому маленький мальчик ходил молиться о своем папе. Дерево почти сломалось. Лита его поднимала каждый день и держала. А когда отпускала – оно снова падало.

Иногда ей казалось, что он ее обнимает и отталкивает одновременно. Такие были качели.

Но если случалось, что ее тоска вдруг выходила из-за угла, он это считывал. И тогда они менялись местами. Он общался с ней так, что ее отпускало. У него был запас тепла. Может быть, внутри у него был вулкан?

***

Случайно Лита обнаружила, что тайком от нее он пил сильные обезболивающие таблетки.

– Что у тебя болит?

– Спина.

– Сильно?

Глупо было спрашивать, раз он пил трамал.

Еще иногда он заводил разговоры о смерти. Как будто примеривался к теме. По чуть-чуть, осторожно. Лита не могла это слушать. В какой-то момент он вдруг сказал:

– Думаешь, если не говорить и не думать об этом, все само собой устаканится?

***

Часто у нее было ощущение, что они оказались вдвоем на необитаемом острове. Все мосты сгорели с какой-то невероятной скоростью, Лита даже испугаться не успела. Предыдущие полгода она летала – сейчас спустилась на землю. Честно – тут было лучше. Но тут надо было ходить, а временами это было больно.

Почти каждую ночь ей снилось, что она поет с Крюгером. Но днем она ничего не могла вспомнить. Днем был только Лесник.

***

В четверг тетя была весь день дома, они сидели в комнате Лесника. Лита училась, Лесник чертил. Часов в семь вечера, когда тетя ушла, он вдруг сказал, что тетя сегодня работает в ночь.

– Да? И я остаюсь? – спросила Лита почти равнодушно, но внутри у нее все как-то затрепетало.

Он посмотрел, как голодный, которого дразнят едой, и сказал:

– Как хочешь.

***

Через час Лита позвонила домой.

– Не приедешь? – спросила мама. – Ну ладно. Ты хотя бы не голодная?

Такое Лита слышала в первый раз.

– Офигеть, – выговорила она, кладя трубку. – Может, она и на мой отъезд так же прореагирует? «Ну хорошо, дорогая. Ты хотя бы не голодная?»

После разговора с мамой Лита села писать сочинение, которое должна была завтра утром сдать. Лесник чертил. Лита писала, ругаясь вслух на ту чушь, которая у нее получалась. Потом положила голову на учебники и задремала.

Он разбудил ее.

– Ложись на кровать.

Она послушно, не раздеваясь, переместилась на кровать. Легла специально к стеночке. Она не ошиблась, он лег рядом.

Сквозь сон она потянулась к нему, обвила руками, почувствовала, как он жадно обнимает ее в ответ. Сердце у нее заколотилось, хотя она и делала вид, что спит. Вдруг он как будто замер, осторожно освободился от ее рук, отстранился, поцеловал ее куда-то в лоб и встал.

Лита открыла глаза – он стоял и смотрел в окно.

– Что? – спросила она, хотя поняла уже, что кино не будет.

Он, конечно, молчал. Вообще он вполне мог бы быть разведчиком. Разведчик на допросе.

– Детям до восемнадцати вход воспрещен? – наконец спросила Лита.

Он вернулся, сел с ней рядом. Нащупал в темноте ее руку.

– Лесник, – сказала Лита, – я этого хочу.

– Лита, молчи.

Рука у него была горяченная.

– Почему? – спросила она с отчаянием.

Он не ответил.

– Почему нет? – уже грозно произнесла Лита, выдергивая руку.

– Потому что…

– Ну?!

– Потому что я не могу брать то, что мне не принадлежит, – вдруг сказал он.

– Что? – Лита села. – Можно без философии?

Он молчал.

– А кому это «то», по-твоему, принадлежит? – наконец спросила бедная Лита.

Он медленно встал, опять подошел к окну.

– Мне кажется, – сказал он глухо, – что я не выздоровлю… Поэтому не мне… Все.

Он включил свет, подошел к кульману и стал чертить.

Призрак смерти стоял перед ним. Маячил с шестнадцати лет. А месяц назад возник резко и очень близко, уже не прячась. Этот призрак не давал ему жить.

***

Лита сидела, думая, что ей делать. Запустить в него чем-нибудь тяжелым? Встать и уйти? Заплакать?

Она молча легла, отвернулась к стенке и накрылась с головой. Папа в Литином детстве иногда говорил: «Нельзя, но если очень хочется, то можно». Это был его тайный метод воспитания. Эта фраза приводила Литу в восторг. Сейчас получалось как-то наоборот. Можно. И очень хочется. Но почему-то нельзя.

В конце концов она все-таки заснула.

***

Она проснулась, когда было еще темно. Горела настольная лампа, и Лесник, сидя перед кульманом, чертил. Он так и не ложился. Лита лежала и смотрела, как он сосредоточенно чертит свои линии.

– Привет, – наконец сказала она.

Он оторвался от чертежа.

– Привет… Представляешь, там пошел снег.

– Да?

Она встала, отодвинула штору. Снег в свете фонарей валил, как зимой.

Он подошел, встал рядом.

– Я хотел бы, чтобы всегда было так, – вдруг сказал он, не отрываясь от снега. – Чтобы ты всегда спала тут.

– Да? Что же этому мешает?

– Что? Да так, ничего... – он горько усмехнулся.

– Ладно, мне надо в школу.

И она быстро ушла в ванную. Стояла там под горячим душем, хотя ее все равно почему-то знобило.

Она поняла, что он не верил до конца, что кому-то нужен.

На самом деле это катастрофа.

Но он же сам только что сказал, что хочет, чтобы она всегда спала тут.

И полететь – это очень просто. Надо просто полететь.

Лита так долго стояла под душем, что он спросил под дверью с тревогой:

–– У тебя все нормально?

–– Да, а что?

–– Просто тебя уже целый час нет.

–– Да? А я тут думаю.

–– Слушай, думай лучше снаружи.

–– Хорошо…

Через минуту она вышла из ванной, не одеваясь, босиком, и вошла в комнату.

Лесник искал что-то в ящике стола. Потом поднял голову и застыл.

–– Ты можешь считать, что я сошла с ума, – сказала Лита. – Я знаю, что ты не пойдешь на это первый. Потому что ты что-то там себе… решил.

Вообще вот так заявиться – это было очень по-Литиному. Вот так встать перед кульманом в умопомрачительном и беззащитном виде. И плевать на всю его философию.

Он стоял, не двигаясь, глядя на нее, и в глазах у него было такое, что нельзя назвать никакими словами, потому что любое слово тут будет пошлостью.

Она медленно подошла к нему. Когда осталось три шага, она остановилась.

Эти последние несколько шагов он сделал к ней сам.

Через две минуты раздался звук закрывающейся входной двери и тетин голос закричал:

– Саша, это я. Ты не спишь? Я пораньше приехала!..

***

Лита уехала, умудрившись быстро и как будто незаметно одеться. Но тетя, похоже, все равно все поняла. Лита с ней быстро поздоровалась, сказала, что заехала на минутку. И сбежала. Хотя он говорил с отчаянием:

– Не уходи, пожалуйста…

Она не помнила, как доехала домой. Приехала, легла под одеяло и провалилась в сон.

Он оборвал ей весь телефон. Она не подходила.

Вечером он поймал машину и приехал сам.

Дверь открыла мама. Там стоял худой и мокрый молодой человек – на улице вместо снега теперь шел дождина. Он, держась за стеночку, спросил Литу. Мама предложила ему войти – он отказался.

Через какое-то время вышла Лита. Она была тихая, бледная и убитая. Почему-то в черном, и волосы у нее были убраны в пучок – он никогда ее такой не видел. Казалось, что она, не став еще женой, сразу стала вдовой.

Они молча сели прямо на ступеньки.

– Вот это был оплот, да? – наконец сказала Лита и рассмеялась. Потом провела рукой по его мокрым волосам. – Прекрасный мокрый принц.

Он с трудом, но улыбнулся в ответ:

– Я думаю – может, это мне в очередной раз приснилось?

Лите показалось, что он еле говорит.

– В очередной раз?

– Конечно… Это хотя бы был не сон?

– Как ты умудрился доехать?

– Поймал машину.

– Тебе плохо?

– Не важно.

Он помолчал чуть-чуть, потом спросил:

– Ты правда поедешь со мной в Свердловск?

– Когда ты мне уже поверишь?!

– Ну, ты понимаешь, что это сумасшествие?

– Нет.

– Знаешь, если через две недели - или через три дня - ты передумаешь и уедешь обратно, это будет правильно.

– Хорошо, договорились.

Из двери высунулась на лестничную клетку мама.

– Молодые люди, вы с ума сошли? – воскликнула она.

– Да, – ответила Лита.

– Зайдите в квартиру, пожалуйста…

– Сейчас.

– Дурдом, – сказала мама, ныряя обратно.

Но они не пошли в квартиру. Так и сидели на лестнице. Лита поняла, что Леснику снова плохо. И что эта ее утренняя идея была совершенно безумной.

Когда стало совсем поздно, Лита поехала провожать его домой.

***

То ли все эти потрясения так на нее подействовали, то ли дождь и ледяные лужи, в которых Лита промокла, когда, проводив Лесника, добиралась домой, – ночью у нее поднялась температура. Одновременно в ту же ночь Леснику стало стремительно плохо. Как будто его организм снялся с предохранителя.

А между тем до отъезда оставалось всего несколько дней.

***

Четыре дня они не виделись. Лита все порывалась встать и поехать к нему. Каждый день начинался с того, что она одевалась, доходила до двери – и возвращалась, падая на кровать. Температура не спадала. Сил у нее хватало только на то, чтобы мучительно скучать и рваться к нему. Еще можно было говорить по телефону. Но одного голоса было слишком мало.

Зато когда она засыпала, те две минуты, так бесцеремонно прерванные заявившейся пораньше тетей, длились и длились.

***

В остальное время она валялась в полусне и пыталась что-то решить с отъездом. Обрывочно думала о том, что нужно было как-то сообщить обо всем маме. Что-то сказать в школе. Взять хотя бы свой аттестат за восьмой класс… Нужно было попрощаться с Манькой. И со всеми. И с Крюгером. Это особенно мучило Литу.

Но она была рада, что ей сейчас плохо. Во-первых, так она хоть чуть-чуть была как он. Во-вторых, это было оправданием ее бездействия. В-третьих, это немножко смягчало странное чувство, которое все-таки иногда накатывало, – там, впереди, в этом Свердловске, маячила тошнотворная неизвестность.

Глава 15

***

На пятое утро Лита проснулась и поняла, что ей гораздо лучше. Температуры не было. Это был последний день каникул, в который она просто обязана была что-то досдать и поговорить с Зинкой.

В восемь утра ей позвонил Лесник.

– У тети умерла ее лучшая подруга, – сказал он. – Она сейчас уезжает в Белгород на два дня. Ты можешь ко мне приехать?

– Конечно!

Лита помчалась.

Дверь была не заперта. Он еще по телефону ей сказал: дверь будет открыта, не звони.

Он лежал в постели. Она не видела его четыре дня. Всего четыре дня. За это время с ним что-то произошло. Она так и знала, что нельзя было его оставлять!

– Ты хочешь есть? – спросил он. – Там тетя что-то оставила.

– А ты?

– Я – нет.

Рядом с ним на тумбочке валялась ополовиненная упаковка трамала.

– Опять спина? – спросила Лита.

– Да.

Он как-то осунулся. Но больше всего Литу испугал его взгляд. Это был взгляд очень страдающего человека, который сосредоточен на своей боли.

– И что делать?

– Ничего. Подождать три дня. Надеюсь, этот свердловский врач поможет.

Лита подавила очередной надвигающийся приступ ощущения, что жизнь кончилась, и бодро сказала:

– Я все-таки решила что-то сдать до отъезда. Так что у меня до фига уроков. Вот, буду ботанеть.

Она села и стала пытаться учиться. Он лежал и молчал. Кашлял и тяжело дышал. Вздыхал, с трудом поворачивался и молчал. Это было невыносимо. Лита физически ощущала, что он страдает, страдает сильно. Похоже, он сдерживается из-за нее. Ему было очень плохо, это было очевидно.

– Я тут понял, – наконец сказал он, – что уже несколько дней мне как-то хуже, чем раньше.

– У тебя по-прежнему нет термометра?

– Есть, тетя купила.

– Давай померяем температуру?

– Я мерил утром.

– И что?

– Тридцать семь и восемь. Слушай, всего три дня подождать… Я поговорил с тетей. Она достанет тебе билет. И Юльке все сказал. Она рада, что ты приедешь… Лита, поешь, там должна быть какая-то еда.

– Только с тобой.

– Я не могу…

Потом он отвернулся к стене и больше ничего не говорил. За два часа не сказал ни слова.

Лита сделала уже всю алгебру, химию, в физике ничего не поняла и захлопнула учебник.

– Лесник, мне нужно отъехать на два часа. Сдать, наконец, это сочинение. И контрольную написать. Будь проклята эта учеба.

– Конечно, езжай, – сказал он, не поворачиваясь.

Ей показалось, что он даже обрадовался, что останется один.

– Я быстро. Хорошо?

– Конечно.

С тяжелым сердцем она уехала. Писала контрольную вместе с двоечником Ларькиным. Между логарифмами и функциями у нее стоял уходящий в себя взгляд Лесника.

Заглянула Зинка.

– Ну что, Литовченко? Сдаешь свои хвосты?

– Все хорошо, Зинаида Петровна.

Надо было что-то сказать про отъезд. Спросить, что делать. Считать, что она ушла после восьмого класса? Все, два последних школьных года прошли зря?

– Молодец, – Зинка исчезла.

Ладно, потом.

Когда Литу наконец отпустили, она бегом кинулась обратно к Леснику.

***

Он мотался по кровати туда-сюда и тихо стонал. Лицо у него стало бледно-серым, волосы мокрые, взгляд какой-то невнятный. В руке он сжимал острую и жесткую пустую упаковку от трамала. Вторая пачка валялась начатая.

– Господи, – Лите стало страшнее, чем утром.

– Есть еще какие-то таблетки? Эти не действуют, – сказал он.

Трамал не действует?

–– Саш, – Лита села рядом, – давай вызовем скорую.

–– Не надо.

–– Почему?

–– Она заберет меня в больницу. А мне нужно уезжать.

Господи, куда же уезжать в таком состоянии… Больше суток в поезде.

Он вдруг сжал ее руку и сказал сиплым каким-то голосом:

– Если так будет дальше, я сойду с ума.

– Лесник, – Лита перевела дух, – нужно отказаться от этой идиотской идеи ехать в Свердловск. И ложиться в больницу тут.

Он сначала не отвечал. Лите даже казалось, что он ее не слышит.

Наконец он выговорил:

– Я не могу ничего решить.

Потом добавил тихо:

– Я даже до туалета не могу дойти… Я ничего не могу…

– Я тебе принесу сейчас банку, – ответила Лита. – И не вздумай меня стесняться. Понял?

***

К вечеру взгляд у него стал невыносимым.

Лита ходила туда-сюда по кухне и повторяла вслух:

– Господи, мы все идиоты, мы – идиоты…

Ведь она должна была в какой-то момент посмотреть на все открытыми глазами. И эта идея – не лечиться здесь, а ждать врача на Урале – это идиотская безумная идея. Все они – он, она, тетя – идиоты. И вот они дождались… Его недавнее улучшение было просто оттепелью, которая кончилась. Когда Лита все это поняла, у нее началась паника. Как же ей снова захотелось стать деревом… Но деревом сейчас был Лесник. Два дерева – это уже слишком.

Она вернулась к нему.

– Иди спать в тетину комнату, – сказал он, не глядя на нее.

– Конечно. Ты будешь мучиться, а я спать.

– Иди, – снова сказал он, – иди спать, пожалуйста.

Лита поняла, что ему легче, когда он один.

– Хорошо. Я пойду. Но ты меня зови, если что.

Она ушла в другую комнату, села там на стул. Выдержала пять минут. Вернулась к нему.

Он метался в кровати – и плакал.

Лита молча села рядом. Он сказал только:

– Когда мне станет совсем плохо, ты будешь со мной?

***

Лита думала, что утро никогда не наступит. В шесть часов она позвонила Маньке. Та посоветовала дать взятку врачу и просить направление в лучшую онкологическую больницу Москвы.

Но до врача Лита должна была взять у мамы какое-то сильное обезболивающее. И встретиться с папой, чтобы попросить у него деньги «на репетитора». На самом деле на взятку.

Лита позвонила домой. Мамы не было, хотя она в это время обычно еще не уходила на работу.

Господи, мама совсем загуляла…

***

Оставив Лесника, перед отъездом умоляя его потерпеть и подождать, Лита рванула домой.

Дома на видном месте лежала записка: «Я у Бориса» – и был написан телефон.

У кого?

Лита набрала номер. Бодрый мужской голос ответил:

– Халло?

Лита попросила маму, сбивчиво стала ей что-то объяснять. Мама что-то параллельно объясняла этому «халло». Потом вдруг он взял трубку:

– Лидия! Вы можете подъехать к нам? Запишите адрес.

Слава Богу, это было в центре. Лита помчалась туда. Дверь ей открыл какой-то седовласый мачо.

– Заходите, заходите, очень рады вас видеть.

Вышла мама. Она была испуганная и смущенная.

– Что случилось?!

Они сели на кухне за стол. Лите пришлось вкратце все рассказать. Про Лесника. Про то, что у него очень сильно болит спина.

–– Это метастазы, наверное, – сказала мама, глядя то на Литу, то на мачо. Тот хранил дипломатическое молчание.

– Метастазы – это очень серьезно, – продолжала мама каким-то не своим голосом. – Боль может быть запредельной. Больнее, чем ломать кости. И позвоночник, кстати, может ломаться. И паралич может быть…

– Хватит уже, – умоляющим голосом перебила ее Лита. – Дай мне лучше какое-нибудь сильное обезболивающее.

Мама стала думать.

– Есть в ампулах. У меня сегодня отгул – но я могу позвонить Вале. Она даст. И шприцы одноразовые возьми у нее. Укол надо в вену делать…

– Сделаю как-нибудь.

– И вообще, – мама стала говорить как заведенная, по нарастающей. – В больницу надо. А что вообще Екатерина Георгиевна? И почему ты этим всем занимаешься? – она вдруг уставилась на Литу. – И почему ты вообще не в школе?!

– Мам, – Лита взглянула на мачо. Он понимал, с кем имеет дело? – Все хорошо.

Она уже ерзала. Она думала про Лесника, как он там один.

И когда она уже почти вскочила и побежала, мачо вдруг многозначительно посмотрел на Литу и произнес:

– Лида, я вас задержу еще буквально на одну минуту. Понимаете… Лидочка, я сделал вашей маме предложение. И она согласилась.

Лита онемела. Она ошарашенно смотрела на свою маму и на этого странного человека. Мама смотрела в стол. Мачо, сияя, смотрел на Литу.

Лесник сходил с ума от боли. Лита сходила с ума вместе с ним. А тут, оказывается, мама нашла свое женское счастье. Блин, как все вовремя!

– Поздравляю, – выдавила она. – Я пойду?

***

Потом она встречалась с папой. Врала ему нагло про физфак. «Я все-таки решила попробовать поступать, да». Было очень противно. Но денег на репетитора он ей дал.

***

С лекарством, шприцами и деньгами Лита вернулась к Леснику. Когда она его увидела, она забыла и про папу, и про маму.

Он лежал на полу.

– Не пугайся, – сказал он, – я упал с кровати. Я не могу встать. И на полу чуть-чуть легче. Не пугайся… Я полежу пока так.

Он лежал на холодном полу, где дуло, и не мог встать. И некому было его поднять. И даже накрыть одеялом. Апофеоз бессилия.

Лицо у него было серым, глаза ввалились. Его сильно знобило. Она взяла одеяло и подушку, накрыла его на полу.

– Сейчас, Лесник, сейчас…

Лита снова набрала Маньку.

– Мань, рассказывай, как делать укол в вену. Сейчас, Лесник, сейчас, – приговаривала она, сидя рядом с ним на полу, зажав ухом телефонную трубку, судорожно распаковывая шприц, вскрывая ампулу, набирая в шприц лекарство. – Господи, помоги мне!

Лита до ужаса боялась делать уколы. Тем более в вену. К тому же у Лесника были очень плохие вены, исколотые капельницами после недавней операции. Надо было попасть куда надо.

– Манька, – сказала Лита с тихой истерикой. – Я боюсь все испортить. Я боюсь не попасть.

– Спокойно, – ответила Маня, которая сегодня-завтра должна была отправиться в роддом. – Расслабься и не психуй. Находишь вену – и как будто вдеваешь нитку в иголку. В иголку с толстым ушком. Это просто иголка с ниткой, – говорила Маня голосом сфинкса.

– Момо, – вдруг сказал Лесник, – давай, Момо.

Она нашла-таки одну вену, собрала всю свою волю…

Потом положила его горяченную голову себе на колени и сидела так с ним. Похоже, у нее получилось попасть куда надо, потому что минут через пятнадцать она почувствовала, что его отпускает потихонечку. Он и сам стал говорить заплетающимся языком, что ему легче.

С трудом она помогла ему перелечь на кровать. Измученный почти сутками боли, он заснул. Она в оцепенении сидела рядом. Мамины слова про метастазы не шли у нее из головы.

***

Потом зазвонил телефон – это Манька узнала адрес онкологического диспансера, куда был прикреплен Лесник. Лита потащилась добывать направление в больницу.

Она отсидела длиннющую очередь, но врач не хотела ничего понимать.

– Как я дам направление? Я должна его посмотреть.

– Понимаете, ему очень плохо, – собрав все чувства и засунув их куда подальше, говорила Лита.

– А вы, собственно, кто?

– Я – его сестра, – не моргнув глазом, отвечала Лита. – Но вот же выписка из больницы. Вот результаты анализов, биопсии. Что еще нужно?

– Я понимаю, – отвечала врач, – но я так просто не могу дать направление. Я должна его посмотреть.

Лита не знала, как давать эту проклятую взятку! Она не думала об этом ни разу в жизни.

– Ну так придите и посмотрите.

– У меня прием. Я не хожу каждый день по домам. У меня для этого есть определенное время.

– Но ему плохо! Он не сможет сидеть у вас тут в очереди.

– Пройдете без очереди.

Елки, надо что-то такое специальное сказать…

– Вызывайте скорую, если что.

– Но нам нужно направление в больницу!

– Девушка, – наконец раздраженно сказала врач, – вы меня задерживаете. Меня больные ждут. Я вам уже все сказала.

И тут Лита вспомнила наконец слышанную где-то – в кино? – фразу: «Может быть, мы как-нибудь договоримся?» Договариваться было чем – в сумке у Литы лежала, наверное, треть месячной зарплаты этой врачихи.

– Может быть, мы как-то договоримся? – дрожащим голосом спросила Лита и вынула завернутые в тетрадный листок деньги.

Через десять минут она в полном шоке, но с направлением, бежала к Леснику.

Он спал и стонал во сне. Через несколько часов все началось по новой, лекарство перестало действовать. Лита сделала еще один укол.

Пока укол не заработал, он больно сжимал ее руку. Но ей хотелось, чтобы он сжимал еще больнее. Ей казалось, что так она хоть немножко может ему помочь.

До утра они как-то дожили.

Утром приехала тетя.

***

Она была уставшая и расстроенная – приехала с похорон своей подруги. Но Лите было не до дипломатии. Почти с порога она сказала:

– Мне нужно с вами поговорить.

Тетина сумка, которую она пять секунд назад поставила на табуретку, с грохотом свалилась на пол.

– Дай хоть пройти! – сказала Екатерина Георгиевна в сердцах.

Лита отодвинулась, пропуская ее.

Тетя прошла на кухню, тяжело села.

– Сашка как? – спросила она.

– Плохо. То есть ужасно. Он не может ехать в Свердловск. – И, не дожидаясь, пока тетя на это что-то скажет, Лита продолжила: – Вы не волнуйтесь. У нас есть направление в хорошую больницу. Я буду ухаживать за ним, сколько нужно. Если что, моя мама, кажется, выходит замуж, надеюсь, она переедет к мужу, Саша может переехать к нам. Он ляжет в больницу завтра.

– Что? Как вы все это решили… – сказала шокированная Екатерина Георгиевна. – Мы уже давно договорились с очень хорошим врачом в Свердловске. Сашку там ждет сестра. Я бы попросила тебя, девочка, не лезть в то, что пока тебя не касается.

– Он никуда не поедет, –– еще раз сказала Лита, на всякий случай взявшись за ручку двери. – Он не доедет в поезде. Если бы вы не боялись, что вам придется за ним ухаживать, – Лита покрепче взялась за ручку, – и не пытались бы его сбагрить к сестре, которой он тоже не нужен, то давно положили бы его в больницу здесь. Для этого ничего особенно не надо было делать. Просто взять направление. И…

– Господи, что ты говоришь? – воскликнула, наконец перебивая ее, тетя. – Что ты говоришь?! – и она заплакала. Слезы у нее были близко.

Лита не реагировала на слезы.

–– Я приеду завтра утром, и мы поедем с ним в больницу, – сказала она. – Он ляжет завтра. Здесь.

На этих словах она вышла и пошла к Леснику. Он был в полусне и почти не стонал – лекарство работало.

Тетя зашла в комнату за ней.

– Саш, – позвала его тетя.

Он медленно открыл глаза.

– Привет.

– Саш…

Тетя посмотрела на него внимательно и быстро вышла – плакать, понятное дело, что же еще ей было делать. От его вида сейчас можно было только плакать.

***

Минут через двадцать тетя снова заглянула.

– Лида, пойди сюда.

Они снова вышли в кухню. Тетя закрыла дверь.

– У меня давление сто восемьдесят, – сказала она, показывая на тонометр. – Пусть ложится здесь, если у тебя есть направление.

И она снова заплакала.

– Господи, – говорила она, плача. – За что все это ему, а? Я ведь люблю его. Просто сил моих уже нет. Уже третий месяц. Господи… Он ведь тогда чуть не умер после операции. И все по новой.

Лита молчала.

Тетя вдруг посмотрела на нее.

– Ты, небось, передумала с ним ехать? Я сразу поняла, что это блажь.

Лита подняла на нее глаза. Она вдруг почувствовала, что страшно, невыносимо, смертельно устала за эти двое суток.

– Думайте, пожалуйста, все, что вы хотите, – ответила она через силу.

Тетя удивленно замолчала, потом все-таки сказала:

– Чего он тебе сдался, а? У него же нет ничего. Одна душа…

– Сдался, сдался, – ответила Лита, глядя в окно.

Они помолчали. Тетя шмыгала носом, Лита качалась на стуле. Потом тетя вдруг медленно заговорила:

– У них весь род такой несчастный. Анька, мать его, всю жизнь мучилась. И умерла страшно, под поездом этим. Московский, между прочим, поезд был… Мать Анькина вышла замуж за какого-то кондитера, еще до революции. За француза. Почему они не уехали, не знаю… Дочь у них первая умерла, Аньку они родили уже в тридцать пятом. И что? Посадили перед войной сначала ее отца, потом мать. Соседи, похоже, постарались. Аньку наша тетка спасла, на свою фамилию записала, вырастила. А что вырастила… Тетка умерла, когда Аньке было шестнадцать. Ты понимаешь – Анька в шестнадцать одна была, и Сашенька в шестнадцать без матери остался. Вот что это, а? А?

И она снова стала плакать, закрыв глаза рукой.

– Лесник немножко француз? – машинально спросила Лита.

– Кто? Сашка? Господи, да какой француз… Хотя да, конечно. На четверть.

Обе они снова замолчали. Лита качалась на стуле.

– Ты ведь не справишься, – наконец сказала тетя.

– Справлюсь, – глухо ответила Лита, – не волнуйтесь.

Глава 16

***

Ночью Лита не смогла уснуть. А утром в шесть часов позвонила Екатерина Георгиевна.

– Лида, – сказала она и зарыдала. У Литы все оборвалось внутри. – Лидочка, ему так плохо ночью было, он так кричал... О-о-ой… Я думала, он умрет. Господи… Я скорую вызвала, дала денег, они должны его были отвезти в вашу больницу, – каждая фраза у нее прерывалась рыданиями. – Я направление твое им дала… Я не знаю, жив он сейчас… – она заголосила в трубку еще сильнее. – Я в больнице сама, из автомата звоню… Себе потом скорую вызвала – давление двести двадцать. Я не знаю, что с ним. О-о-ой... Господи, я не знаю, что делать.

–– Так, – сказала Лита, стараясь говорить как можно спокойнее. –– Я все поняла. Я еду в больницу. Оставьте телефон соседки, я ей позвоню оттуда. И вы ей звоните. Будем через нее... Все.

Через десять минут она ловила машину, сжимая в кармане две трешки, которые остались от папиных «репетиторских» денег. Еще через сорок минут она поднималась в лифте больницы.

***

Палата была на двоих. Лесник лежал у двери и смотрел в потолок. Лита вошла и остановилась. Тихонько позвала его. Он перевел на нее взгляд. В глазах у него были страдание и страх. И что-то еще. Обреченность?

Он узнал ее. Сказал:

– Лита… Привет, – и зашелся кашлем.

Вошла медсестра.

– Вы кто? Родственница?

– Да, – ответила Лита.

– Хорошо. Вот вещи его, – медсестра положила пакет на тумбочку. – Из приемного покоя передали.

Она бесцеремонно сняла с него одеяло. Он был без одежды, без всего.

Лита задохнулась на мгновение.

Нет, здесь просто другая реальность.

– Сверху надень на него чего-нибудь – футболку там. Снизу не надевай ничего, все равно катетер сейчас ставить буду.

Лита вдруг вспомнила их жуткие халаты в психушке. Когда она надела этот халат в первый раз, то поняла, что больше не принадлежит себе.

Но обнаженный человек был еще беззащитнее.

***

Соседом оказался какой-то лысый неопределенного возраста.

– О, к нам пришла Дюймовочка! – воскликнул он, когда медсестра ушла. – Слушай, сигаретки нет?

– Есть.

– Слушай, не угостишь? Да... Павлик, – он протянул руку. – Да не смотри на него так, ему наркотик вкатали. Ему сейчас нормально. Пойдем, покурим.

Лита постояла еще около Лесника, потом как во сне пошла с Павликом в курилку.

– Да... – лысый, куря, с интересом разглядывал Литу. – Лечащий врач искал родственников. Где вообще родственники?

– Нет никого. Я за них.

– Зовут его как?

– Саша.

– Вот, Дюймовочка, твой Саша так, бедный, орал сегодня, что я не мог спать. С ним тут полночи носились. Врач хороший, сразу говорю. Пойдем, покажу тебе, где найти врача.

***

На врача Лита смотрела с ужасом. Потому что он говорил:

– Как вы умудрились дотянуть его до такого состояния? Почему он не лег раньше? Почему его не обследовали после операции? Ему давно нужно было лечь, сразу после результатов биопсии. Почему…

– Я не знаю… – сказала наконец Лита.

Он посмотрел на нее как на идиотку.

– Так, значит. Лечение нужно начинать срочно, прямо сейчас. Химиотерапию. Дорог каждый час. Вы слышите? – он повысил голос, потому что Лита не реагировала. – У него метастазы в легких и позвоночнике.

– Он не умрет? – вместо ответа спросила Лита. Это был ее единственный вопрос.

– Об этом позже. Услышьте меня. Ему нужно сейчас достать вот это лекарство, – он написал на бумажке. – Свяжитесь с родственниками. Как достанете – сразу поставим капельницу. Все, идите.

– А… Откуда можно позвонить?

Он молча поставил перед ней телефон и вышел.

И началось. Мама, единственная надежда – никогда, наверное, с самого детства Лита не нуждалась в ней так, – не подходила к домашнему. На работе сказали, что она взяла несколько дней за свой счет. Ах да, у мамы же роман! А телефон этого мачо Бориса Лита забыла переписать, его номер остался дома! Чтоб они все…

Лита зачем-то еще раз позвонила домой – никого. Еще раз позвонила на работу – «Ольги Александровны нет и не будет». Позвонила Леснику домой – никого. Маньке – никого. Лита села и впала в ступор.

Через какое-то время вошел врач.

– Позвонили родственникам?

– Да. То есть нет.

– Так.

Он сел напротив.

– Тогда я вам скажу так. У него есть десять процентов. Если мы сегодня не начнем делать химию, завтра они превратятся в пять.

– Десять процентов чего? – тупо спросила Лита.

– Десять процентов остаться на этом свете.

****

В коридоре Лита встретила лысого соседа.

– Ну как? – спросил он.

Лита рассказала, путаясь в словах. От страха и волнения она стала забывать русский язык.

– Так, – сказал лысый. – На самом деле тут с лекарствами никаких проблем.

– Как это?!

– Так это. Срочно ищи старшую медсестру, если она еще не ушла. Идешь к ней. Даешь немножко денег. У нее этих лекарств – завались. Остается. Люди умирают, лекарства остаются. Родственники же не будут обратно свои ампулы забирать.

***

У старшей медсестры в кабинете был такой специальный шкафчик. Лите даже снилось потом, как она его открывает и оттуда сыплются коробочки. Сыплются и сыплются. Там много было лекарств. Лита смотрела на них и понимала, что все эти люди не долечились и умерли. Все они умерли.

Написанное на бумажке лекарство нашлось. Хватило трешки. Капельницу поставили почти сразу.

Но обезболивающее действовало все меньше, а химия – все больше. К тому же оказалось, что Лесник эту химию переносит просто жутко. То есть все три часа его просто выворачивало наизнанку.

В какой-то момент Лита подумала, что лучше бы ей сейчас сразу сойти с ума, чтобы ничего уже не понимать. Когда медсестра потом что-то спросила у нее, Лита поняла, что не может говорить – так сильно у нее были сжаты зубы.

***

Лита боялась, что вся эта обратная сторона жизни, всякая там физиология оттолкнет ее. Оказалось, нет, это была просто часть жизни, совсем не вызывающая отвращения. Наоборот, сочувствие. Судно – это просто такое участие в жизни человека. Все эти утки, судна и катетеры – все это была ерунда.

А вот ощущение, что есть человек, и жизнь уходит из него, и ты ничего не можешь сделать, и врачи по большому счету не могут, – оно было невыносимым.

Жизнь уходила из него.

***

Вообще родственники были нужны только на три часа химии. Но Лита не уходила. Ей казалось, что стоит только уйти – и он умрет.

Его перевели в отдельную палату. Лите разрешили поставить три стула рядом – это была ее кровать.

На третий день приехала мама – привезла Лите расческу и чего-то там еще, у Литы же ничего не было.

Они стояли в коридоре возле стенки. Лита была с уткой в руке и по виду не сильно отличалась от пациентов. Мама пыталась уговорить ее уехать домой. Зачем-то говорила с ней про школу… Лита смотрела на дверь палаты и ничего не отвечала.

– У меня сегодня Лариса спросила знаешь что? – вдруг сказала мама. – Она спросила, какое у тебя будет платье на выпускном…

– Что? – Лита наконец оторвалась от двери.

В это время какой-то мужик, шаркая по коридору, остановился недалеко от них, схватился рукой за стену, наклонился вперед – и его начало рвать.

– Господи, – вскрикнула мама с ужасом, отворачиваясь от этой картины.

Лита посмотрела на нее, потом усмехнулась и сказала:

– Ларисе привет… Интересно, она хоть иногда говорит что-то не идиотское?

Мама ушла ни с чем. Под конец только спросила:

– Ты не много на себя взяла, а?

***

Самое страшное было, что обезболивающее действовало не все время. Когда оно действовало, можно было жить. Когда переставало – Леснику невозможно было смотреть в глаза. Они были как открытая рана.

Лита бегала, умоляла сделать еще укол. Но это был наркотик, и уколы делали строго по расписанию.

Медсестра отвечала ей что-то про ослабленный организм. Лита не верила. В какой-то момент у нее появилась безумная идея, за которую она чуть не поплатилась, – Лита в отчаянии сказала медсестрам, что купит «на точке» героин и вколет ему сама.

Такого трехэтажного мата в ответ она никогда не слышала.

***

Каждый день Леснику ставили капельницу с химией часа на три. Один раз Лите пришлось три часа провести на стуле в позе статуи Свободы – медсестра как-то там неправильно поставила этот «шампунь», и он капал слишком быстро, а вынимать и переставлять почему-то было уже нельзя, можно было только под углом держать закрепленный на стойке флакон. Спасибо, санитарка с тазиком помогла Леснику мучиться с последствиями химии.

***

Страшнее всего было на вторые сутки. Под утро Лесник стал так кричать, что Лита не выдержала, убежала на лестницу. Когда она вернулась, он стал говорить ей что-то несвязное.

– Что? – она наклонилась к нему.

– Сломай мне что-нибудь, – сказал он диким каким-то голосом. -- Что-нибудь сломай мне. Пальцы. Пальцы сломай, – и он вдруг стал пытаться ломать себе пальцы. Что-то там хрустнуло.

Лита закричала и стала разнимать ему руки. Она кричала так, что с поста прибежала медсестра.

Честное слово, если бы был пистолет, Лита бы застрелила врача, медсестер, Лесника и себя.

***

Потом, когда ему поставили химию, он вдруг стал убеждать ее, что ничего не поможет, и что он хочет домой, просто домой. Он говорил так убедительно и горячо, что Лита стала его зачем-то слушать.

– Это только заставляет меня еще больше мучиться, – говорил он. – Я хочу уже умереть наконец-то. Вынь, пожалуйста, эту иголку.

– Нет, Лесник… Пожалуйста, Лесник, – говорила Лита как можно спокойнее, держа его лицо двумя руками.

Он вдруг посмотрел на нее безумно, потом выдернул иголку из вены и закричал:

– Да я хочу уже сдохнуть наконец!

Когда после Литиных криков «Помогите!» медсестра с очередным трехэтажным матом вернула на место капельницу – в другую руку, Лита посмотрела в яркое голубое небо за окном и уже без звука крикнула туда: «Господи, почему ты все так сделал?»

***

Но когда обезболивающее работало, было не легче.

На третий день, когда Лесник лежал измученный после химии, он вдруг сказал:

– Я в детстве не выносил слова «никогда». Детям любят говорить: «Ты никогда не будешь… там что-нибудь делать…» Я ненавидел, когда мне так говорили. Знаешь, когда потеряешь какую-то фигню, кошелек, например – его жалко. А я должен потерять все.

Лита вдруг вспомнила, что хотела когда-то, чтобы ее не было «никогда». Все это ведь была только игра. Игра отчаяния.

– Я не думал, что буду так жить, – продолжал Лесник. – Сейчас у меня есть только ты. И тебя я должен потерять. Зачем я вообще жил? – он замолчал, потом медленно повторил, глядя Лите в глаза: – Зачем? Я? Жил?

Лита понимала, что это вопросы не к ней. Но слушать их должна была она.

Потом он вдруг сказал:

– Бог хочет показать мне, что я дерьмо? Я готов в это поверить и так... Господи, я готов в это поверить и так, – повторил он громко и заплакал.

Когда он орал, что хочет сдохнуть прямо сейчас, это было не так страшно.

Потом он стал пытаться встать. Лита помогла ему приподняться, обняла его и сидела так с ним, как с ребенком на руках. Он плакал, а у нее от постоянного запредельного напряжения сознание было уже немного не на месте. Ей вдруг начали приходить в голову какие-то книжные ассоциации. Ей стало казаться, что это плакал Маленький принц, который терял и свою Розу, и свою Планету.

На пороге возник Павлик.

– Дюймовочка, я принес тебе поесть, – он размахивал пакетом с каким-то холостяцким ужином. Потом вдруг замер и уставился на них:

– Блин. «Пиета» Микеланджело...

Лита очнулась.

– Что?

– Вот, принес тебе поесть.

Он сложил из пальцев рамочку и стал смотреть на них через рамочку.

– А я все думал – на кого же ты похожа?

Кажется, все-таки он был сумасшедший.

***

Лесник говорил ей когда-то, что боится превратиться в ничтожество. «Я превращусь в ничтожество, и ты будешь это видеть». Но за всеми его криками и страданиями она не видела никакого ничтожества. Ни в какое «ничто» он не превращался. За всем этим она видела то, что вызывало преклонение.

***

Дня через три Лесник перестал кричать от боли, но все равно не находил себе места. Сил

у него не было, все муки ограничивались кроватью, в которой он метался. Если бы были силы, он, наверное, бегал бы по этажам и разнес тут все. Может, обычная боль нужна, чтобы меньше чувствовать эту – смертельную тоску?

***

Жизнь уходила из него. Это было видно, например, по глазам. Если раньше в них были пусть боль, и страх, и отчаяние, и какое-то взывание о помощи, то потом остался только взгляд в себя. Но Лита все равно была уверена, что если просто быть рядом – эту жизнь можно удержать.

В какой-то момент он вдруг сказал:

– Чудеса на самом деле не нужны. Что они доказывают? О Боге по-настоящему знаешь не из чудес. Разве, когда любишь человека, надо, чтобы он делал что-то необычное?

Он посмотрел на нее – или сквозь нее. Потом добавил:

– Иногда кажется, что случилась беда. Но это только так кажется. Беда не всегда беда... Знаешь, что перед закатом бывает самая красивая радуга?

***

Наверное, способность впадать в ступор спасала ее. Иногда были как будто небольшие паузы – когда Лита могла вообще о чем-то думать. По чуть-чуть.

Про домик свой она вообще забыла. Здесь для него было слишком страшно.

Еще ей хотелось поговорить с Лесником о чем-нибудь. Хоть о чем-нибудь. О какой-нибудь ерунде. Но не получалось. В основном он молчал.

На пятый день, отмучившись с химией, – он мучился уже молча, уже не жаловался и не плакал, – Лита не выдержала и начала петь. Он никак не реагировал, жил своей мучительной жизнью – кашлял, стонал, задыхался, медленно, с невероятным мучением менял положение, – Лита пела.

Когда она замолчала – он повернул к ней голову:

– Момо, пожалуйста, не молчи.

Потом улыбнулся – первый раз за все эти дни – и сказал:

– Одни психи поют о своем для других психов. Те их понимают. Те, кто с ними на одной волне…

Лита пела до вечернего обхода. Это был самый длинный сейшен.

***

Лита боялась заснуть. Ей казалось, что если она заснет, он умрет. Она, конечно, периодически проваливалась в какое-то подобие сна, лежа на своих стульях, но ненадолго и неглубоко.

На шестой день Лесника увезли на какое-то обследование. Лита осталась одна.

Ей стало так пусто, как будто он уже ушел навсегда.

Она сидела на его кровати. Потом встала на пол на колени.

Она подумала, что если кто-нибудь войдет, она сделает вид, что что-то уронила.

Она встала на колени перед тумбочкой, а за тумбочкой была стена. Лита смотрела на эту отвратительную больничную белую стену и молчала. Она не знала, что говорить и о чем просить. Она чувствовала, что с Лесником происходит то, во что она не имеет права вмешиваться.

Она молчала, потом смогла наконец сказать: «Господи, помоги Саше». Она несколько раз это повторила: «Господи, помоги Саше». Больше она не могла ничего просить. Она не могла просить жизни, потому что чувствовала, что тут без нее разберутся. Господи, помоги ему. Что помоги? Выжить или легко умереть?

Потом она, стоя на коленях, положила голову на тумбочку и застыла.

***

И вдруг в какой-то момент она подумала о том, что Христос был распят на Голгофе. И она остро и ясно почувствовала, что все страдания всего человечества – они там, перед Голгофой. Собраны все в одном месте. И все страшные страдания Лесника – тоже там. И даже ее, Литины, кирпичи и тоска по утрам – тоже. И вся боль всех убитых и измученных, всех преданных и отвергнутых – там. ОЧЕНЬ много боли. И с ней – Бог, висящий на показ всем. Вся боль всех людей – там. Страдания всех – на Одного.

И когда Лита это почувствовала, она не выдержала и заплакала.

***

Когда Лесника привезли с обследования, Лита сидела на своих стульях и смотрела в окно. Там было яркое голубое небо. Праздник жизни. Лита сидела без сил, потрясенная своим видением и своими слезами.

Лесник был в полусне.

– Химию сегодня не делаем, – сказала, входя, медсестра. – Перерыв.

– Я полежу чуть-чуть, – еле проговорила Лита.

– Лежи, пока врач занят, – отозвалась медсестра.

Лита легла на свою импровизированную кровать из стульев. И уже через минуту она летела в колодец сна. Видимо, настал час икс, когда организм сказал: все, извини, больше не могу. Она погружалась все глубже и глубже, оставляя Лесника в этом мире одного.

***

Когда Лита открыла глаза, вокруг было почему-то темно. Несколько секунд она вообще ничего не понимала. Потом вдруг, все вспомнив, вскочила как ошпаренная – и тут же рухнула на пол: видимо, долго пролежала в одной позе, и ноги затекли так, что она не могла на них стоять.

Упав, она стала смотреть вокруг себя, пытаясь сообразить, что происходит. Стояла тишина. Потом она с трудом поняла, что на кровати как будто кто-то лежит – но лежит абсолютно тихо и спокойно – так, как Лесник не лежал обычно. Он не метался и не кашлял. Если это вообще был он. Лита полулежала на полу, машинально растирая ноги, которых не чувствовала, и погружалась в ужас. Что происходит? Почему темно? Почему так тихо?

И вдруг она поняла, что это случилось.

Он умер.

Она же знала, что нельзя засыпать.

***

Лита в ужасе на четвереньках обползла как можно дальше его кровать, выползла в коридор, там еле встала на ноги и, держась за поручни, которые шли вдоль стены, поковыляла к посту медсестер. На посту их не было. Рядом была открыта дверь в комнату. Лита зашла туда и остановилась. Одна сестра лежала на диванчике, другая сидела за столом и что-то писала. Лита стояла и молчала. Та, что писала, толстенькая, в какой-то момент подняла голову и ойкнула.

– Господи, ты че пугаешь! - Потом, вглядевшись Лите в лицо, спросила: – Че случилось?

Лита молчала. Какой-то предмет застрял у нее в горле.

– Ну? – снова спросила толстенькая.

Лита молчала. Но долго молчать было невозможно.

– Он… умер? – наконец произнесла она.

Повисла пауза, все замерли. Через три секунды старшая вскочила и почти выбежала из комнаты. Младшая встала с диванчика и быстро вышла за ней. Лита осталась одна. Она стояла, не шевелясь.

***

– Ты что, совсем дура? – вдруг услышала она слова медсестры. Та вошла и стояла напротив, глядя Лите в лицо.

Лита, ничего не понимая, смотрела на нее.

– Он спит! – наконец медленно и громко сказала медсестра, приблизя к Лите свое лицо – так говорят с бабушками в маразме. – Он. Просто. Спит!

– Идиотка, – сказала, входя за ней следом, младшая.

– Спит? – переспросила Лита.

– Спит! Че ты тут устроила – «умер, умер». Тронулась уже совсем. Герда наша, блин… Дай ей нашатырь, сейчас завалится…

Лита посмотрела еще немножко на них, потом отодвинула младшую, с нашатырем, и поплыла в палату.

Сестры включили там свет. Лесник лежал на боку, по-детски сложив руки. Он не лежал и не спал так уже давно. Он не кричал и не стонал. Просто спал, вот и все.

– Ну, мы тут не дурака же валяем, – толстенькая зашла вслед за Литой. – Наконец-то хоть смог заснуть…

Лита села на край кровати.

– Нервная ты очень. Домой тебе надо. Иначе отсюда – сразу в дурдом.

Лита молчала.

Потом она еще раз взглянула на Лесника, на медсестру – и выскочила из палаты.

Еле добежала до лестницы, уткнулась там головой в стену и начала плакать навзрыд.

– Девушка, вам плохо?

Лита медленно оторвалась от стены, развернулась – перед ней стояла красивая женщина в белом халате и – в пять утра! – с макияжем.

– Мне?

Лита зависла между двумя пространствами. В одном звучала золотая музыка. В другом поезд стучал сотней колес.

– Нет, – наконец ответила она. – Нет. Мне не плохо.

***

Когда она вернулась в палату, Лесник еще спал.

Она села на свои стулья и стала плакать. Она плакала, и плакала, и плакала, и плакала… За всю прошлую жизнь, свою и Лесника.

– Че ты ревешь-то? – спросила, наконец входя с градусниками, медсестра. – На вот, ставь ему, семь часов уже.

Лита взяла градусник и продолжала реветь.

– Ох, Боже ж ты мой, – вздохнула медсестра, садясь с ней рядом. – Да выживет твой… Вот поверь мне, у меня опыт. И интуиция. Я тут уже двадцать лет работаю и ни разу не ошиблась. И врач говорил, что улучшения есть. Томографию вчера делали, пока ты дрыхла. Действует шампунь-то… Ну, лысый походит, ничего.

Но успокаивать Литу было не нужно. Она и так все поняла.

Она поняла, что ее услышали. Это было очевидно. Ее услышали.

Там, за тумбочкой, за белой стеной. Там, в бесконечности, на Голгофе.

Она не знала, что ждет их там дальше. Сколько там химий и операций.

Она знала только, что к смерти они уже прикоснулись. Что теперь, наверное, можно попробовать начать жить.

Лита плакала. Лесник спал.

Notes

[

←1

]

Какая жалость (англ.).

[

←2

]

Все будет хорошо (англ.). Фраза из песни Боба Марли «No, Woman, No Cry».