- И какие же?
Я увлеклась, разошлась не на шутку, раскрывая секреты дворовых тренировок. Мне бы мяч в тот момент, показала бы все, что мы делали, все наши упражнения. Они, конечно, отличались от классических, как я уже позже поняла, всерьез занявшись волейболом, но они были нашй, мы их придумали.
- Нас взрослые научили, только чтобы мы со двора никуда не линяли, а были у них на виду. Я музыку из-за волейбола бросила, руки после мяча дрожали, я только бацать ими могла.
- Ну, все достаточно, урок окончен, - прервал меня завкафедрой. - Ладно, иди, первого сентября не забудь в институт прийти.
- Так вы меня берёте?
- Уже взяли на учётно-экономический факультет.
- Как на учётно-экономический? Оганженян обещал на планово-экономический.
- Я не Оганженян и ничего тебе не обещал. Не хочешь - возвращайся обратно, если примут, - он усадил меня на стул напротив себя - Ты разницу между специальностями понимаешь?
Если честно, я не очень-то разбиралась, только то, что закончишь плановый - работать будешь где-нибудь в плановом отделе, учётный - в бухгалтерии, а кредитный - в банке. А вообще все эти специальности мне по самому большому барабану, просто нужно получить хоть какое-то высшее образование и чтобы весь белый свет отстал от меня. Я бы целыми днями валялась на кровати и читала романы и ходила бы в кино. Просто все считают, что плановый самый лёгкий факультет, не то что гибельный учётный. Алка говорит, плановики это белая кость на предприятиях, а бухгалтерия - вечные рабы, как мыши в норе, не поднимая головы, копошатся над своими документами, прикованные к стулу. Кто-то что-то накрутит, а им расхлебывать и отвечать. У Галки папа работает в порту заместителем главного бухгалтера, он вообще считает эту профессию мужской. Как она может быть мужской, когда в этом ОКЭИ одни девчонки. Ещё он меня поучал, что из экономиста бухгалтером не станешь. А вот из бухгалтера экономист хороший может получиться. Но я ни тем, ни этим не хочу быть. Поживём - увидим, вдруг что-то изменится. А пока других вариантов нет. Я тихо ответила: я согласна.
- Молодец! Завтра к двум за студенческим билетом, будешь зачислена на второй курс. Рада?
Больше всех обрадовалась Алка, она даже меня расцеловала, что случается не часто. Мама обозвала меня неблагодарной: люди всё для тебя сделали, а ты их так отблагодарила. Бабка держала нейтралитет. Лишь утром, когда мы остались вдвоём, сквозь зубы процедила: а этот институт лучше того? Я, честно, сама не до конца разобралась: лучше или хуже, может, еще ругать себя буду, шило на мыло променяла. Бабка стала говорить про Лильку, что ей без меня будет тяжело, что она за мной, как за каменной стеной, и теперь стена эта порушилась, наверное, обиделась.
- Обиделась. Но не должна же я до пенсии её опекать! Хватит школы. И вообще, я больше с ней дружить не буду. Слышала бы ты, как она на меня орала своим истошным писклявым голосом. За что? За все хорошее? Горшок разбит, и вряд ли удастся его склеить, слишком мелкие кусочки.
Я уставилась в морщинистое бабкино лицо, такое родное, сколько же она пережила за свою жизнь, и я вот еще добавляю, то одно, то другое, сейчас Лилька, ни с того ни с сего коршуном набросившаяся на меня. Бабка ведь за каждый наш с Алкой шаг волнуется. А еще мама, Ленька. Как сердце выдерживает?
- Не торопись, склеится. Но раз у нас зашел такой разговор, то давно хотела сказать: девки, с кем ты водишься, себе на уме. Поменьше им доверяй. Используют тебя, когда ты только это поймёшь?
- Но это же неправда. Галке от меня ничего не надо, у нее все есть.
- Правда, не спорь. Я не о Рогачке твоей, другие есть. Я жизнь прожила, людей насквозь вижу. Глазками шныряют, так и норовят что-то от тебя поиметь. Ты же сама мне говорила: стоит тебе с кем- то познакомиться, они тут как тут, пристраиваются.
Я чувствовала: бабуля моя закипает, вот-вот как плита раскаленная будет.
- Гони их всех в шею, сама стесняешься отшить - я погоню, - ее было уже не остановить. - Заделалась у Лильки бесплатной гувернанткой. Ты хоть сейчас возьмись за ум, в новом институте подружись с нормальной девочкой. И пора уже парня хорошего присмотреть, не шалопая какого-то.
Кого бабка имеет в виду? Но уж точно не моего первого кавалера Витьку Ксензовского. Торопясь в институт, я шла мимо его дома и невольно посмотрела на знакомый балкон, старый велик, как стоял там раньше, так и стоит, хотя Витька говорил, что хочет его загнать и купить новый. Первого сентября я топала в новую для себя жизнь. Интересно, а где Ксензовский ее начинал, в какой институт поступил? Он должен быть уже на пятом курсе. Последний раз мы виделись, когда я была в седьмом классе, а Витька в девятом. Но он заканчивал десятилетку, а я 11 классов. Теперь я каждый день буду проходить под его балконом, может, и увижу. Симпатичный мальчик, всё писал записочки мне, приводя в смущение. Никогда не забуду ту нашу встречу, такую неожиданную и печальную. Я бежала к маме на работу в своём старом пальто, из которого настолько выросла, что оно превратилось в полупальто. К рукавам бабушка умудрилась пришить бархатные манжеты, но длиннющие руки всё равно свисали клешнями. И вдруг Витька на полной скорости, со свистом и скрежетом перед самым моим носом тормозит. Его симпатичное личико с нежным румянцем лучилось от счастья. Я сама жутко обрадовалась. Он спрыгнул с велика и так смутился. Мы год, как не виделись, и за это время я так вымахала, что стала выше его на целую голову, а он был все такой же маленький, щупленький, совсем как подросток, ни на сантиметр не подрос.
Тогда мы перебросились несколькими ничего не значащими фразами. Привет - привет! Как учёба? Нормально! А у тебя? Тоже нормально. Пока - пока! А сейчас мне так захотелось его увидеть. Интересно, подрос ли он? Наверняка подрос, мужчина уже. И я тоже не сопливая семиклассница, а студентка-второкурсница, вот иду в новый для себя институт. На ступеньках у входа весь в белом, чтобы его было видно издалека, стоял Оганженян Степан Иванович. Возле него крутились Могила и ещё одна здоровенная девица Ирка. Я подошла и поздоровалась. Степан блестел набриолиненной курчавой чёрной головой с пробивающейся серебристой сединой. Днем на улице мне раньше не доводилось его видеть, тем более так близко. Тщательно выбритые щёки были с синеватым оттенком. В отворотах рубашки вилась чёрная шерсть с проседью. Я улыбнулась, он очень был похож на ловеласа Тарзана - учителя физкультуры из моей старой 105-й школы, что на улице Пастера. Точь-в-точь такие же манеры.
Степан просиял, завидев меня, как старый медяк на солнце. Ещё бы не сиять такому молодцу, когда вокруг такая оранжерея, девицы, как цветочки, на любой вкус, и он весь из себя, красавец, специально взобрался на самую верхнюю ступеньку, чтобы его все узрели и он не упустил бы какую-нибудь смазливую юную жертву. Жертва, наверное, обозначилась, ибо вдруг, позабыв о нас, Степан сорвался с места, только мы его и видели, и рванул в толпу, которая его тут же поглотила. Мы вздохнули с облегчением, большинство девчонок- волейболисток мне были знакомы. Играли или вместе, как с Риткой, или друг против друга в соревнованиях спортшкол. Но теперь мы одна команда и нам вместе пахать за наш Кредитно-экономический институт.
В моей группе, сплошь проживающей в общежитии, была ещё одна новенькая девушка. С ней и невысоким пареньком по фамилии Горин Толя мы уселись за один стол. В ожидании преподавателя мы весело беседовали, когда вдруг в дверях аудитории появился высокий юноша с африканского континента. Он тоже присел к нашему столу, улыбаясь во весь рот белоснежной улыбкой и обнажая красивые ровные зубы-клыки. Девушку звали Аида, она была высокого роста и с необыкновенно красивым благородным лицом. Она уже не впервой переводится из вуза в вуз. Похоже, ищущая натура, сначала поступила в технический вуз, потом ушла в университет, досдавала кучу экзаменов, но и там не понравилось, решила найти своё призвание здесь. Так мы с Аидой и держались вдвоём до окончания института. Хотя обе не очень баловали его своим посещением.
Она тоже жила в общежитии, и вообще на весь поток помимо меня была еще только одна одесситка. В этом институте своих собственных подсобных хозяйств не было. Но теперь учхоз имени Трофимова сменила глухая дыра с символичным названием «Чёрная грязь», куда мы добрались к вечеру, хотя отъехали от института рано утром. Как-то раньше до меня не доходило, что одесская область такая здоровенная. Село, в которое мы попали, можно было увидеть только в кино начала двадцатого века. Те же хатки-мазанки с соломенными крышами, с земляными полами, нищета, голо, нет деревьев, неуютно, но зато жгуче-чёрная земля. Нас, несколько человек, поселили у одинокой старухи с царским именем Екатерина, доживающей свой век с пожелтевшими фотографиями на сырых, в подтеках, стенах.
- Баба Катя, а почему у вас нет сада вокруг дома? - спросила ее Аида. - Такая богатая земля, а ничего вокруг дома кроме мелкого винограда. У нас в селе такой только на кислое вино годится.
- А на кой ляд мне он нужен, ваш сад? Я сажать его буду, горбатится, а вы приедете и всё обчистите. Были и у нас сады, а как платить за каждое деревцо усатый приказал, так всё и вырубили. И виноградникам бедным досталось. Чем они ему мешали, пил бы и наше вино, а не свое грузинское, наше вкуснее. Дед, царствие ему небесное, заместо воды потреблял. Под трактор попал, а черт здоровый был, по нескольку мешков картошки зараз таскал.
Видно, Аидино любопытство задело старуху за живое, да и поговорить захотелось, одинока, за целый день не с кем словом перемолвиться.
- А засуха яка была? Всё ж здесь сгорает без воды. Ну, посажу. Так пока то дерево вырастет, я уже на том свете буду. И не для кого. Насажаешь на свою голову, а потом прийдуть и всё подчистую сгре- буть, а ты як хочь, так и живи, хочь живи, хочь помирай. Все на этом чернозёме подохли с голодухи. Кладбище с краю бачилы, так там усе в один год. Так хай они опять приходют и браты нема ничого.
Нам было жаль эту бедную крестьянскую женщину, сгорбленную под тяжестью лет. Она передвигалась с трудом, опираясь на толстенную палку. Кто эти люди на фотографиях, если живы, почему не помогают, или тоже влачат жалкое существование в такой ужасающей нищете. Где же наш чертов социализм со всеми благами для простого народа, который, как эта баба Катя, угробил свою жизнь на его процветание. Но цветочки-то с ягодками кому-то всё же достаются?
Как баба Катя похожа была на нашу, с моей Коганки, бабу Женю, торговку семечками, с её каморкой с земляным полом, такую же одинокую и несчастную, схоронившую своих двух сыновей ещё в гражданскую. Если бы тогда не мы, дети, так она бы и лежала мёртвая в своей комнатке. Никому ненужная. Случайно обнаружили ее, когда, заигравшись своими шалостями, мячом разбили окно. И нашу хозяйку может ждать такая же участь. Избушка на отшибе, редко кто сюда заглядывает, особенно поздней осенью в непролазную грязь или зимой. Село метко названо - Черная грязь. Жизнь здесь теплится лишь в летнюю страду, когда уборочная в разгаре.
- Баба Катя, а спать нам на чем? - после целого дня работы на току и приблизительно километра до ее хатки очень хотелось прилечь отдохнуть. В доме или домике - язык не поворачивается назвать так это покосившееся строение на курьих ножках - ничего не было, кроме продавленного временем дивана, касавшегося выгнутым днищем пола.
- Идите до сарая, там найдете.
Из сарая мы таскали разобранные старые ржавые железные кровати, пытались их собрать, но спать на прохудившихся дырявых сетках было невозможно, и отнесли весь этот хлам обратно. Пошли набивать соломой дырявые чехлы матрацев, усаживаясь все вместе на один для утрамбовки. Умываться, стираться бабка предложила нам на ставке, а если в хате хотите, то таскайте оттуда воду. А для питья она открывала нам крышку неглубокого колодца, предупредив: без кипячения нельзя. Пошли искать тот ставок. Два раза проскочили мимо загаженной лужи, в которой плескались утки, разукрашенные хозяйками во все цвета радуги, для опознания, где свои, где чужие. Больше всех было окрашенных зелёнкой, у кого хвосты, у кого шеи, у других кресты на спине. Даже не подумали, что это и есть тот самый ставок, в котором можно помыться и постираться.
Баба Катя залепетала, что только с пятого сентября ей будут за нас платить, а она рассчитывала, что сразу, поэтому особых угощений не припасла. Ни коровы, ни даже задрипанной козочки она не держала. Попили непонятного чая с серым хлебом и улеглись на боковую на соломенные тюфяки, не раздеваясь. К утру еле встали, так отдавили себе все места. Кляня всё на свете - и эту бабку жадную, и эту деревню, - неохотно поплелись на ток. Ко всем радостям заморосил дождик. Стало холодно и сыро, похоже, ночью вообще подморозило. На току нас ждала громадная гора кукурузных початков, которые нужно очищать от уже подгнивших скользких листьев и мокрых вонючих волос голыми руками. Очищенные початки перетаскивать поближе к громыхающей дробильной машине, под навес. Эта зараза с такой скоростью перемалывала качаны, что за ней мы просто не поспевали.
В полдень привезли обед. На первое редкая жижа, в которой непонятно что плавало, кости без всякого намека на мясо, видно, обглодали еще до нас. На второе макароны, здесь мясо было, очень тонкий кусок, залитый подливой, жесткое, еле разгрызли. Никаких кружек, тем более стаканов, в эти же немытые после супа миски нам налили компот из сухофруктов. Мужик с дробилки, глядя на нас, ухмыльнулся: ну что, девчата, рубай компот вилкой, он жирный. Где он вилки увидел, хорошо хоть ложки дали, а эту жирную гадость пить было неприятно.
Дождь продолжал нудно хлестать, работавшие вместе с нами колхозники оставили остатки обеда нам на ужин вместе с кастрюлями, а сами смылись. Ещё пару часов мы зачищали эти початки, дядька на дробилке матюкался на нас - медленно все делаем, не обеспечиваем ему фронт работ. «Жрёте больше, чем робите», - и погнал нас с тока. Только через два дня выглянуло солнышко, немного подсушило верхний слой этой необъятной горы, полегчало, но рук и пальцев все равно мы не чувствовали. А тут еще подкатил трактор с прицепом забирать зерно. Сидят два бугая в кабине, курят, а мы ломаемся, грузим. Одна из девчонок, которая постарше, стала шуметь: женщинам больше пятнадцати килограммов поднимать не положено. А им по фигу трудовое законодательство: давай - и все. Раз так, мы мешки заполнили на треть, терпимо закидывать, и улеглись загорать. Они нас с молотильщиком отборным матом и стращать, что хер нам жрать будут возить. Здесь уж и мы не выдержали, вовсе сорвались и открытым текстом послала их на х... и еще кое-что добавили. Решили вернуться в институт, и пусть наш деканат с этими сволочами-бездельниками разбирается. Нашли дурочек, сами палец о палец не ударяют, на чужом горбу хотят в рай въехать, деньжат заработать. Хер вам, а не деньги за наш счет.
Устало плелись к своей хозяйке, но и тут нас ждала очередная порция неприятностей. Рядом с её хаткой был небольшой огородик, полностью перекопанный и даже грабельками проутюженный. Полсоточки чёрной земли под граблями были так художественно оформлены, что мы подолгу ими любовались. Про себя подумала: старухе нечего делать, вот она этим и занимается. Чуть поодаль начинался её виноградник с пожухлыми уже листьями и гроздьями чёрного мелкого винограда. Она нас, когда мы только приехали, им угостила и предупредила, чтобы сами не тырили и вообще туда не шастали. Мы ещё посмеялись, попробовав этот подарок природы, его есть можно только со страшной голодухи или по приговору самого сурового суда, не иначе. Так и стояла тарелка целый вечер в сенях, к ней никто не притронулся. Бабка её унесла и больше не предлагала.
Только подошли к домику, а она нам навстречу с вилами и воплями, что какая-то курва из наших лазила в её виноградник, по следам обнаружила. Вот, оказывается, для чего она после каждого дождя и утренней росы шлифовала граблями землю вокруг своего виноградника. «Снимайте сапоги, сейчас посмотрю», - орала хозяйка на всю деревню, хорошо, что поговорка «наша хата с краю» имела здесь прямой смысл, а то, не дай бог, сбежался бы народ. Мы поснимали с себя обувь и всучили ей, пусть ищет вора.
Вор нашёлся, подошёл след сапог моей тёзки Оли Дымовой. У неё была самая маленькая из всех нас ножка. Что здесь началось! Старуха набросилась на нашу Дымову, еле отбили. Старая карга оказалась такой сильной и злой и не хотела ничего слушать. Такую ценность у нее украли. Поскольку у хозяйки нашей не было даже туалета, то нужду справляли прямо за хатой в старое корыто. Оно воняло, как помойное ведро. Поэтому стали отходить чуть-чуть подальше. Ну и Дымова ночью нечаянно пересекла запрещенный рубеж, попала на полосу неприятеля, который здесь же по ней открыл огонь на поражение. Пошли все вместе изучать Ольгины следы, они закончились ещё до окопа противника, метров за пять до охраняемого бабкой виноградника. Убедившись, она успокоилась, сняла обвинения с подследственной, но мы потребовали компенсации за нанесенный моральный ущерб: где хочет пусть достает, но вкусный и обильный ужин должна нам сварганить.
На вид простодушная, но, как выяснилось, хитрющая старуха специально, конечно, брала нас на понт, чтобы извлечь свою выгоду, да не получилось. Она расплакалась, пустила сопли, давила на жалость, одиночество, канючила, чтобы мы ей помогли. Никакой сытный ужин баба Катя нам не сготовила, а мы, чтобы скоротать время до сна, пошли собирать её ценный урожай винограда. С песнями и танцами, раздевшись до трусов, грязными голыми ногами прыгали на этой черной мелкоте сначала в корыте, выжимая первый сок, а потом перебрасывали под пресс видавшей виды давилки. Бабка на радостях подливала нам своего самого лучшего вина, жуть, какой кисляк. Зато все-таки на закусь пожарила на утином сале утиные же яйца. Они воняли, но мы, заткнув нос, слопали все.
Рухнули лишь под утро и спали так крепко, что прибывшие разбираться с нами за саботаж представители колхоза не могли до нас добудиться. Но до чего же подлая старуха, сказала, что в таком состоянии, пьяненькие, мы каждый день с тока являемся. И шоб от неё забрали этих городских шлюх. Видимо, эту пьесу весёлое колхозное начальство проигрывало в сентябре со студентами каждый год. Стали предлагать перебраться к другой хозяйке на постой и выходить на работу, а иначе сообщат в институт о нашем поведении. Девки сразу приуныли, глазки опустили, мокрые шмотки стали собирать. Меня уже бил знакомый с детства озноб и отрыжка с блевотиной подступила к горлу. Прямо на пороге я выдала первую порцию, чем усугубила ситуацию. Других девчонок от бабкиного кисляка тоже начало тошнить, но они забежали за угол дома. Отдышавшись, разозлившись, я открыла свой нежный девичий ротик. Я начала кричать: где наш руководитель, почему не с нами? Почта здесь есть? На центральной усадьбе? Пошли все вместе дадим телеграмму в институт.
- Сама давай, умная нашлась. Откуда ты к нам спрыгнула?
- А чего испугались? С вами по-скотски, а вы боитесь. Ладно, без вас обойдусь, от себя отправлю и письмо, и телеграмму. Подыхать из-за этих куркулей не собираюсь. И валяться на земляных полах, и помои жрать не хочу. Вам нравится - оставайтесь, продолжайте чесаться и гнить оттого, что негде даже подмыться. Хватит.
Мой страстный монолог, видно, пронял, девчонки вызвались меня сопроводить до станции. Мы несколько километров тащились под дождем и все вымокли, еще заболеть не хватало. Эта станция только называлась станцией, здесь заканчивалась узкоколейка, какой-то аппендикс неотрезанный, с давно проросшими травой шпалами и ржавыми рельсами. Сюда, вероятно, в эти хранилища вдоль железки и перевозят кукурузное зерно и сдают государству. В здании вокзала, которое смотрелось немногим лучше, чем хата нашей хозяйки, была узкая комнатёнка с решётками, ее отвели под почту. Сама она ничего не отправляла, а только работала как передаточное устройство. Позвонить по межгороду тоже не получилось. На все наши просьбы был один ответ: линия занята, езжайте в райцентр.
Девчонки ждали меня у сельпо, пока я строчила две телеграммы и написала пару писем, которые опустила в висящий на стене ящик. Большой надежды, что мои послания буду вовремя отправлены, не было. Но не это главное, надо было этой кугутне показать, что и на них можно найти управу, они не хозяева нашей жизни. То, что тётка с почты прочтёт и телеграммы, и письма, хотя я тщательно заклеила конверт, и передаст содержание кому следует, а уж своему начальству тем более, я не сомневалась. И начнут нам еще больше угрожать. Но что-то все-таки зашевелилось. Пока мы добрели обратно к месту нашей постоянной дислокации, уже наметились кое-какие движения. Те два тракториста пытались починить железные кровати, это им почти удалось. А бабка вытащила наши матрасы сушиться на солнце, весь свой завалившийся тын обвесила дерюгами, которыми мы укрывались. Подъехал ещё один трактор, два незнакомых хлопца привезли нам обед. На третье вместо едва подслащенного компотного варева был целый ящик сочных желтоватых яблок и несколько спелых дынь цыганочек. Совсем другое дело.
Хлопцы жадными глазами наблюдали, как мы ели, мы поняли, они голодны, и пригласили к столу, нескольким сколоченным доскам на подпорках, прижавшимся к стене хаты. Старуха принесла своего вина, но уже другого, вкусного, правда, немного терпкого, наверное, специально припасенного для важных гостей. Если это были хлопцы, то спасибо им. Мы подружились, и теперь почти каждый вечер они заезжали к нам с бутылями вина, арбузами, дынями.
А уж о винограде и говорить нечего, любого сорта, не то что бабкино говно. Везли всё, что удавалось им натырить для невест из Одессы. Под свет фар устраивали импровизированные танцульки, пели, курили, мололи анекдоты. Спьяну, в последний вечер пребывания, наши кавалеры так напровожались и укушались, что чуть трактором не завалили бабке хату, пробили дырку в стене.
Утром нас погрузили в машины и отвезли в соседний колхоз, где работали ребята с другого факультета, и оттуда уже на автобусе отправили в Одессу прямо к общаге на улице Чернышевского. Когда я заявилась домой, моя бабка, скривив лицо и выдавив из себя улыбку радости от встречи с любимой внучкой, воскликнула, что такое она видела в фильме про Освенцим. Ну, бабуля, перегнула ты палку, хотя, когда я разделась, сбросила с себя грязные вонючие лохмотья, которые бабка тут же вынесла на помойку, не пытаясь даже привести в порядок, а затем стянула майку, то под ней углом торчали худые лопатки и выпирали ребра. Бесясь от счастья, что я наконец дома, позволила бабушке измерить сантиметром все три параметра моего скелета, важные для женщин. Явно не добираю до нормы. «Олька, раз в неделю обязательно буду измерять, как телёнка на откорме, и маме докладывать, пока свой вес не наберешь. Это ж никуда не годится, одни кости да кожа», - пригрозила бабка, и это был тот случай, когда я ей не сопротивлялась. Уминала с удовольствием все, что бы она ни приготовила, и в таких количествах, что даже сама удивлялась. У бабки настроение поднималась выше, чем на седьмое небо: аппетит хороший, не то что Алка, три ложечки проглотит и тарелку в сторону отставляет. Еще бы рыбьего жира попила. Но попробуй заставить ее.
Вечером, когда мама вернулась с работы, они с бабкой, плотно прикрыв дверь в кухню, о чем-то шушукались, порой переходя на шепот. Я мыла в это время голову в ванной, и, когда приглушала воду, через окошко до меня доносились обрывки их разговора. Разобрать все не получалось.
- Анька, что-то с Олькой неладное. Даже по воскресеньям дома торчит. Иногда, слышу, запрется в ванной и хнычет. Может, там, в колхозе, что-то случилось или институт этот ей не нравится, зачем она в него только перевелась?
Ну, бабка мастер масла в огонь подливать. А мама тоже хороша, ей вторит:
- Так ты же сама грозилась всех ее подружек в шею гнать, и Алка наказала поменьше шастать. Может, просто повзрослела. Зачем она только перевелась в эту «Декретную мореходку»! В институте все уже замуж повыскакивали и беременных полно.
- Нет, тут что-то не то. Анька, а может, влюбилась в кого, время подошло.
Мама продолжала:
- Ты что-нибудь заметила, кто-то ее провожает? Выпытай у нее, как ты умеешь, аккуратно. Или брось на карты.
- Уже бросила. Не получилось, путаница какая-то. Пойду на седьмую, новую колоду куплю, в постель ей подложу, должно показать.
Конспираторы хреновы. Я тихонечко выползла из ванной, быстро прошмыгнула в спальню, просунула руку под подушку, затем пошарила под простыней. Ничего не было. Вот две клуши, конец двадцатого века на носу, а они картам верят. Ладно еще бабка, а выходит, имама... Никого и ничего у меня нет, так, ни к чему не обязывающие приключения. Я опять вспомнила загорелое и обветренное лицо этого совсем взрослого мужчины, и мне стало и страшно, и весело, больно и хорошо. Как мне приятно вспоминать о нём.
КАПИТАН
Мой Кредитно-экономический институт одесситы, как всегда с юмором, именовали «декретной мореходкой». Это название неспроста приклеилось к этому, на 99,9% девчоночьему вузу. Если у нас был вечер или какое-нибудь другое мероприятие, то, начиная от памятника маршалу Малиновскому по ул. Советской Армии и до самого института, переливались морскими волнами фуражки курсантиков всех одесских мореходных училищ. Уже на первом курсе пошли комсомольские свадьбы и, как следствие, быстро округлялись животики у студенток. В нашей группе две девчонки за четыре года учебы умудрились родить даже по два ребенка. Но я для себя изначально решила - серьёзных романов до окончания института у меня быть не может.
Вот я уже третьекурсница, только накануне сдала очередную сессию, и до сих пор не представляю, как это можно влюбиться до потери пульса, никаких опасных приключений у меня не намечалось. Так просто, от нечего делать покрутить «динамо», поприкалываться, побеситься - это моё, а если начинают морочить голову о большой и великой и каких-то серьёзных отношениях, - то линять нужно немедленно.
Впереди целое лето свободы, наше одесское лето. Это бархатное солнце, которого ждёшь с ознобом каждое утро, а в обед уже прячешься от него в тенёк, к вечеру оно и вовсе утомляет тебя до изнеможения. Где ты, спасительный свежий морской ветерок? Он задувает поздним вечером, ласково щекочет тело, заигрывает с юбками, старается задрать их повыше. На радость мужчинам, которые, чувствуешь кожей, жаждут этого момента. Так и хочется спеть: «Дует, дует ветерок, ветерок, ветерок Поддувает между ног, между ног - да...»
Однако петь такое не очень подобает барышне моего возраста. Ещё к тому же студентке, комсомолке, спортсменке. О красавице я вообще молчу. В Одессе все женщины считают себя красавицами. Кто поскромнее в запросах - интересными, но уж в самом крайнем случае - просто привлекательными. Никто не против: раз женщине приятно так считать - пусть считает, ходит с таким видом, денег ведь это совсем не стоит.
Я не такая, я жду трамвая. Но и отставать от других не хочется. Только красавица - и никаких гвоздей. А как иначе? Из подкладки старого плаща, ярко-красного шёлка в белый крупный горох, бабушка (я ей помогала) сшила мне первую в жизни узкую юбку и кофту по фигуре. Ходила в них - боялась глубоко вздохнуть, а то еще треснут по швам. Ещё и широченный пояс, чтобы подчёркнуть талию, крепко затягивала. До Людмилы Гурченко я, честно признаюсь, не дотянула совсем немного, какие-то несколько сантиметров. Слухам о том, что у неё талия вроде всего 42 сантиметра, в нашем солнечном городе не очень-то верили. Если даже у такой «шкили-макароны», как я, - 49, но 42?! Совсем, что ли, ничего не кушала, изводила себя голодом или природа так щедро одарила?
О декольте я вообще молчу, стоило бабке отвлечься по каким-то делам, я ещё его увеличила. Щёлкнула ножничками, и декольте как у Брижит Бардо. Бабка ужаснулась, корила себя, как это она не рассчитала? Вроде примеряла. А мне так в самый раз, ну точь-в-точь, как у Анжелики, маркизы ангелов. Только где теперь добыть бюстгальтер под такое «дэкольтэ». На нашем одесском толчке я видела подобные у спикулыи, да больно цена кусачая. За что платить такие деньжищи? За две чашечки с поролоном и застёжку? Через пару часов, призвав на помощь известную пословицу о голи, которая на выдумку хитра, я уже крутилась перед зеркалом с причёской Анжелики и бюстом Софии Лорен в новом бюстгальтере. Наряд дополнили новые босоножки на каблучке. Подкрашенные глазки и губы; все, можно топать на седьмую станцию Большого Фонтана заправлять сифоны. Но не это главное, на кухне было про запас еще несколько полных сифонов, главное - выгулять новый наряд, достойный королевы. Бабка как увидела меня при полном параде, руками замахала:
- О, господи, разве можно в таком виде на улице появляться? И я, старая дура, тебе потакаю, на удочку попалась. Алка с мамой меня прибьют. Снимай, не позорься. Тебе ж проходу не будет, засмеют.
- Бабуля, ты лет на сто отстала. Юбку, по большому счёту, хорошо бы ещё подкоротить.
- Куда ж ещё? И так скоро колени наружу выползут.
- Вот и хорошо, теперь так модно, все носят выше колен.
- Куда же ещё выше? Ты как верста длинная.
Прикид действительно был вызывающий. Я долго крутилась перед зеркалом, и так, и сяк, и всё же решилась: будь что будет. Кто меня здесь увидит, на наших фонтанских «высырках»?
Подхватив авоську с сифонами, я рванула на седьмую станцию, внутренне борясь сама с собой, со смущением от явно экстравульгарного одеяния. Гордо топала, стараясь не обращать ни на кого внимания. Впрочем, мне повезло, людей на улице не было, попрятались от пекла. Навстречу попался лишь какой-то дядька с пивом и бычками, да раскалённые железные трамваи проносились, обдавая жаром. Дядька тот, правда, посмотрел на меня косо, даже, мне показалось, зло ухмыльнулся, но я метеором проскочила мимо него. Очередь на заправку сифонов растянулась вдоль всего магазина и змейкой сворачивала в переулок. Собрав за получасовое стояние пристальные взгляды толпы на своей неотразимой персоне, особенно самого заправщика, я отправилась на рыночек купить себе пару персиков. Тут уж меня яедала еще более пронзительная оценка - сверху вниз и наоборот. Наряд производил эффект, которого я не предполагала. Особенно оживились торговцы свежей рыбой, в большинстве своем местные рыбаки, все как один, они стали предлагать связки с бычками и глосиками.
- Оце рыбка так рыбка, скумбрия качалочка. Куды ж ты плывёшь? Бери за полцены. Та шо, бери за так, я тебе до дому йи прынесу, сам почищу и пожарю сам. Ох, и вкусная ты рыбка!
Они дружно ржали, как лошади, буквально пожирали меня глазами. Больше всех усердствовал мужичок в линялой тельняшке с грязным фартуком поверх, в подранных галифе и галошах на босу ногу, перед которым на прилавке лежала разложенная по кучкам тюлька. От их наглых взглядов я сначала растерялась, а потом быстро рванула на противоположную сторону улицы, не оборачиваясь и едва не плача. Про персики я и забыла, поскорее бы смыться. Вот идиоты, в центре никто бы на меня и внимания не обратил, там такие мадам, в таких одеяниях прогуливаются - и ничего. А здесь эти деревенские придурки... И этот мужик противный в грязном фартуке, он даже пытался прикоснуться ко мне.
- Девушка, извините! Девушка!- громко окрикнул меня кто-то. - Подождите, не убегайте.
Я летела, как угорелая, но спиной почувствовала, человек меня догоняет. Вот он уже поравнялся со мной и вдруг перегородил дорогу. Передо мной стоял невысокий мужчина неопределённого возраста, но явно не юноша. Белая рубашка с погончиками говорила о том, что её хозяин - водоплавающий в каких-то чинах. Я по правде в этом не очень-то разбиралась. Смотрела на него и не могла понять, где я его уже видела. Лицо его мне показалось знакомым.
- Разрешите представиться: Всеволод Иванович. Можно вас проводить...
Только этого мне и не хватало, ему бы о вечном уже думать, а он просится провожать меня, да ещё лыбится. Ну, хоть не хамит, как другие. Напхать ему мне как-то неудобно, не за что пока, хотя и стал посреди дороги.
- Не нужно меня провожать, я и без вас дорогу знаю. Не заблужусь.
Но дядька, видно, не собирался отступать.
- Извините, я вас приметил, еще когда вы на заправку торопились. Вы меня поразили, честно скажу, сразили, что называется, наповал. Я за вами по рынку ходил. Как вас зовут?
Вот нахал, что он мелет? Зачем?
Я стала рассматривать его также нахально. Интересно, сколько ему лет? Светлые, очень тонкие волосы, скорее пепельные, чем седые, ничем не примечательное лицо, обыкновенное, простое. Глаза тоже светлые, голубые, как будто бы немного выцвели, тонкие губы, и золотая фикса поблескивает с краю рта. Не толстый, живот подтянут, от моего пристального взгляда смутился, приподнял плечи, румянец залил загоревшую на лице кожу. Я мысленно отметила: загар заканчивается на уровне шеи, дальше кожа белая. Значит, не отдыхающий, те всем телом загорелые. Похоже, он ровесник моего дядьки Лёни.
И тут вдруг слышу, меня зовёт моя подружка Галка и машет рукой: «Оля! Оля!»
- Ну, вот, я теперь знаю ваше имя - Оленька! Оно вам очень идёт, - улыбка залила лицо незнакомца, и сам он весь засиял, будто сделал какое-то важное для себя открытие. - А это ваша подружка?
- Да, до свидания.
Но Галка уже бежала через дорогу нам навстречу, продолжая что- то орать и махать руками:
- Привет! Здравствуйте!.
- Здравствуйте. Меня зовут Всеволод Иванович. Если вас не смущает, можно просто Сева, - он галантно расшаркался перед ней.
Галка, похоже, сразу учуяла весь комизм положения и с ходу парировала:
- Здравствуйте, просто Сева, а меня зовут просто Галя.
Она скорчила свою и без того лукавую рожицу, на его приветствие ответила балетным реверансом и протянула кокетливо ручку для поцелуя. Новый знакомый, однако, никак не отреагировал, только как-то неестественно улыбнулся и вновь нахально оглядел меня. Галка не смолкала:
- Я от тебя иду, бабушка сказала, что ты с сифонами умотала в новом наряде. Ну-ка покажись. О, просто Сева! - продолжала тарахтеть она. - Как вам моя подруга? Мондель, как есть мондель! Как вы считаете, она больше на кого похожа - на Клаудию Кардинале или Мэрилин Монро? Как по-вашему? Не можете определиться. Я, знаете, тоже. Сейчас мужиков штабелями будем укладывать. Вы нам поможете?
Мы медленно двигались в сторону моего дома и со стороны, наверное, напоминали семейное трио: заботливого папу с двумя взрослыми дочерьми за обсуждением каких-то проблем.
- Между прочим, платьишко надо обмыть, подруга, чтобы хорошо носилось, - заголосила вновь Галка. - Повернись, сзади посмотрю. Полный отпад, молодец, кто придумал, классно получилось. Всеволод Иванович, хороша у меня подруга, а? Все женихи фонтанские теперь ее.
- Женихи точно будут, пожалуй, первая жертва уже есть. Я согласен обмыть такой наряд в любом ресторане. Но, по-моему, с вашими ножками можно юбочку и покороче. Сейчас вся Европа носит юбки Мери Куант. Не слышали? Известный британский модельер. Правда, мини не всем рекомендовать можно, но вы, Оленька, приятное исключение.
Мы с Галкой переглянулись, поддержать разговор на эту тему не решились, поскольку ни о какой такой Мери знать не знали. Правда, в Одессе уже давно пошёл бум на дико короткие юбки, напяливают их все подряд, идет, не идет, мода - и все, а какие там ноги, какая фигура - неважно. У Галки вон тоже юбка длинновата, она её в парадной в талии несколько раз подкручивает, кофточка навыпуск - и не видно.
Мне, конечно, только ресторана не хватало в его компании и в этом наряде. Я сразу наотрез отказалась: мне возвращаться надо, сифоны отнести, и вообще, меня давно дома ждут.
Хитрющий «просто Сева» достал из заднего кармана брюк блокнот, оторвал листок и, быстро, красивым почерком написав номер телефона, протянул мне:
- Домашний, звоните в любое время.
- А у меня телефона нет, пусть у Гали будет листок.
- Девочки, я живу в этом доме, вот мой балкон на втором этаже. А здесь, в кустах, я оставил пиво и бычков. Не с ними же бежать за этим милым созданием. Обалдел, как ее увидел идущей навстречу в солнечном сиянии. Она прошла, а я стою и смотрю ей вслед. Помните, как в песне: «А я всё гляжу, глаз не отвожу». Оторопел, потом опомнился: что я стою, как истукан, уйдет же. Ну и рванул. Ждал, когда вы заправите сифоны, а потом на рынке следил.
Всеволод Иванович глубоко вздохнул, затем обернулся к раскидистому кусту перед домом, где были припрятаны бычки. Сейчас выловим их... Он отогнул ветку, оттуда послышалось шипение.
- Брысь, сволочи! - он вытащил связку с обглоданными кошками рыбками. Под веткой лежали лишь несколько бутылок «Жигулевского».
- Наловил, называется... Хорошо, что пиво кошки не пьют. Не велика потеря, зато вот познакомились.
Мы так смеялись, просто до слёз, а больше всех наш новый знакомый. Этот взрослый мужчина был настолько с нами прост, за несколько минут общения расположил к себе.
- Девочки, приходите ко мне, пивка попьём, поболтаем. Можно я вас провожу?
- Нет, не надо. Мы вам обязательно позвоним.
- Я буду ждать, не обманите, - он помахал нам рукой и, подхватив свое пиво, скрылся за углом своего дома, а мы, смеясь и толкаясь, как дети, развернулись и двинули в мой двор, решили еще погулять или посидеть на лавочке, только я занесу сифоны домой. Я даже забыла, что у меня такой развратный наряд.
- Ну что, Олька, будем Севульчику звонить?
- А зачем? Что мы с ним делать будем?
- Да просто поприкалываемся. Интересно, кем он плавает? Он тебе не говорил?
- А я и не спрашивала. Хотела сразу отшить дедушку Севу, а тут ты нарисовалась, перебила. Сейчас бабке газировку отнесу и этот наряд сниму, а то кошмар, дышать нечем, чересчур перетянула, крючки перешить надо. И может, действительно рванем куда-нибудь. На Приморском давно была?
Потом мы пошли к Галке и, конечно, позвонили нашему новому знакомому. Галка разговаривала с ним от моего имени. Мне бы такой смелости ни в жизнь не хватило, а она выпытывала, женат ли он (врал, наверное, что нет), кем плавает? Его ответ поверг нас в шок: капитан!
- Олька, ты подцепила капитана! Пойдём к. нему в гости. У нас ещё не было капитана. Ну, ты даёшь, подклеила капитана, подруга!
Сомнения (а вдруг это прикол с его стороны?) нас мучили совсем недолго. На Приморский в следующий раз, а сейчас - стеснение в сторону, почесали. Пусть даже «любопытство и не порок, а только большое свинство». Сдуру, конечно, но ребячья радость, поиск приключений на собственную ж... победили.
Дверь открылась сразу, едва позвонили. На пороге нас встретил Всеволод Иванович. От неожиданности он явно был растерян, предложил пройти в его кают-компанию, стал говорить, что не успел ещё надраить палубу: матросы у него кончились. Однокомнатная квартирка выглядела явно запущенной, жильё холостяка. Мебель самая простая, набор из разных опер. На окне и балконной двери не было занавесок, от солнца часть окна закрывалась изнутри серебристой отражающей солнцезащитной плёнкой. Зато в углу на полках над письменным столом красовалась японская техника: телевизор, приёмник. А самое главное - магнитофон и целая стопка бабин с плёнками, пластинок, географических атласов и книг по судовождению.
Почти по всему подоконнику были разбросаны фотографии, большинство, судя по надписям с обратной стороны, сделаны в других странах. На некоторых сам Всеволод Иванович. Больше всего поразили его снимки при полном параде в тёмной и белой морской капитанской форме в фуражке с крабом. Мы с Галкой только переглянулись и положили фотки обратно. Хозяин дома действительно был настоящим капитаном. Пока он суетился на кухне, Галка нацепила мне на голову его фуражку, которую стащила со шкафа. В ней, как две обезьяны, покривляли рожицы перед зеркалом гардероба, нам было так весело, покатывались со смеху. Зачем мы ему понадобились? Нам- то он ни к селу, ни к городу. Наверное, одиночество мучает, по-видимому, очень скучает. Поставил нам пластинку, ещё спросил, догадались ли мы, кто это. Я хоть и закончила музыкалку, однако понятия не имела. Не можем же мы всё знать; когда нам будет столько лет, как ему, то тоже наберём соответствующий багаж. А сейчас мы отдыхаем, сессии сданы, до первого сентября мы вольные казаки.
- А вот это, девочки, вы просто обязаны знать, они на весь мир известны.
И он поставил пластинку «Битлз». Её-то мы, слава богу, сразу узнали, даже стали подпевать.
Тем временем круглый стол посреди комнаты начал наполняться разной вкуснятиной. Наш кавалер надел фартучек и, как заправский шеф-повар, орудовал на кухне. Всё было так красиво сервировано. И нарезано. Видно, ничего не пожалел, всё, что было, выставил. Особенно напитки... Мы с Галкой только перемигивались. Из буфета он достал целый блок сигарет «Честерфильд», потом «Мальборо» и ещё какие-то. У нас глазки загорелись.
- Девочки, а вы курите?
- А как же!
- Только на балконе, хорошо? Я не переношу запаха табачного дыма. Бросил. И вам советую. Целовать курящую женщину - всё равно что вылизать пепельницу.
Слава богу, поцелуи отменяются, захихикали мы.
Всеволод Иванович умотал на кухню, а мы с Галкой собрались было на балкон, но тут же спохватились: какой балкон, там нас ещё кто-нибудь застукает.
Я толкнула подругу: ты более смелая, попроси у Всеволода Ивановича по пачке сигарет нам в подарок, когда уходить будем. Мол, раз вы нас угощаете и не терпите запах, так мы возьмём с собой, ладно? Всеволод Иванович не возражал: «Да, конечно, я привёз их для друзей, а мы с вами, я надеюсь, подружимся». Он пристально посмотрел на меня. Мне стало неловко. Наконец он снял свой фартучек и пригласил нас к столу.
- Что будете пить, подружки?
Выбор был богат: коньяк «Наполеон», виски, кока-кола и пиво в банках.
- Я, если можно, это, - я ткнула пальцем в коку-колу. Признаться, до этого никогда её не пробовала.
- А я попробую баночного пива. Можно?
- Вам всё можно, вы сегодня мои гости. Я, пожалуй, тоже на пиве остановлюсь, - он по-хозяйски открыл банку пива. - Так захотелось разливного нашего, но попробовал и всё вылил. Бурда какая-то.
Я, конечно, не выдержала и напхала ему по первое число:
- А мы в этой бурде так и живём и не замечаем, плохое или хорошее. Пиво как пиво. Вечно эти мореманы только нюхнут один раз заграницу, так сразу и начинают хаять всё отечественное.
Капитан на мои слова никак не отреагировал, даже бровью не повёл. Выдержал первый выпад, как в фехтовании говорят. Я попыталась открыть свою банку с водой, но только надломила ноготь.
- Давай, Оленька, помогу, - однако вместо того, чтобы взять у меня банку, он двумя руками обнял мою руку. Руки его были не то чтобы тёплые, а просто горячие, хорошо, не потные, чего я совсем не переношу. Паразитка Галка сделала вид, что ничего не заметила, закатила глазки к потолку. Наконец он взял в руки эту банку с колой и показал, как её открывать. Так легко и просто, вот загнивающие капиталисты до чего додумались. Из дырочки в банке пошёл не то дымок, не то лёгонький пар, вода заискрилась, приятно запахла.
- Так что, за знакомство!
То ли я сделала чересчур большой глоток, то ли приторная жидкость попала мне не в то горло, только я так поперхнулась, что газ пошёл у меня через нос. Я закашлялась, подавилась, да так сильно, что слёзы полились из глаз. К чёрту эту кока-колу. Для меня всегда было проблемой пить из горла. Когда с девчонками покупали вино, всегда тырила в автомате с газировкой гранёный стакан.
Всеволод Иванович засуетился, побежал за полотенцем, вытащил из буфета импортные салфетки с каким-то рисунком; даже жалко было их портить, такие они были красивые. Пока я приходила в себя, он достал бокалы, помыл и тщательно протёр их, перелил из банки в один из фужеров остаток этой коричневой воды. Но мне уже расхотелось её пить, по правде, она мне совсем не понравилась, может, как Галка, лучше пива попробовать?
- Всеволод Иванович, лучше пива, - и я первый раз пристально посмотрела ему в глаза. Это продолжалось какое-то мгновение, но я почувствовала к нему расположение. Мы пили вкусное пиво, закусывали чёрной икрой, намазанной на импортные галеты. Потом он открыл банку с моими любимыми крабами и подкладывал их мне на тарелочку. Так же обходителен он был и с моей Галкой.
Чтобы опьянеть от пива в Одессе, это нужно выпить пол Чёрного моря, как минимум. А здесь от двух баночек я почувствовала, как меня покачивает. В голову стукнула такая дурь; не знаю, как Галка, а я что только не несла. А наш кавалер только улыбался и всё ближе ко мне подсаживался, стараясь положить руку на плечо, притянуть к себе, погладить. Я чувствовала его горячую ногу, и это меня еще сильнее забавляло. Я толкала подружку, она шептала мне, что кавалер поплыл, но, по-моему, мы сами уже куда-то уплывали, в какую- то неизведанную морскую даль.
- Пора сниматься с якоря,- вдруг громко объявила я, - время дома заступать на вахту.
Всеволод Иванович аж подпрыгнул:
- Ещё не капитанша, а уже как командует!
- Так у неё есть пароход, собственный, между прочим, - заявила Галка - Смеетесь? А зря. Самый настоящий пароход.
Капитан как-то недоверчиво посмотрел на меня, очевидно, посчитал, что гостьи нализались и несут всякую чушь.
- Видим, вы не верите, - Галка буквально впилась в капитана своими карими глазами. - Нет, честное слово, зачем нам вас обманывать.
- Как же он называется, этот пароход? - он уставился на меня парализующим взглядом.
- Как надо, так и называется. Олькину фамилию носит. Олькиного деда. Правда, правда! «Старшина Приходченко». - Галка выдержала паузу, словно давая Всеволоду Ивановичу прийти в себя от неожиданного известия. - У нашей Ольки будет муж капитан, и ходить он будет на этом пароходе, - прилив фантазии накатил на Галку, словно вал крутых морских волн на берег. - А она с букетом его встречать. В день по двадцать раз. Как так? А вот как! Он пришвартуется на 10-й Фонтана, Олька с букетом на пирсе ждёт, как положено. Потом попрощаются, расцелуются, помашет она ему платочком - и бегом на трамвай до 1б-й Фонтана. Там опять с цветочками встречает. И так целый день. Рейсов ведь сколько, сейчас сосчитаю: Одесса-порт - раз, Ланжерон - два, Аркадия - три, 10-я Фонтана -четыре, 1б-я Фонтана... Да ещё заходы в «Черноморку», Лузановку. Это только туда, а еще и обратно.
Галка разошлась не на шутку, не остановить, продолжала заливать:
- А потом ещё и деток целый выводок сквозь шум волн с берега заголосит, представляете такую бурную жизнь? Всеволод Иванович, нужно соглашаться. Такой шанс раз выпадает. Да, самое главное забыли. Вечернее турне по бухте, целых три часа, при огнях, это уже на сладкое.
На Галку словно снизошло вдохновение, она еще долго фонтанировала разными идеями, что теперь за подругу спокойна, сделала доброе дело, пристроила в хорошие руки, на душе приятно. Словом, сплошная радость, мечта поэта, Ассоль такое и не снилось.
Наш бедный хозяин уже не смеялся, а откровенно ржал. Я чувствовала, что сама от смеха сейчас, простите, уписаюсь, и первой рванула в капитанский совмещенный туалет. Немного бы задержалась - было бы поздно... «Быстрее, Олька, я тоже хочу!», - в дверь уже барабанила подруга.
- Галка, зачем ты все это затеяла, мою фамилию назвала?
- Та хрен его знает, как-то к слову пришлось, сама не понимаю, откуда. Это же несерьёзно.
- Боюсь, вдруг приставать начнёт.
- Нет, не думаю. Если что - остудим его пыл. Мужик не нахальный, не жадный, приятный, будем с ним дружить. Жаль, что для нас старый. Интересно, сколько ему лет?
- Думаю, до сраки, не меньше. Тебе нужна дружба с ним - мне нет. Если хочешь, можешь взять его себе.
- Ты, Олька, меня знаешь, я у подруг хахалей не отбиваю, - гордо закинув голову и изобразив обиду, она завалилась на диван.
- Галка, куда ты опять садишься? Пора сваливать.
- Так ещё рано, детское время, домой неохота.
- Покурим ещё по дороге, ты только про сигареты не забудь.
- Не забуду мать родную. Надо бы выклянчить ещё хоть пару пачек.
- Ну и клянчь, я не буду, на хрен он мне сдался, - я начала немного злиться на Галку, чего раньше за собой не замечала. Все нас считали подружками не разлей вода.
Диалог наш прервал объявившийся с бутылкой ликера в одной руке и коробкой конфет в другой сияющий во все свое загорелое лицо капитан. «Где он все это вылавливает? - подумала я. - Запасливый дядька, чем еще удивит, пока мы не смоемся?»
- Девочки, хватит кокой и пивом баловаться, давайте что-нибудь покрепче и повкуснее за знакомство выпьем.
Галка согласилась попробовать, сделала несколько глотков. Я едва пригубила. Ликер был настоящий итальянский, ароматный и приторный. Как будто помадой сладенькой губы помазала. От коробки конфет, которую открыл Всеволод Иванович, нельзя было оторваться, до чего же красиво и аккуратно все в ней было уложено, а на крышке Венеция, канал и гребец в гондоле. Мы здесь же стали наперебой рассказывать, как бесились на кондитерской фабрике, когда десятиклассниками проходили там производственное обучение. Он хохотал от души и тоже вспомнил пару баек из своей, наверное, молодости. Как в первый раз за границей купили кокосы. А на борт нельзя было их заносить, запрещалось. В каком-то парке пытались их разбить, молочка попробовать, ножичком тыкали-тыкали, ничего не получалось. Один утопили с досады в туалете портовой харчевни; представляете, как хозяин нас крыл за эту подлянку. Матросик на судне был, шебутной хлопец, он все же решился пронести с собой кокос в штанах. Пока по причалу шёл - все нормально, а по трапу стал взбираться - орех этот у него съехал набок и торчком торчит на этом самом месте... Вахтенный на него уставился, хочет что-то сказать - не может, дар речи потерял. В общем, понимаете, и смех, и грех...
Всеволод Иванович вдруг смолк, лицом покраснел, видимо, постеснялся продолжать, неудобно стало.
- Ладно, я вам о другом случае лучше расскажу.
- В следующий раз, нам пора, уже поздно. Провожать не надо, мы сами, вам ещё прибраться нужно. Насвинячили мы здесь, извините.
- Оля, можно тебя на минуточку.
Ну вот, сейчас начнется. Отказывать, глядя прямо в глаза, неудобно. Сколько уже раз бывало: познакомишься с парнем, он загорается новым свиданием, а я стесняюсь сразу отказать, не хочется портить человеку настроение, пусть хоть немного помечтает. Да и у самой есть время подумать: стоит или не стоит тащиться на эту встречу, хотя чаще всего заранее знала, что не пойду. Но то были мои ровесники или чуть постарше, а сейчас...
- Оленька, я тебя ещё увижу?- капитан смотрел мне прямо в глаза, и врать было почему-то стыдно.
Так я и знала. Что ответить? Человек со всей душой, но что делать. О каких встречах он говорит? Кому они нужны?
- Конечно. Мы же соседи, рядом живём, телефон я знаю, обязательно созвонимся.
Господи, что я несу. Зачем без зазрения совести вру? Я не хочу его обманывать. Он мне и вправду симпатичен, только не в этом смысле. Был бы хоть наполовину моложе, а то седой - и туда же. В кавалеры набивается, целует руку, покраснел, как ясна девица. Выдернуть, не выдернуть руку, другого уже бы давно оттолкнула, все- таки спортом занимаюсь, в волейбол за институт играю. А этот и в щёчку чмокнул, да так громко, что подруга на шухере закашлялась.
Тикать скорее отсюда. Перепрыгивая сразу через несколько ступенек, мигом оказались на улице. Радовались выцыганенным сигаретам, а я больше всего, что такое странное свидание закончилось.
В нашем дворе было пусто. Мы с Галкой уселись на прикрытую со всех сторон от любопытных взглядов скамейку и зашмалили. Сигареты крепкие, настоящие, затягивались ими на весь запас лёгких и возвращались к только что закончившемуся приключению. Утром вдвоем почапали в Аркадию на пляж. Только поплавали, улеглись на подстилку под обрывом, как услышали: «Теплоход «Старшина Приходченко» прибывает в порт Аркадия. Стоянка 15 минут. Теплоход следует до Черноморки с заходом на 1б-ю станцию Большого Фонтана ».
Галка ткнула меня в бок: - Олька, везуха, твой пароход, может, махнем на нем на 1б-ю, там песок почище, тебя бесплатно должны катать, и меня как-нибудь пристроишь.
А объявление продолжалось: «Сегодня теплоход «Старшина Приходченко» в 20.00 совершит трехчасовую морскую прогулку по береговой акватории города-героя Одессы. К услугам отдыхающих буфет, открытая и закрытая палубы, концертная программа и танцы. Капитан судна и экипаж ждут вас».
Так, у Галки сегодня есть очередной повод подшучивать надо мной, сейчас начнется. И действительно, Галка, как заправская гимнастка, махнула ногой в сторону загоравших рядом отдыхающих: - Вот эти люди и не догадываются, с кем лежат рядом. И вообще, Олька, какого черта этот старый хрыч капитан рулит твоим пароходом. Ему лет восемьдесят еще в прошлом веке стукнуло, он бабке твоей в женихи годится. Лучше нашего Севульчика вчерашнего пригласить, у него и команда своя есть.
Хватит, это перебор. Надоело. Свертываю свою подстилку и ухожу.
- Обиделась? Ладно, всё, больше не буду, - пошла на попятную моя закадычная подружка.
- Галка, а давай с тобой стишки посочиняем, я вот вчера вечером пыталась, но в рифму плохо укладываются, талант нужен.
Галка перевернулась на живот, раскинула руки, будто крылья: слушаю.
- Нет, не буду, ерунда какая-то.
В свете солнечного дня
Вся сияя и блестя, дева юная пред кэпом проплыла.
Ах, девчонка высока, и красива, и стройна,
Не заметила седого моряка.
- Теперь, Олька, я, - воскликнула Галка. - Запоминай.
Возвращался капитан, как влюблённый мальчуган,
К своим брошенным в кусты бычкам.
Но хвостатые коты съели все его бычки,
И остался он голодным, капитан.
- Ничего себе - голодным, весь холодильник забит, - среагировала я на Галкин экспромт. Мы еще долго дурачились, но стишки всё никак не получались, примитивные какие-то, наконец нам надоело, и мы завыли песенку про японку:
Так наливай, чайханщик, чай покрепче.
Много роз цветет в твоём саду.
За себя сегодня я отвечу,
За любовь ответить не смогу...
Мне всегда доставляло удовольствие, просмотрев очередной фильм, наиграть по памяти мелодию из него и горланить, правильно-неправильно - значения не имело. Вот и сегодня, вернувшись домой с пляжа, начала мурлыкать песенку про капитана, пытаясь втиснуть в нее наши с Галкой корявые строчки. Бабка, хорошо знавшая все настоящие слова, заругалась: что за хохма, зачем такую песню портишь, дед ведь как ее любил. А мне было смешно и радостно. Как всё-таки приятно, когда в двадцать лет кого-то покоряешь наповал. Как он на меня смотрел! Какие у него глаза! Как у того кота, который сожрал его бычки, хорошо еще, что кошки пиво не пьют. Рассказать бабке, похвастаться? Нет, не буду, воздержусь, с моими предками шутки плохи, не поймут, еще скандал закатят.
В общем, через несколько дней забылся и моряк, и его добыча. Я вечером выфрантилась и поплентухалась к подружке - пора в таком прикиде в центре себя выгулять, мы же собирались тогда с Галкой на Приморский бульвар, да капитан перебил. Мне ничего пока не надо, кроме как наряды показать. А почему только наряды? А я сама? Вот какая я! Смотрите, любуйтесь, завидуйте!
Да, это я! Мне двадцать лет! Я не хожу по этой грешной земле, я летаю над ней. И первые жертвы моей неотразимости уже есть. Хочется покорять, нравиться всем. Пусть видят, как я хороша! Какая классная у меня фигура! Смотри, как вон тот парень пристально за мной наблюдает, весь изворачивается, чтобы лучше разглядеть. Явно хочет подрулить. Пусть только попробует, так и получит от ворот поворот.
Галки дома не оказалось, умотала без меня. Куда бы это, утаивает от меня, подружка называется! Осталась я с большим носом, как говорит моя бабка. Идти к Лильке Гуревич или Фатиме, потом с ними куда-нибудь переться что-то нет желания, будут нагружать меня своими проблемами. Приморский подождет, посижу в своем дворе, покурю с мальчишками, в пинг-понг поиграю.
И надо,же. Едва так про себя решила, а навстречу, чуть ли не нос к носу, капитан плывёт, никак не перебежать на другую сторону улицы. Он от радости в ладоши захлопал.
- Здравствуйте, милое создание. Такой девушке, как ты, ходить без конвоя опасно, хороший рулевой нужен.
- Это неизвестно ещё кому грозит опасность,- моментально парировала я.
Он как рассмеётся:
- Молодец, внучка капитана! Далеко плывёшь? Домой? А может, куда-нибудь сходим?
- Я со взрослыми дядями не гуляю, рановато ещё.
- Оглянуться не успеешь - поздно будет. Это только кажется, что молодость долгая. Я себя только в качестве охраны предлагаю.
Что это я кипячусь? Уже ведь совсем не маленькая. Мне всё равно делать нечего. Лето летит, после экзаменов две недели промелькнули как один день, а так толком никуда еще не выбралась. Про себя решила: не шастать же с ним по Дерибасовской, ещё Леня, мамин брат, или еще кто-нибудь узреет. Может, в парк Шевченко двинуть. Там всегда что-то интересное происходит.
Но капитан предложил послушать у него дома музыку. Наивный в свои дремучие годы, за кого он меня принимает?
- Спасибо, мне музыка в музыкальной школе надоела. Я сама концерт могу исполнить по заявкам телезрителей.
Он смеялся, смеялась и я. Стало так весело. Мы оба понимали, что просто играем в какую-то загадочную игру, и внутри у меня проснулось соперничество: кто кого переиграет.
- Тогда вместе поужинаем. Какой предпочитаешь ресторан?
- Мы девушки скромные, неиспорченные, по ресторанам не шляемся, в основном по кустам, - от своей неудачной хохмы я смутилась, а капитан, наоборот, оживился. А он симпатичный, когда улыбается, даже молодеет.
- Что ж, придётся и мне молодость вспомнить. По кустам так по кустам».
- Извините, Всеволод Иванович, я неудачно пошутила.
- А я нет. Не могу припомнить, когда последний раз вот так просто гулял по улице, да ещё с такой коварной собеседницей.
- Наверное, до моего дня рождения.
Он остановился:
- А ведь ты, Оленька, недалека от истины, может, даже и раньше. Я ведь войну прошёл, с четырнадцати лет на флоте. А после войны плавал, учился. Особенно ухаживать за девушками не было возможности. Так всё пролетело, всё думал, успею...
- Так вы, выходит, настоящий морской волк?
- Не знаю, как насчет волка, но море - вся моя жизнь, я другой не знаю.
- И мой дедушка тоже, - я глубоко вздохнула, веселость мигом улетучилась. - Он ничего в жизни кроме воды и шторма за бортом не видел. Через три войны прошёл, и все на море. Тонул, горел, чудом спасся. Оно его вторая родина.
Незаметно мы добрались до Аркадии. Разговор то клеился, и тогда оба живо включались в него, находя общие темы, чаще всего связанные с морем, Одессой, либо умолкали, думая каждый о своем. Я все пыталась разгадать тайну жизни Всеволода Ивановича - пока что он не очень приоткрывал ее, так, общими штрихами. Ну и я не буду распространяться.
- Не знаю, как ты, Оля, а я очень жрать хочу, - как-то по-простому, совсем неинтеллигентно выразился капитан. - Целый день учился, повышал квалификацию, перекусить некогда было. Пошли в ресторан. Боишься, нас увидят, что-то нехорошее подумают? Я соображу, что сказать: вот собираюсь на тебе жениться. Не возражаешь?
Он озорно посмотрел на меня, и взгляд был такой теплый, теплый. Этот совсем чужой и взрослый мужчина так умел расположить к себе, что мне вдруг почудилось, что я знаю его тысячу лет. Мы поднялись на освещённую балюстраду и вошли в зал. Он был полностью заполнен, я немного стушевалась и машинально сделала шаг назад, наступив своему кавалеру на ногу. Всеволод Иванович по-хозяйски огляделся вокруг и, подхватив меня под руку, уверенно подвёл к дальнему, у окна, столику, за которым сидели какие-то мужчины.
- Пришвартоваться к вам можно? Я не один, с дамой сердца, - и для убедительности, что ли, поцеловал в щечку. От внезапности у меня мурашки по телу побежали. Мужчины уставились на меня, как будто никогда в жизни женщин не видели.
- Что за разговор, Всеволод Иванович, конечно, проходите, - они засуетились, повскакивали со своих мест, где-то раздобыли два стула и усадили нас. Я оказалась у самого окна, оно было приоткрыто, задувал приятный ветерок, не так душно. Да и как с капитанского мостика хорошо все наблюдалось.
- Всеволод Иванович, вы давно в Одессе?
- Два месяца уже. Если бы не эта красавица (он показал на меня пальцем), давно бы в рейс ушёл. Атак, она меня не пускает. Говорит, люблю, жить без тебя не могу. Ах, да, познакомьтесь: это моя Оленька.
Я занервничала, мы так не договаривались, подумала даже: может, встать и уйти сразу, но вместо этого выпалила:
- Не верьте, Всеволод Иванович друг моего дедушки покойного.
- А мы и не верим, - дядьки сидели, как пришибленные, и только переводили взгляды то на меня, то на капитана. - Вы, девушка, на него не обижайтесь, он шутить любит. Но не со всеми. Он знаете, какой строгий! Давайте выпьем. Всеволод Иванович, что Оленьке налить?
- Ситро. Шампанское может пузырями из носика выскочить, да ей шампанское ещё рано, если только ближе к вечеру...
Я успокоилась, почувствовала, что напрасно волновалась, мне ничего не угрожало в этой мужской компании. Я только молила бога, чтобы никто из знакомых меня не запеленговал. Сидела и наблюдала, как они все стараются ему угодить, даже понравиться. А капитан, разговаривая с ними, не переводил с меня своего взгляда, впивался в меня излучающими ласку глазами. Где-то мелькнула мысль: неспроста все это, но зачем ему студентка, когда столько вокруг свободных и ухоженных женщин? Пофорсить, вспомнить молодость? Они всё говорили о каких-то рейсах, штрафах, других неприятностях, у какого-то судна сильным штормом перебило мачту. Я пропускала всё мимо ушей. Один, который сидел напротив, строил мне пьяные глазки. На салфетке что-то написал и незаметно положил под руку. Не разворачивая, я скомкала бумажку и бросила в тарелку. Мой ухажер дождался, пока доела мороженое, и громко произнёс:
- Все, мужики, спасибо, что приютили. Нам пора баиньки, в теплую постельку.
Вот сволочь, коварный гад, как он меня уел. Я тебе покажу, где раки зимуют, теплую постельку. Правильно бабка причитает, не верь мужчинам, обманщики все. Пофорсил перед этими водоплавающими, что такую девчонку подцепил. Мол, смотрите, каков я. Вот никуда не пойду, возьму и приглашу танцевать этого молодого, что напротив, кто он там - вроде моторист задрипанный. Но капитан уже расцеловался со своей старой командой и крепко ухватил меня под ручку: «Пойдём, дорогая ». Я чуть не взвыла от злости. Как мне хотелось в ту минуту развернуться и врезать ему свободной левой, но он ловко перехватил её.
- Вы что, - взвизгнула я, - мне больно! Синяки будут, что за шутки идиотские? В каком свете вы меня выставили? Что они подумают обо мне?
- А что они могут подумать? Нравишься мне ты, я им честно сказал об этом.
- Но это же неправда! Вы же унижали меня перед ними. Зачем?
- Правда, Оленька, сущая правда. Вот такой я старый дурак, влюбился в тебя. Запомни, девочка, любовью нельзя ни обидеть, ни унизить.
- А меня вы спросили? Я же не член вашей команды. И терпеть этого не желаю.
Он отпустил мою руку и молча плелся сзади, попросил не спешить - устал, день был сложный, предложил жвачку. Я взвинтилась: ничего не хочу, только домой, ух и влетит мне сейчас по первое число.
- А ты скажи, что выходишь замуж и задержалась с женихом.
- А жених это вы, что ли?
- Я! А что, не подхожу? Я сегодня, между прочим, экзамен на пятёрку сдал.
Я, конечно, знала все ругательства, кто в Одессе их не знает, еще и свои есть, чисто одесские, похлеще остальных будут, но сейчас про себя выдавила самое мягкое: придурок. Совсем крыша у капитана поехала. Однако странное дело: отвращения к нему не испытывала. Внезапно меня охватил такой смех, будто только что новый анекдот услышала или клоун в цирке остроумием удивил, а цирк я обожала с детства. «Жених» не сдержался и тоже захохотал.
- Открой лучше рот, ругательница, - он протянул мне жевательную резинку. - Обожди, откуси мне немного, не будь жадиной. Она у меня последняя. Я как курить бросил, подсел на эти жвачки. Не могу уже без них. Правда, вкусная? Будешь моей женой, на всю жизнь жвачками обеспечу.
Ну как на него обижаться? Ещё ни с одним парнем я так здорово не свиданьичала. Полдня сплошная ржачка и приколы. Почему он так рано родился? А он как будто бы мои мысли читал, чем не Вольф Мессинг, о котором днями передачу по радио слушала. Говорит:
- Почему ты так поздно родилась, хорошо, что сейчас встретились. Зачем так много куришь?
- Я не курю.
- Не ври, весь вечер на балконе сигарету изо рта не вынимаешь. Бабушка, наверное, ругается?
- А вы что, следите за мной или по компасу адрес мой вычислили?
- Компас - мое сердце, оно подсказывает: это твое, люби эту девушку. Я буду любить.
- Всеволод Иванович, но я замуж не собираюсь, институт надо закончить, на работу хорошую устроиться. Не всю же жизнь маме меня тянуть.
- И ладно, мешать не буду, учись, наоборот, помогать во всём буду. Чарли Чаплина знаешь? Он, когда женился, на сорок лет был старше жены, и дети у них здоровые росли. Счастливая семья. А у нас разница в двадцать лет, понимаю, немало. Но давай попробуем?
Капитан почти вплотную приблизился ко мне, я чувствовала его приятное дыхание с запахом не то земляники, не то малины. И стала отступать назад, пока спиной не упёрлась в акацию. Хотела обогнуть дерево, но ноги с двух сторон обхватили толстый ствол, его крепкие руки меня прижали к нему, я даже не успела защититься. Темнота, глаза в глаза, его губы нежно прижались к моим, не целуя. Мы так стояли долго, целую вечность. У меня онемели и руки и ноги. А он всё не давал мне сдвинуться с места и молчал. Потом нежно стал целовать лицо по кругу - глаза, нос, подбородок, уши. Меня никто так никогда не целовал. У меня стали подгибаться ноги. И, наконец, он потёрся своими губами о мой плотно зажатый рот. Первый же вдох, и он прильнул к моим губам. К своему ужасу, я поняла, что сама хочу и жду этого поцелуя. Мне нечем было дышать, я задыхалась. Я чувствовала биение его сердца, оно громыхало в моей груди. А может, это так стучало моё собственное сердце?
Он больше меня не удерживал, а я не вырывалась. В голове гудело, я чувствовала, как его руки сжимают мою грудь. Кофта съехала под самое горло вместе с лифчиком. Он нагнулся и стал целовать мои соски. Я только шептала: не надо, не надо! Врала сама себе, интересно, что будет дальше?
А он опять впился в мой рот и стал мерно раскачивать меня своим телом. И самое ужасное - его руки, как змеи, нежно ползали по моему телу, а я их не отталкивала. Ждала. Только бы он не прекращал этот поцелуй. Я плыла, я летела, я сама на него навалилась.
Как приятно он говорит: девочка моя, я знал, я знал, что тебе будет хорошо, ты никогда не пожалеешь, пойдём ко мне домой. Он поправил на мне лифчик, кофту заправил, одёрнул юбку, подобрал пояс, весь затоптанный нашими ногами. Сам отряхнул брюки.
- Ну что ты, родная моя, пойдём домой. Ну, ну, приди в себя. Ты где?
Он обнял меня за плечи, и мы тихо, не проронив ни слова, шли по пыльной улице. Временами останавливались и целовались. Постепенно я начала приходить в себя, словно очнулась. В голове застучало: что я, придурошная, творю, совсем рехнулась? Бежать надо немедленно. Но ноги меня не слушались, стали какими-то ватными, отёкшими. Лицо горит, пылает от небритых колючек на его лице. Я хотела поправить сползавший мне на живот самодельный бюстгальтер, попросила его отвернуться. Но он и не подумал:
- Оленька, теперь между нами не может быть никаких тайн. Давай я вообще его с тебя сниму, он только мешается. Без него лучше. - И полез под кофту.
- Нет! - заорала я. - Не подходите больше ко мне, я буду еще громче кричать.
Всеволод Иванович пытался опять прижать меня к себе, шептал в ухо:
- Успокойся, я люблю тебя, никому тебя не отдам. Мы поженимся, я свободный человек. Ты не представляешь, что ты со мной делаешь. Я больше не могу без тебя.
Рыдая, я отмахивалась от него руками: «Не нужно это всё говорить, я не хочу ничего слышать». Но он продолжал настаивать, и от его слов мне становилось всё более мерзко.
- Тебе же было со мной хорошо, я же чувствовал. А будет ещё лучше, поверь. Только доверься мне, девочка моя.
Эти слова окончательно повергли меня в шок. Скорее убежать и никогда не видеть. Как стыдно, какой позор, боже мой, что я себе позволила? Он всю меня облапал.
Я неслась, как угорелая, капитан отстал. Добежав до угла, оглянулась, его не было. Перелезла через забор соседнего двора к себе и мигом к крану, подставила под него пылающее огнём лицо. Меня всю колотило. Хорошо, что сестра Алка с мамой на лето переехали в Черноморку, а то бы сразу учуяли неладное. От меня ведь пахнет его одеколоном, провонялась вся запахом его тела. И хороша же я, скромная студентка, не могла сразу бортануть этого приставучего морячка. А вдруг и это случилось бы, ещё немного, и мне был бы каюк. Фу, как противно. Я ещё и ещё полоскала рот до рвоты. Юрка, дворничихи сын, с дежурства по тропинке под самым домом идёт. Я тихонько свистнула, стрельну у него сигаретку, перебью этот тошнотворный вкус.
- Сеньорита, у меня только «Прима». Пойдёт?
Такую кличку мне дали наши дворовые парни, после того, как я, балуясь, на занятиях по музыке выла под Имму Сумак или Сару Монтьел, но чаще под Лолиту Торрес, тогда очень популярен был фильм с ее участием, а уж какая у нее была талия... Ребята поджидали меня под балконом, пока я добивала два часа урока, чтобы потом вместе совершить набеги на местные сады или отправиться беситься на турбазу в Аркадии.
- Пойдёт.
Я жадно затянулась этой дрянью, «Прима» в тот момент показалась мне настоящим «Мальборо».
- А что за видос у тебя, на море и обратно. Как из сумасшедшего дома сбежала. Кофта вся мятая. Волосы растрепанные, дыбом, ты себя в зеркало видела?
- Юрка, посиди здесь со мной, пока я подымлю.
- Что ты всё оглядываешься? Что-то случилось? Ревела вижу, тушь размазана, - тарахтел Юрка, придирчиво меня разглядывая. - Если кто обидел - не молчи, кому в харю дать или шею намылить - обращайся. Мы, портовые, своих в обиду не даём. Колись, сеньорита, в какое дерьмо вляпалась, что-нибудь серьёзное?
С Юркой все ребята были по корешам. Он самый старший в нашем дворе и самый заводной. А то, что безотказный, так это и говорить нечего. Как только его в армию заарканили, так и наша дружная дворовая компания распалась. Без него стало всё не то. Служил он где-то в России, кажется, под Воронежом, и привёз оттуда деревенскую конопатую кацапочку. Юркина мамаша сначала хвасталась, услужливая, добрая. А потом они так разосрались, что разбитый горшок вонял на весь дом, благодаря стараниям дворничихи. Поносила она свою сноху по всем статьям. Оказалось, и женился Юрка на брюхатой, и готовить не умеет, и учиться не заставишь. Не знаю, как раньше, а теперь Юркиной жене стало всё до лампочки, она целый день в грязном халате и порванных тапочках пропадала на улице, грызла семечки в компании неопрятных вонючих теток, от которых несло за версту. Они с утра и до самого закрытия магазина торчали у его дверей, галдели, ругались. Противно в магазин заходить.
Вечерами, поужинав после работы, за столом под вишней шпанкой собирались мужики постарше и забивали козла. Как только Юрка появлялся на углу дома, обязательно начинали его подначивать.
- О! Молодожён пошёл. Счас щи горячие будет рубать. Вчерашние, та не позавчерашние. Какой позавчерашние, неделю, как сварили, у Юрки срачка от них. Ему хоть говна насыпь, он все съест. Такую жинку за патлы каждый день таскать надо, а он только по выходным.
Юрка, добрая душа, еще подходил к этим идиотам, за руку со всеми здоровался, не догадывался или не обращал внимания, что это над ним мужики посмеиваются. А мы тоже хороши, ржём, как лошади. Отзывчивый парень, простой, честный, на таких, говорят, воду возят. Вкалывает в порту от зари до зари и домой его совсем не тянет. Что хорошего, если мать со снохой постоянно скандалят.
- Ты, сеньорита, колись, когда замуж выскочишь? - не унимался Юрка. - Хотя в вашем женском монастыре это не принято. Или ты исключение из правил? Что-то этого твоего Ляща не видно, разбежались?
- Давно уже, женился он.
- Вот это номер, чтоб я помер, отшила, значит! - Юрка слегка присвистнул. - А все только и талдычили в одну дуду: Лящ не отстанет, добьет Ольку. Все штаны здесь на лавке просиживал. Не может быть!
- Может, Юрка, ещё как может. Женился сразу, как в Новороссийск на танкер попал. Там судьбу свою нашёл. А здесь только прикидывался, дружок его выдал, думал его место, наверное, занять.
- А у тебя сейчас каникулы. Гуляешь? Ну и гуляй на здоровье. Не засидись, как твоя Алка, девчонкам надо пораньше замуж выходить.
- Спасибо, я учту. Топай, Юрка, домой, отдыхай после работы.
- Сейчас попрусь. Устал, как собака. Судов много под разгрузкой. Не слышала, мои сегодня не лаялись?
- Не слышала, я теперь во дворе редко бываю. Ладно, я пошла. За «Приму» спасибо.
Юрка скрылся в своей парадной, а я лишь посочувствовала ему. Мужики, хоть и вредные, злые, а ведь правы, опять ему придется жрать эти кислые щи. Моя бабка давно бы вылила их на помойку.
Хорошо, что заждавшаяся меня бабка не повесила цепочку на дверь, видно, боялась: заснет крепко и не услышит звонка. Куковать бы мне тогда на лестничной клетке, пока не проснется. А «волкодав» наш на что, он кого хочет разбудит, к нам вот так, тихонечко не войдешь. Я ещё на первом этаже, а он уже воет. Бабка из спальни старается пса перекричать:
- Олька, ты? Где тебя носило так долго? Вот Анька с Алкой объявятся, я им расскажу, целыми днями где-то шляешься. Не ври, что с Лилькой или с Галкой. Они уж не знаю сколько тебя ищут.
- С Танькой Ковальчук в Аркадии гуляли, - быстро нашлась я.
- Сама с ужином управишься? Молоко на окне в кухне, с вертутой попей.
Как удачно получилось, бабка не вырулила на кухню. Я быстро сняла с себя помятый наряд, легла на своё кресло-кровать и долго-долго не могла уснуть, лежала с закрытыми глазами, переваривала. Всю следующую неделю не могла прийти в себя от страха, даже уехала на несколько дней к маме и Алке в Черноморку.
Вот уже и месяц каникул позади. Приближался мой день рождения. Двадцать лет! Первая взрослая дата. Домашние разрешили мне устроить небольшой сабантуйчик. Ничего серьёзного, поболтаем, посмеемся. Ни у одной из девчонок, кого пригласила, не было ещё постоянного кавалера. Впрочем, подружки и без дня рождения почти каждый день приходят. Мама подкупила мне фруктов, дала десятку на веселье. На удивление, и бабка приняла самое активное участие, честно, я от неё такой прыти не ожидала. Сама составила потрясающее меню, как в лучших домах Филадельфии, сама все и сготовила. Вообще, у неё последнее время было приподнятое настроение. Она даже вдруг запела. Если моя бабка запела...
- Олька, я здесь с одним чудаком познакомилась. С Дружком гуляла, и такой дядька хороший, добрый, нашего Дружка колбаской угощает. Вроде неженатый, для Алки самый раз. Я его пригласила к нам.
Меня словно и громом, и молнией пронзило одновременно.
- Ты что, с ума сошла?
- Я думала, ты меня поддержишь. Такой симпатичный, серьёзный мужчина. Холостой. Алке давно пора замуж.
- Где его подцепила? - сердце в странном предчувствии сильно забилось. А что если... Нет, не может быть.
- Здесь, прямо у нашего дома, сам он ближе к седьмой живёт. За границу плавает. Бабка ваша еще не совсем старая, ещё может. Как вы теперь говорите - закадрила.
Сомнения отпали, кто этот загадочный жених, а бабка еще больше масла в огонь:
- И зовут красиво - Всеволод Иванович.
Я так и выронила блюдо с жареной скумбрией.
- Черт, ничего нельзя доверить. Не руки, а грабли кривые. Что стоишь, поднимай!
Дружок с Булькой в момент бросились к рыбе. Бабка их отгоняла, а я, вся дрожа, принялась собирать с пола разлетевшиеся кусочки рыбы.
- А ну постой, посмотри на меня. Кому сказала - смотри сюда. Ты чего? Ты его знаешь? - бабка сбросила собранную скумбрию на пол. - Пусть дожирают, а ты давай, всё по порядку выкладывай. Так ты с ним знакома? И как давно?
- Две недели, - еле слышно пролепетала я. - Он очень хороший, умный, заботливый, может, действительно с Алкой познакомить. Попробуем, что мы теряем. Только как бы нам боком эта затея не вышла. Закатит сестрица моя дорогая скандал, с ее характерцем.
Но по всему чувствовалось: бабку не остановить, она явно взбодрилась.
Теперь как Алку вытащить с Черноморки в город? Как познакомить с Всеволодом Ивановичем? Если ничего не получится, нам всё - хана, она сожрёт нас с потрохами. Бабке что, а вот мне будет полный абзац. Я ещё раз рванула в Черноморку, ласкалась к сестре, как маленькая собачонка, но соблазнить её своим днём рождения выбраться в город не удалось.
Девчонки все собрались вовремя, мы уже расселись за столом, как раздался звонок. Дружок с радостным лаем бросился к дверям, бабка пошла открывать и в коридоре долго шушукалась с гостем. Наконец в проёме появился и он, строгим взглядом окинул присутствующих.
- Опана! Вот это фокус за три копейки! А почему не было штормового предупреждения, - ляпнула, нарушая полную тишину, Галка. - Здравствуйте, просто Сева.
Капитан никак не отреагировал на Галкин выпад; он положил на стол передо мной громадный букет и подарок и стал поздравлять с днём ангела. Громким, хорошо поставленным голосом, будто на партсобрании выступал или из рубки команды отдавал. Говорил, говорил, девки все обалдели, особенно когда он прислонился с поцелуем. Праздник на удивление был весёлым. Бабка от своих щедрот выставила целый бутылёк прошлогодней вишнёвой наливки.
Сначала мы разбавляли её с водой из сифона, а затем уже так пили. Потом принялись за принесенное капитаном шампанское, закусывая тортом.
Никакой музыки кроме пианино у нас дома не было, и девчонки, каждая по очереди, присаживались к инструменту и играли, что умели. Заключительное отделение досталось мне. Что я только не несла... Весь свой богатый блатной арсенал вперемежку с концертными школьными вещами. Меня подмывало уделать этого самоуверенного капитана, ох, как подмывало. И я выдала, лепила всё подряд, не заботясь о рифме, не совсем попадая в мелодию. Конечно, и песенку из «Детей капитана Гранта», с переиначенными словами, придуманными с Галкой на пляже.
Все дружно аплодировали, а громче всех наш гость капитан. Когда я иссякла в своем репертуаре и обернулась, чувствуя себя маленькой негодяйкой, он вытирал платком прослезившиеся глаза. Однако (или мне так почудилось) взгляд его, несмотря на улыбку, был холодным. Он открыл ещё одну бутылку шампанского, бабка пыталась остановить, но поздно, ее никто не слушал. За шумом наш гость потихонечку вышел из-за стола и направился к дверям. Бабка мне кивнула головой: догони. В дверях Всеволод Иванович тихо сказал:
- Ещё раз поздравляю. Проводи меня, пожалуйста.
Мы неторопливо шли в сторону 7-й станции Фонтана. Солнце уже упряталось за густую крону платанов и акаций, духота спала, стемнело, самое приятное время прогуляться. Навстречу попалась какая-то компания, по всей видимости, приезжие курортники, наверняка решили вечером искупаться. Я даже позавидовала им.
- Твоя Галка просила сигареты, я обещал. Сейчас вынесу.
Мне стало неловко, что мы, нищие какие, не в состоянии купить себе БТ или «Варну», Галка явно перебарщивает.
- Не надо, вы сами же говорите: курить вредно. И кто будет нас целовать после этого. Целовать курящую женщину - всё равно, что вылизать полную пепельницу. Фу! - съехидничала я.
- Как хочешь, моё дело предложить, твоё отказаться.
- Раз вы ей обещали... Сбросьте с балкона, я поймаю.
- А зайти не хочешь, больше не доверяешь, боишься?
- С чего вы взяли, я уже много раз вам говорила: никого и ничего не боюсь, - от шампанского я некрасиво икнула.
Чего только не отчебучит подвыпившая женщина. Он первым зашёл в комнату, я осталась стоять в коридоре. Он долго рылся по всем полкам, потом открыл шкаф, там что-то перекладывал, искал. Я уже поняла, никаких сигарет Галка у него не просила, да их у него, по всей вероятности, нет.
- Куда они все подевались, подожди, на кухне ещё погляжу. А ты знаешь, ни одной пачки не осталось, извини, - он подошёл к двери, я отошла, давая возможность её отворить. Но капитан вдруг всем телом меня к ней прижал. Отпихнуть его не удалось, а он, пользуясь случаем, целовал и целовал меня. Поймал обе мои руки и распял, как на кресте, на обитой коричневым дермантином двери. Все моё нетрезвое тело распял. До чего же он, паразит, сильный.
- Всё, сдаюсь на милость победителю! - выдохнула я. - Только освободите из-под стражи.
Он отпустил мои руки:
- Давай поговорим, нам есть о чём поговорить.
- Поговорить, это называется поговорить? - внутри меня поднялся бунт. - Между нами никогда-никогда ничего общего быть не может. Вы понимаете это или нет? И вообще, как вам в голову пришло мою бабку обманывать?
- Да сам не знаю. Хотелось тебя ещё раз увидеть, стоял под балконом, ты курила, меня не замечала, а бабушка тебя ругала, чтобы затушила сигарету. Вот я ее тогда и увидел. Потом на прогулке встретились, она дворнягу на аркане тащила. Я колбаской псинку угостил. Рассказал, что покупаю специально бычки для кошек и вешаю их в кустах.
Я слушала, как он подкатывался к бабке, втирался к ней в доверие, скорешился так, что она выложила ему все наши домашние секреты, что вот никак внучку не выдаст замуж, а она упрямая, ни с кем встречаться не хочет, и накопившийся запал злости во мне постепенно угасал.
- Я-то думал, что бабушка об Оленьке говорит, а когда побывал у вас дома и увидел фотографии, только тогда понял, что речь о твоей старшей сестре. Вы совсем не похожи, вы разные.
- Она хорошая, а я плохая?
- Не знаю, какая она, а ты просто ещё никакая. Сегодня я понял, что, пока не поздно, мне нужно ноги уносить от тебя подальше. Вот так, Оленька, ты сама о себе ничего не знаешь. В артистки тебе надо было идти, а не в бухгалтерши.
- Во-первых, не в бухгалтерши, я буду экономистом.
- Ну да, как Карл Маркс. Он экономист, а ты будешь - старший экономист...
- Язвите? А во-вторых?
- А во-вторых, никогда не доверяйся подружкам. Они без тебя ко мне в гости приходили...
Мне не очень-то был приятен этот разговор (вот заразы, девки, а мне ни гу-гу, партизаны из катакомб, завтра выскажу им все, что о них думаю), и я мучительно искала способ, как уйти от него.
- Всеволод Иванович, вы очень на меня обиделись за песенку про капитана? Я так, по дурости, не со зла. Импровизатор из меня никудышный.
- Извини за откровенность, баш на баш, это юмор идиотки без мозгов. Талант у тебя впустую пропадает. Хочешь в Москву поехать учиться или в Киев? Могу помочь. Моряку всё равно, где у него семья. Жёны всё равно едут в тот порт, в который приходит судно. И ты будешь приезжать ко мне, или я к тебе. Решай свою судьбу и мою заодно. Бабушка твоя не против.
- У меня ещё мама, и старшая сестра, и дядька милиционер.
- Мы распишемся, а потом им скажем. Я это организую по-быстрому. Как, согласна? Оленька, я сделаю всё для тебя, всё, что ты только пожелаешь. Иди ко мне, я не трону. Так меня, наше поколение, воспитали: до свадьбы ничего лишнего, если только сама захочешь...
Опять двадцать пять. У меня в страхе задрожали коленки. Он смотрел на меня, как змея на кролика.
- Сколько ты будешь меня мучить? Я безумно хочу тебя и не скрываю этого. Я ведь не мальчик, и женщин с моей профессией не часто встретишь. Вот на тебя напоролся, как на айсберг в океане. А ещё одесситка называется: пылкая, живая. Льдинка ты холодная. Наслаждаешься своей победой? Над старым больным одиноким моряком.
- Всеволод Иванович, я сейчас заплачу, как в том анекдоте. У неё такие ручки тоненькие, ножки тоненькие, я её... а сам плачу: жалко так.
Он как оттолкнёт меня, открыл дверь и выставил вон. Я бежала домой, стыдно было, переборщила с этим анекдотом. Дура набитая. А с другой стороны, какое право он имеет требовать от меня улечься с ним в постель.
Лето 1966 года, покатилось дальше, ближе к осени, жара постепенно спадала, приезжих стало заметно меньше, на пляжах посвободнее, да и море больше бодрило, чем ласкало теплой волной. Одесситы наконец вздохнули, цены на Привозе уже не так страшили. Мы с Галкой, прогуливаясь по Фонтану, невольно заворачивали на седьмую, посматривали на капитанский балкон, но он всегда был наглухо закрыт, кухонное окно не светилось, капитан был в плаванье.
В сентябре занятия в институте отложили, нас отправили в очередной колхоз «Червонэ дышло » собирать урожай. Когда вернулись, было уже совсем прохладно. Шли дожди, хотя деревья ещё не сбросили посеревшую листву, которая их совсем не украшала. Скорее деревья были похожи на опустившихся пьющих женщин, которые в молодости были хороши, но с тех пор наряды свои не сменили, не стирали, не гладили. Вечера стали длинными, тёмными, беспросветными.
Я стояла на балконе, набросив на халат плащ, как всегда, с пачкой сигарет в руке. Теперь, когда курила, я всегда вспоминала Всеволода Ивановича. Тучи плотно укрыли небо, во всю ширь горизонта, как будто его и вовсе нет. Наверное, таким его видит капитан. Интересно, где он сейчас? И от этих мыслей становилось так тоскливо, даже плакать хотелось. Капитан сейчас стоит там, на скользкой палубе, и тоже ничего кроме темноты и дождя не видит. Мне за него стало страшно. Завтра сбегаю, посмотрю на его окно, нет, лучше позвоню из института. А что я ему скажу? Вдруг не узнает, спросит: какая такая Оля? Не знаю никакой Оли, и не звоните сюда больше. Все же позвоню, услышу его голос и сразу повешу трубку.
Я приподнялась, хотела выбросить бычок подальше от балкона и услышала, как кто-то окликает меня. Внизу стоял капитан. При полном параде, в фуражке с крабом и чёрном блестящем плаще, который от дождя ещё больше блестел. Только бы сейчас никто из моих домашних не выполз на балкон, тогда мне капец. Махнула ему рукой, мол, идите, я сейчас.
Погасила сигарету, сказала Алке, что сбегаю к Лильке Гуревич за книжкой, скоро вернусь. Для наглядности даже не одевалась, так и помчалась. Капитан всё понял, прошёл вперёд, я его догнала.
- Ты куда, совсем раздетая, простудишься, дождь ведь ледяной! Быстрее в парадную, согреешься немного, вся дрожишь от холода, - продолжал Всеволод Иванович, - или беги домой, оденься как следует.
- Меня больше не выпустят. И так их обманула, а в парадную нельзя, меня же все здесь знают.
Мы были как заговорщики какие-то. Он взял меня за руку, осмотрел с ног до головы.
- Ты с ума сошла, у тебя голые ноги. Господи, детский сад. Пойдём скорей ко мне. Под теплым душем согреешься.
- Неудобно, лучше домой вернусь, только к Лильке забегу. Алке же соврала, что за книгой иду.
- Оля, мне завтра снова в рейс, да не бойся ты меня, обещаю, всё будет по-честному.
Как не поверить, глядя в эти пронизывающие меня любовными лучами глаза. Дождь как назло усилился, рванул ливнем, ещё и с косым ветерком. Мы взялись за руки и побежали, один старый, другой малый. Влетели к нему в квартиру, мокрые, как после стирки, хоть выжимай, особенно я, без головного убора, без чулок. Вода в лодочках хлюпала. Капитан суетился, сбросил мой плащ, туфли отнёс в ванную, воткнул в радиатор. Включил кран с горячей водой. Но вода из него лилась такой же ледяной, как ливень, под который мы попали. Капитан достал из комода шикарное махровое полотенце и стал им вытирать мои волосы, затем усадил на диван и принялся растирать ноги. Диван был разложен и покрыт смятым постельным бельём. Комната была не прибрана. Он старался навести хоть какой-то порядок. Потом плюнул и уставился на меня.
- Какая ты смешная, ненакрашенная. Господи, тебе сейчас можно дать от силы лет пятнадцать. Сильно похудела, бледная такая, заболела? Я несколько раз поджидал тебя, но напрасно. Где ты была?
- Весь сентябрь в колхозе ошивалась. Битва за урожай. Раньше колхозникам было по барабану, как студенты работают. Мы и работали, особенно не перетруждались. А сейчас не просачкуешь.
- Почему, что изменилось? Ну-ка, товарищ Карл Маркс, объясните.
Я взбрыкнула: паразит, опять над бедной девушкой надсмехается, Маркса вспомнил, сейчас покажу вам этого бородача. Вам как - доходчиво или по-научному? Лучше по-научному, все-таки на экономиста учусь. Мне вдруг так захотелось блеснуть своими знаниями, удивить его взрослыми грамотными объяснениями.
- В колхозах - всё, палочки-трудодни кончились. Прошлый век. Деревня сейчас тоже производство, теперь там каждый месяц платят зарплату. Сколько потопаешь, столько и полопаешь. Есть нормы, каждый день наряды закрывают, всё честь по чести, как на заводе. Вот и все нами заработанное им в наряды зачисляли. Тёток сволочных в надсмотрщицы приставили, целыми днями командовать нами и следить, чтобы не волынили. Еще бы хоть кормили по-человечески, кормёжка ужас какой была. Выручали кавалеры трактористы.
Я озорно посмотрела на Всеволода Ивановича.
- Так, значит, трактористы, на механизаторов потянуло. Задушу, как Дездемону!
- Зазря, товарищ капитан, я, к сожалению, была не в их вкусе. На мои кости никто не клюнул. Один рожу скривил: «А вы случаем не чахоточная, уж очень худая и длинная». Надсмехались над бедной девушкой, но арбузами и виноградом угощали. А вот их кислючее вино я не могла пить. От голода кишки каждый вечер марш играли, уснуть не могла. Всё, колхоз кончился, отбыла наказание. На следующий год учебная практика, говорят, в Николаеве. Там строят корабли, и вы, товарищ капитан дальнего плавания, будете на них плавать. А я практиковаться в корабельном вычислительном центре. Всё лето. Правда, здорово!
- А меня в своем колхозе совсем забыла?
Нет, страдала от любви, как Дездемона, - пыталась я отшутиться. - Или Джульетта.
- Ну, я на Ромео по возрасту не тяну. А вообще, как знать, влюбился же в вас, дорогая моя Оленька.
Капитан продолжал суетиться, растирать мне ноги. А я, полулежа на диване, себя точила: «И ненормальная же я, в таком виде рванула. С какого бодуна?» Я действительно прилично промокла и начала чихать. Еще не хватало загрипповать.
- Оля, какой у тебя размер обуви?
- Тридцать седьмой. А что?
- Маленькие такие ножки, как у ребёнка, - и вдруг он прижал мой большой палец на ноге ко рту. - Откушу и возьму на память. Тебе жалко, для меня же?
Он продолжал целовать мои холодные ноги в мурашках, которых становилось всё больше и больше.
- Всеволод Иванович, перестаньте, я сейчас же уйду, если вы не прекратите, - мой халатик без пуговиц разъехался, обнажив тело в таких же мурашках.
Он поднял на меня глаза:
- Я больше не буду, честное слово. Осел, не смог сдержаться. Сейчас чай поставлю, с ромом попьешь и не заболеешь. Я иногда так лечусь, помогает.
Ром оказался и крепким, и сладким. Сделала один глоток и отдала ему стакан. Он допил до дна, присел рядом. Я сидела на диване, поджав укутанные в полотенце ноги, и продолжала корить себя: дура, полная дура, теперь нервничай, как выбраться отсюда. Кроме байкового халатика и трусиков на мне ничего не было. Умоляюще глядя на него, что-то лепетала, просила прощения. За бестактность и безрассудность моих поступков.
Капитан продолжал прижимать меня к себе:
- Я не обижу тебя. Никогда. Маленькая глупенькая девочка.
От этих его слов у меня даже слёзы выкатились и закапал нос. Я попросила еще чаю, он добавил в него немного рома. Стало тепло и хорошо. Вот только бы не приставал. Тогда бы я никогда от него не ушла. Капитан и не приставал, притулившись к моему плечу, рассказывал, что сходил в короткий рейс, теперь предстоит долгий, на полгода минимум.
- Меня не будет, а ты за это время выскочишь замуж. Что старика ждать, так?
- Не волнуйтесь, я же сказала: пока не закончу свой кредитный, ни о каком «замуж» речи нет.
- Да не выдержишь ты. Зацелует до смерти какой-нибудь сопляк, и привет и твоей учёбе, и свободе. А со мной хоть всю жизнь учись. В рейсе думал: всё забудется, не вышло. Ты всё время перед глазами: как идёшь навстречу в красном платьице по фигурке и солнышко тебя освещает. Так и бросало в жар.
Я повернулась к нему лицом.
- Какая ты всё-таки смешная без косметики. Реснички светлые, длинные, густые. Мне казалось, ты их приклеиваешь, они у тебя искусственные. За границей все клеят, а у тебя свои. Знаешь, ты ненакрашенная мне еще больше нравишься, только вот худючая до ужаса.
Вот бабка тоже стонет от моей худобы. В этом колхозе «Червонэ дышло» ничего есть не могла. Будет зима - я жирок свой нагуляю, как медведь. А насчёт краски? И мои предки терпеть не могут, когда я крашусь. Правда, сейчас успокоились. Куда деваться, если все вокруг красятся.
Волосы никак не высыхали. Он гладил и целовал их кончики. Потом я почувствовала его губы на своей шее и спине. Халат свалился с моих плеч. Я его не поправляла, не протестовала. Я просто не дышала. Его руки мягко легли на обе мои груди. Он развернул меня к себе и медленно своим телом уложил меня на диван. Мы целовались, я не сопротивлялась. Ждала... Пусть уж всё будет. Но мой капитан не раздевался. Легонько оттолкнул меня, лицо его было бордово-красное, крупинки пота проступили на лбу. Он прогладил рукой по груди, по животу, по ногам. Я думала, сейчас снимет с меня трусики, но Всеволод Иванович поднялся, поправил на мне халатик.
- Вставай, Оленька, пора возвращаться, я тебя провожу. Только вот что... Носки мои надень и свитер, - он напялил их на меня, принёс из ванной мои мокрые туфли. - Чёрт побери, не подсохли на батарее, совсем мокрые. Застужу я тебя, дурак старый, - от досады он со всего размаха хлопнул рукой по столу.
- Да ерунда, я быстро пробегу.
Мне в который раз стало стыдно. Я чувствовала себя, как какая- то шлюха, которую отвергли и нужно немедленно уйти и больше никогда-никогда этого гада не видеть. Не вешаться же мне самой ему на шею. Неужели капитан и впрямь считает, что я без него не проживу.
- Оленька, мне завтра нужно быть на судне к шести утра, за мной придёт машина. Ты что, Оля, обиделась? Ну что ты, успокойся!
- Сева! А капитаном быть страшно?
- Нет, а почему ты спрашиваешь?
- Мне страшно, я бы не смогла.
- Как тебе сказать, ответственность большая, за экипаж, за судно, за груз. Не столько уже моря боишься, как политической ситуации... я иду с опасным грузом... Всё может случиться.
- Не ходи туда, я не хочу, я боюсь за тебя, - я от напряжения расплакалась. Он стал целовать меня в зарёванное лицо: - Я из рейса вернусь через полгода, дождись меня, хорошо? Оставить тебе ключи от этой берлоги?
- Нет. Не надо. Не надо ничего оставлять.
- Если не выдержишь, не дождёшься, я пойму. Никаких обязательств с тебя не беру. Если бы знал, что так будет у нас, никогда не пошёл бы в этот рейс. Такая судьба у моряков. Вечные расставания.
Что на меня нашло, сама не знаю, стала клясться: «Я буду ждать, сколько нужно. Обещаю ждать всю жизнь. Я люблю вас... тебя». Ноги меня совсем не держали, подламывались, как спички. Не помню, сколько мы стояли у двери, тесно прижавшись друг к другу, и целовались до крови. У меня лопнула губа, и солёный вкус крови мы почувствовали вместе. Потом мы быстро добежали к моему дома. Дождь кончился, светили звёзды, и мне было совсем не холодно, наоборот, бросило в жар. Под балконом опять целовались, нежно, ласково. Я гладила его такие мягкие, шелковистые, пепельного цвета волосы, чисто выбритые щёки. Потом настолько разошлась, что тихонечко рукой пролезла к нему под рубаху и прогладила волосы на его груди.
-Оля, вернёмся обратно! Решай! Больше не могу, пойми меня.
- Не сейчас, Сева, Севочка. Через полгода, я буду тебя ждать, сколько понадобится, буду ждать. Клянусь. Не бойся за меня, я всё выдержу.
Он отпустил меня и, не оборачиваясь, исчез в тени раскидистых деревьев, дружно стряхивавших с густой кроны остатки ливня, который не казался мне ледяным. Мои любимые платаны и акации дышали в след капитану воздухом, напоенным счастьем и первой моей настоящей любовью.
Эти полгода я жила как в тумане. Бранила и ругала себя, что не спросила, на каком судне он ушёл в рейс и куда. Я даже не знаю его фамилии. В конспекте каждый день проставляла новую цифру: 180 дней, 170... Поскорее они бежали бы, приближая день нашей встречи. Каждый день я по-новому представляла ее, с каждым днём сердце моё всё больше и больше страдало. Все конспекты были разукрашены в разных вариациях буквами «В» и «И». Господи, что со мной делалось. Я была и счастлива, от наполнявших меня чувств, и ужасно несчастна от нахлынувших на мою душу страданий. Сколько пролила крокодиловых слёз в свою подушку, сколько прочитала за это время любовных романов. С «Письмом незнакомки» Цвейга вообще не расставалась. Я была на грани полного истощения. Самое главное, не могла никому признаться, что испытываю. С утра надевала знаменитую маску Георга Отса из «Принцессы цирка» и до самой ночи мучалась в ней.
Дни ползли так медленно: 120,90,60,30,10,0. Потом они пошли со знаком плюс: 10,20, 30... Я гуляла с подружками, ходила даже на свидания несколько раз, но забыть своего капитана не могла ни на минуту. Всё его лицо, до малейших подробностей, мелькало перед глазами. Раз за разом вспоминала эти три дня наших свиданий. Как в кино, повторяла и повторяла, что он сказал, что я ответила. Как он улыбнулся, как менялся цвет его глаз - от голубого до тёмно-стального, когда он целовал меня. Как разглаживались его морщинки, когда он говорил мне о любви. Я даже во сне слышала, как он меня зовёт: «Оля, Оленька моя!» Как безумная, срывалась с постели, выбегала на балкон, всматриваясь в темноту: вдруг стоит внизу, ждет, когда я выгляну. Коченела от холода, стуча зубами, скорчившись от невыносимой боли, повторяя бесконечно, заглатывая слезы, симоновские стихи: «Жди меня, и я вернусь, только очень жди. Жди, когда пройдут дожди...» О, эти дожди, тот наш ледяной ливень.
Так пришла весна. Капитан не появился ни через полгода, ни через год. Бабка, как всегда, была права: «Не верь мужчинам, мой дружок». Жизнь продолжалась, я знакомилась с новыми ребятами. Но я никогда больше не чувствовала себя молодой девочкой, а совершенно взрослой женщиной, как будто бы уже прожила одну тяжёлую, полную неприятностей жизнь. Мучила себя: упустила свое счастье, вини только себя. Сколько за это время я отфутболила хороших и наверняка достойных ребят. Больше не поддавалась ни на какие ухищрения мужчин, веру в их честность потеряла навсегда.
О моём романе с капитаном все знали. Но только то, что я его бортанула (а ведь и сама оказалась за бортом). Что же случилось на самом деле, так и не узнала ни одна живая душа. Эту первую свою любовь я не удержала, выпустила из собственных рук, так теряет воздушный шарик ребёнок. Он улетает навсегда, далеко ввысь, его уж не вернуть, он там просто лопается. Зачем только приходит к человеку это чувство, эта мука, с которой человек борется один на один. И никто не может ему помочь, даже сам господь бог, наградивший нас этими страданиями.
ЛЕКАРСТВО ОТ ЛЮБВИ
Ах, эти свадьбы, и я, вечная свидетельница на них, когда все мои подружки выходили замуж, сама осталась совсем одна, с носом. Накаркала все-таки моя дорогая Пелагея Борисовна. Но при чем тут бабка, ты же сама решительно была против, чтобы покушались на твою свободу, и летай себе дальше вольной птицей.
Последний год учёбы пронёсся, как вихри враждебные. Удачно досталось мне назначение на последнюю производственную практику. Другие студенты разъехались по своим малым родинам, к обоюдной радости и институтского начальства, и собственной. А мне, как одесситке, подвалило счастье отправиться в любое хозяйство нашей области, лучше поближе к городу или даже в самом городе. Вот и славненько, обоюдная выгода. Институт экономил на мне, не нужно было раскошеливаться на проездные, суточные, платить за жильё, а мне мотаться в какую-нибудь дыру.
Опять помогла мамина работа, один звонок, и судьба моя была решена: еду на практику в знаменитый, гремящий на всю страну колхоз Макара Посмитного; до центральной его усадьбы, то бишь конторы в Черноморке, аккурат 29-м трамвайчиком. Но ехать долго, пока добираешься, страниц тридцать, а то и все сорок успеешь прочитать. Меня определили в бухгалтерию. Боже, какая скука. Моя начальница, заместитель главного бухгалтера, с утра пораньше мечет гром и молнии по телефону, на прием к ней целая очередь, полдня, это еще хорошо, надо угробить, чтобы решить какой-то вопрос. Я от неё слышу лишь одно: выйди на минуточку. Не знаю, что за секреты, но покорно выхожу. Да и еще который уж день обещание: видишь горячка, мне после обеда нужно отъехать в третье отделение, я с тобой завтра начну разбираться. Подойди к Глафире, она тебе покажет, как карточки складского учёта заполнять. Начни с этого.
К Глафире тоже не подступиться, очень занята, весь стол завален бумагами: подожди, давай чуть позже, через часок. Начальство смылось - мыши здесь же разбежались. Кто за чем, кто за мясом, там сегодня колют кабанчиков, как же такой случай упустить. Даже мне предложили. Но зачем, скажите на милость, мне их свежезаколотый кабанчик? К тому же краем уха услышала, что он почти сдох и его полуживого прирезали. Сдавать такой товар государству опасно, не дай бог, болячку обнаружат. А так между собой поделят и подольше проварят. Какие дела! Где ещё раздобыть такое мясо, да ещё по таким бросовым ценам?
И опять я свободна, дочитываю на обратном пути свою книжку. Дни бегут, в отчёте по курсовой практике «дубль пусто». Начинаю настойчиво приставать к своей наставнице, но она имеет меня в виду. Ноль внимания, фунт презрения. И вдруг, уже почти в самом конце моей блестящей практики, бросает на мой стол три папки: переписывай, это моя дипломная работа, сдирай все подряд, никто проверять не будет. А это моя рецензия на твою работу. Все готово, довольна? Только не отвлекай меня больше и расстанемся друзьями. Жизнь по кругу движется, еще пересечемся когда-нибудь.
Зато на личном фронте наметилось оживление, и моя свобода, возможно, под угрозой. Галка влюбилась в курсантика из высшей мореходки, похоже, подруга глубоко запала. Такого за ней ещё никогда не замечалось. Но по какой-то непонятной причине или что-то случилось, вдруг их встречи прекратились. Галка в панике: как его найти? Мы сами привыкли крутить мальчишкам динамо, как хотели. А здесь, выходит, наоборот, и нам могут. Решено было не сдаваться и подрулить на танцы в «вышку». Может, что случилось с парнем, мало ли чего.
Знать бы только тогда, что это мои последние студенческие танцы. Её кавалера мы так и не встретили, зато меня пригласил танцевать паренёк с четырьмя лычками, значит, мой ровесник. Галка сразу его заметила, как его, рыжего, не заметить. Я поглядывала краешком глаза на его сияющую шевелюру, и меня раздирало коварство что-нибудь этакое загнуть. Ничего умного, однако, в голову не лезло, только обидная частушка: «Рыжий папа, рыжий мама, рыжий я и сам, вся семья моя покрыта рыжим волосам». Дальше просто неприлично.
Мы протанцевали весь вечер. Он был строен, как кипарис, хорошо сложён, лицо его при ближайшем рассмотрении было очень даже приятным, с задатками мужественности. Со своим несколько вытянутым подбородком он походил на американских или английских моряков, которых я видела в хроникальных кадрах времён Второй мировой войны. В мореходке, что в средней, что в высшей, встретить коренного одессита - это, конечно, большая редкость, учиться в них было престижно, вот сюда и съезжались ребята со всего Союза, те, кто с детства грезил романтикой моря. Юноша оказался эрудированным, целеустремлённым, чем и привлёк моё внимание. Подруга подшучивала: в моей коллекции женихов не хватало ещё только рыжего. «Галка, прекрати, не такой уж он рыжий, просто неудавшейся блондин», - злилась я, защищая своего нового знакомого, которого звали Стас. Так это прозвище «неудавшейся блондин» и пристало к нему.
Потом он мне признался, что первый раз за все четыре года учёбы пришёл на эти пляски, и то не по собственной воле. Их группу назначили в этот день дежурить, следить за порядком, чтобы никаких посторонних. Девушек столь строгое указание не касалось. Нас с Галкой Стас вычислил еще на КПП и не упускал из вида. Мы признались, что разыскиваем одного парня из «вышки», был и внезапно исчез, не случилось ли чего, Галка вся извелась, разыскивая его. «Любовь с первого взгляда?» - Стас хитро ухмыльнулся, подруга отвела глаза.
После танцев Галку посадили в трамвай, а меня, отпросившись у старшего, Стас вызвался проводить к самому дому. Мы стали встречаться, правда, не столь часто, один, максимум два раза в неделю. Он редко приходил на свидания в форме, ненавидел ее всеми фибрами своей души, хотя ему она очень шла. Мы целыми вечерами бродили, разговаривали, смеялись, и нам никогда не было скучно. Время стремительно пролетало, как одно мгновение, все мои прежние любовные страдания стали казаться такой детской глупостью. На себе чувствовала верность афоризма, что лекарство от любви - новая любовь.
Учеба на его электротехническом факультете ни в какое сравнение не шло с моей занятостью в «кредитке». От такой строгой дисциплины и жестких требований я бы мигом сбежала. Стас был аккуратен, упорно грыз гранит своей профессии, не в пример мне. Однажды, когда он примчался на свиданку после экзамена, Алка, которая, как мне показалось, была неравнодушна к парню, игриво попросила его зачётку. Бледная кожа на лице Стаса вспыхнула, что за проверка, а у меня дыхание перехватило. «Пожалуйста». Я бросилась наперерез, но сестрица успела вырвать эту темно-синюю книжен- цию из его руки. Алка сначала вслух произносила название предмета, а потом оценку. Чаще всего звучало «отлично». «Поздравляю, курсант Белозеров Станислав, с такими отметками вам место на «России», - улыбка на ее лице сменилась одобрением. Круиз на этом самом известном в ту пору нашем морском лайнере по Крымско-Кавказской линии, от Одессы до Сухуми, было неосуществимой мечтой, а попасть туда на работу практически невозможно.
Не знаю, Алкина ли глупая выходка с зачеткой повлияла, но в тот вечер Стаса словно подменили. Мы больше молчали, а если разговаривали, то на совершенно отвлеченные темы или перебрасывались ничего не значащими фразами, он даже не поцеловал меня на прощанье. Новый год я сидела дома, встречала, так сказать, в кругу семьи. Звали в разные компании, однако я отказывалась, до последней минуты ждала его появления, но бесполезно. Отсмотрела «Голубой огонёк» и завалилась спать. Проснулась рано и не нашла ничего лучшего, как раскрыть учебник по бухучёту.
Как можно запомнить почти сотню счетов или эти идиотские проводки, когда башку сверлит только одна мысль: почему он не пришёл? Подсмеивалась над Галкой, когда она, как угорелая, носилась за своим Витькой. А сама? Что делать? Ответ знаю наперёд: ничего делать не буду, как поется в песне, ничего никому не скажу. Как я правильно поступила, что не свистела о своей первой влюблённости. Прошла, как с белых яблонь дым, а поделись с кем-нибудь, насмешек бы не пересчитала. Со второй тоже выдержала, не растрезвонила всему свету по секрету. Я даже не знаю, что это на самом деле было. Как отличить просто привязанность и увлеченность от настоящего чувства? Да не хочу я быть в Стаса влюблённой, как будто бы зависимая какая-то. Всё кончено! Теперь только учёба. Мне двадцать один год, какие мои годы. Осталась последняя сессия, ближе к лету госэкзамены, торжественное вручение диплома. Получу куда-нибудь назначение и укачу в новую жизнь. Ещё пожалеет, что меня потерял.
Я почувствовала, что засыпаю вместе с моими думами-размышлениями, но Алка, тихо подкравшаяся из-за спины, меня растолкала: где витаем, в каких облаках любви? Смотришь в книгу, а видишь фигу. Выбрось все из головы, набивай ее этими счетами.
Она удалилась на кухню приготовить новогодний завтрак, но опоздала, там уже копошилась бабка, и нас ждали вареники с вишней и картошкой и лимонный пирог к чаю. Я с ненавистью захлопнула учебник. Как людям может нравиться эта профессия? Вызубрю эту муть, сдам и больше в жизни этим заниматься не буду.
Стас, как ни в чём не бывало, заявился через месяц. От него прилично пахло выпивкой. И сам он не совсем твёрдо держался на ногах. Мои как сбесились, чтобы его ноги в нашем доме больше не было. Я пыталась их успокоить, объяснить, мало ли что в жизни бывает, всё напрасно. Ну и черт с вами, мы со Стасом продолжали видеться, и не обязательно знать об этом моему женскому ансамблю, раз у них такое отношение к парню.
Весна в Одессе, это не просто время года, это нечто особенное, одесская весна. С ума можно сойти, вдыхая воздух, наполненный ароматом цветущих гигантских акаций. От них невозможно отвести глаза. Такая картина, как будто бы все одесские женщины красавицы оделись в воздушные белоснежные одеяния и закружились в вальсе. Так кружится голова у всей Одессы, и только лёгкий бриз с моря немного к утру отрезвляет людей.
У меня крышу несёт, каждый вечер бегаю на свидания, опаздываю к положенным одиннадцати вечера возвращаться домой. Мама с бабкой закипают, вот-вот взорвутся, Алка на их стороне. А сами же до упора, до полночи торчат на балконе, наслаждаются этим весенним великолепием. Ну, приду позже, ведь всё равно не дадут улечься спать, заставят ещё как минимум час взирать с ними на эту необыкновенную сказочную красоту. Я согласна, они правы: разве можно уснуть в Одессе, когда цветёт акация. А как хочется любить, а быть любимой ещё больше. Неужели, как я, подобные чувства в это время года испытывают все люди на земле? Лицо моё горит от поцелуев Стаса всю ночь до самого утра.
А здесь ещё представился такой случай, какой выпадает, быть может, раз в жизни. Галкины родители собрались на два дня в деревню, помочь собрать урожай. План созрел молниеносно: упросить маму, чтобы разрешила мне всего одну ночь переночевать у подруги, сжальтесь над бедняжкой, ей страшновато одной. На удивление, не только мама, но и бабушка, переглянувшись между собой, согласились. С одним только условием: никуда не шастать, сидеть дома. Конечно, дома, кто бы сомневался. Мы честно врали. Но как смышленая и вечная моя опекунша Алка попалась на эту удочку?
Такой шанс оторваться, не упустить же. Не успела за Галкиными родителями закрыться дверь, как мы начали готовиться к приему гостей, протерли бокалы и рюмки, вытерли пыль, в прихожей все прибрали. Стас обещал прибыть к семи вечера, прихватив с собой, естественно, товарища для Галки. Мы накрыли стол и стали ждать. Семь часов, никого нет, восемь - тоже. Вышли на балкон покурить. Я нервничаю, теперь Галка меня успокаивает, советует плюнуть и растереть: что ты в нём нашла, в этом рыжем, лучше нет, что ли, да очнись, вокруг столько шикарных парней! Ну и дальше в таком духе, а на «десерт»: не от большого ума вляпалась.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги