Летнее зелье

1. Должная осмотрительность

Я как раз проезжал мимо Хрустального дворца[1] «Хувера», когда за спиной разнёсся яростный вопль Мистера Панча. Или это были чьи-то тормоза, или далёкая сирена, или аэробус на финальном заходе в Хитроу.

С тех пор как я спустился с крыши высотки на Элефант-энд-Касл, голос то и дело мерещился. Не настоящий звук, поймите правильно, — впечатление, отголосок самого Лондона; то, что я бы назвал супервестигией, если б Найтингейл не был так категорически против моих словоизмышлений.

Иной раз он злобствует, иной раз я слышу его тонкое, жалобное завывание в ветре, стонущем вокруг вагона метро. А иногда он скулит и заискивает в рычании ночного трафика за окном спальни. Мистер Панч — фигура изменчивая, как настроение толпы на выездном матче в субботу вечером.

На этот раз — ярость, капризность и обида. Почему — не пойму. Ведь не ему же уезжать из Лондона.

Би-би-си как институция чуть старше девяноста лет. Для Найтингейла это означает, что он достаточно освоился с беспроводным вещанием, чтобы завести в ванной цифровое радио. Там он слушает «Четвёрку», пока бреется. Должно быть, он предполагает, что ведущие по-прежнему щеголяют во фраках, пока разносят в пух и прах очередного политика, которого подсунули под нож утренней программы Today. Поэтому он услышал о пропаже детей раньше меня — и удивился.

— Мне казалось, ты с удовольствием слушаешь радио по утрам, — заметил он за завтраком, когда я сказал, что новость для меня.

— Я практиковался, — ответил я.

В те недели, что последовали за сносом башни «Скайгарден» — с моей скромной персоной на её крыше, — я успел побывать ключевым свидетелем по трём разным расследованиям, плюс ещё одно вела Служба профессиональных стандартов. Я проводил бóльшую часть рабочего дня в кабинетах для допросов в разных лондонских участках, включая печально известный двадцать третий этаж здания «Импресс Стейт», где серьёзный следственный отдел СПС держит свои дыбы и тиски для пальцев.

В результате я вошёл в привычку вставать пораньше, делать упражнения и выкраивать время для спортзала, прежде чем отправляться отвечать на одни и те же чёртовы вопросы пятью разными способами. И хорошо, потому что после того, как Лесли всадила мне в спину тазер, спал я неважно. К началу августа допросы иссякли, а привычка — и бессонница — остались.

— Запрос о помощи поступал? — спросил я.

— В рамках официального расследования — нет, — ответил Найтингейл. — Но когда речь идёт о детях, у нас есть определённые обязательства.

Девочек было двое, обе одиннадцати лет, обе пропали из двух разных домов в одной и той же деревне на севере Херефордшира. Первый звонок в 999 поступил в девять двадцать утра предыдущего дня. Внимание СМИ привлеклось вечером, когда мобильные телефоны девочек нашли у местного военного мемориала — более чем в тысяче метров от их домов. К утру история из местной превратилась в национальную, и, по сообщению Today, в то же утро должны были начаться масштабные поиски.

Я знал, что у Фолли есть национальные обязательства — этакий подспудный, подковёрный порядок, о котором никто не любит говорить вслух. Но не видел, как это относится к пропавшим детям.

— К сожалению, в прошлом, — сказал Найтингейл, — детей иногда использовали в практиках… — он подыскивал подходящее слово, — неэтичных видах магии. У нас всегда было правилом приглядывать за делами о пропавших детях и, где необходимо, проверять, не замешаны ли в них определённые личности, проживающие поблизости.

— Определённые личности? — переспросил я.

— Деревенские колдуны и тому подобное, — сказал он.

На жаргоне Фолли «деревенский колдун» — любой практик, либо освоивший ремесло вне стен Фолли, либо удалившийся на покой в сельскую глушь, — как Найтингейл выражается, «в rusticated»[2]. Мы оба взглянули туда, где на другом конце столовой сидела Варвара Сидоровна Тамонина, бывшая бойцом 365-го особого полка Красной Армии, попивая чёрный кофе и читая Cosmopolitan. Варвара Сидоровна, обученная в Красной Армии, безусловно подпадала под категорию «и тому подобное». Но, поскольку последние два месяца она жила у нас в ожидании суда, по крайней мере её участие было маловероятным.

На удивление, Варвара появилась за завтраком раньше меня, бодрая и свежая — для женщины, которую я накануне видел поглотившей чуть ли не две бутылки «Столичной». Мы с Найтингейлом пытались напоить её, чтобы выудить побольше сведений о Безликом, но не добились ничего, кроме по-настоящему отвратительных анекдотов — многие из которых теряли при переводе. Однако водка меня здорово вырубила, и я проспал почти всю ночь.

— Так что-то вроде нашего реестра педофилов? — спросил я.

— Это список лиц, совершивших половые преступления? — уточнил Найтингейл, который мудро никогда не утруждал себя запоминанием аббревиатуры, пока она не просуществует хотя бы лет десять. Я подтвердил, он обдумал вопрос, наливая себе ещё чаю.

— Лучше считать наш реестр списком уязвимых людей, — сказал он. — Наша задача в данном случае — убедиться, что они не впутались в историю, о которой потом пожалеют.

— Думаете, это вероятно в данном случае?

— Не слишком вероятно, нет, — ответил Найтингейл. — Но всегда лучше перестраховаться. И кроме того, — он улыбнулся, — тебе не повредит выбраться из города на пару дней.

— Потому что ничто так не поднимает настроение, как удачное похищение детей, — сказал я.

— Весьма, — согласился Найтингейл.

Итак, после завтрака я провёл час в технической пещере, выуживая данные из сети и убеждаясь, что ноутбук достаточно заряжен. Я только что переаттестовался на первый уровень сертификата по охране общественного порядка, поэтому закинул в багажник «Асбо-2»[3] свою сумку ООП вместе с дорожной сумкой. Огнестойкий комбинезон я брать не стал, а вот мои здоровенные ботинки для ООП надёжнее уличных туфель. Я и раньше бывал в сельской местности и умею учиться на своих ошибках.

Я вернулся в главное здание Фолли и встретил Найтингейла в библиотеке. Он вручил мне картонную папку, перевязанную выцветшими красными ленточками. Внутри — около тридцати страниц папиросной бумаги, густо испещрённой машинописным текстом, и, очевидно, фотокопия какого-то удостоверения личности.

— Хью Освальд, — сказал Найтингейл. — Сражался при Антверпене и Эттерсберге.

— Он выжил в Эттерсберге?

Найтингейл отвёл взгляд.

— Он добрался до Англии, — сказал он. — Но страдал от того, что теперь называют посттравматическим стрессовым расстройством. До сих пор живёт на военную пенсию — занялся пчеловодством.

— Насколько он силён?

— Ну, испытывать его не стоит. Но я подозреваю, что он давно не практиковал.

— А если я заподозрю неладное?

— Держи при себе, сделай ноги и при первой же возможности свяжись со мной, — сказал он.

Я уже почти вышел через чёрный ход, когда из кухонных владений выскользнула Молли и преградила мне путь. Она выдавила тонкую улыбку и вопросительно склонила голову набок.

— Я решил не останавливаться по дороге, — сказал я.

Бледная кожа между её тонкими чёрными бровями собралась в морщинку.

— Не хотел тебя затруднять, — добавил я.

Молли протянула оранжевый пакет «Сейнсбери». Я взял. На удивление тяжёлый.

— Что внутри? — спросил я, но Молли лишь улыбнулась, продемонстрировав слишком много зубов, развернулась и уплыла.

Я осторожно переложил пакет в затенённый ножной отсек заднего сиденья. Чтобы там ни было в бутербродах, не стоило давать им нагреваться — или портиться, или начинать пахнуть, или самопроизвольно мутировать в новую форму жизни.

Стоял великолепный лондонский день, когда я отправился в путь: небо синее, туристы блокируют тротуары вдоль Юстон-роуд, а из открытых окон машин высунулись раскалённые пассажиры, тоскливо глядя на стройных молодых людей, прогуливающихся в шортах и летних платьях. Остановившись заправиться на знакомой станции возле Уорик-авеню, я встрял во временную схему одностороннего движения вокруг Паддингтона, вскарабкался на A40, простился с великолепным ар-деко здания «Хувер» и взял курс на то, что лондонцы привыкли считать «всеми остальными местами».

Как только Мистер Панч и М25 остались позади, я настроил магнитолу на «Пять Живых». Они изо всех сил пытались слепить двадцатичетырёхчасовой новостной цикл из получаса событий. Дети по-прежнему не найдены, родители выступили с «эмоциональным» обращением, полиция и добровольцы прочёсывают местность.

Мы едва перевалили за второй день, а ведущие на радио уже начинали отдавать той отчаянной ноткой, которая свойственна людям, которым нечего больше спросить у репортёров на месте. До стадии «Как вы думаете, что сейчас у них на уме?» они ещё не добрались, но это был лишь вопрос времени.

Сравнения с Соэмом уже поползли, хотя никто не был настолько бестактным, чтобы указать: в том деле обе девочки были мертвы ещё до того, как родители набрали 999. Говорили, что время на исходе, полиция и волонтёры проводят интенсивные поиски в окрестностях. Строили догадки, выступят ли семьи с обращением по телевидению вечером или подождут до следующего дня. Поскольку это была единственная область, в которой они хоть что-то смыслили, им удалось выжать целых десять минут обсуждения медиа-стратегии семьи, прежде чем их прервали новостью о том, что их журналист на месте наконец-то взял интервью у местной жительницы. Ею оказалась женщина со старомодным голосом Би-би-си, которая сказала, что, естественно, все очень шокированы и не ожидали такого в местечке вроде Рашпула.

Новостной цикл перезагрузился в начале часа, и я узнал, что крошечная деревня Рашпул в сонном, сельском Херефордшире стала центром масштабной полицейской операции по поиску двух одиннадцатилетних девочек, лучших подруг — Николь Лейси и Ханны Марстоу, — пропавших уже более сорока восьми часов. Соседи, как сообщалось, в шоке, время на исходе.

Я выключил радио.

Найтингейл советовал свернуть на Оксфорд-Сервисез и ехать через Чиппинг-Нортон и Вустер, но я настроил навигатор на кратчайший маршрут — это значило крюк через Бромсгроув на M42 и M5 и только потом сворачивать у Дройтвича. Внезапно я оказался на веренице узких дорог A-класса, петляющих по долинам и через каменные горбатые мосты, прежде чем замереть к западу от реки Тем. Дальше — ещё более извилистые дороги B-класса через страну настолько фотогенично сельскую, что я почти ожидал встретить за следующим поворотом Бильбо Бэггинса — если б он переселился на «Ниссан Микра».

Многие дороги обступали живые изгороди выше моего роста и такие густые, что временами задевали бока машины. Можно было проехать в полуметре от пропавшего ребёнка и не заметить — особенно если тот лежит тихо и не шевелится.

Навигатор нежно, как ягнёнок, вывел меня на крутой подъём через лесистый хребет, а затем наверх по крутой дороге под названием Килл-Хорс-Лейн. На вершине холма он свёл меня с асфальта на грунтовку, которая пошла ещё выше, с каждым метром откусывая по кусочку от днища моей машины. На повороте я увидел, что дорога ведёт мимо коттеджа, а за ним — круглую башню, этажа в три высотой, с овальным куполом, придававшим ей причудливо барочный силуэт. Навигатор сообщил, что я прибыл. Я остановился и вышел посмотреть.

Воздух был тёплым, неподвижным и пах мелом. Солнце к концу утра припекало достаточно сильно, чтобы над пыльной белой дорогой дрожали марева. Где-то в окрестных деревьях перекликались птицы, а за изгородью раздавался ритмичный, глухой удар. Я закатал рукава и пошёл глянуть, что это.

За изгородью земля понижалась в низину, где среди сада, разбитого неряшливым лоскутом огородов, миниатюрных полиэтиленовых парников и курятников, накрытых сеткой от хищников, притулился двухэтажный кирпичный коттедж. Несмотря на относительно недавнюю постройку, что-то было неладно с линией крыши и расположением окон. Боковая дверь была открыта, за ней виднелся коридор, заваленный грязными чёрными резиновыми сапогами, куртками и прочей уличной утварью. Беспорядок, но не запустение.

Перед коттеджем на открытом пространстве двое белых парней наблюдали за тем, как третий колол дрова. Все трое в хаки-шортах и голые по пояс. Один из них, постарше, в армейской зелёной шляпе, заметил меня и что-то сказал. Остальные обернулись, заслонив глаза от солнца. Старший помахал и зашагал вверх по саду ко мне.

— Доброе утро, — сказал он. Говорил с австралийским акцентом и был куда старше, чем я подумал сначала, — под шестьдесят или даже больше, с худым телом, обтянутым сморщенной кожей. Я гадал, не он ли мой клиент.

— Я ищу Хью Освальда, — сказал я.

— Не по адресу, — кивнул мужчина на странную башню. — Он живёт в этой чёртовой штуке.

Один из младших парней подошёл к нам. Вязь татуировок густо выплескивалась из-под шорт, взбегала по плечам и спускалась по рукам. Никогда не видел такого рисунка — переплетающиеся лианы, цветы и растения, но исполненные с абсолютной точностью, как в ботанических учебниках XIX века, что я видел в библиотеке Фолли. Судя по ярким красным, синим и зелёным тонам, татуировки были свежие. Он кивнул, подойдя.

— Здорово? — спросил он. Не австралиец. Акцент английский, региональный, но незнакомый.

Внизу у коттеджа третий парень взмахнул топором и снова снова принялся рубить.

— Он к Освальду, — сказал старший.

— А, — протянул младший. — Ясно.

У обоих были одинаковые глаза — бледно-выцветшие, синие, как джинсовая ткань, и сходство в линиях челюстей и скулах. Очевидно, близкие родственники — отец и сын, наверное.

— Жарко вам, — заметил старший. — Не хотите стакан воды?

Я вежливо поблагодарил и отказался.

— Не знаете, он дома? — спросил я.

Старший и младший переглянулись. Внизу третий парень опустил топор — трррах — расколол очередное полено.

— Думаю, да, — сказал старший. — В это время года.

— Тогда я лучше пойду, — сказал я.

— Заходите на обратном пути, — сказал он. — У нас тут нечасто бывают гости.

Я улыбнулся, кивнул и двинулся дальше. На куполе башни имелась даже смотровая площадка, огороженная перилами. Дом эксцентричного профессора из детской книжки Эдвардианской эпохи — К.С. Льюис бы полюбил.

Медный навес над тем, что я принял за парадную дверь, давал приятную тень. Я уже собрался позвонить в разочаровывающе прозаичный электрический звонок — без заполненной таблички с именем, — когда услышал рой. Я обернулся через дорогу и увидел его — облако жёлтых пчёл под ветвями одного из деревьев, что росли вдоль дороги. Жужжание было настойчивым, но я заметил, что они держались строго в определённом объёме пространства — словно размечая его.

— Могу я вам помочь? — спросил голос сзади.

Я обернулся — дверь открыла белая женщина лет тридцати. Коротышка, в чёрных велосипедных шортах и облегающей майке жёлто-чёрного цвета. Волосы — жёлтый пергидрольный ёжик, глаза тёмные, почти чёрные, а рот необычайно маленький, как бутон. Она улыбнулась, обнажив крошечные белые зубки.

Я представился и показал удостоверение.

— Я ищу Хью Освальда, — сказал я.

— Вы не местная полиция, — заметила она. — Вы из Лондона приехали.

Меня впечатлило. Большинство людей даже не замечают, совпадает ли фото на удостоверении с лицом, — не то что разницу в гербе.

— А вы кто? — спросил я.

— Я его внучка, — сказала она, решительно выпрямившись в дверях.

— Как вас зовут? — спросил я.

Если бы вы были профессиональным преступником, вы бы сейчас гладко соврали и назвали вымышленное имя. Если бы любителем — то либо замялись бы перед ложью, либо сказали, что я не имею права спрашивать. Если же вы обычный гражданин — скорее всего, назовётесь, если только не чувствуете вину, не злитесь или не принадлежите к закоренелым снобам. Я видел, как она серьёзно раздумывает, не послать ли меня куда подальше, но в итоге здравый смысл взял верх.

— Мелисса, — сказала она. — Мелисса Освальд.

— Мистер Освальд дома? — спросил я.

— Отдыхает, — сказала она и не двинулась с места, чтобы впустить меня.

— Тогда всё равно лучше зайти и повидать его, — сказал я.

— У вас ордер есть? — спросила она.

— Не нужен, — ответил я. — Ваш дедушка приносил присягу.

Она изумлённо уставилась на меня, а потом её крошечный рот расплылся в широкой улыбке.

— Боже мой, — сказала она. — Ты один из них, да?

— Могу я войти? — спросил я.

— Да, да, — сказала она. — Ёб твою мать, Фолли.

Она всё ещё качала головой, когда проводила меня в прихожую с каменным полом — сумрачную и прохладную после летнего зноя, — а затем в полуовальную гостиную с запахом сухоцветов, тёплой пыли и обратно через среднее из трёх французских окон.

Окно выходило на серию ухоженных террас, спускавшихся к дальнему лесу. Сад был неформальным до хаотичности, без организованных клумб. Вместо этого — пучки цветов и цветущих кустов, разбросанные по террасам случайными пятнами пурпурного и жёлтого.

Мелисса провела меня вниз по лестнице на нижнюю террасу, где белый эмалированный кованый садовый столик поддерживал облезлый мятно-зелёный зонтик, оттенявший белые стулья. На одном из них сидел худой седой мужчина. Он сложил руки на коленях и смотрел в сад.

Магия доступна каждому — как игра на скрипке. Нужны лишь терпение, упорный труд и учитель. Причина, по которой в наши дни так мало людей практикуют формы и премудрости, как называет их Найтингейл, в том, что в стране почти не осталось учителей. Учитель нужен не только для распознавания вестигии — это совсем другое дело, — но и потому, что без хорошего обучения вы легко можете заработать инсульт или смертельную аневризму. Наш крипто-патолог и неофициальный главный медик доктор Валид держит пару мозгов в банке — может при случае показать, если сомневаетесь.

Так что, как и со скрипкой, магии можно научиться методом проб и ошибок. Только в отличие от скрипачей, которые рискуют лишь разозлить соседей, начинающие маги обычно отдают концы, не успев далеко продвинуться. Знать свои пределы — не просто благое пожелание в магии, это стратегия выживания.

Пока Мелисса окликала дедушку, я понял, что передо мной первый официально аттестованный волшебник (помимо Найтингейла), которого я когда-либо встречал.

— Полиция пришла к тебе, — сказала Мелисса старику.

— Полиция? — Хью Освальд не отрывал взгляда от вида. — Зачем?

— Он из Лондона, — сказала она, выделив голосом «из Лондона». — Специально к тебе.

— Лондон? — Хью повернулся в кресле, чтобы взглянуть на нас. — Из Фолли?

— Так точно, сэр, — сказал я.

Он поднялся на ноги. Никогда не был крупным мужчиной, но возраст иссушил его так, что даже современная клетчатая рубашка и брюки не могли скрыть, какие худые у него руки и ноги. Лицо узкое, поджатое у рта, глаза глубоко посажены, тёмно-синие.

— Хью Освальд, — он протянул руку.

— Констебль Питер Грант. — Я пожал руку. Хватка была крепкая, но кисть дрожала. Когда я сел, он с благодарностью опустился в своё кресло, сбивчиво дыша. Мелисса нависала рядом, явно обеспокоенная.

— Скворец Найтингейла, — сказал он. — Прилетел аж из Лондона.

— Скворец? — переспросил я.

— Ты его новый ученик? — спросил он. — Первый за… — он оглядел сад, словно ища подсказку, — сорок, пятьдесят лет.

— Более семидесяти, — сказал я. И я был первым официальным учеником со времён Второй мировой. Неофициальные ученики после того бывали — один из них не так давно пытался меня убить.

— Что ж, да поможет тебе Бог, — сказал он и повернулся к внучке. — Давай-ка чаю и тех… — он запнулся, нахмурившись, — хлебных штук со шляпками губчатыми, ну, ты знаешь, о чём я. — Он махнул ей рукой.

Я смотрел, как она направляется к башне. Её талия была тревожно узкой, а изгиб бёдер почти мультяшно-эротичен.

— Пышечки[4], — внезапно выдал Хью. — Вот как они называются. Или коржики? Не важно. Уверен, Мелисса нас просветит.

Я понимающе кивнул и подождал.

— Как там Томас? — спросил Хью. — Я слышал, он умудрился снова подставить себя под пулю.

Я не был уверен, сколько Найтингейл хочет, чтобы Хью знал о том, что мы в полиции называем «оперативными обстоятельствами» — иначе говоря, о том, о чём не следует распространяться, — но мне было любопытно, откуда Хью узнал. Ничего, что касалось того конкретного инцидента, в СМИ не попало — это точно.

— Откуда вы услышали? — спросил я. Прелесть работы в полиции в том, что за тактичность вам не платят. Хью выдавил тонкую улыбку.

— О, нас осталось достаточно, чтобы поддерживать сарафанное радио, — сказал он. — Даже если плоды начинают увядать. А поскольку Томас — единственный из нас, кто вообще делает что-то примечательное, он стал нашим главным источником сплетен.

Я сделал мысленную пометку выудить у Найтингейла список старых кодов и занести его в базу данных. Виноградник Хью мог стать полезным источником информации. Будь я рангом на четыре выше, я бы назвал это возможностью для реализации дополнительных разведывательных ресурсов через усиленное вовлечение заинтересованных сторон. Но я всего лишь констебль, так что не стал.

Мелисса вернулась с чаем и тем, что я бы точно назвал коржиками. Она разливала из приземистого круглого чайника, спрятанного под красно-зелёной вязаной грелкой в форме петуха. Её отец и я получили изящные чашки из «ивового узора», она же использовала кружку с надписью «Я горжусь Би-би-си».

— Угощайтесь сахаром, — сказала она, затем уселась на стул и начала намазывать мёд на коржики. Мёд был в маленькой круглой баночке с надписью «Мёд»[5] на боку.

— Угощайтесь, — сказала она, кладя коржик перед дедушкой. — Это от наших собственных пчёл.

Я замер с чашкой чая на полпути к губам. Опустил её обратно на блюдце и взглянул на Хью. Тот на мгновение удивился, затем улыбнулся.

— Конечно, — сказал он. — Куда делись мои манеры? Пожалуйста, ешьте и пейте безо всяких обязательств, и так далее, и тому подобное.

— Спасибо, — сказал я и снова взял чашку.

— Вы, ребята, правда так делаете? — спросила Мелисса у деда. — А я думала, всё это вы выдумали. — Она повернулась ко мне. — Чего именно вы боялись бы, что случится?

— Не знаю, — сказал я. — Но проверять не тороплюсь.

Я отпил чай. Слава богу, нормальный, крепкий, строительный. Я за изысканные вкусы, но после часа езды по шоссе хочется чего-то с характером, а не «Эрл Грей».

— Итак, расскажи, Питер, — сказал Хью. — Что привело скворца так далеко от Большого Дыма?

Я задумался, когда это я стал «скворцом» и почему всем, кто хоть что-то значит в сверхъестественном сообществе, так не нравятся имена собственные.

— Слушаете новости? — спросил я.

— Ах, — кивнул Хью. — Пропавшие дети.

— А нам-то что? — спросила Мелисса.

Я вздохнул — полицейская работа была бы куда легче, если бы у людей не было заботливых родственников. Уровень убийств, например, был бы гораздо ниже.

— Это просто рутинная проверка, — сказал я.

— Дедушки? — переспросила Мелисса, и я заметил, что она начинает злиться. — Что вы хотите сказать?

Хью улыбнулся ей.

— Это даже лестно, — сказал он. — Очевидно, они считают меня достаточно сильным, чтобы представлять общественную угрозу.

— Но дети? — Мелисса уставилась на меня.

Я пожал плечами.

— Это действительно просто рутина, — сказал я. Так же, как мы обычно включаем ближайших родственников жертвы в список подозреваемых или начинаем подозревать родню, которая слишком агрессивно защищается при наших законных расспросах. Справедливо ли это? Нет. Обоснованно ли? Кто знает. Является ли это полицейской практикой? Глупый вопрос.

Лесли всегда говорила, что я недостаточно подозрителен для этой работы, — и всадила мне тазер в спину, чтобы доказать свою правоту. Так что да, в наши дни я остаюсь подозрительным — даже когда пью чай с симпатичными пожилыми джентльменами.

Хотя коржик я всё же съел. Профессиональную паранойю тоже можно перегибать.

— Вы не заметили ничего необычного за последнюю неделю? — спросил я.

— Не могу сказать, но я уже не так восприимчив, как раньше, — сказал Хью. — Или, скорее, я не так надёжно восприимчив, как в свои лучшие годы. — Он посмотрел на внучку. — А ты, моя дорогая?

— Стоит необычайно жаркая погода, — сказала она. — Но это может быть просто глобальное потепление.

Хью слабо улыбнулся.

— Вот видите, боюсь, это всё, — сказал он и спросил Мелиссу, можно ли ему второй коржик.

— Конечно, — сказала она и положила один перед ним. Хью дрожащей рукой — после нескольких неудачных попыток — с торжествующим хрипом ухватил коржик. Мелисса с тревогой наблюдала, как он поднёс его ко рту, откусил большой кусок и принялся жевать с явным удовольствием.

Я понял, что уставился, и сделал глоток чая — сосредоточившись на чашке.

— Ха, — выдохнул Хью, проглотив. — Не так уж и трудно.

И тут же уснул — глаза закрылись, подбородок упал на грудь. Это произошло так быстро, что я вскочил со стула, но Мелисса жестом велела мне сесть обратно.

— Теперь вы его утомили, — сказала она и, несмотря на жару, достала пледик с шотландской клеткой из-за спинки кресла деда и укрыла его до подбородка.

— Думаю, даже вам очевидно, что он не имеет никакого отношения к пропаже этих детей, — сказала она.

Я встал.

— А вы имеете? — спросил я.

Она бросила на меня ядовитый взгляд, и тогда-то меня накрыло — острое, неоспоримое: цоканье ног и жвал, трепет крыльев и жаркое, коллективное дыхание улья.

— С чего бы мне желать детей? — спросила она.

— Откуда мне знать? — сказал я. — Может, собираетесь принести их в жертву в следующее полнолуние.

Мелисса склонила голову набок.

— Вы пытаетесь шутить? — спросила она.

Магия доступна каждому, — подумал я, — но не каждый сам является магическим. Есть люди, которых коснулась — назовём это для простоты — магия настолько, что они перестают быть полностью людьми даже по меркам прав человека. Найтингейл называет их фейри, но это обобщающий термин, вроде того, как греки использовали слово «варвар» или Daily Mail — «Европа». Я нашёл в библиотеке Фолли как минимум три разные системы классификации, все с замысловатыми латинскими ярлыками, и, подозреваю, с той же научной строгостью, что френология. Нужно быть осторожным, применяя такие понятия, как видообразование, к людям — иначе, не успеешь оглянуться, как дело дойдет до Берген-Бельзена и невольничьих кораблей Среднего пути.

— Нет, — сказал я. — С шутками я завязал.

— Тогда почему бы вам не обыскать наш дом, на всякий случай? — спросила она.

— Большое спасибо, я так и сделаю, — сказал я, в очередной раз доказав, что сарказм — опасная штука.

— Что? — Мелисса отшатнулась и уставилась на меня. — Я пошутила.

Но я — нет. Первое правило полицейского: никогда не принимай ничьих слов на веру — всегда проверяй сам. Пропавших детей находили под кроватями или в сараях на территории домов, где родители клялись, что обыскали всё, и что вы теряете время, и что нужно искать снаружи. Ради бога, это позор, как с обычными порядочными людьми обращаются как с преступниками, мы здесь жертвы, и, нет, там ничего нет. Просто холодильник, незачем туда заглядывать, зачем им быть в холодильнике, у вас нет права… о боже, посмотрите, извините, она просто поскользнулась, я не хотел ей навредить, она просто поскользнулась, и я запаниковал.

— Лучше всё делать тщательно, — сказал я.

— Я почти уверена, что вы нарушаете наши права человека, — сказала она.

— Нет, — ответил я с абсолютной уверенностью человека, который перед отъездом потратил минутку на изучение соответствующего законодательства. — Ваш дед принёс присягу и подписал контракт, который предоставляет аккредитованным лицам, то есть мне, доступ по требованию.

— Но я думала, он на пенсии?

— Не от этого контракта. — Там, помнится, было сказано пока смерть не освободит тебя от этой клятвы. Фолли — возвращая доброе имя старой доброй полиции.

— Почему бы вам не показать мне всё? — сказал я. И тогда я буду знать, что вы не прячетесь где-нибудь, запихивая части тел в щеподробительную машину.

«Дом Муми-тролля № 1»[6], как бы его ни называть, хоть и выглядел как викторианская причуда, на деле был редчайшим из архитектурных зверей — современным зданием в классическом стиле. Спроектировал его знаменитый Рэймонд Эрит, который не столько взывал к духу просвещения, сколько стырил его чертежи. Он построил его в 1968 году в качестве одолжения Хью Освальду — они были друзьями семьи. Результат был одновременно прекрасным и печальным.

Мы начали с двух маленьких крыльев, одно из которых расширили, чтобы разместить дополнительную спальню и кухню приличного размера. Как архитектор Эрит, возможно, и был прогрессивным классицистом, но разделял со своими современниками непонимание того, что дверцу духовки надо открывать, не выходя из кухни. В дополнительной спальне стояла благоразумная латунная кровать, дополненная поручнем; пол покрывал толстый мягкий ковёр, а острые углы старинного дубового комода и шкафа были снабжены закруглёнными пластиковыми накладками. Пахло чистым бельём, сухоцветами и «Деттолом».

— Дедушка переехал в эту комнату пару лет назад, — сказала Мелисса и показала совершенно новую ванную комнату с адаптированной полусидячей ванной, рычажными кранами и поручнями. Она фыркнула, когда я вернулся в спальню, чтобы заглянуть под кровать, но её юмор испарился, когда она поняла, что я на полном серьёзе собираюсь проверить шкафы для мётел и дровницу.

Винтовая лестница с голыми деревянными ступенями вела на первый этаж — туда, где, очевидно, раньше был кабинет Хью, пока он не переехал вниз. Я ожидал дубовых книжных полок, но вместо этого половину окружности комнаты занимали сосновые стеллажи на голых металлических кронштейнах. Я узнал многие книги из собственной немагической библиотеки Фолли, включая невероятно потрёпанный том Histoire Insolite et Secrète des Ponts de Paris Барбе д’Оревильи. Книг было слишком много для стеллажей, они расползлись стопками на откидном столе, служившем письменным, на потёртом кожаном диване и любом свободном месте на полу. Многие выглядели как местная история, руководства по пчеловодству и современная проза. Магических книг не было. Вообще ничего на латыни, кроме очень старых твёрдых переплётов Вергилия, Тацита и Плиния. Тацита я узнал — то же издание, что Найтингейл подарил мне.

Всё это не очень походило на пропавших детей, так что я попросил Мелиссу показать мне её спальню наверху. Она занимала весь верхний этаж. Там стояли викторианский туалетный столик, мебель из «Хабитат», комоды и шкафы из прессованного и ламинированного ДСП. Царил удивительный беспорядок; каждый ящик был открыт, и из каждого свисали как минимум две вещи. Одни только разбросанные трусики довели бы мою маму до белого каления, хотя ей бы и посочувствовали нагромождения обуви в ногах кровати.

— Если бы я знала, что приедет полиция, — сказала Мелисса, — я бы немного прибралась.

Даже с открытыми окнами было достаточно тепло, чтобы пот выступил на спине и лбу. Ещё витал приторно-сладкий запах — не ужасный, не гнилостный, но вездесущий. Я заметил встроенную в стену лестницу и люк над ней. Мелисса проследила за моим взглядом и улыбнулась.

— Хотите залезть на чердак? — спросила она.

Я уже собрался сказать «конечно», когда осознал: низкое гудение, которое висело на грани слышимости во всём доме, здесь было громче и, как и следовало ожидать, доносилось с чердака.

Я сказал, что да, быстренько гляну, если она не против. Она протянула мне широкополую шляпу с вуалью — пчеловодческую шляпу.

— Вы шутите, — сказал я, но она покачала головой, так что я надел шляпу и позволил ей завязать ленточки под подбородком. Порывшись в ящиках туалетного столика, Мелисса нашла тяжёлый фонарь в вулканизированной резиновой оплётке — проверила его, хотя на солнечном свету было трудно сказать, загорается ли старая лампа накаливания или нет.

Когда я залез, волна липкого жара выкатилась мне навстречу. Я подождал, прислушиваясь к теперь гораздо более громкому гудению, но не было ни угрожающего рёва, ни зловещего повышения тона — звук оставался ровным, как прежде. Я спросил Мелиссу, что его издаёт.

— Трутни, — сказала она. — У них, по сути, две работы — трахать матку и поддерживать в улье постоянную температуру. Просто двигайтесь медленно, и всё будет хорошо.

Я забрался в тёплый сумрак. Отдельные пчёлы мелькали в луче моего фонаря, но не те рои, которых я опасался. Я направил фонарь в дальний конец чердака и впервые увидел улей. Огромный, из флейтовидных колонн и скульптурных гребней, он заполнял половину пространства. Чудо природы — и жуткий, как дерьмо. Я лично задержался ровно настолько, чтобы убедиться, что в стенах не замурованы колонисты — или дети, — и выскочил оттуда.

Мелисса последовала за мной вниз по винтовой лестнице с самодовольным видом и вышла на улицу — скорее чтобы убедиться, что я ухожу, чем из вежливости. Когда я добрался до машины, я заметил, что облако пчёл сжалось до твёрдой массы под одной из главных ветвей. К моему удивлению, оно имело яйцевидную форму и свисало с дерева на одной тонкой нити — совсем как мультяшные ульи, которые регулярно падают на головы персонажам.

Я спросил Мелиссу, останется ли он на дереве.

— Это матка, — сказала Мелисса и фыркнула. — Просто красуется. Вернётся, если ей дорога собственная шкура.

— Вы что-нибудь знаете об этих девочках? — спросил я.

Мне показалось, что из дома за её спиной донёсся пульсирующий гул — глубокое гудение, которое усилилось, а затем затихло в фоновом шуме.

— Если только они не покупали у нас мёд, — сказала она.

— А вы не оставляете мёд себе? — спросил я.

Послеполуденное солнце ловило пушистые светлые волоски на её руках и плечах.

— Не глупите, — сказала она. — Куда мне столько мёду?

Я уехал не сразу. Вместо этого я опёрся о заднюю часть «Асбо», где была тень, и записал свои заметки. Всегда полезно делать это сразу после разговора — память свежа, к тому же перепуганные подозреваемые известны тем, что, решив, что полиция уже ушла, выходят из дома, неся всякие улики. В одном известном случае — части тела. Перед тем как начать, я настроил свою рацию «Эйрвейв» на каналы Уэст-Мерсии, чтобы слушать операцию, пока заканчиваю.

У многих журналистов есть доступ к «Эйрвейву» или доступ к тому, у кого он есть, так что в громких делах полицейские жаргон и профессионализмы становятся очень плотными. Никто не хочет, чтобы их «неуместный» юмор украсил первую полосу в день, когда нет других новостей — такая штука может убить карьеру. По «Эйрвейву» я слышал, как операция переходит в критическую стадию. АКПО[7] не болтает по рации, но было ясно, что запросы о помощи теперь перенаправляются через Полицейский национальный информационно-координационный центр (ПНИКЦ) — в просторечии «паника», особенно если вы дошли до того, что пришлось его вызывать.

Это была не моя операция, и если бы я поехал дальше по чужой территории, там бы говорили на другом языке, вероятно, на валлийском. И если бы полиция Уэст-Мерсии захотела моей помощи, она координировалась бы через ПНИКЦ, и я даже не был уверен, какую именно взаимопомощь я бы предоставлял.

Но вы не можете уйти, правда? Не когда речь о детях.

Я позвонил Найтингейлу и объяснил, что хочу сделать. Он счёл это «превосходной идеей» и согласился уладить необходимые формальности.

Затем я забрался в свою раскалённую машину и задал навигатору курс на полицейский участок в Лемстере.

Мне почудилось, что с холмов ко мне донёсся злобный крик, но это, наверное, было что-то сельское — какая-то птица.

Да, точно птица, сказал я себе.

2. Взаимопомощь

Большие города истончаются на окраинах. Отдельные дома сменяются сблокированными, затем — террасами, которые вытягиваются вверх на пару этажей, пока вы не достигнете либо исторического центра, либо — что чаще — того, что от него осталось после двойного удара авиабомб и послевоенного планирования. В сельской местности города начинаются так внезапно, что секунду назад ты ехал среди открытых полей — и вот уже перед тобой ансамбль отреставрированных домов раннего Нового времени. А потом, прежде чем ты успеваешь определить, была ли та штука настоящим тюдоровским фахверком или просто викторианской причудой, ты уже вылетел с другой стороны, и краснокирпичный гипермаркет заполняет зеркало заднего вида.

Лемстер (произносится «Лемстер», на случай, если вы не знали) оказался немного интереснее. И я, наверное, потратил бы время, чтобы полюбоваться его рыночной площадью, если бы навигатор не выкинул меня прямиком на объездную, которая делала именно то, что обещала на этикетке. Город уже остался позади, когда я пересёк мост обратно через железную дорогу и свернул с кольцевой развязки в сонный с виду промпарк, где находился местный участок.

Полицейские участки в зелёной зоне строят на окраинах по той же причине, что и супермаркеты — площадь и парковка. Моим первым настоящим участком был Черинг-Кросс, в самом сердце одного из самых загруженных БОПО[8] в Мете — там мы едва втискивали все оперативные машины, фургоны, «машины отдела по борьбе с клубной преступностью»[9], скрытые патрули отдела нравов и прочий автопарк в гараж, и никто в звании ниже суперинтенданта не получал парковочного места.

Но в участке Лемстера было две парковки — для публики и для полиции. И, как я узнал позже, собственная вертолётная площадка. Само здание представляло собой трёхэтажную краснокирпичную постройку с буйным изгибом, превращавшим дальний конец в нос корабля, так что с одной стороны оно выглядело как весёлая сказочная лодка, севшая на мель в километрах от моря. Парковка для посетителей была забита до отказа среднеразмерными хетчбэками, фургонами спутниковой связи и толпой белых людей, бесцельно слонявшихся вокруг — знаменитый пресс-пул, понял я. Я взглянул на них, объехал квартал и подъехал ко въезду на полицейскую парковку. На мой взгляд, её огораживал смехотворно низкий забор, который любой злоумышленник мог бы легко перелезть, чтобы натворить бед на полицейской территории — меня это не впечатлило, несмотря на вертолётную площадку.

Я подкатил к автоматическим воротам, высунулся из окна и нажал кнопку на домофоне, прикреплённом к столбу. Сообщил скрипучему голосу на том конце, кто я, и помахал удостоверением перед глазком камеры. В ответ раздалось утвердительное хрюканье, и ворота с грохотом открылись. Для полицейской парковки она была подозрительно пуста — всего пара неброских «Воксхоллов» и слегка потрёпанный «Ровер 800». Должно быть, на поиски бросили абсолютно все силы.

Я припарковался подальше от входа, где, по моим расчётам, меня не зацепит возвращающийся фургон или автозак для перевозки заключённых. Никогда не стоит недооценивать способность полицейского водителя не вписаться в поворот, когда он наконец возвращается домой после двенадцатичасовой смены.

Молодой белый парень ждал меня у чёрного хода. Блондин, с широким открытым лицом и голубыми глазами. Костюм, я заметил, был сшит на заказ. Но судить было трудно — он явно носил его последние двадцать четыре часа без перерыва. Он отхлебнул из бутылки «Эвиан», опустил её, увидев меня, протянул дружескую руку и представился детективом-констеблем Домиником Крофтом.

— Вас ждут, — сказал он, но не уточнил, зачем.

Это был самый чистый участок из всех, где я бывал — в нём даже не было того характерного запаха множества тел, работающих долгие смены в тяжёлой одежде, которого ожидаешь в рабочем участке. Eau de бронежилет, как говаривала Лесли. Покрашен он был в точности в ту же цветовую гамму, что и Белгравия, и полдюжины других лондонских участков, где я бывал, — кто бы ни продавал этот конкретный оттенок светло-голубого, он точно наживался.

— Обычно здесь довольно пусто, — сказал он. — По большей части просто команда участковых.

Доминик провёл меня наверх, в главные офисы, где кондиционер — какой уж был — не справлялся с массой полицейских. Пара детективов подняли головы, когда мы вошли в оперативный штаб, кивнули Доминику, затем задержали взгляд на мне с подозрением и вернулись к работе. Все белые. Глядя на них и на пресс-пул снаружи, я заподозрил, что в этом деле моя подготовка по разнообразию[10] была совершенно напрасной.

В оперативных штабах во время крупного расследования редко бывает весело, но в тот день атмосфера была мрачной, лица детективов — потными и сосредоточенными. Пропавшие дети — это тяжёлые дела. Я имею в виду, убийство — это плохо, но по крайней мере худшее уже случилось с жертвой — мертвее она не станет. У пропавших детей есть буквальный дедлайн, усугубляемый тем, что вы не узнаёте срок, пока не станет слишком поздно.

Доминик постучал в дверь с прямоугольной металлической табличкой «УЧЕБНАЯ ЗОНА», открыл её, не дожидаясь ответа, и вошёл. Я последовал за ним в длинную узкую комнату, существующую главным образом потому, что у архитектора осталось пара лишних метров при делении площади, и он не знал, что с ними делать. Небольшое окно было открыто на максимально допустимый по технике безопасности жалкий дюйм, а настольный вентилятор гонял тёплый воздух. Вдоль одной стены тянулся стол, облокотившись о который стоял спортивного вида белый мужчина в форме инспектора. Доминик представил его как инспектора Чарльза, определённо не Чарли, Эдмондсона, территориального командира северного Херефордшира, что означало: это его вотчина, и он не выглядел особенно обрадованным моим присутствием. Лучшее из двух доступных кресел занимал коренастый квадратный белый мужчина с непропорционально длинным лицом и заострённым подбородком, который, казалось, позаимствовал черты у кого-то более высокого и худого, а затем отказался их возвращать. Это был детектив-главный инспектор Дэвид Уиндроу, старший следователь по делу «Мантикора» — поискам Ханны Марстоу и Николь Лейси. Он махнул мне на другое кресло. Я сел и принял соответствующе-серьёзный, но слегка отсутствующий вид, ожидаемый от низкоранговых констеблей в данных обстоятельствах.

— Насколько я понимаю, — сказал Уиндроу, — вы были здесь на официальном задании.

— Должная осмотрительность, сэр.

— Да, — сказал он. — Я говорил с вашим инспектором. Он сказал, что это просто рутинная проверка.

— Так точно, сэр.

— И что вы вызвались остаться здесь и помочь.

— Так точно, сэр.

— Но вы уверены, что в этом деле нет… — Уиндроу запнулся, — никакого «фалконовского» аспекта.

У полиции есть привычка брать позывной и использовать его без разбора как существительное, глагол и, в особых случаях, как брань. «Троян» — это вооружённая полиция, «Рейнджер» — дипломатическая охрана, а «Фалкон» — то, что один знакомый мне главный инспектор называет «странной хернёй». Этот позывной используется с семидесятых, но в последние пару лет его стали слышать чаще. В зависимости от того, в какой столовой вы сидите, это предвещает начало эры Водолея, конец света или, возможно, то, что в Фолли наконец появился офицер, умеющий правильно пользоваться рацией.

Инспектор Эдмондсон оторвался от стола и вздохнул.

— То есть вы не собираетесь продолжать расследование в рамках «Фалкона»? — спросил он.

— Нет, сэр, — сказал я. — Я просто хочу помочь, чем могу.

— Кроме очевидного, — сказал Уиндроу. — У вас есть какой-то другой опыт?

— Обычная полицейская работа, ООП, немного допросов, я квалифицирован для использования тазера.

— А работа с семьёй?[11]

— Я видел, как это делается, — сказал я.

— Думаете, сможете поддерживать опытного сотрудника по связи с семьёй?

Я сказал, что, думаю, смогу. Уиндроу и Эдмондсон переглянулись. Эдмондсон не выглядел довольным, но затем кивнул, и они оба снова посмотрели на меня.

— Ладно, Питер, — сказал Уиндроу. — Если хотите помочь, мы бы хотели, чтобы вы стали вторым сотрудником по связи с одной из семей — Марстоу. Тогда мы сможем перебросить Ричарда, который сейчас занимает эту роль, на поиски.

— Он специалист по поиску[12], — пояснил Эдмондсон.

— Если это поможет, — сказал я.

— У нас тут принято совмещать роли, — сказал Уиндроу. — Мы работаем на пределе.

Хорошо, что овцы такие законопослушные, подумал я, но не сказал, доказав, что моя подготовка по разнообразию не прошла даром.

— Наверное, не нужно вам этого говорить, — сказал Эдмондсон. — Но держитесь подальше от прессы. Всё идёт через пресс-секретаря.

— Если какой-нибудь ублюдок задаст вам вопрос, — сказал Уиндроу, — отправляйте его туда — поняли?

Я энергично кивнул, показывая, что мои навыки сосания яйца находятся на должном уровне и полностью актуальны. Мы уладили пару бюрократических формальностей, и меня передали заботам детектива-сержанта Доминика Крофта, который теперь должен был доставить меня в Рашпул.

Доминик, будучи человеком, а не навигатором, провёл меня через сам город — центр которого мог похвастаться одной из тех совершенно ненужных систем одностороннего движения, столь любимых определённым поколением градостроителей. Большая часть застройки — викторианские или регентские террасы, теснившиеся на узких тротуарах, с редкими фахверковыми вкраплениями семнадцатого века. Доминику удалось сдержаться и не задавать очевидный вопрос, пока мы снова не оказались в сельской местности.

— Значит, привидения и магия реальны? — спросил он.

Я слышал этот вопрос достаточно часто, чтобы иметь наготове ответ.

— Есть вещи, которые выходят за рамки параметров обычной полицейской работы, — сказал я. Я заметил, что существует два типа полицейских: те, кто не хочет знать, и те, кто хочет. К сожалению, иметь дело с вещами, о которых ты не хочешь знать, — это практически определение полицейской работы.

— То есть «да», — сказал Доминик.

— Есть странное дерьмо, — сказал я. — И мы разбираемся со странным дерьмом, но обычно оказывается, что есть совершенно рациональное объяснение. — Которое часто заключается в том, что это сделал волшебник.

— А как насчёт инопланетян? — спросил Доминик.

Слава богу за инопланетян, подумал я, мутят воду с 1947 года. Я как-то спросил Найтингейла то же самое, и он ответил: «Пока нет». Так что, если они вдруг объявятся, это будет входить в нашу компетенцию. Но я надеялся, что они не объявятся в ближайшее время. У нас и так работы полно.

— Не то чтобы я знал, — сказал я.

— То есть вы их не исключаете? — спросил он.

Оба мы опустили окна до предела, чтобы поймать хоть какой-то ветерок.

— А вы верите в инопланетян? — спросил я.

— Почему нет? — сказал он. — А вы?

— Вселенная большая, — сказал я. — Не может же она быть совсем пустой, правда?

— То есть вы верите в инопланетян, — сказал он.

— Да, — сказал я. — Но не в то, что они нас посещают.

— Почему нет?

— С какой стати им тащиться так далеко? — спросил я.

Мы проехали через вытянутую деревню, которую Доминик опознал как Ластон. Дальше дорога сузилась, и густые зелёные изгороди закрыли вид с обеих сторон.

— Думаете, их кто-то похитил? — спросил я, прежде чем Доминик успел задать ещё более неудобные вопросы.

— Из двух разных домов? — сказал он. — Маловероятно. Может, выманили.

— Интернет-груминг?[13]

— На их компьютерах ничего. По крайней мере, мне не сообщали.

— Кто-то знакомый? Или местный?

— Будем надеяться, что местный, — сказал Доминик.

Потому что если местный — значит, есть связь. А если есть связь, то рано или поздно следствие её раскопает. В деле о Соэме полиция взяла на заметку Иана Хантли, главного подозреваемого, с того момента, как он открыл рот и признался, что видел жертв последним. Без связи остаётся только надеяться, что их заметит общественность или они вернутся сами. Или их найдут в ходе расширяющейся поисковой программы — но об этом не хотелось думать.

Доминик спросил, где я остановлюсь. Я спросил, что есть в наличии.

— Сегодня? — переспросил он. — Хрен там. Всё забито журналистами.

— Дерьмо, — сказал я. — Знаешь какое-нибудь место?

— Можешь пожить в моём коровнике у мамы, — сказал он.

— В её коровнике?

— Не волнуйся. Коров там нет.

Я бы попросил пояснений, но свернул за угол и резко затормозил, чтобы не врезаться в белый фургон спутникового телевидения, который пытался припарковаться между «Рендж Ровером» и подозрительного вида малиновым «Поло». Я протиснулся мимо к Y-образному перекрёстку, составлявшему сердце деревни, но машин с медиа было так много, что домов было почти не видно.

— Запирайте своих овец, — пробормотал Доминик. — Цирк приехал.

Он направил меня налево, вверх по переулку.

— Церковь вон там, — сказал Доминик. — Слева от нас — пасторский дом, паб — внизу, откуда мы приехали.

Насколько я мог видеть, в деревне не было мусора, но царил беспорядок: высокая жёлтая трава скрывала заборы, кусты выпирали на дорогу, зелёные насыпи заросли белыми цветами. У церкви деревья нависали над дорогой, воздух под ними был горячим, неподвижным и пах перегретой машиной. Мы протиснулись между ещё одним фургоном спутниковой связи и выцветшим синим «Форд Транзит» с логотипом проката автомобилей. Я спросил, где именно находится пресса.

— Судя по прошлому опыту, — сказал Доминик, — старшие репортёры — в пабе, фотографы — возле домов, а младшие репортёры бегают и пытаются заставить местных говорить с ними.

— Есть где припарковаться?

— Заедем к моей маме, а оттуда пойдём пешком, — сказал он.

Мама Доминика жила в последнем из ряда красных кирпичных муниципальных домов — правда, ни один из них уже не принадлежал муниципалитету, — на северной окраине деревни. Её дом был единственным бунгало, стоящим чуть поодаль от переулка, с гравийной подъездной дорожкой и передним газоном, который давно не знал косилки. Я последовал указаниям Доминика и припарковался на месте у кухонной двери. Он велел мне забрать вещи.

— Забросим их в коровник и двинем в зал, — сказал он.

Коровник был прочным одноэтажным прямоугольником из песчаного кирпича с плоской крышей. Он стоял в дальнем конце большого и неухоженного заднего сада, заканчивавшегося забором из колючей проволоки, за которым простирался странно бугристый выгон, огороженный старой каменной стеной. Он больше походил на гаражную пристройку, чем на коровник, но когда мы обошли его сзади, я увидел широкое патио-окно с видом на поле. Доминик раздвинул дверь, открыв обставленную комнату с кроватью, письменным столом, плоским телевизором и отгороженным углом, где, вероятно, находились душ и туалет.

— Вы, ребята, должно быть, очень любите своих коров, — сказал я.

— Славимся этим, — сказал Доминик.

Внутри было жарко, как в запертой машине, так что я быстро сбросил вещи у кровати и закрыл дверь. Доминик запер её и отдал мне ключ, но, вместо того чтобы вернуться через подъездную дорожку, мы направились к забору, где пара серых пластиковых ящиков и покрышка от трактора образовали импровизированный перелаз.

— Моей маме втемяшилось в голову, что для сельскохозяйственных построек не нужно разрешение на строительство, — сказал Доминик, с привычной лёгкостью перелезая через забор. — Она хотела сдавать его как гостевой домик.

Я перелез осторожно — не хватало ещё явиться на первый брифинг с дыркой на джинсах.

— А что насчёт разрешения? — спросил я.

— Думаю, надо ещё и фермером быть, — сказал Доминик. — Вы будете первым гостем.

Я последовал за Домиником по краю поля, которое, насколько я мог судить, тянулось по другую сторону густой изгороди, окаймлявшей переулок, ведущий из деревни. С другой стороны были слышны проезжающие машины, но их совершенно не было видно. Я оказался прав. Искать пропавших детей в таком ландшафте — настоящий кошмар. Судя по утоптанной почве, это была популярная у местных задняя тропинка. В те редкие случаи, когда в детстве я выбирался в британскую сельскую местность, мне, кажется, говорили не ходить по чужим полям.

— Это не общественная тропа, правда? — спросил я.

— Нет, — сказал Доминик, — но это старый фруктовый сад.

— Что и объясняет каменную стену по периметру, — заметил я.

— Совет купил этот участок под застройку, — сказал он, — его мамин дом был последним. Также выделили участок под новый приходской зал — он же общественный центр, — а остальное продали застройщику.

— Он положил землю в долгий ящик в надежде изменить условия разрешения на строительство, — сказал Доминик. Похоже, новый план состоял в том, чтобы построить дома люкс для приезжих — всё звучало до боли знакомо, — но местным удалось заблокировать его заявку.

— Они нашли лазейку, — сказал он.

Я спросил, в чём лазейка, но Доминик сказал, что предпочитает не спрашивать.

— Я получаю достаточно экологического стресса от парня, не хватало ещё получать его от мамы, — сказал он.

Приходской зал находился примерно в ста метрах от коровника. Это было странное здание с деревянными дранковыми стенами и ломаной крышей, похожее на то, которое привезли со Среднего Запада Америки, а затем, предположительно, собрала синхронизированная бригада амишей по сборке амбаров. Перед ним была асфальтированная парковка, пустая, за исключением новенького «Воксхолл Виваро» в раскраске Уэст-Мерсии. Одинокая женщина-полицейский поддержки общины[14] стояла на посту у дороги, чтобы никто другой не парковался, и присматривала за разрозненной группой прессы, сгрудившейся у главного входа. Именно из-за них Доминик провёл нас чёрным ходом.

Зал представлял собой просто большое помещение, открытое до стропил, со сценой на одном конце и дверями в кухню и туалеты. По словам Доминика, здесь проводили дни рождения, любительские спектакли и — о ужас — дискотеки для молодых фермеров. «Наводили ужас на мили вокруг», — сказал он. В данный момент зал использовался как перевалочный пункт для поисков Николь и Ханны, поэтому снаружи и была пресса. А поскольку все свободные тела были на прочёсывании, внутри было пустынно. Спальные мешки и рюкзаки были навалены по углам, поддоны с бутилированной водой в термоусадочной плёнке стояли под складными столами, на которых громоздились стопки пенопластовых стаканчиков и банки с растворимым кофе. Две карты Ordnance Survey[15] были приколоты к пробковой доске, перекрываясь так, чтобы области совпадали, и покрыты пластиком. На них были нанесены маркером стрелки, петли и завитки — ход поисков. Воздух был тёплым, неподвижным и пах креозотом.

— Ау, — позвал Доминик. — Есть кто?

— Секунду, — отозвалась женщина из-за двери туалетов.

Я разглядывал карту, пока мы ждали. Современный поиск — это не просто разметить сетку и прочесать её одну за другой. Теперь его разбивают на секторы по вероятности — где объект мог бы оказаться своим ходом за отведённое время. Так что область поиска растёт, как иней на паутине, пронзая дороги и тропы, расползаясь по полям и садам.

Дверь туалета открылась, и вышла толстая женщина в бежевом кардигане. У неё было круглое лицо с молочной кожей и тёмно-каштановые волосы, стянутые в строгий хвост. К кардигану прилагались очки, свисавшие на розовом шнурке, юбка чуть ниже колен коричневого цвета и практичные туфли. Она явно стремилась выглядеть как надёжная приходская хлопотунья, но это подрывали острые голубые глаза, постоянно бегавшие туда-сюда — впитывавшие всё. Настоящие полицейские глаза.

Тем не менее, она профессионально засуетилась, увидев меня, пожала руку и представилась детективом-сержантом Эллисон Коул.

— Должно быть, вы Питер Грант, — сказала она. — Спасибо, что вызвались. Хотя бог знает, что семья о вас подумает.

Мы сели за один из складных столов. Сержант Коул выдернула бутылку «Эвиан» из поддона и протянула мне — я покачал головой. Она открыла её и с благодарностью отпила.

— Нам повезло с погодой, — сказала она. — Если они на открытом воздухе, то не умрут от переохлаждения.

— Самое жаркое лето в истории человечества, — сказал Доминик. — Вы должны чувствовать себя как дома.

Я даже не удостоил его взглядом — не то чтобы он понял, что это значит.

— Где вы остановитесь? — спросила Коул.

— Я поселю его у мамы в коровнике, — сказал Доминик.

— Я думала, совет хотел его снести? — спросила Коул.

— Пока не дошли руки, — сказал он.

— По крайней мере, будет недалеко, — сказала Коул. — И хорошо иметь кого-то под рукой на ночь. Значит, я смогу вернуться к своим детям.

— Думаете, это затянется? — спросил я.

— Кто знает? — сказала она, что означало «да».

— Думаете, мы их вернём?

— Надеюсь, — сказала она, что означало «нет».

Она сделала ещё один глоток воды и вытерла лоб тыльной стороной ладони.

— Лучше я вас введу в курс дела и представлю, — сказала она.

Марстоу жили в половине двухквартирного дома, построенного в разбавленном неогеоргианском стиле, который был обязательным для послевоенных сельских жилых комплексов. Расположенный в конце тупика, он, как сказал мне Доминик, был последним муниципальным домом в деревне, который по-прежнему принадлежал муниципалитету. Все остальные в восьмидесятых и девяностых выкупили их жильцы, а затем перепродали богатым приезжим.

— Кроме вашей мамы, — сказал я.

— Она не хотела продавать, — сказал он. — Теперь, конечно, выглядит как грёбаный гений — учитывая нынешние цены.

Судя по разлагающемуся серому «Фольксваген-Раббит» и пустым баллонам с калориферным газом среди давно не кошенной травы переднего сада, Марстоу либо надеялись попасть в очередной документальный фильм Channel 4 о лишениях, либо на двухстраничный разворот в Daily Mail. Хотя для того, чтобы получить историю в Mail, им, вероятно, пришлось бы удочерить румынского беженца или что-то в этом роде. По другую сторону живой изгороди из самшита передний сад другой половины был аккуратным газоном без цветников. Окна с той стороны были закрыты, двери наглухо заперты, и дом имел пустой, безжизненный вид. Владелец-собственник, старший преподаватель Бирмингемского университета, был одним из первых местных жителей, которых ОЗИровали после того, как девочки пропали. То есть Опросили, Зафиксировали и Исключили[16], если вы не поняли.

— На своей вилле в Тоскане, — сказал Доминик. — Он был там с конца июля.

— Тосканская вилла и загородный дом на выходные? — спросил я. — Сколько же он получает?

По-видимому, он планировал перевезти семью в Рашпул, но жена развелась с ним, когда застала его с аспиранткой за обсуждением ключевой роли Борхеса в развитии постколониальной литературы с помощью перьевого пылесоса, латексного жилета и банки мороженого Ben & Jerry's со вкусом шоколадного брауни.

Я спросил, присоединилась ли к нему в Тоскане жена или аспирантка.

— Жена и дети, — сказал Доминик. — И аспирантка.

Двухквартирный дом стоял в дальнем конце тупика, который ответвлялся от деревенской дороги. Пресса, я заметил, соблюдала своего рода неофициальную линию контроля — никогда не заходила дальше перекрёстка. Доминик сказал, что они хорошо относились к частной жизни семьи — пока. Интересно, как долго это продлится.

Парадная дверь со стороны Марстоу была подпёрта кирпичом, и изнутри доносились детские крики. Доминик пару раз постучал в дверь, попробовал звонок, который не работал, и постучал снова. Он посмотрел на меня и пожал плечами. Крики становились всё громче. По крайней мере один малыш, подумал я, и ещё пара детей постарше. Один явно был серьёзно раздражён тем, что ему не дают выйти из дома.

Доминик сдался и уже собрался войти, когда из коридора выбежал белый мальчик лет девяти и затормозил при виде нас. На нём была зелёная футболка с мультяшным изображением Psy и пластиковая розовая бита для крикета. Он уставился на Доминика, затем на меня, закусил губу в замешательстве, а затем убежал обратно.

— Райан, — сказал Доминик. — Старший мальчик.

Мы последовали за Райаном в дом.

Учитывая «деревенский» передний сад, внутри дома было на удивление чисто — по крайней мере, настолько, насколько может быть чистым дом с четырьмя детьми младше двенадцати без штата профессиональных уборщиц. Я пошёл за Домиником по короткому коридору и в кухню в задней части, где меня представили Джоанн Марстоу.

Она была маленькой женщиной с узким вздёрнутым носом, голубыми глазами и волосами цвета «девочка из посёлка Мидвич»[17]. Она была стройной для женщины с четырьмя детьми. Младший, Итан, годовалый, покоился на сгибе её руки. У него были такие же белые волосы, как у матери, и в недалёком прошлом он, судя по всему, окунул лицо в миску пюре Heinz «яблоко и свинина с рагу». Я видел открытую банку на кухонном столе и стульчик для кормления с перевёрнутой розово-синей тарелкой на подносе. Райан занял позицию за маминой спиной и теперь осторожно выглядывал из-за её тела, проверяя, не за ним ли мы пришли. Третий ребёнок, который по методу исключения должен был быть Мэтью, семи лет, с песочными волосами, прилипшими ко лбу от пота, тихо сидел за столом с видом ребёнка, подвергшегося наказанию, более суровому, чем предусмотрено статьей 58 Закона о детях 2004 года[18].

— Здравствуйте, Джоанн, — сказал Доминик.

Джоанн уставилась на него, заметила меня и повернулась обратно к Доминику.

— Какого хера это ещё кто? — спросила она.

— Это Питер, — сказал Доминик. — Он будет работать с Эллисон Коул и с вами.

— Откуда ты? — спросила она меня.

— Из Лондона, — сказал я, что, кажется, её обрадовало.

— Отлично, — сказала она. — Давно пора отнестись к этому серьёзно. Садись.

Мэтью с широкими подозрительными глазами наблюдал, как я сажусь. Джоанн спросила Доминика, остаётся ли он, но он извинился и ушёл, предварительно показав мне из-за двери украдкой большой палец вверх.

— Хотите чаю? — спросила Джоанн.

— Спасибо, — сказал я. — Можно я сам сделаю?

— Боже, нет, — сказала она и сунула Итана мне в руки. — Но если справитесь с чудовищем, буду признательна.

Я, может быть, и единственный ребёнок в семье, но у меня полно двоюродных братьев и сестёр. И их родители разделяли убеждение моей мамы: если ты достаточно взрослый, чтобы без посторонней помощи поднять малыша, значит, ты достаточно взрослый, чтобы сидеть с ним, пока взрослые пьют чай и обсуждают важные вопросы дня. Итан издал испуганный писк, когда я плюхнул его к себе на колени, его разгорячённое розовое личико расслабилось, любопытство взяло верх над расстройством. На столе лежали бумажные полотенца. Я схватил пару листов и вытер большую часть еды с его лица. Он был крепким мальчуганом и немного тяжёлым, чтобы висеть на мамином бедре. Интересно, улавливал ли он настроение взрослых вокруг.

— Есть кто-нибудь, кто может помочь? — спросил я. — Семья?

Джоанн оторвалась от раковины, где сортировала посуду.

— Полно родственников, — сказала она. — Если бы вы пришли пораньше, вы бы через них спотыкались. Они очень хотели помочь, так сильно, что мне пришлось от них избавиться — по крайней мере, на время.

Я наблюдал, как она остановилась перед кухонным шкафом и нервно постучала пальцем по столешнице.

— Мам, — сказал Райан, дёргая её за ногу.

— Заткнись, — сказала она ему. — Я пытаюсь вспомнить, чего ради, блядь, я должна делать. Чай, да?

— Или кофе, если так проще.

— Что из этого? — раздражённо спросила Джоанн.

— Кофе, — сказал я.

— А мне можно тоже кофе? — спросил Мэтью.

Что означало, что Райан тоже хотел кофе, но в итоге они оба удовольствовались банкой кока-колы и парой мини-рулетов — национальной родительской взяткой. Я внёс свой вклад, подбрасывая Итана и издавая странные звуки, пока он не запутался и не перестал расстраиваться. К тому времени, как мою чашку с растворимым кофе собственной марки поставили передо мной, Райан и Мэтью уже ушли в соседнюю гостиную смотреть мультики. Джоанн рухнула на стул напротив меня и закрыла лицо руками.

— Господи, — сказала она.

Итан опасно икнул, и я перестал его подбрасывать, на всякий случай. У моей жертвенности во имя общинного полицейского обслуживания есть пределы.

— Когда вернётся ваш муж? — спросил я.

Джоанн подняла голову и вздохнула.

— Он не вернётся, пока не стемнеет, — сказала она. — Его, наверное, придётся оттаскивать — он не может сидеть и ждать, он сойдёт с ума.

— А вы?

— У меня нет выбора, правда? — сказала она. — Вики[19] спросила, не хочу ли я переждать у неё дома. Я имею в виду, не то чтобы она собиралась прийти и «пережидать» здесь, да? Вы видели её дом? Можете представить эту компанию там… — Она сделала жест, охватывающий её детей и состояние кухни. — Нет, если ей нужно общество… Не то чтобы у неё не хватало друзей. — Она странно на меня посмотрела. — Вы, ребята, обучены держать язык за зубами? А то, похоже, я тут развлекаю.

— Мы должны быть ненавязчивыми, — сказал я.

— О да? Тем лучше, чтобы позволить нам себя оговорить?

Как оно и было — среди прочих ролей, которые должен выполнять сотрудник по связи с семьёй.

— Так обучены, — сказал я. — Идея в том, чтобы не усложнять вам жизнь больше, чем необходимо.

Она рассмеялась — коротким невесёлым лаем. Затем поймала мой взгляд и удержала.

— Думаешь, я получу свою дочь обратно? — спросила она.

— Да, — сказал я.

— Почему?

Потому что нужно надеяться, и нет новостей — хорошие новости. И потому что лучшее, что вы можете сделать, — это звучать прямо и искренне. Если их дети вернутся, они даже не вспомнят, что вы сказали, а если нет — то ничего больше не будет важно.

Я пытался придумать убедительную ложь, когда меня спас голос из коридора.

— Джо? Ты здесь? — Мужской, взрослый, частная школа.

— На кухне, — крикнула Джоанн.

Мы услышали, как он задержался у двери в гостиную, спросил мальчиков, держатся ли они.

— Выше нос, — сказал он им, а затем вошёл на кухню.

Он был выше меня, под сорок, одет в карго и зелёные резиновые сапоги, и сине-золотую регбийную футболку, которая была недостаточно свободна, чтобы скрыть небольшое брюшко. У него были широкие плечи, оплывающие жирком, карие глаза, узкий нос и большой лоб. Он уже собирался что-то сказать Джоанн, когда заметил меня.

— Привет, — сказал он. — А ты кто?

Джоанн представила нас. Это был Дерек Лейси — отец другой пропавшей девочки. Он был с поисковиками, но они теряли свет.

— Я просто хотел убедиться, что у тебя всё в порядке, — сказал он.

— Я примерно в том состоянии, которое можно ожидать, — сказала она.

Дерек вытащил стул и поставил его в торце стола, прежде чем сесть. Так близко, как только мог, чтобы встать между мной и Джоанн, не садясь, буквально, на стол верхом. Интересно, осознавал ли он, что сделал это. Джоанн спросила, не хочет ли он кофе — он попросил чего-нибудь покрепче.

— Вики не одобряет, — сказал он мне, пока Джоанн доставала полбутылки Bell's с подходящей, недоступной для детей верхней полки шкафа. — Но, ей-богу, сейчас мне нужна выпивка.

Он получил её в оранжевом стакане с изображением весёлого осьминога. Bell's решительно и бесповоротно отправилась обратно на полку. Дерек осушил стакан в два глотка. Воодушевлённый этим, Итан скорчил рожицу и заплакал, пока его не успокоили апельсиновым соком.

— Где Энди? — спросила Джоанн.

— Он был с другой группой, — сказал Дерек. — Кажется, они были в районе Бирчера. — Его глаза метнулись к шкафу, где прятался Bell's, к Джоанн, а затем обратно ко мне.

— Не хочу показаться грубым, — сказал он. — Но мне нужно переговорить с Джоанн наедине.

Я взглянул на Джоанн за подтверждением — она слегка кивнула.

— Конечно, — сказал я и предложил ему Итана — просто чтобы посмотреть на реакцию. Дерек с привычной ловкостью подхватил малыша, и Итан, кажется, не возражал — хотя его мог отвлечь апельсиновый сок.

Я чувствовал, как они ждут, пока я уйду, всё время, пока шёл по коридору и выходил за парадную дверь. Я подумывал вернуться и попытаться подслушать, но решил, что это будет чересчур по-энид-блайтоновски — даже для меня.

Рашпул располагался в боковой долине, идущей примерно с северо-запада на юго-восток, следуя, как я позже узнал из безупречного источника, линии Раши-Брук — одного из многих ручьёв, которые далее по долине сливались с Риджмур-Брук, прежде чем встретить Лагг у Лемстера. С гидравлической точки зрения всё обстоит сложнее, но я проспал ту часть объяснения, так что не буду вас мучить. Хотя ещё был ранний вечер, солнце уже опустилось за гребень позади дома Марстоу, сверкая дымным оранжевым, и деревня погрузилась в прохладную тень. Я слышал гул толпы из паба — рокот пресс-пула, всё ещё ждавшего у въезда в тупик, — и видел светящиеся кончики их электронных сигарет и вспышки камер. Я сомневался, что Найтингейл будет в восторге от того, что моя физиономия попадёт в новости, так что я нырнул в сторону, скрывшись за очередной самшитовой изгородью. Затем я позвонила сержанту Коул, чтобы сообщить, что вышел из дома.

Она велела мне оставаться поблизости на случай, если меня снова вызовут. «Или начнётся крупный семейный скандал». У меня не было возможности спросить, считает ли она это вероятным. Поисковые группы должны были работать до наступления темноты, а детектив-главный инспектор Уиндроу собирался провести брифинг для следственной группы в ближайший час или около того. До тех пор я оставался человеком на месте.

— Я вернусь после брифинга, чтобы поговорить с семьёй, — сказала Коул. — Скорее всего, завтра утром состоится пресс-конференция. Если так, я буду работать с семьёй. Уиндроу хочет, чтобы вы были наготове на случай, если возникнут какие-то действия — Доминик вас предупредит.

После того как она повесила трубку, я заглянул в изгородь, посмотреть, не рассеялась ли пресса. Пока я смотрел, толпа словно вздрогнула, затем те, кто был на левом краю, оторвались и направились вверх по переулку — за ними быстро последовали всё новые и новые, пока всё стадо не умчалось за ними. Несколько отставших с телеобъективами остались охранять тупик. Я неторопливой походкой — лучшее «ничего, просто мы, кокни», или, по крайней мере, в их случае, вероятно, «мокни»[20], — подошёл и спросил, куда все подевались.

— В Лемстер, — сказал фотограф с рыжими дредами и веснушками. — На случай, если местные легавые сделают заявление потом.

Они видят, что я полицейский, подумал я. Но они не осознают этого — по-настоящему. Что, признаться, иногда бывает удобно.

— А что здесь за заведение? — спросил я.

— «Лебедь»? — он покачал головой из стороны в сторону. — Немного выпендрёжное, но приличный выбор пива.

«Лебедь в тростниках» был не тем, чего я ожидал от деревенского паба, хотя надо сказать, что мои ожидания в значительной степени основывались на затяжной маминой зависимости от Эммердейла в девяностых. Расположенный внизу деревни, у пруда, который, вероятно, и дал ему название — не то чтобы я видел там тростник, — он был приземистым поздневикторианским зданием, изначально построенным на месте старой водяной мельницы как раз к тому времени, когда электрификация сделала её ненужной. Его быстро переоборудовали в паб, вводяще названный «Старая мельница», а затем купили и переименовали нынешние владельцы. Он представился мне как Маркус Бонневиль и сказал, что родом из Шропшира, но сколотил состояние на чём-то неопределённом в Лондоне, прежде чем решил вернуться в деревню.

Людям не следует быть неопределёнными относительно того, где они заработали деньги, — не в присутствии полиции. Единственная причина, по которой я не записал его имя для последующей проверки, была в том, что я был почти уверен, что команда Уиндроу сделала это в первый же день — наверное, ещё до завтрака. Иметь дело с законом — наличие загадочного прошлого противопоказано.

Но вкус у него был — вместо того чтобы забить паб обычными старомодными причиндалами, он выбрал довольно шикарный стиль ар-деко: стулья и столы из светлого ореха, круглые подвесные светильники из плексигласа. Бар из красного дерева имел закруглённые углы и латунные детали, на стенах висели рамки с винтажными туристическими плакатами, рекламирующими невозможные солнечные направления — Лландидно, Бридлингтон и Бексхилл-он-Си. Не хватало только убитой наследницы, и Эркюль Пуаро чувствовал бы себя как дома. Готовка была немного навороченной, и хотя я полностью за прозрачность в пищевой цепочке, меня не слишком волнует, какая именно порода скота из какого конкретного стада отдала свою жизнь за шестиунциевый стейк из вырезки под соусом из зелёного перца, с грибом-гриль, помидором и картошкой фри, плюс полсидра — за двадцать с мелочью.

Я размышлял над итальянским пудингом из хлеба с маслом с кофейным мороженым, когда пресс-пул начал вваливаться в парадную дверь, так что я выскользнул через чёрный ход со своим стаканом «Бульмерса». Это привело меня на неухоженную гравийную парковку с очаровательным видом на мусорные баки на колёсах и кухонные двери, которые были открыты, чтобы впустить прохладный воздух. Пока я допивал сидр, я наблюдал за персоналом в полных белых поварских мундирах, готовящихся к послебрифинговому наплыву. Маркус наживётся на кризисе — не было бы счастья, да несчастье помогло.

Солнце уже скрылось за гребнем, и почти стемнело. Поверх кухонного грохота и голосов в баре я различил гул вертолёта, летящего низко и быстро на юг. Поиск сворачивался на ночь.

Я позвонил Найтингейлу и сказал, где буду ночевать. Он спросил, как долго я там пробуду.

— Не знаю, — сказал я. — Но Уэст-Мерсия готовится к долгой осаде — не думаю, что они верят в благополучный исход.

— Понятно, — сказал Найтингейл. — Я распоряжусь, чтобы тебе прислали кое-что из необходимого.

— В моей комнате пара сумок, — сказал я. — Одна под кроватью. Другая должна быть в шкафу.

— Я попрошу Молли отправить их сегодня вечером, — сказал Найтингейл. Это должно было тогда же вызвать у меня подозрения, но не вызвало.

Нас прервал звонок от сержанта Коул, которая сказала, что я могу считать себя свободным, но быть на связи до рассвета, когда поиски возобновятся. Попрощавшись с Коул, я спросил Найтингейла, есть ли у него советы.

— Держи глаза открытыми, — сказал Найтингейл. — И делай всё, что можешь.

В деревне не было уличных фонарей, но света из окон было достаточно, чтобы осветить мне путь вверх по холму. Я прошёл мимо фотографов, всё ещё охранявших вход в тупик, и поднялся к маминому бунгало Доминика. За сетчатыми шторами горел свет, и внутри был слышен телевизор. Я споткнулся о что-то болезненно твёрдое, оставленное на дорожке сбоку от здания, и скорее угадал, чем увидел, коровник — тёмный прямоугольник в темноте. Я осторожно пробирался к его фасаду. Я возился с ключом, когда поднял глаза и впервые увидел небо.

Когда я был совсем маленьким, мама уехала обратно в Сьерра-Леоне с чемоданами, полными подарков, и сундуками, набитыми достаточным количеством «почти новой» одежды, чтобы снабжать филиал Oxfam в течение полутора лет. В качестве запоздалой мысли, и, вероятно, чтобы обеспечить себе дополнительную норму провоза багажа, она взяла меня с собой. Я мало что помню из той поездки, но у мамы есть несколько альбомов, заполненных исключительно моими фотографиями, где я выгляжу по очереди серьёзным и испуганным, когда меня передают с рук на руки бесконечной череде родственников. Одно, что я помню, — это как я смотрел на ночное небо и видел, что его пересекает река из звёзд.

В ту ночь я увидел то же самое — оплётку света, изгибающуюся над моей головой, пока четверть луны плыла по горизонту. На миг мне почудился сладковатый, слегка забродивший запах, и лунный свет обманул меня, заставив думать, что пустое поле за маминым садом Доминика было полно деревьев. Но как только я включил свет в коровнике, они исчезли.

3. Оперативная гибкость

Солнце встало ещё до шести следующим утром. Я лежал поверх пухового одеяла и смотрел, как лучи света пробиваются сквозь щели между шторами и стенами. Всю ночь я держал рацию на подушке рядом с собой и слышал, как поисковые команды поднимаются и стрекочут вместе с утренними птицами. Начался третий день. Девочки по-прежнему не найдены. Я гадал, какого чёрта я здесь делаю.

За неимением кофе я принял душ, и к тому времени, как оделся, Доминик уже прислал сообщение, что едет. Воздух был ещё свежим, но солнце уже высасывало влагу из полей, и не нужно было жевать травинку, чтобы понять: снова будет жаркий день.

Доминик подкатил пять минут спустя на десятилетнем пикапе «Ниссан», перекрашенном в нестандартный хаки, вывалянном в грязи по самые колёсные арки и кое-где щедро от души обработанном кувалдой для придания вида сомалийского «Техникала»[21]. Я поймал себя на том, что разглядываю, нет ли в кузове крепления для крупнокалиберного пулемёта.

— Это парня, — сказал Доминик. — Он купил его подержанным.

— У кого? — спросил я. — У «Аш-Шабааб»[22]?

Доминик посмотрел на меня с недоумением, а затем спросил, понимаю ли я, что такое «кореша».

Я кивнул. Я знаю, что такое кореша — люди из прошлой жизни, ещё до того, как ты принял присягу констебля. Кто-то из них нарушит закон, и кто-то из них будет ожидать, что ты посмотришь на это сквозь пальцы. Если ты не законченный бессердечный ублюдок, найдётся хотя бы один такой, по отношению к которому ты почувствуешь себя обязанным. Кого-то, кого ты готов отпустить на свободу или, по крайней мере, купить ему пинту, когда он выйдет из тюрьмы. У каждого полицейского, которого я знаю, есть такой кореш. Это неудобство, больная мозоль — и, если совсем не повезёт, повод для увольнения.

Внутри кабины сиденья были в заплатках и пахли перегретой собакой.

— Понимаешь, у меня есть один кореш, который нашёл кое-что, возможно важное для поисков, — сказал Доминик, ловко направляя громадный вездеход мимо деревенского зала и на то, что в Херефордшире сойдёт за главную дорогу. — Только я не могу действовать через обычные каналы, потому что она… маленько зависимая.

И кореш.

— То есть, если мы что-то найдём? — спросил я.

— Ты скажешь, что это была твоя идея.

— Моя идея?

— Что-нибудь подходяще-странное.

— Это несколько самонадеянно, тебе не кажется? — сказал я.

— Самонадеянность — моё второе имя, — сказал Доминик.

Через километр мы добрались до перекрёстка, где собралась толпа. Большинство были в шортах или армейских штанах, с рюкзаками за плечами и в шляпах. Я заметил, что у некоторых на поясе были закреплены рации. Доминик сбросил скорость, перекинулся парой слов с парой человек, а затем поехал дальше. На краю группы я заметил Дерека Лейси — он выглядел мрачным.

— Добровольцы, — сказал Доминик.

Добровольцы в поиске — это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что они позволяют охватить больше территории и обладают местными знаниями. Плохо, потому что ни один полицейский не любит принимать на веру слова гражданского о том, что какое-то место обыскано как следует — мы суеверны в этом смысле.

Ещё пару километров по дороге мы добрались до очередного перекрёстка, на этот раз отмеченного высоким кельтским крестом из серого камня — военный мемориал, навскидку, — где Доминик повернул направо на узкую, обсаженную деревьями дорогу, которая вела к вершине гребня. Я гадал, тот ли это самый гребень, на котором стоял «Пчелиный дом», но сотовая связь была слишком нестабильной, чтобы проверить местоположение по телефону.

— Школьный лес, — сказал Доминик, когда я спросил, куда мы едем. Школа в данном случае была дорогой частной школой, которую мы фактически проехали по дороге. Не то чтобы она до сих пор ей принадлежала — теперь это была собственность Национального фонда, часть поместья Крофт-Касл.

Кое-где дорога была настолько узкой, что листья и ветки касались бортов «Ниссана», и Доминик осторожно сбрасывал скорость при каждом слепом повороте.

— Трактора? — спросил я.

— Трактора, — сказал он. — Маршрутки, лошади, фургоны «Теско», коровы — никогда не знаешь, кого встретишь за поворотом.

Вход в лес отмечала деревянная пятиворотная калитка с зелёной табличкой Национального фонда. Доминик остался в «Ниссане», пока я вышел открыть калитку и пропустить его. Я закрыл калитку за ним и, потому что помнил «Кодекс сельской местности»[23] со школьных экскурсий, убедился, что засов защёлкнут. Когда я забрался обратно, Доминик снова тронулся вверх по грубой дороге, петлявшей среди тёмных хвойных деревьев. «Ниссан» легко справлялся с кремнистым дном дороги — поэтому Доминик и выбрал его для сегодняшней поездки. Мой новый «Асбо» царапал бы днищем: некоторые колеи были такими глубокими.

Дорога раздваивалась, и Доминик выбрал правый поворот, проехав ещё метров сто, пока мы не добрались до места, где серовато-коричневые стволы поваленных деревьев были сложены в пирамиду у дороги. Бледное лицо выглянуло из-за края штабеля, когда мы подъехали.

— Это Стэн, — сказал Доминик, когда его подруга вышла из укрытия.

— Стэн? — переспросил я.

— Сокращённо от Саманта.

Стэн была примерно среднего роста, но привычная сутулость делала её ниже. У неё были каштановые волосы, глубоко посаженные глаза, курносый нос, тонкие губы и скошенный подбородок. Вдобавок к сутулости заметная вялость правой стороны лица. Результат несчастного случая в подростковом возрасте, как позже рассказал Доминик. «Спрыгнула с квадроцикла, когда ей было семнадцать». Когда я спросил, почему она спрыгнула, Доминик просто сказал, что они все тогда были очень пьяны.

— Кто это? — спросила Стэн. Она была одета в синий комбинезон с отвязанным верхом и завязанными вокруг талии рукавами, а поверх — грязную фиолетовую футболку с логотипом OCP. Если бы я встретил её во время патрулирования в Лондоне, то взял бы на карандаш на общих основаниях, но она бы не выделялась. Я понял, что здесь, в глуши, не знаю, что нормально. Может быть, все так одеваются.

— Это Питер, — сказал Доминик. — Он из Лондона.

— О, да? — Слова выходили медленно, словно Стэн была пьяна и вынуждена концентрироваться, чтобы говорить членораздельно. Интересно, насколько сильно она расшиблась.

— Покажешь нам, что нашла, или нет? — спросил Доминик.

Стэн уставилась на меня мгновение — её глаза были бледно-серыми, а правое веко заметно опущено.

— А как же он? — спросила Стэн.

— Питер из Метрополитена, — сказал Доминик. — Когда он закончит здесь, он поедет прямо домой. Ему нет дела до твоих мелких преступлений и проступков.

Голова Стэн бессильно упала вперёд, словно внезапно стала слишком тяжёлой для шеи.

— Ладно, — сказала она.

После примерно десяти секунд, когда мы все стояли как дураки, я посмотрел на Доминика. Тот пожал плечами и показал, что надо подождать. Полминуты спустя Стэн подняла голову и, словно кто-то повернул её ключ пару раз, велела нам следовать за ней в лес.

Мы гуськом отправились за ней в папоротник по пояс, по чему-то, что было не столько тропинкой, сколько статистическим отклонением в плотности подлеска. Несмотря на тень от деревьев, воздух был тёплым и влажным. Я уже подумывал снять куртку, когда Стэн остановилась перед огромной стеной рододендроновых кустов.

— Это здесь, — сказала она, прежде чем присесть и вползти в узкий проход. Нехотя я последовал за ней в короткий лиственный туннель, пахнувший дешёвым освежителем воздуха, который вывел на небольшую поляну, окружённую с трёх сторон рододендронами, а с четвёртой — корявым лиственным деревом с косматыми листьями и такими искривлёнными ветвями, что его крона касалась земли. Сама поляна была необычно правильной прямоугольной формы в результате того, что — я узнал это — была фундаментом небольшого строения. На одном конце виднелся закопчённый очаг, обозначенный кругом из половинок кирпичей и крупных камней, на другом — приподнятый бетонный постамент — угольный бункер или выгребная яма, что-то утилитарное. Цементный пол обнажился достаточно давно, чтобы на нём скопилось пара сантиметров порошкообразной серой почвы.

— Никто не может найти это место, — с гордостью сказала Стэн.

Только кто-то явно мог, потому что Стэн показала нам чугунную металлическую дверцу, вмонтированную в бок постамента, — она выглядела как мусоропровод в многоквартирном доме моих родителей. Из щелей дверцы свисали ленты пластика — зелёные, белые и прозрачные — остатки пакетов для покупок. Стэн потянула дверцу, та открылась со скрипом, обнажив новые ленты пластика и зловонный запах — старого мяса и гниющей бумаги. За дверцей, похоже, была довольно большая пустота, но мне не очень хотелось её исследовать.

— Что ты там хранила? — спросил я.

— Мои запасы, — сказала Стэн.

— Да, но что именно было в твоих запасах? — спросил я.

— Бенни, немного блюза[24], немного билли уизза[25], немного дира[26], пару кроликов и немного ред[27].

Бенни, блюз и билли уизз я знал — бензедрин, диазепам и амфетамины. Я спросил Доминика, что остальное.

— Ну, — сказал Доминик. — Дир — это как Бэмби, кролики — это кролики, а ред — это сельскохозяйственное дизельное топливо. Стэн сливает его из папиного трактора, правда, Стэн?

Она кивнула головой. Мне стало любопытно, что такое сельскохозяйственное дизельное топливо, но я не хотел показаться глупым, поэтому не спросил.

— Когда, по-твоему, это спёрли? — спросил я.

— Я нашла это в таком виде в четверг, — сказала Стэн. — Днём. — Она накрутила прядь волос на палец. — Около пяти.

Утро, когда обнаружили пропажу детей. День первый.

— А когда ты была здесь в последний раз до этого? — спросил Доминик, который, очевидно, думал о том же, что и я.

— В среду, — сказала Стэн и замолчала, увидев, что я достал блокнот и что-то пишу. Для полиции, если не записано, значит, не было. И если расследование пойдёт наперекосяк, будут задавать вопросы. Я не собирался рисковать путаницей в том, кто что кому сказал, — будь то кореш или нет.

— Утром или днём? — спросил я.

Доминик подбадривающе загудел, и Стэн призналась, что проверяла запасы около семи вечера. Тут мне в голову пришла по-настоящему ужасная мысль.

— Ты проверяла, не… — я замялся, — не находится ли там кто-нибудь?

Стэн покачала головой.

Я посмотрел на Доминика и кивнул на зияющий люк. Он застонал.

— Она твой кореш, — сказал я.

Доминик вздохнул, вытащил из кармана куртки аккуратный маленький светодиодный фонарик и послушно сунул голову внутрь. Я услышал приглушённое «Бля!», затем кашель, и он выдернул голову обратно.

— Нет, — сказал он. — Слава богу. И, Стэн, в следующий раз не храни еду там. Это отвратительно и, наверное, очень вредно.

— Мы должны сообщить об этом, — сказал я, и Доминик кивнул.

Стэн надула нижнюю губу.

— Зачем? — спросила она.

— Чтобы поисковые группы не тратили на это время, когда доберутся сюда, — сказал Доминик.

— Думаешь, они сюда доберутся? — спросила Стэн.

— Группы будут здесь завтра, — сказал Доминик.

— Ох, — сказала Стэн. — Вы всё равно поможете. Да?

— Помочь с чем? — спросил я.

Стэн сделала беспомощный жест в сторону зияющего люка.

— Они спёрли мои запасы, — сказала она.

— Что? — спросил я. — Всё нелегальное, что ты спрятала, чтобы полиция тебя не поймала?

— Кролики не нелегальны, — пробормотала Стэн.

— Кто, по-твоему, забрал твои вещи? — спросил Доминик.

— Думала, может, пони, — сказала Стэн.

— С чего бы пони лезть в твои запасы? — спросил я.

— Они помешаны на еде, — сказала она.

Я спросил Доминика, есть ли поблизости пони.

— Есть в паре полей отсюда, — сказал он. — Больше вниз по холму, к Эймстри. Но я никогда не слышал, чтобы они пили дизель.

— А что насчёт наркотиков? — сказал я. — Что бы сделал диазепам с лошадью?

Мы оба посмотрели на Стэн, которая пожала плечами.

— Не знаю, — сказала она. — Я никогда не давала его лошади.

— Может, сообщить местным ветеринарам? — сказал я.

— Это была не лошадь, — сказала Стэн. — Дверь была проволочкой.

Она показала нам чёрные железные петли на двери и косяке — остатки засова, подумал я. Стэн сказала, что всегда просовывала двойную петлю из толстой стальной проволоки через петли, а затем скручивала её, чтобы закрыть. Я спросил, где проволока, и она показала, куда были сброшены раскрученные концы. Я подобрал их и осмотрел — они не были перерезаны, не были расплавлены и, насколько я мог судить, не подвергались воздействию магии. Вообще не было никакой вестигии вокруг запасов. Вестигия — это след, который остаётся, когда происходит магия.

Флора, то есть настоящие растения, удерживает вестигию очень плохо, и это делает сельскую местность — оставив в стороне поэзию — не очень магическим местом. Это вызывало большое замешательство у более романтичных практиков конца восемнадцатого — начала девятнадцатого века. Особенно у Полидори, который потратил уйму времени, пытаясь доказать, что природные вещи в их диком и нетронутом состоянии по своей сути магичны. В итоге он спятил, хотя это могло быть результатом слишком долгого общения с Байроном и Шелли. Его главное достижение, помимо написания первого в истории вампирского романа, — это его работа по классификации того, откуда берётся энергия, питающая магию. Он назвал её potentia — потому что ничто так не маскирует тот факт, что ты выдумываешь на ходу, как латынь.

Он был одним из первых, кто постулировал, что не только животные должны генерировать potentia. Например, леса производят potentia silvestris, а реки — potentia fluvialis. Именно из этих источников боги, богини и духи местности черпают свою силу.

Я стоял в присутствии Отца Темзы и чувствовал, как его влияние омывает меня, словно прилив. Я видел, как богиня второстепенной реки отправила стену воды от одного конца рынка Ковент-Гарден до другого. Это шестьдесят тонн воды на расстояние тридцати метров — это много энергии, по крайней мере 70 мегаватт — примерно столько, сколько даёт реактивный двигатель на полном форсаже. И я чуть не поцеловал её сразу после того, как она это сделала — заставляет задуматься, правда?

Мы знаем, что энергия должна откуда-то браться, и теории Полидори были так же хороши, как и любые другие. Но навешивание латинского ярлыка на теорию не делает её истинной. Не истинной в значимом смысле.

Если бы там имела место какая-то сверхъестественная активность, я бы ожидал получить хоть что-то от двери или бетона фундамента, но и то и другое оставалось упрямо нейтральным. Отсутствие доказательств, как вам скажет любой хороший археолог, не равно доказательству отсутствия — я сделал пометку спросить Найтингейла о том, как обстоят дела в сельской местности.

— Что вы ищете? — спросила Стэн.

— Смотрю, нет ли следов, — сказал я.

— Там нет следов, — сказала Стэн. — Если бы там были следы, я бы их увидела.

— Стэн хороша со следами, — сказал Доминик.

Солнце поднялось достаточно высоко, чтобы светить прямо мне в затылок.

— Значит, следов нет?

— Никаких, — сказала Стэн.

— Так почему ты подумала, что это сделал пони?

— Не знаю, — сказала Стэн. — Это первое, что пришло мне в голову, когда я нашла его открытым.

Мы помолчали мгновение — что-то высокое, с йодлем, разнеслось среди деревьев. Жара, казалось, нарастала вокруг нас. Я понял, что моя бутылка с водой всё ещё в «Ниссане».

— Повторим, — сказал я. — Твои запасы исчезли, но дети там не застряли. Значит, это были люди, а не животные. Но следов они не оставили.

— Я думала, инопланетяне, — сказала Стэн. — Потому что нет следов. — Она сделала движение рукой — как когти, свисающие вниз.

— Будем надеяться, что их летающая тарелка работает на дизеле, — сказал Доминик. — А то, боюсь, они будут немного разочарованы.

Я использовал приложение на телефоне, чтобы получить GPS-координаты нашего местоположения, а затем предложил вернуться к «Ниссану», прежде чем звонить.

— Как мы объясним, что мы здесь делали? — спросил Доминик, выползая обратно из рододендронов. Я сказал, что он может свалить это на меня и мою «должную осмотрительность».

— Я думал, так и планировалось, — сказал Доминик.

Доминик признал, что это правда, но всё равно захотел узнать, что я собираюсь сказать.

— Скажи им, что я хотел проверить военный объект времён Второй мировой, — сказал я. Это было не таким уж большим натяжением. Фундамент имел размеры стандартной хижины и был сделан из низкокачественного «экономичного бетона», использовавшегося для быстрого возведения дотов и бомбоубежищ в спешке. В суматохе, последовавшей за падением Франции в 1940 году, многие объекты просто выпали из бюрократической сетки.

— Это входит в ваши обязанности? — спросил Доминик.

— Почему нет? — сказал я. — С тех времён осталось много всяких секретов.

Мы пробились из папоротника обратно на тропу. Становилось жарче, и я чувствовал тёплый смолистый запах окружающих деревьев. Potentia silvestris — называл Полидори энергию, получаемую от леса, энергию, из которой возникли рогатые боги кельтских мифов — Лемус, Цернунн и Герн Охотник — хотя, наверное, не последний.

— Кто пользуется этой тропой? — спросил я.

— Выгульщики собак, — сказал Доминик.

— Туристы, — сказала Стэн.

— Рамблеры[28], — сказал Доминик и объяснил, что это часть Тропы Мортимеров, которая тянется от Ладлоу на северо-востоке вдоль гребня, нависающего над Рашпулом, спускается в Эймстри, где пересекает реку Лагг, а затем поднимается к Уигмору, воспетому в песнях и сказаниях как родовое гнездо семьи Мортимеров. Доминик был туманен насчёт того, кто такие Мортимеры, помимо того, что они были могущественными лордами Валлийской марки[29] в Средние века и серьёзно вляпались в Войну Алой и Белой розы.

— Нам про них рассказывали в школе, — сказал он. — Но я большую часть забыл.

Тропа была популярна среди случайных туристов из-за относительной лёгкости и обилия отличных пабов по маршруту.

— И уфологов, — сказала Стэн.

— Злачное местечко, — сказал Доминик.

— Оконная зона[30], — сказала Стэн.

Десять лет назад там была вспышка наблюдений, включая огни в небе, таинственные поломки автомобилей и… растление крупного рогатого скота, хотя Доминик признал, что для последнего могло найтись альтернативное объяснение.

— У нас были уфо-вечеринки, — сказал Доминик, на которых, по-видимому, происходило традиционное распитие дешёвого сидра, приступы рвоты и случайные целовашки — надеюсь, не в этом порядке.

— У тебя был близкий контакт[31]? — спросил я Стэн, прежде чем успел остановиться.

— Да, — сказала Стэн. — Но я не люблю об этом говорить.

Мы добрались до места, где припарковали «Ниссан Техникал». Доминик предложил Стэн подвезти, но она сказала, что ей вполне по силам дойти домой пешком. Она жила с семьёй на другой стороне гребня, недалеко от места под названием Яттон. Я смотрел, как она, шатаясь, пошла вниз по дороге, время от времени зигзагообразно виляя и останавливаясь, чтобы сориентироваться.

— Она влетела головой в дерево, — сказал Доминик. — Пролежала в больнице шесть месяцев. Врачи были поражены, что она вышла на своих ногах — всё, что после этого, уже бонус.

Да, подумал я, это тот кореш, за которого ты пойдёшь до конца.

Несмотря на то, что Доминик припарковался в тени, когда мы открыли дверцы «Ниссана», в лицо ударил порыв горячего зловонного воздуха. Под ароматом высушенного дерьма я чувствовал запах гниющих овощей и полурасплавленного пластика.

— Господи, Доминик, кем работает твой парень?

— Фермером, — сказал Доминик, словно это всё объясняло.

Мы решили оставить «Ниссан» с открытыми дверцами, чтобы проветрить, пока Доминик связывался по рации, которая, к моему большому удивлению, ловила лучше, чем любой из наших телефонов. Я так хотел пить, что уже начал настраиваться на рискованную вылазку в «Ниссан», когда Доминик опустил рацию и поманил меня.

— Ты не ждал посылку? — спросил он.

Мама Доминика была кругленькой женщиной, едва достававшей мне до груди. Её каштановые волосы с проседью были стянуты в небрежный пучок на затылке. Она, очевидно, поймала солнце этим летом, потому что её кожа была коричневой, а на скулах белели полоски солнцезащитного крема. Она выбежала из бунгало, как только Доминик припарковался, и протянула мне руку для пожатия. Её кожа была тёплой и мягкой, как замша, а кости под ней казались хрупкими, как у маленькой птички.

— Приятно наконец познакомиться, — она тяжело дышала, словно короткий рывок от парадной двери вымотал её. — Комната в порядке?

— Идеально, — сказал я.

Она кивнула и убрала руку. Я дал ей минутку перевести дух, прежде чем спросить о посылке. Она указала на мощёную площадку у парадной двери, где бок о бок были оставлены два старомодных сундука из окровавленной кожи.

Я вздохнул и попросил Доминика помочь.

— Чёрт возьми, — сказал он, пытаясь поднять свой конец. — Как долго ты планируешь оставаться?

— Это домоправительница, — сказал я. — У неё слишком бурная фантазия.

Доминик странно на меня посмотрел.

— Домоправительница?

— Не моя домоправительница, — сказал я, пытаясь не задеть садового гнома. — В нашем участке есть домоправительница. — Что прозвучало ещё страннее.

— Ладно, — сказал Доминик. — Ну, в лемстерском участке есть вибрирующие кресла в комнате отдыха.

— Вибрирующие кресла?

— Ну, знаешь. Садишься в них, и они вибрируют, — сказал он. — Это очень расслабляет.

Внутри моей комнаты, она же коровник, было жарко, как в аду, так что, сгрузив сундуки, мы отступили обратно на улицу с кувшином домашнего лимонада, предоставленного мамой Доминика. Когда воздух внутри немного остыл, мы с Домиником порылись в первом сундуке. Верхний слой, слава богу, состоял примерно из половины содержимого моего гардероба, свежевыстиранного и с выглаженными до остроты складками — что на толстовке выглядит просто нелепо. Сундук был оснащён несколькими удобными ящиками и отделениями, из которых извлеклись миниатюрная латунная туристическая плита с подходящим котелком и чайником, а также кожаный футляр, содержавший опасную бритву, кисточку для бритья и кусок обезвоженного мыла, пахнувшего миндалём и ромом. Я гадал, всё это вещи Найтингейла или Молли нашла их где-то ещё в Фолли. В 1944 году многие мужчины оставили свои пожитки, веря, что вернутся.

Я положил бритвенный набор обратно.

Второй сундук содержал твидовую охотничью куртку, подходящий жёлтый жилет, винтажный тренч Burberry, сапоги для верховой езды, зелёный брезентовый походный стул и стрелковую трость[32]. Поэтому было менее удивительно, когда на дне, разобранными в собственном дубово-кожаном футляре, я обнаружил пару двустволок с самооткрывающимся механизмом, калибра 12. Судя по гравировке на механизме, это были два ружья Purdey Найтингейла, которые он держал в запертом ящике в бильярдной.

Я посмотрел на Доминика, у которого глаза лезли на лоб.

— Ты этого не видел, ясно?

— Абсолютно нет, — сказал он.

— Ладно.

— Славное двенадцатое[33] было в понедельник, — сказал он. — Так что сезон куропаток открыт.

Мне внезапно пришло в голову, заморачивались ли современники Найтингейла ружьями или выходили в сельскую местность и бабахали огненными шарами. Вот это выстрел, Томас! Подбил птицу, ей-богу. Я подумал, что сейчас нахожусь менее чем в получасе езды от человека, который мог бы мне об этом рассказать — если бы пчёлы не закусали меня до смерти на пороге.

— Какого хрена? — спросил Доминик и, выпрямившись, посмотрел в сторону фасада бунгало. Я присоединился к нему как раз вовремя, чтобы увидеть, как мимо подъездной дорожки проносится колонна машин. Я узнал синий «Пежо» с общественной парковки лемстерского участка, а также потрёпанный зелёный хетчбэк. Пара мотоциклов с пассажирами-фотографами пронеслась мимо, за ними — ещё машины и фургон спутниковой связи. Это был пресс-пул в движении, и выглядело это впечатляюще — как элитная версия «Безумного Макса».

— Дерьмо, — сказал Доминик. — Они, должно быть, что-то пронюхали.

Мы переглянулись — никому из нас не понравились эти последствия. Доминик вытащил телефон и позвонил во внешний следственный офис. Поговорив минуту, он расслабился — значит, не трупы. Он взглянул на меня и затем сказал тому, с кем говорил, что я действительно здесь и готов броситься в бой — как только мне скажут, в каком направлении.

— Они хотят, чтобы ты прямо сейчас пошёл к Марстоу, — сказал он мне. — Прежде чем это несущееся стадо вернётся обратно.

— Они что-то нашли? — спросил я.

— Не совсем, — сказал Доминик. — В этом-то и проблема.

Даже с открытыми окнами кухня Марстоу была душной и пахла горячим ламинированным ДСП. Сержант Коул усадила Джоанн и её мужа на одну сторону стола, а нас — на другую. Итан спал наверху, а Райана и Мэтью отправили к тёте в Лемстер на вторую половину дня.

— Что случилось? — спросил Энди Марстоу, как только мы устроились под столом. Он был невысоким мужчиной, лишь чуть выше своей жены, и сбитым — настолько, насколько можно быть сбитым, занимаясь физическим трудом всю жизнь. У него был заострённый подбородок и глубоко посаженные ореховые глаза. Светло-каштановые волосы сильно поредели, и он, очевидно, решил перейти к решительным мерам и коротко их подстриг. Он выглядел как классический отпиленный психопат[34], которых я боялся встретить во время вечерней смены в Сохо, но в его глазах не было злобной ярости — только страх.

— Во-первых, — сказала Коул, — позвольте вас заверить, что мы не нашли никаких признаков того, что с Ханной или Николь что-то случилось. — Энди и Джоанн не выглядели особо обнадёженными. — Обычно мы не стали бы привлекать ваше внимание к чему-то подобному, но, к сожалению, об этом пронюхали журналисты, и мы хотели, чтобы вы знали все факты, прежде чем получите искажённую версию от них.

Пресс-пул ворвался обратно в деревню меньше чем через десять минут после отъезда и хлынул в тупик, как приливная волна, лизавшая мне пятки, пока я бежал к дому, и остановился только у живой изгороди, которую удерживала специальный констебль Салли Доннахайд, в другой жизни учительница начальной школы, не собиравшаяся терпеть выходки кучки журналистов. Кухня находилась в задней части дома, но я всё равно слышал их как беспокойный ропот, словно прибой на галечном пляже.

Я наблюдал, как родители заёрзали на стульях и приготовились.

— Мы нашли детский рюкзачок возле B4362, в четырёхстах ярдах от места сбора. Но сразу стало очевидно, что эта вещь пролежала там по крайней мере десять лет, так что мы не думаем, что она связана с делом.

Кулаки Энди разжались, и Джоанн выдохнула. Сержант Коул открыла планшет и показала им фотографию рюкзачка. Он был разложен на полиэтиленовой плёнке, рядом лежала линейка для масштаба. Он был сделан из прозрачного пластика, и хотя замутнел от времени и небрежения, было очевидно, что содержимое изъяли. Коул спросила, чисто ради протокола, не узнают ли они его.

Они сказали, что нет, но мне показалось, что Джоанн замешкалась с ответом чуть дольше, чем следовало. Затем она вскочила и спросила, не хочет ли кто чаю. Коул воспользовалась возможностью, чтобы ввести их в курс дела о текущем состоянии поисков. Энди ёрзал на протяжении всего разговора, и в первой же паузе сказал, что если это всё, то он хотел бы вернуться к поискам, покорно благодарю. Затем, либо не заметив, либо проигнорировав злой взгляд жены, он встал и ушёл.

Мне бы хотелось поговорить с Коул о заминке Джоанн, но Коул, очевидно, не хотела оставлять её одну. Я подумал, не надавить ли на Джоанн в этом вопросе самому, но решил, что опережать старшего офицера было бы ошибкой. Вероятно, это ничего не значит… но это звучало слишком похоже на знаменитые последние слова.

— Он не справляется, — сказала Джоанн, когда муж благополучно ушёл. — Он просто занимает себя делом.

— Я не уверена, что со всем этим вообще можно «справиться», Джо, — сказала Коул.

— Питер, — внезапно сказала Джоанн, повернувшись ко мне. — Честно — какие шансы?

Теперь и Коул уставилась на меня — без давления, конечно.

— Думаю, шансы хорошие, — сказал я.

— Почему? — Глаза Джоанн были широкими, отчаянными.

— Потому что они ушли вместе, — сказал я. — Если бы кто-то местный причинил им вред, у нас уже была бы зацепка. А если бы кто-то приезжий, у нас были бы свидетельства их появления.

Джоанн сникла. Всё это была, конечно, чушь. Даже не очень правдоподобная чушь. Но я не думал, что Джоанн нужны факты — просто предлог, чтобы держаться.

Однако послевкусие было неприятным.

Заиграл телефон — фальшивый старомодный звонок, стандартный для большинства телефонов. Он прозвенел три раза, прежде чем я вспомнил, что сменил свой обычный рингтон — тему Империя наносит ответный удар, потому что не хотелось, чтобы он заиграл в присутствии расстроенного члена семьи, — и мне пришлось поспешно отвечать, пока не включился автоответчик.

Когда я ответил, жизнерадостная женщина попросила подтвердить, что я Питер Грант. Когда я подтвердил, она сообщила, что она личный помощник главного инспектора Уиндроу, и не мог бы я зайти, потому что главный инспектор хотел бы переговорить.

— Когда? — спросил я.

— Как только сможете, — сказала она.

4. «Фалконовская» оценка

Первое, что я заметил, — кто-то, вопреки правилам техники безопасности, взломал окна в лемстерском участке так, что они открывались настежь. Поскольку следственные кабинеты располагались на первом этаже, сквозняка было на удивление много. Я решил, что именно он, а также поистине ошеломляющее количество кофеина — это всё, что удерживает МСГ[35] от распада. Серьёзно сомневаюсь, что вибрирующие кресла вносили большой вклад.

Эдмондсон и Уиндроу ждали меня в «Учебной зоне». Они попросили меня сесть и предложили холодной воды — я с благодарностью принял. Я удержался от желания потереть бутылку о лоб.

— Как вам у нас? — спросил Уиндроу.

— Сэр? — переспросил я.

— Операция, — сказал он. — Как вы думаете, идут дела?

Нет ничего страшнее для младшего офицера, чем когда старший начальник смотрит на тебя через стол и спрашивает твоё мнение о чём-то. Всегда хочется отделаться той удушающей смесью полицейского жаргона и менеджмент-эзе, которая в наше время является лучшим другом полицейского, когда он хочет много говорить и ничего не сказать. Тем не менее, судя по взгляду Уиндроу, ляпнуть, что полиция Уэст-Мерсии «применяет агрессивно-проактивный подход в соответствии с передовой практикой, изложенной в национальных руководствах», было не лучшим выходом.

— Так хорошо, как можно ожидать, — сказал я, что было почти так же плохо.

Уиндроу благодушно кивнул — жест, который я сотни раз видел у следователей, допрашивающих подозреваемых.

— Какое у вас впечатление о Марстоу? — спросил он.

— Держатся, — сказал я.

— Нет никакой вероятности, что они сами организовали исчезновение? — спросил Уиндроу.

Господи, подумал я. Но как теория она имела свои достоинства.

— Есть какие-то доказательства, что это могло быть так? — спросил я.

Уиндроу покачал головой.

— О, кстати, поздравляю, — сказал Эдмондсон. — Вы попали в газеты.

Он протянул мне экземпляр Sun, который отодвинул девушку с третьей страницы[36] аж на одиннадцатую, чтобы выделить больше места ПРОПАВШИМ ДЕВОЧКАМ. Поскольку они не знали ничего, чего не знали мы, а мы не знали ничего, они использовали много фотографий, чтобы скрыть отсутствие текста. В правом верхнем углу пятой страницы была хорошая фотография меня и Доминика у деревенского зала. Мы, очевидно, разговаривали, и, к счастью, оба выглядели мрачными и сосредоточенными. Подпись гласила: «ВСЕ РУКИ НА ПАЛУБУ: Полиция со всей страны участвует в поисках Ханны и Николь».

— Извините, сэр. Должно быть, использовали телеобъектив.

— Не проблема, — сказал Эдмондсон. — АКК[37] счёл, что это хорошо отражается на полиции — с точки зрения разнообразия. — Он выдавил невесёлую улыбку. — Все объединились и всё такое.

Вот это я, подумал я. Постер-бой за разнообразие.

Уиндроу сложил пальцы домиком.

— Вы в СОЮ[38] больше года, — сказал он. — Правильно?

— С февраля прошлого года, — сказал я, гадая, к чему он клонит.

— Так у вас есть опыт работы с необычными делами? — спросил он. — Делами, связанными с… — Он запнулся. За его спиной Эдмондсон беспокойно переступил с ноги на ногу и заговорил.

— Со сверхъестественным, — сказал он.

— Так точно, сэр, — сказал я, и повисла пауза, пока мы все пытались придумать, что сказать дальше.

Двое мужчин переглянулись.

— Вы видите что-то подобное в этом деле? — спросил он.

— Сэр? — сказал я. Потому что одно я усвоил твёрдо: пусть старшие офицеры изложат свою позицию, прежде чем рискнёшь открыть рот.

— Вы приезжали опросить… — Уиндроу сверился с жёлтым стикером, приклеенным к его блокноту по расследованию. — Некоего Хью Освальда в Уайлде?

— Так точно, сэр, — сказал я. — Это была стандартная ОЗИ. — Опросить, Зафиксировать, Исключить — основная работа любого крупного расследования. Найти человека и либо сделать его подозреваемым, либо исключить из дела.

— И вы удовлетворены, что он не причастен? — спросил Уиндроу.

— Да, сэр, — сказал я. — По той причине, что ему девяносто три и он практически прикован к инвалидному креслу.

— И нет возможности сообщника? — спросил Уиндроу.

Была его дочь, о которой я не подумал проверить. Но тогда я предполагал, что главная цель поездки — убрать моего хандрящего себя с глаз Найтингейла подальше. Мне следовало хотя бы взять у неё показания — Лесли убила бы меня за такую халатность.

— Я провёл стандартную оценку, — сказал я и задумался, насколько же отчаянна полиция Уэст-Мерсии, чтобы говорить со мной об этом.

Эдмондсон сложил руки на груди, а затем снова разложил.

— Я знаю, вы не присутствовали на брифингах, — сказал Уиндроу после паузы. — Но вы должны понимать, что мы не делаем никаких успехов. Всё, что мы знаем, — наиболее вероятный сценарий: девочки встали посреди ночи и добровольно ушли из своих домов. А потом просто исчезли. — Он постучал пальцем по столу пару раз. — Мы полагаем, что было бы упущением с нашей стороны не рассмотреть все возможные углы. И, поскольку вы здесь и доступны, мы бы хотели, чтобы вы провели «фалконовскую» оценку всего дела.

Они были настолько чертовски отчаянны.

Я чуть не оцепенел, уставившись на них в неверии. Но, к счастью, мои высокоразвитые инстинкты бюрократического самосохранения сработали, и я выдавил, что должен сначала согласовать это с Найтингейлом.

Они согласились и даже позволили мне позвонить, не слыша их разговора.

Найтингейл счёл это вполне разумной идеей, несмотря на то, что ни он, ни я никогда раньше не проводили формальной «фалконовской» оценки: я — потому что слишком низкого ранга, он — потому что в его времена такие вещи, как оценки и регулярные пересмотры дел, ещё не изобрели. По крайней мере, в Фолли.

— Я даже не знаю, что я должен искать, — сказал я.

Найтингейл ответил, что немедленно удалится в библиотеку и посмотрит, что можно раскопать о сверхъестественной преступности в сельской местности.

— И я позвоню Гарольду, — сказал он. — Это как раз то, ради чего он живёт.

Профессор Гарольд Постмартин был архивистом Фолли, историком-любителем и оксфордским доцентом, которого шесть лет подряд признавали наименее вероятным кандидатом на получение четырёхсерийного документального сериала на Channel Four.

— А теперь, когда я подумал, — сказал Найтингейл, — возможно, стоит обратиться к некоторым из наших других друзей в полумире. На всякий случай.

Так что я мрачно доложил Эдмондсону и Уиндроу, что не только Специальное Подразделение[39] будет радо провести полную «фалконовскую» оценку, но мы также привлечём нашего старшего гражданского аналитика и задействуем наши агентурные источники среди людей — даже если некоторые из них не совсем люди.

Они были так довольны, что поместили меня в кабинет Эдмондсона в конце коридора, который, помимо прочего, имел собственную розетку для ХОЛМС II[40] и был скрыт от глаз основного оперативного штаба. Пока Уиндроу активировал мой доступ и раздобыл ноутбук с поддержкой ХОЛМСа, я подождал, после чего они закрыли дверь и позволили мне приступить.

Но к чему?

Часть проблемы с проведением «фалконовской» оценки заключается в том, что трудно применить передовой профессиональный опыт к области правоохранительной деятельности, к которой большинство полицейских и на пушечный выстрел не подойдут. Не говоря уже о том, что ближе всего к формальной оценке Фолли подходили в те разы, когда нам приходилось говорить старшему офицеру, что наличие оккультных граффити, разбрызганных по месту преступления, не делает дело «фалконовским». Особенно если символы были содраны у Алистера Кроули, Властелина колец или Времени приключений. Единственное дело такого рода, по которому мы колебались, было с иероглифами кандзи[41], нанесёнными на фасад частной школы в Хайгейте, но, по словам одного из друзей Постмартина из Школы восточных и африканских исследований SOAS, они были из японской ролевой игры Sakura Wars — очень популярной в 1990-х.

Проблема заключалась в том, что после того, как правительство протолкнуло крупные сокращения в полиции, многие офицеры прониклись идеей, что могут сбросить на нас что угодно, даже отдалённо странное.

— Хотя заметно, — указывал Найтингейл, — что это никогда не случается, если офицер уже работал с нами раньше.

Все ваши дела, подумал я, не принадлежат нам.

Поэтому я сделал то, что всегда делаю в таких ситуациях: спросил себя, что бы сделала Лесли — кроме того, чтобы всадить мне тазер в спину и предать Безликому. А она бы сказала: «Начни со списка действий — блин!»

Современное крупное расследование работает на ХОЛМС II — это большой компьютеризированный мясорубка, в которую следователи загружают информацию и крутят ручку в надежде, что с другого конца выпадет что-то съедобное или, по крайней мере, приемлемое в суде. Чтобы поддерживать машину сытой, старшие офицеры поручают младшим «действия» — например, опросить учителей Ханны и Николь — это «действие», как и проверка телефонных записей семьи на предмет совпадений с номерами известных сексуальных преступников. Полицейские никогда не видели существительного, которое не захотели бы превратить в глагол, так что это быстро стало «действовать», как в: ты поручаешь мне предпринять «фалконовскую» оценку, я предпринимаю «фалконовскую» оценку, «фалконовская» оценка предпринята, и мы все действуем в жёлтой подводной лодке[42].

Таким образом, чтобы пересмотреть крупное расследование, нужно пересмотреть список «действий» и их последствий в надежде, что вы заметите то, что не заметили тридцать с лишним высококвалифицированных и опытных детективов. Я сел и сделал запись в блокноте: «Приступить к „фалконовской“ оценке с пересмотра списка действий» — и поставил дату.

Был обед третьего дня. Ханна и Николь пропали уже более пятидесяти часов.

День первый — 09:22 — первый и единственный звонок в 999 — звонивший назвался Дереком Лейси.

Я не слушал аудиозапись, но даже по расшифровке можно было понять, что он изо всех сил пытается сохранить контроль. Он, очевидно, выждал минутку, чтобы собраться с мыслями, боясь, что полиция не отнесётся к нему серьёзно, потому что перечислил возраст Николь и Ханны, тот факт, что они покинули свои спальни ночью, и что никто из друзей или родственников их не видел. И он, очевидно, произвёл впечатление на дежурного инспектора в центре управления в Вустере, потому что тот, в свою очередь, отправил всех доступных сотрудников смены D[43] прямо в Рашпул, возглавляемых патрульным сержантом Робертом Коллингтоном.

Смена D прибыла в 09:37, после чего уведомили Эдмондсона как территориального командира, и он принял руководство операцией на себя.

Статистически, в случаях с пропавшими детьми похищение незнакомцем находится в самом низу длинного списка, который начинается с того, что ребёнок просто сбежал, продолжается ночёвкой у приятеля без предупреждения родителей и, часто, тем, что спрятался где-то в доме. На самом деле ребёнка гораздо чаще убивают собственные родители, чем похищает незнакомец. Так что первыми действиями после прибытия были обыск домов родителей и сбор имён и адресов друзей и родственников.

Но Доминик был прав: тот факт, что две девочки пропали из двух разных домов в одну и ту же ночь, должен был привлечь всеобщее внимание. Потому что к 10:15, менее чем через час после первоначального звонка в 999, девочек классифицировали как «ВЫСОКИЙ РИСК» и уведомили дежурного специалиста по поиску. Сотрудников резервных отрядов общественного порядка вызвали из Херефорда, Вустера, Киддерминстера и Шрусбери. К обеду значительная часть доступного личного состава полиции Уэст-Мерсии оказалась развёрнута в районе Рашпула.

К тому времени компьютеры девочек уже отправили в отдел высоких технологий для проверки на предмет онлайн-груминга, а необходимые заявки на отслеживание их телефонов в реальном времени были поданы. Если бы это происходило в Лондоне, команды офицеров просматривали бы часы записей с камер видеонаблюдения. Но в сельской глуши система слежения была на удивление разрежена.

Когда вы разворачиваетесь для поиска пропавших детей, если вы вообще разворачиваетесь, правило — разворачиваться быстро и в большом количестве. Даже если вероятность и здравый смысл подсказывают, что они к вечеру сами объявятся в своей парадной двери. Будь они старше, лет четырнадцати или больше, то Уэст-Мерсия, возможно, подождала бы ещё двадцать четыре часа, прежде чем буквально вызывать собак[44]. Тем не менее, до шести часов вечера Эдмондсон, вероятно, думал, что девочки вернутся самостоятельно.

Затем нашли телефоны. Оба опознаны как принадлежащие Николь и Ханне, оба с разряженными батареями. Поскольку одиннадцатилетняя девочка скорее расстанется с почкой, чем с мобильным телефоном, рабочая гипотеза сменилась с «сбежали» на «похищение», и вот тогда-то веселье и началось по-настоящему.

Немедленно связали отдел уголовного розыска Херефорда, и Главное следственное подразделение прикрепили к тому, что теперь обозначалось как ОПЕРАЦИЯ «МАНТИКОРА». Как раз когда большинство детективов собирались домой — они, должно быть, были в восторге. Во время быстрой вылазки в кофе-поинт я обнаружил, что, несмотря на полностью оборудованный кабинет задержания и допросов, кабинеты с ХОЛМСом, столовую, вертолётную площадку и, не забывая знаменитые вибрирующие кресла, участок в Лемстере обычно занимает только команда безопасного соседства. По сути, его законсервировали на будущее — предположительно, на случай усиления трансграничных рейдов валлийцев. Главный инспектор Уиндроу, Доминик и все его коллеги перебазировались туда из своей базы в Херефорде — вот почему здесь было так чисто.

Офицер по связям с прессой связался с местными СМИ, но обнаружил, что его опередили. Кто-то уже связался с Leominster News и Hereford Times, предоставив имена двух девочек и подходящую душераздирающую фотографию обеих в панамах. Я узнал фон — это был определённо задний сад Марстоу. Я заметил красные качели, которые видел в окно кухни. Кто-то другой тоже узнал его, потому что в отчёте предполагалось, что Джоанн Марстоу сама связалась с прессой. Газетам было уже поздно менять заголовки, но местное радио и региональные теленовости Би-би-си отправили журналистов и согласились показать обращение за информацией. Местные новостные менеджеры, должно быть, взглянули на фотографию двух хорошеньких улыбающихся одиннадцатилетних белых девочек в одинаковых панамах и прослезились от радости. История стала национальной примерно за то время, которое потребовалось редакторам в Лондоне, чтобы открыть jpeg-файл, приложенный к электронному письму. К тому времени, как инспектор Эдмондсон проводил брифинг для всех новоприбывших в десять вечера, пресса уже собиралась в фойе.

Я пытался вспомнить, чем занимался той ночью, но ничего не приходило в голову.

Поиски возобновились на рассвете, и от недавно созданного Следственного подразделения последовал шквал действий, более двухсот из которых были ОЗИ зарегистрированных сексуальных преступников. Впечатляюще, что Следственное подразделение выполнило более ста Опросить-Зафиксировать-Исключить по одним только зарегистрированным сексуальным преступникам в Херефордшире и разослало ещё кучу в соседние полицейские силы. На момент проверки списка оставалось только три РСП[45] в радиусе двухсот километров от Рашпула, которых не проверили, и были серьёзные подозрения, что двое из них, возможно, мертвы.

В ХОЛМСе можно выполнить поиск по ключевым словам, полезность чего зависит от того, какие слова вы используете. Я попробовал, просто ради интереса, магия, волшебник, ведьма, невидимый, три разных варианта написания фея и потратил пятнадцать минут, отсеивая удивительно большое количество отсылок к книгам, телевидению и вечеринке в маскарадных костюмах, которую многие дети посетили за неделю до исчезновения. Одно показание, взятое у школьной подруги Николь и Ханны, привлекло моё внимание.

R175 H TST ГАБРИЭЛЛА ДАРРЕЛЛ РАЗНОЕ

КОНСТЕБЛЬ ТАСКЕР: Значит, у Николь был невидимый друг.

ГАБРИЭЛЛА: Да.

КОНСТЕБЛЬ ТАСКЕР: Как выдуманный друг?

ГАБРИЭЛЛА: Не совсем.

МИССИС ДАРРЕЛЛ: Николь всегда была очень творческим ребёнком. Не то что наша Гэби, которая очень рассудительна. Правда, Гэби? Никаких выдуманных друзей для тебя.

Я добавил повторное взятие показаний в свой список запросов на действия на том основании, что если не знаешь, куда идёшь, пробуй как можно больше направлений.

К пяти часам я закончил быстрый просмотр списка действий и сделал перерыв. Кто-то дал мне указания, как добраться до ближайшего супермаркета, но я заблудился и вместо этого оказался в огромном «Моррисоне». Я воспользовался возможностью, чтобы запастись тем, о чём Молли бы не подумала: бутилированной водой, снеками, фруктами и принадлежностями для бритья, произведёнными в этом тысячелетии. Внутри магазина кондиционер работал на полную. Так что я устроился в кафе при магазине и позвонил Найтингейлу, чтобы обсудить следующий шаг. Это имело дополнительное преимущество — не давать ушам других полицейских услышать дела Фолли.

— Ничего не бросилось в глаза? — спросил Найтингейл.

— Не по списку действий, — сказал я. — Рабочая гипотеза: они обе решили тайком выйти из домов и встретиться. И либо они сбежали, что маловероятно, либо с ними случилось что-то плохое.

Найтингейл спросил, почему побег маловероятен.

— Они ничего не взяли, кроме телефонов, — сказал я. — Сбежавшие дети почти всегда что-то берут. — Я брал оба раза, хотя в первый раз ограничился бутербродом с арахисовым маслом и джемом и номером 2000AD.

— Пока что предоставим более рутинную мерзость нашим деревенским кузенам, — сказал Найтингейл. — Твоя задача сначала установить, могли ли эти двое девочек контактировать с чем-то необычным.

— Например?

— С недобросовестным практиком, — сказал Найтингейл. — С деревенским колдуном или ведьмой, о которых мы не знаем, или с фейри, или полу-фейри, или каким-нибудь ревенантом. Изменилось ли у них обычное поведение или появились странные пристрастия?

— Отдел по расследованию жестокого обращения с детьми будет искать то же самое, — сказал я.

— Тогда предлагаю тебе посовещаться с ними, — сказал Найтингейл. — А ещё не мешало бы поболтать с их учителями и лидерами «Девочек-гидов»[46] или чем их там заменяют в наши дни. Если предположить, что они были гидами. Есть ли в приходе священник?

— Могу узнать, — сказал я и заметил, что парочка белых парней за соседним столиком косится на меня.

— Хороший приходской священник часто знает более эзотерические аспекты местной истории, — сказал Найтингейл. — Или, по крайней мере, раньше знал.

Оба были темноволосыми, бледнолицыми, несмотря на лето. Тот, что пониже, с голубыми глазами, а высокий носил солнцезащитные очки в помещении — что говорит о нём всё, что нужно знать. Рукава их серо-зелёных клетчатых рубашек были закатаны, обнажая мускулистые руки людей, которые действительно работают физически. В Лондоне я бы принял их за строителей, но здесь, в глуши, они могли быть лесорубами или стригалями овец — откуда мне знать.

— Ты мог бы ещё раз поговорить с Хью Освальдом, — сказал Найтингейл. — Посмотреть, не заметил ли он чего-то странного.

Кроме своей жуткой внучки, подумал я. Хотя с ней тоже стоило бы поговорить.

— Жаль, что мы не можем вынюхивать людей, как реки, — сказал я.

— Лично я очень рад, что эта способность, похоже, ограничена ими, — сказал Найтингейл. — Наша работа и так стала достаточно сложной. Тем не менее, как вы говорите…

Белые парни поняли, что я на них смотрю, но заколебались — вот в чём беда, когда ты расист в белом сердце страны: у тебя мало практического опыта. Я бросил на них вопросительный взгляд — просто чтобы немного их подколоть.

Они отвели взгляды первыми. Высокий в очках что-то сказал своему другу, затем они оба посмотрели на меня и хихикнули.

Что мы, думаю, двенадцатилетние? Так что я рассмеялся. Это был не настоящий смех, но они не могли этого знать. Они оба уставились на меня, а затем отвернулись, когда я не отвёл взгляд. Мне хотелось спровоцировать их. Мне хотелось отвесить им такую затрещину, которую они не забудут.

— Питер? — спросил Найтингейл, и я понял, что не слушал.

В крайнем случае я хотел показать им своё удостоверение и разрушить их предубеждения. Но так делать нельзя, потому что всегда есть шанс, что это закончится дракой. А тогда придётся их арестовывать. Что, не говоря уже об этических проблемах злоупотребления властью, выльется в тонну бумажной работы. Не говоря уже о том, что я был далеко от своего участка, так что это разозлило бы полицию Уэст-Мерсии, у которой, вероятно, были дела поважнее, чем тратить на это своё время. Так что я глубоко вздохнул и отвернулся.

Вот такой я, констебль Питер Грант — гордость своего территориального полицейского органа.

— Прошу прощения, сэр, — сказал я. — Отвлёкся.

— Я спросил, как ты себя чувствуешь, — сказал Найтингейл.

— Нормально, сэр, — сказал я.

— Рад это слышать, — сказал он.

Я напрягся, услышав, как заскрипели стулья — парни встали, — но они прошли с другой стороны стола и направились к главному выходу.

— Мне лучше вернуться, — сказал я. — Нужно кое-какие действия задействовать.

Снаружи солнце жарило парковку, а мои двое приятелей из кафе пытались небрежно облокотиться на синий «Ниссан Микра», не обжигаясь. Я гадал, ждут ли они меня или им просто некуда больше идти — возможно, они и сами не знали.

Высокий в солнцезащитных очках закурил «Силк Кат» и агрессивно затянулся.

Магия оказывает, как сказал бы доктор Валид (который был бы нашим резидентом-человеком науки, если бы не жил в милом викторианском особняке в Финчли), пагубное влияние на микропроцессоры. Мы не знаем, почему наложение заклинания может превратить чипсет вашего ноутбука в мелкий песок, но, поскольку в наши дни всё полезное — от телефона до кухонного комбайна — управляется чипами, нужно быть осторожным. Но просто потому, что вы не знаете, почему что-то происходит, не значит, что вы не можете попытаться измерить его эффекты.

А измерив эффект, становится гораздо легче превратить его в оружие. Всё, что нужно, — это немного модифицировать свой блуждающий свет парой formae inflectentes, и после примерно трёх недель проб и ошибок у вас есть проецируемое заклинание, которое выжжет каждый микропроцессор в удобно маленьком радиусе.

Я получил нагоняй от Найтингейла, у которого есть странное представление, что его ученик должен знать, что делает, прежде чем сунуть палец в электрическую розетку вселенной. Но даже он передумал, когда я указал, что: а) это, по сути, усиленный блуждающий свет, и б) его можно использовать, чтобы вывести из строя любую машину с микропроцессорной системой управления двигателем — а это сейчас почти все машины.

Стоя на раскалённой парковке у «Моррисона», я был в одном шаге от того, чтобы запустить один в их «Микру», но даже когда я прокручивал в голове форму, я вспомнил телефоны девочек. Согласно сводке результатов из криминалистики, с памяти телефонов и SIM-карт не удалось восстановить никаких данных. Но причина не была указана. Есть много вещей, которые могут испортить ваш телефон, но меньше вещей, которые настолько тщательны, что хорошая криминалистическая команда не может извлечь ничего полезного. И одна из этих меньших вещей, как я знал из горького опыта, — это всплеск магии.

Я широко улыбнулся двум парням — от этого улыбка едва не заставила высокого проглотить сигарету. Затем я быстро двинулся к «Асбо», но не настолько быстро, чтобы они поняли это неправильно.

Вернувшись в лемстерский участок, я вызвал список вещественных доказательств и нашёл отчёты, касающиеся обоих мобильных телефонов девочек. Их нашли у подножия очередного военного мемориала, на этот раз тощего креста, установленного на приподнятой травянистой платформе у B4362, где переулок, идущий параллельно Рашпулу к востоку, переходит в переулок, ведущий вверх по холму к месту под названием Бирчер-Коммон. Я распечатал схему и фотографии места, на котором была зафиксирована точная позиция телефонов. Затем я проверил заметки специалиста по поиску, который выдвинул гипотезу, что Ханна и Николь пошли пешеходной тропой на запад через поля, пока не достигли Паунд-Лейн, затем пошли на север по переулку, пока не добрались до B4362, где расстались со своими телефонами. Перекрёсток быстро стал центром двух типов поисков: один основан на предположении, что девочки продолжили путь пешком, а второй — что они добровольно или недобровольно сели в машину, управляемую лицом или лицами неизвестными.

Специалист по поиску и его команды покрывали вариант первый, Следственное подразделение — вариант второй, что было ужасной работой. Без камер видеонаблюдения и ограниченной системы автоматического распознавания номеров Следственному подразделению приходилось полагаться на опрос местных свидетелей на предмет информации о передвижении машин в этом районе и из него. И даже в сельской местности никто не настолько любопытен в пять утра. Тем не менее, им удалось собрать ошеломляющее количество сообщений о машинах, замеченных как в Рашпуле, так и на перекрёстке, где нашли телефоны. Они варьировались от «какой-то фургон, возможно, белый» до «я видел тот „Ситроен“, что принадлежит Уиллу Уиттону, который живёт за холмом в Орелтоне, и он явно затевал что-то нехорошее, это точно».

Пять офицеров были назначены перемалывать эти сообщения. Вы могли узнать их по жалобным стонам и тихим воплям отчаяния, доносившимся из их угла оперативного штаба.

Из списка действий я заметил, что они отдают приоритет периоду с четырёх до шести утра — это озадачило меня, пока я не нашёл перекрёстную ссылку на показания матери Николь о том, что она впервые заметила отсутствие дочери в пять утра. Когда её спросили, почему она не подняла тревогу тогда, она сказала, что Николь часто вставала на рассвете летом.

— Ей нравится смотреть, как встаёт солнце, — сказала она.

В записи о вещественных доказательствах — мобильных телефонах девочек — были контактные данные некой Кимберли Сидр из Отдела высоких технологий в Вустере, и я позвонил ей на том основании, что если хочешь сделать что-то быстро, лучше поговорить, чем писать электронные письма.

— Могу я вам помочь? — у Кимберли Сидр был сильный белфастский акцент. Я заподозрил, что Сидр — не её девичья фамилия.

Я представился и спросил о телефонах.

— Они полностью вышли из строя, — сказала она. — Сначала мы подумали, что батареи полностью разрядились, но когда мы их заменили, они всё равно не работали. Тогда мы их разобрали. Мы независимо протестировали все интегральные схемы — все они были неработоспособны.

— Были ли какие-то видимые повреждения? — спросил я.

— Нет, — сказала она. — Никаких очевидных признаков физического повреждения.

— Вы смотрели на них под микроскопом?

Наступила пауза.

— Пока нет, — сказала она. — Что я должна искать?

Проблема с учёными в том, что вы не можете ослепить их наукой, если только вы не знаете больше, чем они, — а по определению я не знал.

— Я не хочу предвосхищать результаты, — сказал я, что всегда хорошая отговорка. — Но если вы что-то обнаружите, я хотел бы отправить фотографии специалисту в Лондон, чтобы он взглянул.

— Что за специалист?

Объяснять, что доктор Валид — всемирно известный энтеролог[47], вероятно, породило бы больше вопросов, чем ответов.

— Не знаю, — сказал я. — Я просто полицейский. Но если мы найдём то, что ищем, я попрошу его позвонить вам и всё объяснить. Как насчёт такого?

Наступила довольно долгая пауза.

— Это как-то связано с НЛО? — спросила Сидр.

— Нет, — сказал я с абсолютной честностью, в порядке исключения. — А у вас здесь много НЛО?

— У нас много наблюдателей за НЛО и много наблюдений, — сказала она. — Эти два факта могут быть связаны.

— Насколько мне известно, никакие НЛО не вовлечены, — сказал я. — Но если мы найдём, я дам вам знать.

Сидр согласилась проверить микропроцессоры и прислать мне изображения всего, что обнаружит.

Оглядываясь назад, я понимаю, что мог бы быть немного более твёрдым в отношении непричастности внеземного разума.

Даже когда вы часть следствия, вы не просто так появляетесь на пороге родителей жертвы, начинаете задавать вопросы и шарить по их книжным полкам. Сначала я должен был согласовать действие с главным инспектором Уиндроу, который сказал мне согласовать его с детективом-констеблем Генри Картером, ведущим сотрудником по связи с семьёй, прикреплённым к Лейси. Произошла задержка, пока констебль Картер проверял у сержанта Коул, можно ли мне доверять или нет — очевидно, можно, потому что Уиндроу дал добро. Но только если либо сержант Коул, либо Картер будет со мной, чтобы держать Викторию Лейси за ручку.

Когда я ехал обратно в Рашпул, уже темнело, и я понял, что наконец-то начинаю понимать, как устроен этот ландшафт. Лемстер находится на равнине, где сходятся две долины. На северо-запад долина реки Лагг извивается к Эймстри. А на север уходит другая долина, осушающая земли вокруг Орелтона и чудесно названного Вуфертона. Между ними они образуют Y-образную форму, как рогатка мультяшного персонажа, причём гребень высокогорья, занятый Крофт-Касл и Бирчер-Коммон, образует резинку. Рашпул был одной из вереницы деревень, занимавших склоны ниже гребня, приютившихся в небольших долинах, прорезанных ручьями, стекающими на равнину.

Поздним вечером гребень становился тенью, надвигающейся на вас, когда вы достигали деревни, лишь пара огоньков виднелась от уединённых домов на склонах. Я осторожно вёл машину по главной улице, стараясь не наехать на забредших журналистов.

Лейси жили в здании, в своей основе — честном, настоящем фахверке шестнадцатого века. Это было такое место, которое каждое последующее поколение так сильно модифицировало, что взрослые консерваторы бывали доведены до слёз, потому что вся эта несоответствующая мешанина стилей и периодов одинаково исторична и стоит сохранения. За исключением, возможно, уродливой пластиковой двери ПВХ, заполнявшей дверной проём эпохи Реставрации, как дешёвые пластиковые вставные зубы. Дверь открыл Дерек Лейси, который не выглядел обрадованным моим визитом и, судя по запаху изо рта, уже успел приложиться к бутылке виски с нашей последней встречи.

— Заходи, — сказал он.

Виктория Лейси сидела за огромным дубовым кухонным столом и бесцельно вращала наполовину выпитый бокал красного вина. Остатки закуски — хлеб, дорогой сыр и магазинный салат, всё ещё наполовину в пластиковом контейнере, — были разложены между ней и стулом, к которому вернулся её муж. Детектив-констебль Генри Картер был здесь, чтобы присматривать за ними и заверить пару, что я не собираюсь сунуть их в котёл и съесть на ужин.

У Виктории было тонкое бледное лицо и каштановые волосы, стриженные бобом. Она была одета в мужскую толстовку с закатанными рукавами, обнажавшими болезненно тонкие запястья и длинные изящные руки. Её глаза, я заметил, когда она подняла на меня взгляд, были очень бледно-голубыми.

Я выразил своё почтение и сказал, что постараюсь быть как можно более ненавязчивым, но они просто неопределённо кивнули. На столе стояла недопитая бутылка красного, и оба потянулись к ней, когда я вышел из кухни.

Хотя я и поклонник георгианского формализма, мне нравятся дома, где вы можете спуститься на три ступеньки на первом этаже и оказаться в том, что я, предположительно, должен называть «логовом». Это определённо не была библиотека — всего пара книжных стеллажей «Икеа». И если Дерек Лейси использовал это как кабинет, у него не было привычки оставлять свою работу на виду. К телевизору среднего размера была подключена Wii[48] с двумя комплектами контроллеров, разбросанными у её подножия — Ханна и Николь. Я нашёл следы девочек и в других местах комнаты: стопка настольных игр в потрёпанных коробках с выцветшими обложками, коллекция подростковых журналов, приткнувшаяся на книжной полке, и потрёпанный экземпляр Гарри Поттера и Кубка огня, засунутый в щель между нетронутым изданием Волчьего зала и книжной версией Жизни Пи.

В одном углу комнаты было холодно, что не имело ничего общего с физическим сквозняком. Я почувствовал дуновение затхлого воздуха и стук какой-то ручной машины — маслобойки, если угадывать. Что касается вестигии, это было примерно на уровне дома такого возраста и ничего захватывающего.

Была предпринята полу-серьёзная попытка придать единый дизайн первому этажу дома: стены цвета овсянки с матовой отделкой, осознанно повторяющие оригинальную плетёную основу из прутьев и глины, но на втором этаже это развалилось. Я мог сказать по текстуре, что если соскоблить верхний слой белой с оттенком персика краски, то под ним обнаружится история живших здесь семей, написанная слоями обоев.

Больше вестигии в коридоре — щёлканье и жужжание кукушкиных часов, запах мази «Викс» и горячего пара. Ощущения резко обрывались внутри главной спальни. Современная кровать размера «king-size», крепкий антикварный гардероб и красивый викторианский туалетный столик из красного дерева. Разбросанная по углам обувь говорила мне, что Дерек и Виктория всё ещё делят супружеское ложе.

Дальше по коридору была пахнущая плесенью гостевая комната с латунной кроватью и розовым покрывалом и двойным штабелем переездных коробок в углу. Рядом — ванная, отремонтированная в течение последних шести месяцев, судя по отсутствию накипи в душе и не потускневшей латуни поддельных кранов.

Спальня самой Николь была больше, чем главная спальня, но неудобной длинной формы, намекающей на то, что две комнаты были объединены. Она была приятно не-розовой, вместо этого оклеена обоями в тонкую полоску лимонно-жёлтого и светло-голубого цвета. Мебель была дорогой, но современной и пострадавшей по углам и краям. Опять же, не так много книг — только остальная часть серии о Гарри Поттере и то, что выглядело как учебники на откидном столике. Гораздо меньше плюшевых талисманов, но зато в щели между комодом и плинтусом забились заблудшие кусочки Lego. Очевидная пустота там, где отдел высоких технологий утащил её ноутбук. Плакат Голодных игр над кроватью — Дженнифер Лоуренс целится из лука.

Я вытащил один из «Гарри Поттеров». Он был практически в идеальном состоянии, вероятно, непрочитанный. Я положил его обратно и решил, что здесь ничего полезного нет.

— Я понимаю, почему вы должны это делать, — сказала сзади Виктория Лейси. Я обернулся и увидел её в дверях. — Я очень хочу, чтобы вам не приходилось этого делать.

— Я тоже, мэм, — сказал я. — У Николь был «Киндл»[49] или какая-нибудь другая электронная читалка?

— Почему?

— Прошу прощения?

— Почему вы хотите знать? — спросила она, скрестив руки на груди.

— На них могут приходить электронные письма и другие сообщения из соцсетей, — сказал я. — Многие люди этого не осознают. Мы должны убедиться, что не упустили из виду никакие каналы связи, которые могли существовать между Николь и другими людьми.

— Когда вы говорите «другие люди», вы имеете в виду педофилов, не так ли?

Её губы сжались в конце фразы. Я видел, что она пытается произнести немыслимое в надежде, что это окажется неправдой — это своего рода магическое мышление, но, к сожалению, не того рода, который работает.

— Не только педофилы, — сказал я. — Нежелательные контакты, отчуждённые родители, дилеры, члены банд, всё в этом роде. — Господи, подумал я. Ну и утешение.

— Это ваша специализация в Лондоне, да? — спросила она. — Уличное насилие, всё такое.

— Нет, — сказал я. — Я проверяю то, что упускают из виду другие офицеры.

— Потому что здесь нет никаких банд, — сказала она. — Я имею в виду, кроме цыган, и, возможно, некоторых поляков, но они здесь, как таковые, не живут. — Она замолчала и уставилась на меня. — Это хорошее место для воспитания детей, знаете ли. Не то что Лондон. Я имею в виду, в Лондоне может случиться всё что угодно.

Я спросил, выросла ли она сама в Лондоне, но она сказала, что родом из Гилфорда.

— Но я жила в Лондоне пару лет. До того как встретила Дерека, — сказала она. — Он отсюда родом. Я из приезжих. Это здесь имеет значение. Но, полагаю, в Лондоне все из приезжих.

Кроме тех из нас, кто из Кентиш-Тауна, подумал я.

— Дерек вытащил меня сюда почти сразу, как узнал, что я беременна, — сказала она. — К тому времени у него уже был дом, он купил его у церкви, когда деревня лишилась своего викария. Я рада, что он это сделал, потому что здесь есть место для детей. — Она оглядела комнату. — Как вы думаете, они что-то упустили?

Я огляделся — следы порошка для снятия отпечатков пальцев всё ещё виднелись на оконных рамах, двери и в любом другом месте, где мог прикоснуться злоумышленник. Я оценил, что за это время криминалисты потратили на одну эту комнату больше времени, чем за последние пятьдесят местных расследований ограблений.

— Нет, — сказал я. — Не думаю, что упустили.

Она заплакала. Я не уверен, что она даже осознавала это, пока не почувствовала слёзы на щеках. Я сделал шаг к ней, но она быстро развернулась и убежала.

Я спустился вниз и вышел.

На следующее утро мой телефон пиликнул, когда я был в душе. Это было письмо от Кимберли Сидр из отдела высоких технологий. К нему прилагалось изображение, которое даже на маленьком экране моего телефона можно было увеличить достаточно, чтобы увидеть знакомый узор микроскопических ямок и повреждений. Я переслал их доктору Валиду, но мне не нужно было его подтверждение.

Я узнаю гипертауматургическую деградацию, когда вижу её.

Телефоны уничтожила магия.

5. Клиент всегда прав

— А вот теперь ты меня начинаешь пугать, — сказал Доминик, пока я приседал, приближая лицо к старому камню военного мемориала. — Я всё ещё не понимаю, зачем я тебе нужен.

— Местный гид, — сказал я.

Было достаточно поздно, чтобы поисковые группы уже вышли, но достаточно рано, чтобы воздух был ещё прохладным и свежим. Камень удерживает вестигию дольше всего, за исключением некоторых видов пластика, но я хотел проверить первым делом, не теряя времени. Магия, достаточно мощная, чтобы повредить телефон, оставила бы след на монументе, если бы это случилось здесь. Я знаю это, потому что проводил эксперименты в контролируемых условиях, чтобы точно определить стойкость вестигии после магического события. Или, по крайней мере, настолько точно, насколько это возможно, используя своё собственное восприятие и короткошёрстного терьера по кличке Тоби.

— Что бы ни случилось с телефонами, — сказал я, — это произошло не здесь.

Это случилось не в доме Лейси. И, я перепроверил тем утром, не в доме Марстоу. Я столкнулся с возможностью, что мне, возможно, придётся просто обойти каждую дверь в деревне и принюхаться. И вот здесь было бы полезно иметь другого практика, чтобы разделить работу.

— Значит, ты думаешь, это дело «Фалкона»? — спросил Доминик.

— Возможно, — сказал я. — Но нет смысла идти к твоему начальнику, пока у меня не будет что ему сказать.

— Ему всё равно нужно знать, так или иначе, — сказал Доминик.

Как раз в этот момент над нашими головами с грохотом пролетел вертолёт — самый низко летящий самолёт, который я когда-либо видел, если не считать заходящих на посадку. Это был милитаризированный вертолёт «Еврокоптер Дофин» в армейском камуфляже. Когда он развернулся, чтобы направиться к гребню, мы попали под край его воздушной струи — вот насколько низко он летел.

— Восьмой полк, — самодовольно сказал Доминик. — Специальная авиационная служба[50]. — Он усмехнулся, увидев выражение моего лица. — Наконец-то, — сказал он. — Я уже начал гадать, хоть что-то здесь тебя поразит.

— Они присоединяются к поискам? — спросил я.

— Они в них с самого начала, — сказал Доминик. — Одно из преимуществ работы в Херефордшире — SAS обычно подключаются к таким делам.

Магия повреждает микропроцессоры только тогда, когда они включены, а это значит, что что бы ни случилось с телефонами девочек, это случилось, когда они были включены. Но практически первое, что вы делаете с приоритетным пропавшим без вести, — звоните его оператору и получаете «улитку»[51] — след, который оставляет телефон, когда включён. Эти данные хранятся три дня, но в ночь исчезновения оба телефона отключились в течение пяти минут друг от друга около десяти вечера. Время отхода девочек ко сну.

Это было тревожно. Потому что если неизвестное лицо или лица сказали девочкам выключить телефоны, это демонстрировало тревожный уровень криминалистической осведомлённости.

— Если бы ты была одиннадцатилетней девочкой, для чего бы ты включила телефон? — спросил я.

— Отправить сообщение?

Я задумался.

— Обе одновременно?

— Может, твитнуть, — сказал Доминик. — Потому что «ОМГ, вы не поверите, что только что случилось».

Записи показывали, что ни сообщения, ни твита не было, но, возможно, то, что заставило их включить телефоны, уничтожило их почти сразу.

Случайно или намеренно? Вопросы шли по кругу.

Итак, подумал я. Если не можешь быть умным, будь хотя бы дотошным.

Я позвонил главному инспектору Уиндроу и предоставил ровно столько информации, чтобы усложнить его расследование, и недостаточно, чтобы помочь существенным образом. Я сказал ему, что работаю над гипотезой: что бы ни случилось с их телефонами, это произошло по дороге к перекрёстку, где их бросили. Я сказал, что мне нужно провести обследование всей деревни, поэтому он одолжил мне Доминика, поскольку тот был местным парнем, с которым люди будут разговаривать, и мы отправились.

В Рашпуле было сто семь отдельных жилищ, и мы быстро вошли в ритм: Доминик отвлекал домовладельца/жильца/собаку, пока я отлучался заняться тем, что Доминик начал называть моими «вудуистскими штучками». По крайней мере, пока я не сказал ему перестать это называть, и он переключился на «психические штучки», что было ненамного лучше.

Около четверти домов были пусты, их обитатели уехали в отпуск за границу. Во многих других жили люди среднего и старшего возраста, некоторые на досрочной пенсии, другие ездили на работу в город. Одна из вещей, которая меня поразила, — это нехватка маленьких детей. Пройдись по домам на улице или в квартале в Лондоне, и ты был бы по уши в ребятишках. Но в деревне было много свободных комнат, много ухоженных садов и ни одного брошенного грузовичка «Тонка» или самодельной ловушки из «Лего», спрятанной в траве.

Мы сделали перерыв на чай в тени большого дерева с красновато-коричневым стволом, чья крона раскинулась, как на китайской иллюстрации. Мужчину, который сделал нам чай, звали Алек, он работал на дому инженером-программистом. Его жена преподавала в частной школе за пределами Херефорда. Оба их ребёнка выросли и переехали в Лондон. Их сад располагался на террасе, с которой открывался вид на церковный двор и, дальше, изгиб долины, спускавшейся к Лемстеру. Большие деревья в дюжине оттенков зелёного и коричневого создавали лоскутное одеяло света и тени вдоль переулка. Было так тихо, как в Лондоне бывает только на рассвете в летнее воскресенье или в постапокалиптических фильмах.

Мы с Домиником молча выпили чай и продолжили работу.

За весь этот бессмысленный процесс ни один житель не отказался впустить нас или не возражал против того, что мы осматриваемся, что я нашёл жутким, потому что всегда есть один такой. Но Доминик сказал, что нет.

— Не в сельской местности, — сказал он.

— Дух общины? — спросил я.

— Да, — сказал он. — И ещё каждый узнает, что они не сотрудничали, что люди сочли бы подозрительным. В деревне такое прилипает на поколения.

Когда делаешь что-то достаточно часто, быстро учишься оптимизировать. Я рано понял, как выявлять каменные предметы, хорошо удерживающие вестигию, и как улучить несколько минут тишины, чтобы считать. Я подумывал научить Доминика — любой может, если есть с кого начинать. Но я решил, что у Найтингейла будут свои соображения по этому поводу. Тем не менее, я сократил время до примерно десяти минут на дом, с получасом на две фермы, прилегающие к главной деревне.

На фермах было полно вестигии. Запах свежескошенной травы в переоборудованном амбаре, фырканье и сопение лошадей у каменной стены на полпути по главному переулку. Кто-то был очень несчастлив около двухсот лет назад на кухне бунгало — ловкий трюк, поскольку я определил, что это место построили в середине семидесятых. Ничего яркого, ничего недавнего. Всё это был фон. Меньше активности, чем на улице в Харингее[52].

В полдень мы остановились перекусить у мамы Доминика в бунгало. Она сама развозила угощение поисковым командам, так что мы вскрыли её невероятно огромный американский холодильник, размером с криогенную капсулу, с устройством для производства льда и всем прочим. Он был по-дурацки полон для одинокой пожилой женщины, обслуживающей полностью теоретический гостевой бизнес.

— Половина моей семьи останавливается здесь по вечерам, — сказал Доминик, когда я спросил. — Думаю, она видится с нами чаще теперь, чем когда мы все жили в одном доме.

Я собрал бутерброд из немецкой салями с ломтиками помидоров и салатом, на упаковке которого было написано «Продукт Испании». Цельнозерновой хлеб из каменной муки, сказал Доминик, был из пекарни в Херефорде. «Я купил его позавчера».

Пока мы ели, Доминик открыл на планшете карту Ordnance Survey.

— Ты уверен, что… — Он посмотрел на меня в поисках подсказки, но я был слишком занят жеванием. — …«магическое событие» не произошло в деревне, да?

Я кивнул.

— Что, если телефоны подбросили после события не дети, а кто-то другой?

Я проглотил.

— Например, похититель?

— Или третья сторона, которая нашла телефоны и оставила их на перекрёстке, чтобы их нашли.

— Чтобы сбить нас со следа?

— Или потому что не хотели, чтобы кто-то знал, что они были в этом районе, — сказал Доминик.

— Но это уже два дня по телевизору, — сказал я. — Если бы они не были похитителями, разве они не объявились бы уже?

— Ты же знаешь, так не работает, — сказал Доминик.

Он был прав. Представители общественности печально известны тем, что не спешат добровольно делиться информацией, если думают, что это может их подставить — даже в таких серьёзных делах, как пропавшие дети. Они могут колебаться днями, и часто они пытаются передать информацию каким-нибудь окольным путём.

— Думаешь, они могли уже позвонить на горячую линию? — сказал я.

— Ага, — сказал Доминик.

В таком деле, как это, должно быть, уже были тысячи звонков. Но хорошая новость в том, что какой-то другой бедолага уже проделал основную работу по отработке.

Мой телефон зазвонил, и я проверил — это был номер Беверли.

Я ответил: «Привет, Беверли».

— Это констебль Грант? — спросила женщина с валлийским акцентом.

Я сказал, что да.

— Меня зовут мисс Теведдиадд[53], — сказала она. — Я полагаю, здесь у нас есть ваш друг, которого нужно забрать.

— Забрать откуда? — спросил я.

Мисс Теведдиадд сказала. И хотя это была ни больница, ни полицейский участок, я не был уверен, что это не хуже. Я сказал, что сейчас буду.

— Мне нужно кое-куда съездить, — сказал я Доминику.

— Хочешь, я поеду с тобой? — спросил он.

— Нет, — сказал я. — Думаю, лучше мне самому. Ты начинай прозванивать звонки, а я присоединюсь, как только разберусь.

Литтл-Херефорд — это скопление домов и пара пабов в пятнадцати минутах езды к востоку от Рашпула, в долине реки Тем. Мой GPS свернул с главной дороги как раз перед тем, как я достиг каменного моста, и провёл мимо фруктового сада к кемпингу «Вестбери Караван Парк». Это был туристический парк, что означало, что он обслуживает те караваны, которые люди используют, чтобы забивать дороги летом, а не алюминиевые заменители домов с подозрительно рудиментарными колёсами. Приятная белая женщина в конторке кемпинга оторвалась от своих бумаг и спросила, может ли она мне помочь.

Я сказал, что приехал встретиться с мисс Теведдиадд.

Она широко улыбнулась мне — улыбка была слегка тревожной по своей горячности.

— Ах, — сказала она. — Вы к благословенным сёстрам.

Я сказал, что боюсь, что да, и она дала мне указания.

Участки были разбиты аккуратными прямоугольниками газона между пушистыми оливково-зелёными изгородями. Когда я хрустел гравием по подъездной дорожке, я видел, как марево дрожит над белыми алюминиевыми крышами караванов. Огромный полуголый белый мужчина с животом тревожного лобстерного цвета дремал в чёрно-белом полосатом шезлонге под навесом. Перед следующим караваном пожилая пара в одинаковых жёлтых панамах сидела рядом, пила чай и слушала Арчеров[54] на цифровом радио.

Толстый шмель прожужжал мимо моего уха — я подозрительно посмотрел на него, но он проигнорировал меня и направился к толстяку. Может, он принял его за баклажан.

Впереди слышались высокие крики и вопли — звуки играющих детей. За пятиворотной калиткой был то, что Найтингейл настаивает называть лугом, — участок естественно короткой травы, усеянный деревьями и столиками для пикника, окаймлённый крутым берегом, спускавшимся к реке. За столиками или в тени деревьев сидело несколько взрослых, но все дети были в воде. Здесь река была шириной более десяти метров, но достаточно мелкой, чтобы я мог видеть гладкие зелёные камни её дна. Я наблюдал с берега, как дети барахтаются в воде — пена ярких тропических синих, пурпурных и жёлтых тонов и тревожно бледных конечностей. Хотя я заметил по крайней мере одного мальчика смешанной расы среди остальных.

У меня возникло внезапное желание стянуть ботинки и носки, закатать штаны и пойти побродить.

— Прекрати, — сказал я вслух.

Вода оставалась прохладной и манящей, но я сделал шаг назад. И, потому что быть полицейским — это то, что никогда не проходит, я провёл быструю оценку безопасности, чтобы убедиться, что за детьми присматривает достаточное количество взрослых.

Удовлетворённый тем, что никто не собирается утонуть в пятнадцати сантиметрах воды, я повернул налево и пошёл вдоль берега, пока не достиг калитки, обозначавшей вход во фруктовый сад. Бледный маленький мальчик с белёсыми волосами стоял на нижней перекладине и смотрел внутрь. Услышав, что я иду, он спрыгнул и повернулся, чтобы подозрительно посмотреть на меня.

— Вам туда нельзя, — сказал он.

— Почему?

— Потому что там повсюду какашки, — сказал он. — Это отвратительно.

Он был прав, я чувствовал запах. Только это определённо были животные — овечье дерьмо, навскидку.

— Буду смотреть под ноги, — сказал я.

— И там ведьмы, — сказал он. У него был акцент «Чёрной страны»[55], так что «ведьмы» произносилось с долгим «е» — веедьмы.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

Мальчик переступил с ноги на ногу.

— Все так говорят, — сказал он. — Ночью слышно, как они поют.

Я двинулся открывать калитку, и мальчик поспешно убрался на то, что, по его мнению, было безопасным расстоянием. Я помахал ему и шагнул через калитку — прямо в овечье дерьмо. Виновницы, или, возможно, их родственницы, прискакали посмотреть, был ли я достаточно глуп, чтобы оставить калитку открытой. Сначала я подумал, что это козы, но затем понял, что бледный стриженый вид был результатом недавней стрижки. Они выглядели как стадо стереотипных английских туристов — им не хватало только узелковых платков на головах.

Несмотря на тень, под ветвями яблонь было жарко и душно, воздух был густым от запаха дерьма, зелёной древесины и сладкого запаха, похожего на гниющие фрукты. На этой стороне изгороди склон речного берега был менее крутым и удерживался на месте группами взрослых деревьев. Прямо на краю, среди деревьев, так заросший высокой травой и вьющимися цветами, что я почти его не заметил, стоял фургон-кемпер.

Вздохнув, я направился к нему — разгоняя овец.

Это был настоящий VW Type 2 Camper с раздвоенным лобовым стеклом и номерным знаком, начинающимся с «A»[56], что датировало его 1963 годом. Он был окрашен в синий цвет Королевских ВВС с белой отделкой, и на всех окнах, которые я видел, включая лобовое стекло, были задёрнуты шторы в стиле пейсли.

Когда я остановился проверить шины — это полицейское, — я увидел, что они почти полностью сгнили, и фургон стоял здесь достаточно долго, чтобы корни молодого дерева запутались в колёсной арке. С другой стороны фургона женщина напевала себе под нос. И я чувствовал запах — что уместно для такого автомобиля — что кто-то курит косяк. Я улыбнулся. Потому что всегда утешительно, когда ты полицейский, войти в ситуацию, зная, что, если всё остальное не сработает, ты всё равно можешь произвести законный арест.

Напев прекратился.

— В последнее время мы мало на нём ездим, — сказала женщина с другой стороны фургона. — Говорят, сейчас колёса не достать. — Я узнал голос по телефонному звонку — это была мисс Теведдиадд. Или, более правильно, как показали пять секунд в Google, мисс Тефеидиад[57]. Или даже более точно, поскольку мы находились на английской стороне границы, богиня реки Тем. Найтингейл называет их Genius Loci — духами местности — и говорит, что первое правило общения с ними лично — помнить, что каждый из них совершенно разный.

— Они, в конце концов, — сказал он и улыбнулся, — духи конкретной местности. Логично, что они будут несколько изменчивы.

Мисс Тефеидиад была такого же роста, как я, с лохматой головой светлых волос с седой прядью над виском, длинным прямым носом, тонкими губами и чёрными глазами. Это было лицо, которое стало привлекательно-интересным к моменту полового созревания и останется таким, пока владелицу не вынесут из дома престарелых ногами вперёд. На вид ей было хорошо сохранившихся лет шестьдесят пять, но я научился не доверять внешности.

Она ждала меня на дальней стороне VW, где к открытым боковым дверям был прикреплён тяжёлый красно-золотой тент, растянутый на паре шестов. В его тени стоял старый деревянный кухонный стол, покрытый красно-белой клетчатой клеёнкой.

— Должно быть, вы знаменитый Питер Грант, — сказала она и жестом пригласила меня на один из четырёх серых металлических складных стульев, стоявших вокруг стола. Ещё один стул занимала привлекательная женщина средних лет с длинными каштановыми волосами, ореховыми глазами и таким же длинным прямым носом — её сестра? мать? Родственница, несомненно. На ней было оранжевое летнее платье и широкополая соломенная шляпа.

— Это моя дочь Корве, — сказала мисс Тефеидиад.

Корве протянула руку и пожала мою. Её хватка была крепкой, а кожа шершавой от тяжёлой работы.

— Рада познакомиться, Питер. — Её валлийский акцент был менее выражен, чем у матери. Я заметил, что не было никаких видимых следов косяка.

Я кивнул и сказал «взаимно». Корве — это приток Темы — я заранее посмотрел весь водосбор, прежде чем приехать.

— Лили, дорогая, — позвала мисс Тефеидиад. — Будь добра, поставь чайник.

Что-то застонало и зашевелилось внутри VW, который тревожно закачался. Я понял тогда, что задняя часть фургона нависала над краем берега, словно земля размылась после того, как он припарковался.

За тем местом, где я сидел, тропинка спускалась к реке, корни деревьев переплетались, образуя тревожно правильные ступеньки. Внизу течение реки вырезало омут — более глубокий и тёмный, чем мелкая вода непосредственно ниже по течению. Интересно, осмеливались ли дети, игравшие менее чем в десяти метрах ниже по течению, когда-нибудь заходить туда купаться — или что бы случилось, если бы они это сделали.

Бледное лицо появилось в тени дверного проёма VW, мутно уставилось на нас из глаз, сильно подведённых чёрным, хрюкнуло, а затем повернулось к компактной плите, которая была вкладом Германии в семейный отдых в 1950-х годах.

— Моя младшая, — сказала мисс Тефеидиад и получила в ответ рычание.

— Не обращайте на неё внимания, — сказала Корве. — Она такая с тех пор, как Ральф де Мортимер женился на Глэдис Тёмной.

— Итак, Скотланд-Ярд[58] снова в деле, — сказала мисс Тефеидиад. — Бодро несётся туда, куда даже святые боятся ступить.

Мне хотелось спросить, где Беверли и как так вышло, что семейство Тем завладело её телефоном. Но если Найтингейл меня чему и научил, так это давать другим выговориться, прежде чем самому что-то раскрывать. Это то общее, что у него есть с Сиволлом[59] и Стефанопулос[60], и со всеми лучшими начальниками, которых я знаю.

— Я просто помогаю с поисками, — сказал я.

— Пропавших девочек? — спросила Корве.

— Да.

— Что ж, мы их не видели, — сказала мисс Тефеидиад. — Это я могу сказать вам даром.

Бледное лицо Лили высунулось из темноты фургона, огляделось, остановилось на мне.

— Вам сахар? — спросила она. Её левая бровь была практически скрыта за рядом пирсингов, а петли серебра пронзали левое ухо от мочки до кончика.

— Чай мне не нужен, — сказал я. — Спасибо.

— Мог бы и сказать, — фыркнула она и отступила обратно.

— Не вздумай снова заснуть, Лили, — сказала Корве. — Мы всё ещё хотим чаю.

— Вот что я вам скажу, констебль Грант, — сказала мисс Тефеидиад. — Там, где вы сейчас находитесь, — это не Лондон. Это даже не Англия.

— Да, мам, — сказала Корве.

— Только в политическом смысле, — резко бросила мисс Тефеидиад через плечо, прежде чем повернуть ко мне слегка менее успокаивающую улыбку. — Мы помним ваших, когда они только начинали, и более надменной компании… джентльменов… вы не встретите. Но у нас долгая память, уходящая далеко в прошлое, видите ли, к тем временам, когда ваш любимый Темз ещё бегал с высунутым языком, прилипшим к римским задницам.

— Раньше мы получали головы, — сказала Корве. — Друиды бросали их вместе с прочими подношениями.

— О да, — сказала мисс Тефеидиад. — В те дни к тебе относились с уважением.

— Не то чтобы мы сейчас искали головы, — сказала Корве. — Мы принимаем наличные или товары в счёт оплаты.

— Так что, когда ваши перебили друг друга или что там было, — сказала мисс Тефеидиад, — мы не очень-то рыдали в наш чай. И я должна сказать, что за последние годы мы немного привыкли управлять своими собственными делами. Так что не то чтобы нам не нравятся гости…

— Мы обожаем гостей, правда обожаем, — сказала Корве. — Они оживляют место.

— Но, думаю, в будущем мы будем вынуждены настаивать на определённых минимальных стандартах навигационного этикета. — Мисс Тефеидиад с ожиданием посмотрела на меня.

— Конечно, — сказал я. — Вовлечение заинтересованных сторон — жизненно важная часть наших планов модернизации на будущее.

— Слушай, — сказала она, — ты вообще хочешь получить свою подружку обратно или нет?

Мне хотелось сказать им, что она на самом деле не моя подружка и что им лучше отпустить её, пока её мать, богиня важной части Темзы, не узнала, что они её задерживают, и не приехала объясниться. Но моя жизнь и так достаточно сложна, и я стараюсь не усложнять её себе ещё больше.

— Да, пожалуйста, — сказал я.

Мисс Тефеидиад кивнула, а затем посмотрела на Корве, которая встала и пошла к вершине лестницы из корней. Я встал и последовал за ней, заглядывая через её плечо.

— Беверли, дорогая, — позвала Корве. — За тобой приехали.

Она вышла из омута совершенно голой — если не считать лавандового полного неопренового гидрокостюма и полиэтиленового пакета Tesco, обмотанного вокруг головы, чтобы волосы оставались сухими. Она сверкнула глазами на Корве, а затем повернула свои чёрные глаза на меня, её полные губы скривились в полуулыбку.

— Долго же ты, — сказала она.

— Я был занят, — сказал я.

Беверли повернулась к мисс Тефеидиад.

— Можно мне мою сумку обратно?

Фиолетовая поясная сумка вылетела из тёмных недр VW. Беверли поймала её на лету и перекинула через плечо.

— И это, полагаю, ваше, — сказала Корве и протянула Беверли её телефон. — Откровение, скажу я вам, — сказала она. — Мы не знали, что они делают их водонепроницаемыми — очень удобно.

— Я не могу иметь дело с этими штуками, — сказала мисс Тефеидиад и фыркнула.

За её спиной Корве скорчила гримасу.

— Позже, дамы, — сказала Беверли и, схватив меня за руку, поторопила прочь.

— Так вы не останетесь на чай? — спросила мисс Тефеидиад.

Беверли настойчиво сжала мою руку, и я сказал им, что не можем.

— Мне нужно вернуться к расследованию, — сказал я.

— Вот досада, — сказала мисс Тефеидиад.

И мы с Беверли ушли, пока было не поздно.

— Ни слова, — сказала Беверли, которая так стремилась уйти, что прошла половину пути обратно к машине, прежде чем поняла, что идёт босиком по гравию. Мы остановились достаточно долго, чтобы она достала из поясной сумки пару сланцев[61], и затем быстро пошли дальше. Она не расслабилась, пока мы не оказались в машине, а река Тем не осталась в километре позади.

— Это было близко, — сказала она.

— Что всё это значило? — спросил я.

Она стянула пакет Tesco и встряхнула волосами, обдав меня водой и наполнив «Асбо» запахом чистых влажных волос.

— Я думала, будет быстрее добраться сюда по воде, — сказала она, роясь в своей сумке и доставая жёлто-синее пляжное полотенце. — Нужно было взять пакет Marks & Spencer, — сказала Беверли и начала выжимать волосы прядями. — Эта сука Сабрина забыла упомянуть, что странные сёстры всё ещё обитают там, и я налетела на них прямо у Бурфорда.

— Им не понравилось, что ты вторглась?

— Я рада, что осталась жива, — сказала Беверли. — Не суйся в чужую реку без разрешения.

— Тебе нужно было ехать на машине, — сказал я.

— Мне всё равно пришлось бы пересекать Северн, а если ты это делаешь, нужно остановиться и отдать дань уважения Сабрине, иначе она закатывает скандал, — сказала Беверли. — Я подумала, что раз уж мочить волосы, то можно и срезать.

— Что ты вообще здесь делаешь? — спросил я.

— Меня назначили, — сказала она. — И отправили помогать в твоём расследовании.

— Кто?

— Как ты думаешь? — сказала она. — Твой начальник хотел кого-то, кто знает, где у коровы одно место, а где другое.

— И это ты?

— Кто-то из нас провёл год в деревне с сельскими родственниками, — сказала она. — И помнишь, чья это была блестящая идея? — Она сжала кулак и ударила меня в плечо — достаточно сильно, чтобы я чуть не отправил нас в придорожную изгородь. — И получил я хоть один визит?

— Это было трудное время, — сказал я.

— Это была долина Темзы, — сказала она. — А не Луна.

Мой телефон зазвонил — это был Доминик.

— Угадай, кого я нашёл, — сказал он.

Комната для допросов в камеральном блоке Лемстера была такой же чистой и неиспользованной, как и остальная часть участка. В ней также не хватало стола, который мы в Мете давно считаем незаменимым реквизитом: стучать по нему бумагами, толкать через стол сигареты, ставить кружки и, в крайнем случае, класть на него голову для быстрого сна, пока никто не видит. Вместо этого было два ряда по три стула, привинченных так, что один ряд смотрел на другой — на расстоянии лёгкого удара. Негде было положить бумаги или поддерживать одну из тех жёлтых юридических папок во время записей. Адвокатам это, должно быть, ненавистно — что, с точки зрения полиции, я определённо считал особенностью, а не ошибкой.

Доминик, который, в отличие от меня, прошёл пару курсов по методике расследования[62] в части допросов, сказал, что открытая планировка позволяет вам видеть язык тела подозреваемого — простите, опрашиваемого — целиком. Вы удивитесь, как много людей нервно отбивают ногой такт, когда их допрашивают, и как часто частота этого такта зависит от того, насколько близко вы подобрались к истине.

Наш «опрашиваемый» был шатеном с маленькими узко посаженными голубыми глазами и несчастным носом — он также отбивал ногой такт, который просто не унимался. Он выглядел как человек, который знал, что был непослушным мальчиком.

Именно так Доминик его и выследил — спросив себя, каким таким нехорошим делом нужно заниматься, чтобы не хотеть помогать полиции в её розысках. Учитывая тихий сельский характер местности, список был до боли длинным: от кражи овец, браконьерства, кражи сельскохозяйственной техники (новый трактор высшего класса дороже «Ламборгини» и его гораздо легче продать в Восточной Европе) до незаконной свалки мусора и публичной непристойности. Даже закоренелые преступники, особенно те, кто считает себя солью земли, пытающейся выжить, выходят на связь в делах о пропавших детях. Но никто не вышел. И, кроме того, быстрая проверка показала, что в ту ночь не произошло ничего серьёзно криминального. Доминик решил, что если не страх уголовного преследования, то, возможно, сексуальный стыд. А поскольку Бирчер-Коммон, чуть выше по переулку от того места, где нашли телефоны, был местным местом для секса на природе[63], он сосредоточил свои первоначальные усилия на машинах, замеченных на пустоши поздно ночью. К счастью, некоторые местные, устав от того, что их красивый сон нарушают ночные развлечения, взяли за правило записывать номера. Пятнадцать минут за компьютером дали ему список имён и адресов, и к тому времени, как я вытаскивал Беверли из плена, он стучался в парадную дверь первого в списке. Некоего Рассела Бэнкса с Грин-Лейн, Лемстер.

Мистер Бэнкс, взглянув на удостоверение Доминика, выпалил, что это именно он оставил телефоны на перекрёстке, но он не имеет никакого отношения к пропавшим детям, он бы никогда не причинил вреда ребёнку, ради бога, и, пожалуйста, не говорите жене, где он был той ночью.

— Очевидно, — сказал Доминик, — миссис не была участницей эскапад нашего Рассела.

Комната для допросов была частью камерального отдела внизу, поэтому имела толстые стены, что делало её заметно прохладнее по сравнению с остальным участком. Тем не менее, серо-голубая клетчатая рубашка на пуговицах Рассела Бэнкса темнела от пятен пота под мышками.

Доминик объяснил Расселу, что он не арестован, но, для его же защиты, допрос записывается на аудио и видео. И что в любой момент он может попросить уйти. Он сказал, что всё в порядке, но можно ли ему воды? Я протянул ему бутылку «Хайленд Спринг» из походного холодильника. Его рука дрожала.

— Мы просто хотим узнать о телефонах, — сказал Доминик.

Рассел кивнул.

— Я их нашёл, — сказал он.

— Где вы их нашли? — спросил Доминик.

— Не доезжая до мельницы, — сказал Рассел, что, казалось, имело значение для Доминика, если не для меня.

— Где именно? — спросил он. — Где?

— На обочине дороги, — сказал он. — На траве, просто лежали там, и я подумал, что это странно, но не знал, что это связано с теми пропавшими девочками, знаете. Даже не знал, что были пропавшие девочки, пока на следующий день не услышал по радио. — Его нога практически превратилась в размытое пятно.

— Почему вы вышли из машины? — спросил я.

Он резко повернулся ко мне.

— Что?

— Вы сказали, что нашли телефоны на обочине — верно?

— Да.

— Значит, вам пришлось выйти из машины — да?

Лично я пошёл бы с «остановился отлить», но я не думаю, что Расс в тот момент так уж ясно мыслил. Мы были почти уверены, что примерно знаем, где он был, но члены общественности обладают жуткой склонностью переключаться прямо со лжи вам в лицо на рассказ того, что, по их мнению, вы хотите услышать — без какого-либо промежуточного периода правдивости. Это нормально, когда вы хотите, чтобы они признались в некоторых преступлениях и повысили вашу статистику раскрываемости. Но когда от точности показаний зависят жизни двух детей, вы становитесь немного более дотошными.

Он начал что-то говорить, но затем внезапно закрыл рот и посмотрел на Доминика в немой мольбе.

— Итак, — бодро сказал Доминик. — Где вы их на самом деле нашли?

Он сказал нам правду, хотя выудить все неприглядные подробности заняло вечность. Что просто показывает: если хочешь признания, используй телефонную книгу[64] — но если хочешь правды, нужно потратить время.

Наш Рассел наслаждался радостями секса на природе и вуайеризма на Бирчер-Коммон с единомышленниками. Утолив свои плотские желания, он направился обратно к своей машине и, когда включил фары, заметил телефоны у ворот в лес. Подумав, что кто-то из его коллег-свингеров потерял их в пылу страсти, он отнёс их на военный мемориал в надежде, что владельцы найдут их там — это, по-видимому, была принятая практика.

— Хорошо видеть, что соседская взаимопомощь работает, — сказал я.

— Спорим, в большом городе такого духа общины нет, — сказал Доминик.

Нам потребовалось ещё пару часов, чтобы выудить имена участников, которых он узнал, и описания других — «потрясающая блондинка», «невысокий волосатый парень» и «скажем так, ему повезло, что мы все это делали в темноте». Плюс марки и модели их машин. Всё это должно было породить тонну действий, которые обрушатся на группу констеблей, которые отправятся ОЗИровать каждого. Я подозревал, что сцена секса на природе в Северном Херефордшире ожидает серьёзный удар. Людям придётся вернуться к сексу в помещении, как в старые добрые времена.

К счастью для меня и Доминика, поскольку я был офицером-специалистом, мы могли оставить это другим.

— Нам нужно, чтобы вы отвезли нас на то самое место, где вы нашли телефоны, — сказал я.

— Ладно, — сказал Рассел. — Когда вы хотите это сделать?

— Сколько у нас осталось светового дня? — спросил я Доминика.

— Пару часов.

— Как насчёт прямо сейчас? — сказал я.

Я не думал, что полиция Уэст-Мерсии совсем готова к Беверли, так что прямо перед моей беседой с Расселом Бэнксом я высадил её в «Лебеде в тростниках» в Рашпуле и предложил, чтобы после того, как мы закончим на сегодня, Доминик, возможно, сможет помочь ей с жильём.

— Не волнуйся обо мне, — сказала она. — Я могу о себе позаботиться.

Я бы предложил поселить её в коровнике, но такого рода вещи могут быть неправильно истолкованы. Или, если честно, правильно истолкованы. И я не был уверен, что хочу туда идти.

Доминик посадил Рассела в грузовик своего парня, а я на «Асбо» последовал за ним, когда мы поехали обратно в Рашпул, вверх через деревню, через главную дорогу и снова вверх по узкому переулку, который вился к гребню. Мы проехали мимо довольно симпатичного коттеджа с аккуратной соломенной крышей, проехали по скотопрогону и припарковались на открытом пространстве за ним — достаточно долго, чтобы я пересел в грузовик. Затем мы продолжили движение по кремнистой дороге, достаточно грубой, чтобы съесть днище любого семейного хетчбэка.

— И вы проехали здесь на своей машине? — спросил я Рассела.

Он сказал, что все так делают, что, по моему мнению, означало, что вы можете отследить всех этих свингеров по их частым визитам в автосервис. Грузовик парня Доминика легко справлялся с грубой дорогой, как, вероятно, и с дикими животными и противопехотными минами. Мы поднялись к гребню с лесом слева и широким участком короткой травы справа. Примерно через пятьсот метров дорога, разрушающая автомобили, кончилась, и мы поехали прямо по траве.

— И вы проехали весь этот путь? — спросил я, пока «Ниссан» подпрыгивал и скрипел на подвеске.

— Да, — сказал Рассел.

— В темноте?

— Да.

— Боже, вы, должно быть, были очень отчаянны, — сказал я.

— Наверху, на пустоши, бывает более приличная публика, — сказал он. — Внизу слишком много ненормальных.

Рассел провёл нас до точки чуть ниже линии гребня, где забор, отделявший пустошь от леса, прорезали пятиворотные ворота, деревянная боковая калитка и деревянный знак с гербом Национального фонда и маркером тропы.

— Это часть Тропы Мортимеров, — сказал Доминик.

Мы вышли из грузовика, и Рассел показал мне, где он нашёл телефоны — прямо на голом участке, который ноги туристов вытоптали в траве перед деревянными воротами. Я ничего не получу от травы, зато металл — это всё, на что может надеяться практикующий маг. Я положил ладони на верхнюю перекладину, стараясь не придавать этому слишком театральный вид, и попытался разобрать хаотичные чувственные впечатления, посторонние мысли, звуки и фантазии, которые определённо не являются вестигией. И на мгновение мне показалось, что ворота чисты, пока я не понял, что именно чувствую. Найтингейл однажды описал вестигию как остаточное изображение в глазах после того, как посмотришь на яркий свет, но то, что я почувствовал у ворот, было другим. Это было больше похоже на выход из прохладного дома в яркий солнечный день — на мгновение всё смешивается в свете и тепле, а затем органы чувств адаптируются. Что-то мощное произошло вокруг этих ворот и вытеснило все другие следы магическим эквивалентом белого шума.

Я не хотел рисковать без подтверждения, но был готов поспорить, что то, что случилось с телефонами, случилось именно там, где я стоял.

— Это место, — сказал я.

— Ты уверен? — спросил Доминик.

— Эдмондсон захочет, чтобы сюда наведался специалист по поиску, — сказал я. — Пока не стемнело.

Доминик вытащил телефон и позвонил в участок, пока я медленно разворачивался, чтобы посмотреть, не бросится ли что-то в глаза. На гребне дул прохладный ветерок, лениво шевеливший траву и редкие заросли папоротника. Я слышал птичье пение и, далеко вдали, жужжание, похожее на газонокосилку, — работающий электроинструмент. Небо было цвета пудры, голубое и безоблачное — ни одного инверсионного следа.

Я услышал, как Доминик объясняет Уиндроу, что я уверен, что телефоны бросили именно в этом месте. Я заметил, что он не упомянул «М» или «Фалкон». Найтингейл говорит, что заговоры молчания — единственные заговоры, которые выдерживают испытание временем.

— Это место важно? — спросил я Рассела.

— Это Вайтвей-Хед, — сказал Рассел. — Здесь пересекаются все древние тропы.

Если я прищурился на сухую жёлтую траву, я мог отчасти понять, что он имел в виду. Тропа Мортимеров выходила из своих ворот и шла с запада на восток, и определённо была другая тропа, пересекавшая её с севера на юг. Я подошёл к тому, что, по моей оценке, было центром перекрёстка, опустился на колени и приблизил лицо к траве.

Меня ненадолго отвлёк Рассел, спросивший Доминика, не молюсь ли я на Мекку, но я проделывал эту процедуру на Пикадилли-Серкус, так что это было лишь на мгновение. Короткая трава колола ладони и наполняла ноздри своим слабо тошнотворным запахом. Я бесцельно погнался за Беверли по лугам своего разума, прежде чем отпустить эту мысль, и на мгновение мне показалось, что здесь нет ничего, что можно было бы почувствовать.

Затем внезапно я почувствовал это. Очень тихо, но очень глубоко — цоканье зубил по камню и тяжёлые удары людей, несущих тяжести на плечах, с кряхтеньем и потом, и солёный запах жажды. В сельской местности действительно есть вестигия, подумал я, только она просачивается глубоко и лежит там, как вода под сухим руслом реки.

И было ещё кое-что — жирное напряжение, которое я помнил по тому моменту, когда Штадткроне раскрылась на вершине башни «Скайгарден» и наполнила воздух магией. Романтики были правы. Среди всей этой зелени была сила — potentia naturalis Полидори.

Я развернул карту Доминика. Украденный тайник Стэн находился вниз по Тропе Мортимеров к западу, Рашпул — по тропе к югу, а через долину к северу, на вершине следующего гребня, находился дом Хью Освальда — менее чем в полутора километрах по прямой, как летает пчела.

6. Вовлечение заинтересованных сторон

На следующее утро я позвонил Беверли, как только солнце коснулось фасада коровника. Она была не в восторге.

— Если ты остаёшься, — сказал я, — придётся поработать.

Она ждала меня на гравийной парковке за «Лебедем в тростниках», в мешковатых армейских штанах хаки цвета мха и фиолетовой футболке с надписью «Я МЕСТНАЯ, ТУПОЙ»[65] на груди. В одной руке она держала то, что я позже опознал как настоящий армейский вещмешок для противогаза, в другой — кружку кофе.

Я открыл пассажирскую дверь и жестом пригласил её внутрь.

— Секунду, — сказала она и осушила кружку. Затем, вытянув руку в сторону паба, она выкрикнула имя.

Молодая светловолосая фотограф в узких джинсах и красной толстовке выбежала из паба, улыбнулась, забрала кружку и убежала обратно. Я уставился на Беверли, когда она села в машину, но она просто проигнорировала меня.

— Так нельзя, — сказал я.

— Если ты собираешься будить меня в такую рань, не жалуйся, что я немного приглаживаю острые углы.

Я завёл «Асбо» и выехал с парковки.

— Как ты вообще там устроилась? — спросил я. — Я слышал, всё забито.

— О, — сказала Беверли, — милая женщина из «Скай Ньюс» уступила мне свою комнату.

— Просто так?

— Не совсем, — сказала Беверли. — Мне пришлось попросить дважды! Терпеть не быть так далеко от долины Темзы.

Помолчав, она спросила:

— Куда мы едем?

— Хочу услышать твоё профессиональное мнение об одной особе.

— А моя профессия в данном случае — кто?

— Богиня маленькой лондонской речушки к югу от Темзы.

Она кивнула, а затем протянула руку и коснулась моей щеки, которая начинала прилично опухать.

— Когда ты это сделал? — спросила она.

— Вчера вечером. Наступил на дерево.

После того как мы нашли телефоны, у нас оставалось ещё пара часов светового дня, и не то чтобы специалисту по поиску нужно было, чтобы мы смотрели через его плечо. Так что мы разделились. Доминик пошёл на восток по пустоши в сопровождении нашего любимого сексуального извращенца в качестве гида, а я пошёл на запад, в лес.

— И ты думал, что это умно, — сказала Беверли.

— Это собственность Национального фонда, — сказал я. — Не то чтобы там были гигантские пауки. Местные называют его «Волшебный лес»[66]. Так что я должен был проверить, не так ли?

— Думаешь, их похитили феи?

— Я даже не знаю, бывает ли такое, — сказал я.

Я спросил Найтингейла, когда вернулся в коровник. Он сказал, что за свою жизнь не сталкивался с таким делом, но ходят слухи, что такое случалось. Он пообещал поискать в книгах.

— Это бывает? — спросил я Беверли.

— Не то чтобы я знала, — сказала она. — Но это не значит, что не бывает. Мама не одобряет такого, так что кому-то пришлось бы быть очень глупым, чтобы рассказать мне об этом.

— А феи?

Беверли заколебалась, а затем:

— Питер, — сказала она, — о некоторых вещах не говорят.

— Даже со мной?

— Особенно с полицией, — сказала она. — Вдвойне с магической полицией.

Я искренне ненавижу слово «полиция» в американском смысле. Уж лучше бы меня называли «мусором» — по крайней мере, это был бы английский английский[67]. Меня бесит недостаток воображения.

Как раз перед перекрёстком у деревушки Мортимерс-Кросс мы с грохотом переехали каменный мост, и Беверли вздрогнула.

— Это Лагг? — спросила она.

— Кажется, да, — сказал я, пытаясь вспомнить карту на GPS. — Это важно?

— Нет, — сказала Беверли. — Профессиональное любопытство.

Я повернул направо на A410, которая шла на север с подозрительной римской прямотой в сторону Эймстри — деревушки, которая была скорее диорамой шестисот лет английской народной архитектуры, вытянутой вдоль дороги. Затем ещё один каменный мост через Лагг, где она изгибалась на запад к Уэльсу, а затем хитрый поворот, который провёл нас через Яттон и странно названный Лейнтолл-Эрлз, где жила странная Стэн. Справа от нас вздымался крутой уступ, увенчанный древним городищем Крофт-Амбре и Вайтвей-Хедом — хотя вид был бы лучше, если бы изгороди не были выше нашей машины.

— Я не очень комфортно чувствую себя на вершинах холмов, — сказала Беверли, когда мы поднимались по крутому лесистому подъёму.

— Это почему?

— Знаешь, вода, — сказала она. — Она течёт вниз, накапливается внизу.

— Имеет смысл. — сказал я. — А как насчёт пчёл?

— Почему ты спрашиваешь?

Я рассказал ей о необычной близости Мелиссы Освальд к пчёлам.

— И ты думаешь, она пчела? — спросила она.

— Скажем так, я думаю, там больше, чем просто интерес к собственному мёду.

— И как это нам поможет?

— Пчёлы покрывают большую территорию. Может, они что-то заметили.

— И рассказали твоей пчелиной девочке?

— Возможно.

Беверли цокнула языком.

— Не будь на пропавших девочках сахаром — не сказали бы, — сказала она.

— Они могли что-то видеть и не знать, что это такое. — Это начинало звучать довольно неубедительно даже для меня.

— Ты когда-нибудь препарировал пчелу? — спросила Беверли. — Один взгляд внутрь её головы — и ты поймёшь, что «не знать, что это такое» — это практически определение того, как работает пчела.

— А ты когда препарировала пчелу?

— Я сдавала биологию на A-level[68], — сказала Беверли. — Мама настояла. Она всё ещё надеется, что кто-то из нас станет врачом.

— И?

— Я лучше съем лягушку, чем буду её препарировать, — сказала она. — И уж точно не собираюсь совать руки в больных людей. — Она вздрогнула. — Но раз уж я застряла в деревне, — она подняла кулак, и я послушно дёрнулся, — я кое-что поднабрала в экологии, хотя бы потому, что все парни из Темзы только об этом и говорят. — Она легонько ударила меня в плечо — на этот раз не больно, почти не оставив синяка. — И позволь сказать тебе, я бы не придавала слишком большого значения эусоциальному поведению пчёл на твоём месте. Они маленькие машины для производства мёда, вот и всё.

— Почему бы тебе не подождать, пока не встретишь Мелиссу? — сказал я. — И посмотрим, что ты тогда скажешь.

Было душно, светло и жарко на кремнистой дороге у «Пчелиного дома». Я оставил в «Асбо» окна полностью опущенными — лучше пусть её украдут, чем приборная панель расплавится.

Беверли остановилась, чтобы посмотреть на башню.

— Мило, — сказала она. — Найтингейлу стоило бы жить здесь. Настоящая волшебная башня.

Парадная дверь открылась до того, как мы успели подойти, и Мелисса вышла нас поприветствовать. На ней были оранжевые капри с имитацией тай-дай и подходящая майка без рукавов, обнажавшая мягкий светлый пушок на верхней части рук и плеч.

— Здравствуйте, мисс Освальд, — сказал я. — Не могли бы мы с вами ещё немного поговорить? Вам и вашему дедушке.

Мелисса скрестила руки на груди.

— И что вам на этот раз нужно?

— Во-первых, — я указал на Беверли, которая подарила Мелиссе свою самую дружелюбную улыбку, — позвольте представить вам мою подругу Беверли Брук.

— Привет, Мелисса, — сказала Беверли и сделала шаг вперёд.

Глаза Мелиссы сузились, затем она расслабилась и улыбнулась — той восторженной улыбкой, которую она, я был уверен, не осознавала.

— Рада познакомиться, — сказала она, и они пожали друг другу руки.

Интересно, подумал я. Мгновенное узнавание, но только если они ищут его — в толпе они могли бы разминуться.

Мелисса вспомнила, что должна быть враждебной, и снова уставилась на меня.

— Что вам нужно? — спросила она.

— Нам нужна ваша помощь.

— И с чего бы нам помогать вам?

— Две одиннадцатилетние девочки пропали, — сказал я. — Их зовут Ханна…

— Я знаю, как их зовут, — резко оборвала меня Мелисса, а затем смягчилась. — Что, по-вашему, мы можем сделать?

— Предоставить местные знания, — сказал я. — Особого рода.

Мелисса кивнула.

— Только не переутомляйте его, — сказала она и повернулась, чтобы провести нас внутрь.

Когда Беверли переступила порог, я готов был поклясться, что из верхней части башни донёсся глубокий гул. Мелисса вздохнула и закатила глаза.

— Секунду, — сказала она Беверли, а затем со всей силы ударила кулаком в стену. — Прекрати, — рявкнула она, и гул прекратился. — Некоторые из нас не привыкли к гостям.

— Семья? — спросила Беверли.

— Можно и так сказать, — сказала Мелисса и жестом пригласила Беверли следовать за ней. — Я знаю об этом, — сказала Беверли.

Я последовал за ними и постарался не выглядеть слишком самодовольным.

— Он наверху, в своём кабинете, — сказала Мелисса. — Если подниметесь, я принесу чай.

Я поднялся по прохладной темноте винтовой лестницы на первый этаж и обнаружил Хью Освальда за письменным столом, удобно расположившимся в потёртом кожаном кресле. Он выглядел лучше, чем в прошлый раз, когда я его видел, — лицо более живое, менее осунувшееся.

— А, если это не скворец Найтингейла, — сказал он. — Представишь меня своей подруге?

— Уверен, она появится, — сказал я и, вспомнив, что этот человек склонен засыпать в любой момент, перешёл к делу. — Я надеялся, что вы сможете мне помочь, — сказал я.

— Конечно, мой мальчик, — сказал Хью. — Присаживайся.

Я сгрёб полметра стопок Журнала по улучшению пчеловодства с деревянного крутящегося стула и сел.

— Найтингейл предложил мне поговорить с местным священником, — сказал я, — потому что они часто интересуются местным фольклором.

— Полагаю, многие интересовались, — сказал Хью. — Но когда-то быть пастырем было куда более неторопливым занятием, чем сейчас.

— Но потом я подумал, зачем беспокоить бедного трудолюбивого священника, когда в округе живёт дипломированный практик? — сказал я. — И проявляющий интерес.

— Это если предположить, что я проявлял интерес, — сказал Хью. — Я сломал свой посох, знаешь ли — lignum fregit.

Я кивнул на ближайшую книжную полку.

— А книги вы сохранили.

Хью улыбнулся.

— Ах, да, — сказал Хью. — Скворец Найтингейла. Сообразительный и умный, вот что он всегда говорил, что ищет, — если бы он вообще искал ученика.

Я не успел спросить, кому и когда Найтингейл это говорил, потому что нас прервали Мелисса и Беверли, прибывшие с чаем и тостами. Пока Мелисса ставила поднос на шаткую стопку книг, я представил Беверли — по её полному имени.

Хью выглядел слегка ошалевшим, когда до него дошло, но он достаточно пришёл в себя, чтобы быть сносно обаятельным. Беверли отвечала взаимностью и, бросив на меня косой взгляд без всяких оправданий, которые я мог бы заметить, удалилась вниз вместе с Мелиссой.

— Господи боже, — сказал Хью. — Откуда она взялась?

— Найтингейл прислал её, — сказал я, наблюдая, как он с болезненной медлительностью намазывает масло на тост. Мне хотелось сделать это за него, но я не думал, что ему это понравится.

— Должно быть, в Фолли всё изменилось, — сказал он. Наконец намазав тост, он поднял крышку маленького белого фарфорового горшочка и выудил ложку оранжевого мармелада. — Хотя Найтингейл всегда был немного нетрадиционен в выборе друзей. Было там одно существо, стройная, работала внизу — никогда не говорила. — Он замер, подыскивая имя.

— Молли?

— Да, вот как её звали, — сказал Хью. — Молли. Она ужасно пугала всех нас, новичков, но только не Найтингейла. — Хью улыбнулся. — Ходили слухи, конечно, — сказал он. — Это был скандал.

Он решительно откусил тост.

— Почему все называют его Найтингейлом? — спросил я.

Хью энергично пожевал, проглотил и перевёл дух.

— Потому что он был такой уникальный, такой необыкновенный — так говорили старшие. Конечно, большинство из нас не верили ни единому слову, но использовали это как прозвище — ирония, как мы думали.

Он смотрел в мою сторону, но его взгляд был где-то далеко, в его молодом «я». Мой отец делает то же самое, когда рассказывает о том, как слушал Фредди Хаббарда с Табби Хейсом в «Булз-Хед» в 1965-м, или о том, как был в «Ронни Скоттс» и впервые услышал живое соло Сонни Роллинза.

Мне так много хотелось спросить, но я боялся, что он отключится — или хуже.

— Тебе следовало видеть его в Эттерсберге, — тихо сказал он. — Это было как стоять перед стенами Трои. Аякс же, прикрыв Менетиада широким щитом, твёрдо стоял, словно лев над своими детёнышами…[69]

Он снова замолчал, и я понял, что утомил его и совершенно не получил нужной информации. Лесли была бы очень недовольна.

Дети пропали, сказала бы она, а ты сидишь и разговариваешь о древней истории.

— Я хотел спросить вас о местной магии и фольклоре, — сказал я.

Хью явно обрадовался смене темы, потому что сразу оживился.

— У меня может быть кое-что подходящее, — сказал он.

Это оказалась большая потрёпанная книга в твёрдом переплёте с тиснёным золотом названием Фольклор Херефордшира на бордовой тканевой обложке. Классический труд Эллы Мэри Лезер 1912 года, и у меня была его копия на планшете — по рекомендации Найтингейла. Я уже собрался вежливо отказаться на том основании, что это явно ценная старина, когда открыл её и увидел, что внутренние страницы покрыты рукописными примечаниями — одни карандашом, многие колючим курсивом. Также стоял штамп, указывающий, что том украден из библиотеки Глостер-Сити.

— Когда я только переехал сюда, мой врач советовал мне подолгу гулять, — сказал Хью. — Но я всегда был скорее исследователем, чем путешественником.

Я хотел спросить ещё, но понял, что измотал его. Я собрал чайную посуду и отнёс вниз, оставив Хью одного — «отдохнуть глазками».

В кухне или в саду не было ни Беверли, ни Мелиссы, поэтому я написал Беверли, что пора уходить. Я вышел через парадную дверь — на случай, если она пошла к машине, — и услышал её голос с другой стороны изгороди.

Я заглянул и увидел, как Беверли и Мелисса выходят из соседнего коттеджа. Пожилой мужчина с австралийским акцентом и его сыновья вышли следом попрощаться. Когда они это сделали, я уловил ощущение близости между Мелиссой и мужчинами — ничего откровенно сексуального, но задержавшееся прикосновение к руке одного из младших, касание её плеча груди старшего. Беверли заметила меня и помахала, затем повернулась к Мелиссе, и они быстро обменялись парой фраз. Одного из мужчин отправили обратно за ручкой, и Беверли написала номер на собственной ладони. Затем последовал ещё один раунд прощаний, и Беверли присоединилась ко мне у «Асбо». Мы задержались на мгновение с открытыми дверями, чтобы температура внутри опустилась ниже точки кипения свинца.

— Она… — я кивнул в сторону коттеджа.

— Не твоё дело, — сказала Беверли.

— Что, все трое?

— Как я уже сказала, не твоё дело.

— Чёрт, — сказал я.

— Повезло бы тебе, — сказала Беверли.

Я понял, что доктор Валид захочет получить полный отчёт о Мелиссе Освальд, когда я вернусь домой. Наверное, он попросит меня добыть образец ткани или заманить её в больницу UCH в Лондоне, чтобы он мог взять образец сам. Интересно, какой светский разговор можно ввернуть для этого — Вы уверены, что вы полностью человек? Не хотите узнать наверняка? Тогда добро пожаловать в крипто-патологическую лабораторию доктора Валида, где мы возвращаем «откровенность» в Франкенштейна!

— Уверена, она нашла бы для тебя время, — сказала Беверли.

— Она говорила, не заметили ли её пчёлы чего-то необычного?

— В отличие от некоторых, я не бестактна, — сказала Беверли. — Нельзя просто взять и спросить людей об их делах, строя предположения о том, что они делают и как. — Беверли постучала пальцем по груди. — Я лишь поинтересовалась, не заметила ли Мелисса чего-то из ряда вон выходящего.

— И заметила?

— Она сказала, что не уверена, но думает, что её мальчики…

— Её мальчики? — спросил я. — Мы говорим о тех, по соседству, или о жужжащих?

— О её жужжащих мальчиках, — сказала Беверли. — Они избегают юго-западного участка гребня — от края Бирчер-Коммон до реки.

Что бы ни убило мобильные телефоны, это было на краю той области, и мне не нужно было проверять карту, чтобы знать, что пропавший тайник Стэн находился прямо в центре.

— Она может связать это с пропавшими детьми?

— Если бы могла, сказала бы, когда вы пришли в первый раз.

— Я не могу пойти с этим к Уиндроу или Эдмондсону, — сказал я. — Даже если бы я убедил их изменить зону поиска, не думаю, что это хорошая идея.

— Уверена, она будет держать ухо востро, — сказала Беверли. — Есть ещё зацепки?

— Кое-что из показаний. Жду, когда Уиндроу разрешит новый допрос.

— В таком случае, можем мы…

Мой телефон зазвонил — Доминик.

— Вы всё ещё в Уайлде? — спросил он.

Я сказал, что мы заканчиваем.

— Одна из поисковых групп нашла кое-что, на что тебе стоит взглянуть, — сказал он. — Прямо по дороге от тебя.

— Это связано с поисками?

— Честно, — сказал Доминик, — я не знаю. Подумал, ты сможешь мне сказать.

Я, может быть, и городской, но я совершенно уверен, что эти липкие пурпурно-красные мягкие куски должны оставаться внутри овцы, а не быть разбрызганными по удивительно большой площади.

— Нападение животного? — спросил я.

И Беверли, и Доминик посмотрели на меня с жалостью. Стэн, которая обнаружила мёртвую овцу и вызвала Доминика, даже фыркнула.

— Если только та пума не пришла снова из Ньютаун-Кросс, — сказала она.

Мы стояли на большом поле прямо у римской дороги, недалеко от того места, где она пересекала Лагг. Лесистые склоны гребня поднимались на восток, а на обратной стороне находились Школьный лес и оплакиваемый тайник Стэн. Внизу, в долине, было даже жарче, и не хватало ветерка, который был наверху, у «Пчелиного дома». Ничто не разгоняло запах разлагающейся овцы.

— Хотя, надо сказать, — заметил Доминик, — когда дело доходит до поиска новых способов убить себя, овцы — гении.

Овца лежала на боку. Её недавно остригли, что придавало ей жалкий голый вид и слишком легко было заметить кровавую рану в животе, через которую, казалось, вытащили большую часть внутренностей. Я не очень люблю животных, даже когда они уже на пути к обеденному столу. Но полицейская работа не делается с зажатым носом и отведённым взглядом. Я надел хирургические перчатки, присел и провёл свою должную осмотрительность.

Края раны были рваными, что предполагало разрыв, а не разрез, а блестящие внутренности выглядели так, будто их выволокли наружу, расширив отверстие. Может, она зацепилась за какой-то крюк? Сельскохозяйственная техника выглядит довольно устрашающе. Много опасно острых металлических частей, прикреплённых к дизельным двигателям с нелепо высоким крутящим моментом — несчастный случай, который должен был случиться. Но я не видел следов шин в короткой траве вокруг тела. Я приблизил лицо к ране, закрыл глаза и задержал дыхание.

Вокруг тела присутствовала своего рода вестигия. Очень слабая, не такая, из-за которой Тоби вылез бы из своей корзины.

— Видишь здесь какие-нибудь лошадиные следы? — спросил я.

— Ты имеешь в виду копыта? — спросил Доминик, когда я встал.

Я сказал, что да, именно копыта, и мы все потратили пять минут, осматривая место, чтобы увидеть, не найдём ли мы их. Безрезультатно.

— Почему ты решила, что лошадь залезла в твой тайник? — спросил я Стэн. — Были следы? Запах?

— Не знаю, — сказала она. — Просто это пришло мне в голову, когда я нашла его открытым.

Вестигия, определённо. Что означало? Что-то неестественное возилось в сельской местности, но я не видел никаких признаков, помимо мёртвых телефонов, что это связано с Ханной и Николь. Насколько я знал, для деревенских жителей это повседневность. Мне нужны были настоящие улики. Или, на худой конец, пара часов с книгой фольклора Хью.

— Это «Фалкон», — сказал я. — Но это не обязательно связано с детьми.

— Мне позвонить Уиндроу? — спросил Доминик.

Я прикинул, сколько быстрой болтовни потребуется, чтобы объяснить, почему именно я хочу, чтобы полиция Уэст-Мерсии направила свои криминалистические ресурсы на вскрытие овцы, и позвонил доктору Валиду.

Он сказал, что будет рад, и если я смогу сохранить тушу и, возможно, взять несколько образцов, он пришлёт людей, чтобы забрать её.

— Каких людей? — спросил я.

— Есть пара фирм, специализирующихся на удалении биоопасных отходов и криминалистической консервации, — сказал доктор Валид. — Я иногда консультирую у них, и в ответ они присылают мне всё, что может показаться интересным.

Я получил GPS-координаты и отправил их ему, а он указал, какие образцы ему нужны. Я передал это Доминику, который сказал, что мы должны подать рапорт, на всякий случай.

Беверли сказала, что, хотя возиться с изуродованной овцой — это куча веселья, она пойдёт в паб у моста. «Я быстренько переговорю с рекой, — сказала она. — Забери меня, когда закончишь».

— Быстренько переговорить с рекой? — спросил Доминик, когда Беверли ушла.

— Я бы рассказал, но тогда тебе пришлось бы отправить меня на обследование, — сказал я. — У тебя есть чем взять образцы?

У Доминика в багажнике «Ниссана» был настоящий набор для раннего изъятия улик, полный набор для снятия отпечатков пальцев, блокнот для набросков и прозрачные пластиковые пакеты для улик — настоящие, с индивидуальными серийными номерами и отрывной полоской для сохранения цепочки хранения. Мы сделали фотографии хорошей цифровой камерой, которую Стэн принесла из дома родителей.

— Для охоты за НЛО, — сказал Доминик, когда Стэн была вне пределов слышимости.

— Внутренности обратно в овцу класть? — спросил я. — Или в отдельный пакет?

Никто не знал, поэтому я снова позвонил Валиду, и он сказал нам завернуть кишки в пластиковую плёнку и положить рядом с трупом. Я делал в своей жизни много мерзких вещей, но это было одно из худших. Запах мёртвой овцы я из одежды так и не вывел.

Как только наша овца была упакована и помечена, мы заплатили Стэн, чтобы она осталась с ней, пока не приедут люди доктора Валида. Платить пришлось мне, потому что, как указал Доминик, я объявил это операцией «Фалкон». Я аккуратно записал это вместе с остальными расходами. Доминик сказал, что поговорит с фермером, пока я заберу Беверли.

— Фермер не будет против, что мы забираем вещи с его земли? — спросил я.

— Ты шутишь, — сказал Доминик. — Фермер должен платить за безопасную утилизацию туш животных — мы оказываем ему услугу.

«Приречный трактир» был разросшимся зданием, наросшим вокруг массивного фахверкового ядра шестнадцатого века. Его ресторан был хорошо известен, и лучше, как мне сказали, бронировать заранее, чтобы избежать разочарования. К счастью, закуски можно было получить в саду паба, хотя их представление о сыре на тосте было — выдержанный чеддер, расплавленный на ломтике бриоши, посыпанный семенами горчицы и кресс-салатом. Помимо садовой террасы, трактир содержал полоску газона прямо на берегу реки у каменного моста, и именно там я нашёл Беверли, отдыхающую за деревянным столом для пикника с вышеупомянутым дорогим сыром на тосте и открытой бутылкой бордо. Она предложила мне бокал, когда я сел.

— Попробуй, — сказала она. — За счёт заведения.

— Не могу, — сказал я. — Я на службе.

— Точно, — сказала она и налила себе ещё.

Изящная белая девушка в чёрной юбке вышла, и по рекомендации Беверли я взял стейк-багет, к которому прилагалась почти что генеалогия коровы и полстраницы эссе о свежем хлебопечении в Северном Херефордшире. После всего этого, наверное, и хорошо, что он был вкусным, хотя по моим меркам немного недосоленным. Беверли подождала, пока у меня будет полный рот, затем попросила последить за ней и без лишних слов легла на берегу и сунула лицо и голову в воду. Готов поклясться, она пробыла в таком положении больше минуты, её локоны покачивались, как водоросли, на течении.

Я уже собирался похлопать её по плечу, когда она выпрямилась — дуга воды из её волос разлетелась по парковке и приземлилась на капот перегретого «Мондео», где зашипела.

— Светский визит? — сказал я.

— Никого нет дома, — сказала Беверли, отряхивая локоны. Вода покрыла блеском её шею и плечи и пропитала верх футболки так, что сквозь ткань проступила молния её спортивного бюстгальтера.

— Печально, правда, — сказала она.

— Что именно? — спросил я, отступая в сторону, когда Беверли снова отряхнула локоны и завязала их водонепроницаемой резинкой.

— Ужасное трио Темы рассказало мне, — сказала она. — Духа реки прикончили методисты в викторианские времена. Это их сильно разозлило — мисс Тефеидиад сказала, что такого поведения можно ожидать от англичан, но валлийские парни должны были знать лучше.

Мой телефон пиликнул, сообщая, что моя просьба о повторном допросе подруги Николь и Ханны была выполнена. Я сказал Беверли и спросил, не хочет ли она, чтобы я её где-то высадил.

— Можно я пойду с тобой на допрос? — спросила она.

— Как я тебя представлю? «Здравствуйте, меня зовут Питер Грант, я из полиции, а это моя коллега Беверли Брук, маленькая речка в Южном Лондоне»?

— Раньше ты так меня и представлял, — сказала Беверли.

— Да, но тогда я не знал того, что знаю сейчас, правда? — сказал я.

A2457 H TST ГАБРИЭЛЛА ДАРРЕЛЛ ПОВТ: НЕВИДИМЫЙ ДРУГ РАЗНОЕ

Габриэлла — зовут её просто Гэби, ни на что другое она не отзывается — Даррелл была крепкой девочкой, которая была либо сверхъестественно скучной, либо сидела на риталине, либо выжидала время, чтобы отомстить матери за её назойливость и властность. Её мать Кларисса была невысокой и нездорово худой, с узким напряжённым лицом и, насколько я мог судить, полным отсутствием чувства юмора.

Переоборудованный амбар, где они жили, недалеко от деревни Орелтон, был очень неплох: просторные комнаты, выстроенные в незагромождённой линейной последовательности, большие окна в деревянных рамах, много землистых тонов. Это был дом Channel Four с вайбом Channel Four. Мистер Даррелл был генеральным директором строительной компании среднего размера, базирующейся в Бирмингеме.

Мне не нужно было вникать в их жизнь, поскольку о нём и его семье уже было более двадцати страниц информации — потому что Гэби утверждала, что они с Николь Лейси лучшие подруги, и их тщательно ОЗИровали, и дали показания. Полиция Уэст-Мерсии даже удосужилась проверить утверждения Гэби о её отношениях с пропавшими девочками — и пришла к выводу, что подругами они, может быть, и были, но лучшими подругами — ни в коем случае!

— Я хотел бы спросить вас о невидимом друге Николь, — сказал я.

Гэби открыла рот, но прежде чем она успела ответить, заговорила её мать.

— Зачем вам это знать?

Гэби закатила глаза и вздохнула — вот что мне приходится терпеть. Я подмигнул в ответ, и с этого момента мы стали союзниками.

— Мы отрабатываем все возможные точки контакта, — сказал я. — Мы хотим убедиться, что ничего не упустили в первый раз.

— Понимаю, — сказала она.

— Гэби, — сказал я. — Когда вы говорили с моим коллегой, он попросил вас перечислить всех, кого могли знать Ханна и Николь. Вы помните?

Гэби кивнула.

— И вы сказали, что у Николь был невидимый друг, — верно?

Гэби снова кивнула. Её мать открыла рот, чтобы заговорить, но я поднял палец, останавливая её. Она бросила на меня ядовитый взгляд, но промолчала.

— Но невидимый друг — это не то же самое, что выдуманный друг, верно?

Гэби кивнула — она явно собиралась заставить меня поработать.

— У того друга было имя?

Гэби скривилась, неохотно осознав, что придётся общаться.

— Принцесса Луна, — сказала она.

Я посмотрел на её мать, значит ли это для неё что-то, но она покачала головой. Я снова повернулся к Гэби, но прежде чем я успел задать следующий вопрос, она спросила меня, почему я коричневый.

— Гэби, — испуганно сказала её мать.

— Потому что моя мама из Сьерра-Леоне, — сказал я.

— Это где? — спросила Гэби.

— Западная Африка, — сказал я. — Ты когда-нибудь встречала Принцессу Луну?

Гэби кивнула.

— Когда это было?

— На дне рождения Ханны, — сказала она. — Мама не хотела меня пускать.

— Я подумала, что это начинается довольно поздно и там будет костёр, — сказала мать Гэби. — Но эта маленькая мисс устроила такой скандал… — Она пожала плечами.

— Когда это было? — спросил я.

— В середине марта, — сказала мать Гэби. — Я могу посмотреть дату, если хотите.

— Спасибо, — сказал я, и она достала свой iPhone и начала листать календарь.

— У нас были бенгальские огни, — сказала Гэби.

— 26 апреля, — сказала её мать.

Я спросил, где проходила вечеринка.

— В Рашпуле, — сказала мама Гэби. — На том поле за приходским залом.

— И они зажарили целую овцу на вертеле, — сказала Гэби. — И я вся перепачкала пальцы в жиру.

Мама Гэби издала маленький невесёлый смешок.

— Мы не особо вникали, откуда взялась овца, — сказала она.

— Мило, — сказал я. Я повернулся к Гэби. — Ты видела Принцессу Луну?

— Не глупите. Принцессу Луну нельзя увидеть — она невидимая.

— Конечно, нельзя.

— Николь и Ханна кормили её овцой, — сказала Гэби, и на секунду мне показалось, что я ослышался.

— Они кормили Принцессу Луну приготовленной овцой?

— Ага, — сказала Гэби. — Я бы тоже дала ей немного, но я уже всё съела. Я позволила ей облизать мои пальцы.

Я почувствовал, как её мать буквально подскочила на стуле, а затем снова осела.

— Какое это было ощущение? — спросил я.

— Как большой язык, — сказала Гэби.

— И это было низко или высоко?

Гэби спрыгнула со стула и продемонстрировала, вытянув руку прямо перед собой ладонью вверх. Примерно метр двадцать над уровнем пола, но то, как она держала руку, указывало на какое-то животное.

— Кто такая Принцесса Луна? — спросил я.

— Она пони, глупый, — радостно сказала Гэби.

В моей голове зазвучал маленький клаксон.

Аруга аруга, подумал я. Объявить готовность № 1 по всему кораблю.

Когда ты полицейский, иногда нужно просто остановиться и подумать о том, что ты делаешь — даже когда наступил День 5 и страхи, как всегда говорят СМИ, растут. Мне нужно было место для работы, нужны были покой и тишина, и нужен был защищённый интернет. Поэтому я направился в лемстерский участок — потому что два из трёх не так уж плохо.

Быстрый разговор с Беверли был бы полезен, но её телефон уходил на голосовую почту. Она сказала, что хочет быстренько пройтись вверх и вниз по реке Лагг, так что возможно, она была либо в мёртвой зоне, либо в данный момент под водой. Найтингейла я тоже не застал, а звонок в Фолли привёл лишь к долгому зловещему молчанию, означающему, что трубку берёт только Молли. Я всё равно оставил сообщение — Найтингейл их всегда получает. Не знаю как. Может, Молли записывает их для него.

Я прошмыгнул мимо оперативного штаба, спрятался в кабинете Эдмондсона и запустил ХОЛМС II. Сначала я написал новые показания Габриэллы Даррелл из своих заметок и отправил их на обработку, затем проверил электронную почту — не решил ли кто-нибудь из моих проблем за меня — не дождёшься. Затем я открыл аннотированную копию Фольклора Херефордшира, которую дал мне Хью Освальд, перешёл к индексу и поискал похищения — ни одного. Также ничего не было под подменыши, дети, но было кое-что под Феи-подменыши. Элла Мэри Лезер приводила рассказ о младенце, который никогда не рос и был странно волосатым, оказавшемся подменышем, и старший брат хитростью заставил его раскрыть местонахождение настоящего ребёнка. Лезер предположила, что такие истории о подменышах могут быть результатом гипотиреоза или других состояний, на что Хью написал на полях: Вероятно, но что, если нет грубых физических изменений? Что, если доживёт до взрослого? В других записях упоминается чай из наперстянки (дигиталис), чтобы прогнать младенца — оправданное детоубийство? Нет доказательств. В этом случае — фейри.

Я уже собирался перейти к лошадям, сверхъестественным или нет, но примечания Хью вели на следующую страницу, где выделялось название Эймстри. Это было в разделе о хобгоблинах, которых Элла Мэри Лезер связывала с брауни[70], которые, по её словам, были херефордширским названием Робина Доброго Малого, Пэка из Сна в летнюю ночь. Название связывалось с Покхаус-Вуд, который, согласно Google Earth, находился в полукилометре от того места, где Беверли сунула голову в реку, и где моя несчастная овца попрощалась с внутренностями. Он также находился на Тропе Мортимеров — той же самой тропе, что проходила мимо тайника Стэн, и, как я обнаружил, сверившись с картой инспектора Эдмондсона, недалеко от ворот, где повредили телефоны девочек.

Там одного путешественника однажды так замучил Пэк в лесу, что он оставил завещание, проценты с которого выплачивались местному жителю за звон в церковный колокол в определённое время ночи — чтобы направлять будущих путешественников домой. На полях Хью написал: Нет свидетельств о недавней активности. Лес сейчас передан Лесной комиссии, засажен хвойными.

Я сделал перерыв и загуглил Принцессу Луну — она оказалась персонажем из Моей маленькой пони и единорогом, причём не особенно невидимым.

Мой телефон пиликнул. Я взял его, ожидая Беверли или доктора Валида. Вместо этого я прочитал: ЧО ТЫ ДЕЛАЕШ В ГЛУШИ? <3 ЛЕСЛИ

7. Усиленный допрос

Я проснулся за час до рассвета, застряв в том странном состоянии, когда память о снах ещё достаточно сильна, чтобы управлять поступками. Уверовав, что слышал снаружи коровника чьи-то шаги, я поднялся и раздвинул двери. В лунном свете мне почудились выстроенные шеренгами яблони, заполняющие пастбище до самой старой стены, — сад из серебра и теней. Над их верхними ветвями светилась белая точка — слишком яркая для звезды. Планета — наверное, Юпитер. Рядом несколько ярких звёзд, а там, в просвете между деревьями, оранжевая искра, которую даже я мог опознать — Марс. В том полусонном состоянии я был уверен, что через сад идёт тропа, а за стеной — более тёмный и густой лес, полный тайных мест и скрытых обитателей.

Затем я моргнул — и передо мной снова было просто пастбище, старая стена и поля зерновых за ней.

Вернувшись в коровник, я порылся в сундуках, которые Молли прислала из Лондона, и извлёк старинную латунную примус. Когда я встряхнул её, внутри что-то ощутимо плескалось — парафина было достаточно.

Как только я получил сообщение от Лесли, я позвонил инспектору Поллоку из Департамента профессиональных стандартов, моему назначенному контактному лицу в группе, расследующей должностное преступление Лесли. Я сообщил ему, что Лесли вышла на связь, и привёл подробности. Он велел не отвечать, пока он не успеет оценить ситуацию. Я сказал, что подожду.

Примус лежал в деревянном футляре с медной кастрюлькой и крышкой и резервуаром с уайт-спиритом для розжига. Я тренировался зажигать такую с помощью «люкса», чтобы испарить парафин, но не хотел выключать телефон на случай, если Лесли напишет снова. Мне потребовалось меньше пяти минут, чтобы набрать воды из ванной, накачать давление, поджечь уайт-спирит, дождаться, пока загорится основная горелка, и поставить кастрюльку. Найтингейл рассказывал, что такой пользовался Амундсен по пути к Южному полюсу, а Хилари и Тенцинг тащили одну на склоны Эвереста.

Глубже в сундуке я нашёл потрёпанную жестяную коробку из-под печенья, где лежали полпачки крекеров «дайджестив», несколько пакетиков чая, засахаренные коржики в рисовой бумаге и бутылка патерсоновского «Кэмп кофе»[71] — настолько старого, что на этикетке сикх[72] всё ещё стоял, поднося поднос сидящему горному генерал-майору. Я решил не рисковать — не в последнюю очередь потому, что «Кэмп кофе» славится отсутствием кофеина.

После разговора с ДПС я позвонил Найтингейлу и рассказал о Лесли. Он, казалось, был впечатлён этим как тактикой.

— Довольно ловко нас прижимает, не так ли? — сказал он. — Я как раз подумывал последовать за тобой в Херефордшир.

— А как же майор-товарищ?[73] — спросил я.

— О, думаю, я взял бы и её. И Тоби, — сказал он. — Получилась бы славная прогулка. Но если Лесли знает, что ты за городом, я не могу отлучиться дальше, чем на быструю вылазку из Фолли. — И то, что бы ни скрывалось за дверью в подвале. То, что, как я начинал подозревать, Найтингейл остался в Фолли, чтобы защищать. Он не собирался оставлять это без присмотра.

Так что подкрепления не будет. Кроме Беверли, которая, казалось, больше интересовалась рекой Лагг, чем делом. Мне хотелось спросить Найтингейла об Эттерсберге и о том, что именно скрывается за чёрной дверью в подвале Фолли, но я струсил и попросил его поискать в литературе упоминания о единорогах и брауни.

Он сказал, что посмотрит, хотя почти уверен, что брауни считаются полностью мифическими.

Инспектор Поллок перезвонил и сказал, что я должен вступить с Лесли в разговор.

— Тяни время, — сказал он. — И если сможешь выманить её на прямой телефонный разговор, тем лучше.

Ему не нужно было говорить, что любая коммуникация — друг полицейского, что даже если мы не можем отследить твой звонок, сам факт, что ты говоришь, что-то нам сообщает, и каждый зашифрованный намёк, каждое отрицание, каждое странное высказывание о чём-то говорит. Даже если это всего лишь о том, что ты отчаянно нуждаешься в разговоре с кем-то.

Ему не нужно было говорить, что они отслеживают мой телефон.

Так что я ответил: Работаю. Ты где?

А затем занялся бумажной работой, а после — лёг спать и видел во сне яблони в лунном свете.

К счастью, брифинг прошёл не в тесном кабинетике Уиндроу, а на террасе первого этажа, нависавшей над столовой, как капитанский мостик у севшей на мель лодки. Возможно, это было бессознательное желание не придавать слишком много легитимности «фалконовской» оценке, но скорее всего — чтобы Уиндроу мог тайком выкурить сигарету. Мы стояли там в прохладной утренней тени, наслаждаясь холодным воздухом, пока восток золотился под небом цвета пудры.

Наступил День 6, и дела становились немного отчаянными. Эдмондсон протянул мне газету с заголовком: «ПОЛИЦИЯ ПОДВОДИТ ХАННУ И НИКОЛЬ, ЗАЯВЛЯЮТ ЖИТЕЛИ».

— Если не кормить собак, — сказал Уиндроу, — они укусят.

Я проверил авторскую строку — всегда полезно знать, с кем не разговаривать в следующий раз, когда у тебя есть сочная информация. Но имени я не узнал — Шэрон Пайк.

— Пишет колонки в паре национальных изданий, — сказал Эдмондсон.

— Что она делает на первой полосе? — спросил я.

— Считает себя местной, — сказал Уиндроу.

— У неё коттедж в Рашпуле, — сказал Эдмондсон. — Слышал, большую часть времени она проводит в Лондоне.

Я внезапно вспомнил её — во время наших с Домиником бесплодных поисков деревенской вестигии. Это была стройная черноволосая женщина в узких джинсах и лососевом кардигане. Я помнил, что она задавала много вопросов, и поспешно прокрутил в памяти, не наговорил ли лишнего.

Уиндроу, должно быть, заметил выражение моего лица.

— О вас она пока не упоминала, — сказал он.

Мне совсем не понравилось это «пока».

Уиндроу прикурил вторую сигарету от первой и глубоко затянулся, словно пытаясь заполнить дымом каждый кубический сантиметр лёгких.

— Запасаюсь перед тем, как придётся вернуться внутрь, — сказал он.

Эдмондсон взглянул на часы и посмотрел, где солнце поднимается над дальними холмами.

— Такова твоя оценка? — спросил он.

— Прежде чем начать, сэр, я должен спросить, сколько именно «фалконовской» информации вы хотите услышать.

Эдмондсон моргнул, а Уиндроу почесал подбородок.

— Сколько ты обычно выдаёшь? — спросил Уиндроу.

— Столько, сколько людям комфортно, — сказал я. — Некоторые не любят, когда упоминают «М»[74]. Другие не против, но хотят объяснений для вещей, которые мы не можем объяснить.

— Парень, — сказал Уиндроу, — мы настолько отчаянны, что возьмём всё, что ты можешь дать.

Я начал с того, что уже им говорил: телефоны поджарила магия на Вайтвей-Хеде, где Тропа Мортимеров пересекается с Бирчер-Коммон. В лесах к юго-востоку вдоль тропы происходит нечто сверхъестественное, что, если это та же самая сущность, что и невидимый «Мой маленький пони» Николь, может быть связано с её исчезновением и исчезновением Ханны.

— Если невидимый пони действительно появился на вечеринке по случаю дня рождения, — сказал я, — то у нас есть чёткий путь из Рашпула на Вайтвей-Хед и затем на запад по Тропе Мортимеров к тому месту, где мы вчера нашли мёртвую овцу.

— Нам всё равно пришлось бы рано или поздно зайти в эти леса, — сказал Эдмондсон Уиндроу.

— У меня есть основания полагать, что нечто странное локализовано именно в этой области. А также есть исторические зацепки, которые стоит отработать, и я хотел бы привлечь специализированную помощь, — сказал я.

— Это будет Беверли Брук, двадцать лет, проживающая по адресу Беверли-авеню, Лондон, SW20? — спросил Уиндроу.

Ну конечно, они её проверили — наверняка через Доминика.

— Так точно, сэр.

— И кто она? — спросил он. — Конкретно?

— Лучше думать о ней как о консультанте, — сказал я.

— Боже правый, — сказал Эдмондсон. — Ты хочешь сказать, что она… — Он заколебался, поскольку его обязательное обучение разнообразию заставило его споткнуться о слово «вуду» или, возможно, «знахарка», — я не мог определить. — …традиционная спиритуалистка? — Это впечатлило меня до чёртиков, и мне захотелось согласиться, просто чтобы вознаградить такие доблестные усилия. Но одно дело — утаить информацию от старшего офицера и совсем другое — скормить ему ложные данные.

— Не совсем, сэр, — сказал я. — Просто есть люди, которые заговорят с ней, но не станут говорить с нами.

— Люди? — сухо спросил Уиндроу.

— Особенные люди, сэр, — сказал я. — Пчёлы избегают этой области. Поэтому мы думаем, что там что-то происходит.

Я подождал, не спросит ли кто-нибудь, являются ли пчёлы «особыми людьми», но, к счастью, у обоих были дела поважнее.

— Что ты собираешься делать дальше? — спросил Уиндроу.

— Я хотел бы повторно опросить обе пары родителей, — сказал я. — Узнать, что им известно о невидимой Принцессе Луне. А затем осмотреть Покхаус-Вуд и пару других мест, которые всплыли в литературе.

— Тебе будет трудно заставить Дерека или Энди прервать поиски, — сказал Эдмондсон. — Так что поговори с ними как можно скорее — до того, как мы снова начнём операцию.

— Я попрошу Коул организовать повторный опрос матерей, — сказал Уиндроу.

Из столовой донеслись голоса — сотрудники МСГ прибывали в поисках кофе.

— Пора нам туда, — сказал Эдмондсон. — Ты готов?

— Ещё одну сигарету, — сказал Уиндроу.

Энди дошёл до точки, когда он будет продолжать, пока кто-нибудь не скажет ему остановиться. Даже в ярком утреннем солнце он выглядел серым и уставшим. Очередные поиски должны были начаться на Бирчер-Коммон, где было достаточно места для парковки полицейских и добровольцев. Я отвёл Энди Марстоу за фургон «Пежо» в оранжево-жёлтой раскраске с гербом полиции Уэст-Мидлендс и спросил, знает ли он что-нибудь о невидимом друге Николь Лейси. Он просто уставился на меня пустым взглядом и сказал, что не понимает, о чём я говорю. Я бы предпочёл, чтобы он потребовал объяснить, почему я трачу его время. Что просто показывает: никогда не желай того, чего на самом деле не хочешь получать.

— Какого хрена это за бред?

Дерек Лейси уставился на меня, когда я задал ему тот же вопрос. Он был краснолицым и нервным, и, если я хоть что-то понимаю, находился примерно в одном дне от того, чтобы развалиться на части. Его голос был злым, но глаза — печальными, умоляющими, желающими знать, зачем я мучаю его этими глупыми вопросами. Я успокоил его с помощью запатентованного «спокойного полицейского голоса», стараясь держаться на расстоянии. К счастью, штатских успокаивать легче — форма имеет тенденцию провоцировать людей, но в любом случае важно сохранять спокойствие, но твёрдость. Вот тут-то и пригождается двухлетняя стажировка в Вест-Энде.

Я объяснил, что мы — и это всегда «мы», когда имеешь дело с раздражёнными гражданами, — перепроверяем каждую возможную точку контакта между Ханной, Николь и внешним миром.

— Когда дети говорят о выдуманных друзьях, — сказал я, — иногда они имеют в виду реального человека. Понимаете, если вы не хотите, чтобы родители ребёнка знали, что вы с ним разговариваете… вы говорите ребёнку никому не рассказывать, говорите, что случится что-то плохое, если он расскажет. Но дети любят болтать, особенно они любят рассказывать о своих друзьях. Особенно если те интересные или непослушные. Я имею в виду, какой смысл в интересном или непослушном, если нельзя об этом никому рассказать?

В глазах Дерека появилось странное выражение, и я подумал, что, возможно, мне стоило избегать аспекта «чужой опасности» в своей маленькой речи. Поделом мне за то, что я выдумываю на ходу. Затем он провёл рукой по редеющим волосам и глубоко вздохнул.

— Да, — сказал он. — Теперь я понимаю — извините. Какой был вопрос?

Я повторил вопрос, и он пожал плечами.

— О да, я помню Принцессу Луну, — сказал он. — Я думал, это уже прошло. Ники требовала дополнительные сладости для Принцессы Луны, а потом сама их сжирала. Вики сильно нервничала из-за этого — все эти статьи о детском ожирении в воскресных женских приложениях.

По-видимому, там была одна из тех материнско-дочерних борьб за власть, которые так оживляют жизнь моих маминых родственников, и Дерек предпочёл в неё не ввязываться. В конце концов Николь перестала говорить о своём выдуманном друге, и Дерек просто решил, что это была фаза.

— Если только он не был настоящим, — сказал он. — И однажды просто не ушёл.

И сколько же невидимых друзей на самом деле не выдуманы, спросил я себя, когда он ушёл к поисковой группе. Что, если такого дерьма гораздо больше, чем даже Фолли подозревает? Что, если это касается не только детей — а ещё и шизофреников?

Я ношу с собой блокнот со списком таких вопросов, и он становится длиннее с каждым месяцем — особенно с тех пор, как Найтингейл сделал ответы на них условием моего продвижения по формам и премудростям.

По словам сержанта Коул, Виктория Лейси и Джоанн Марстоу проводили утро вместе в доме Марстоу, пока заботливые родственники (у Джоанн их почти столько же, сколько у моей мамы) отвезли двух старших мальчиков на день в Херефорд. Когда я прибыл на внезапно — и подозрительно — чистую и аккуратную кухню, я застал обеих матерей сидящими по разные стороны стола, а сержант Коул устроилась в торце в качестве фактического рефери. Между женщинами можно было жарить яйца, и я чуть было не развернулся и не вышел обратно.

— Питер, — сказала Джоанн. — Хочешь чаю? — Она уже вскочила и засуетилась, прежде чем я успел ответить, так что я сказал «да» и намеренно сел на её место, чтобы разбить конфронтацию.

Виктория уставилась на меня, когда я сел, её лицо было маской.

— Это правда, что вы спрашивали о глупых выдуманных друзьях Ники?

Я скормил ей ту же лапшу, что и её мужу, и, думаю, она купилась или, по крайней мере, была готова убедить себя, что полиция не сошла с ума окончательно.

— Кто хочет чаю? — спросила Джоанн.

Я снова сказал «да», Виктория сказала «нет», а сержант Коул тоскливо посмотрела на кухонную дверь.

— Вы знаете, как бывает с детьми, — сказала Виктория. — Как только они зациклятся на какой-то идее, они не отпустят — чем больше пытаешься их остановить, тем сильнее они за неё цепляются. Но нельзя же всё время им потакать — правда?

Джоанн плюхнула кружку чая передо мной, и я спросил, утверждала ли Ханна когда-нибудь, что встречала Принцессу Луну.

— Ханна говорила, что её можно увидеть только в полнолуние, — сказала Джоанн, садясь со своим чаем. — Я помню, потому что она настояла, чтобы её чёртов день рождения был именно в ту ночь.

— Я удивлялась, почему ты это сделала, да ещё и так поздно, — сказала Виктория.

— Луна должна была подняться только после девяти вечера, не так ли? — сказала Джоанн. — Я думала, они взяли эту чушь из того фильма про хоббита.

— Я не помню единорога во Властелине колец[75], — сказала Виктория.

— Нет, это было в письменах на карте, — сказала Джоанн.

Виктория оторвала ниточку от плеча своей блузки.

— Кажется, я не очень-то обращала внимание, — сказала она. — Всё это казалось довольно глупым.

— Они заставили нас сходить на фильм дважды, — сказала Джоанн. — Они ждали следующую часть.

Джоанн отпила чай и посмотрела в окно.

Я воспользовался возможностью, чтобы украдкой проверить фазы луны на телефоне — 26 апреля было полнолуние.

— Я помню, когда они только пропали, мы думали, что они могли выскользнуть, чтобы посмотреть на луну, — сказала Джоанн. — Не так ли, Вики?

Этого не было в их первых показаниях — я заметил, как сержант Коул моргнула.

Виктория неохотно кивнула.

— Вслед за луной, — сказала Джоанн. — Как в прошлый раз.

— Думаю, я всё-таки выпью чаю, — сказала Виктория. — Если ты не против.

— Конечно, — сказала Джоанн и встала.

— Они уже сбегали раньше? — спросила сержант Коул примерно за две секунды до того, как я успел осознать последствия.

— Нет, — сказала Виктория. — Не Ники и Ханна, но они говорили об этом. Как об игре — следовать за луной.

— У них была песенка, — сказала Джоанн, вытаскивая пакетик чая и бросая его в раковину. — «Скоро-скоро мы уйдём, за луной пойдём»[76].

— Это не очень рифмуется, правда? — сказала Виктория.

Я задал несколько дополнительных вопросов, но Виктория старалась не замечать всю эту «ситуацию с выдуманным другом», как она выразилась, а у Джоанн трое мальчиков младше десяти лет, и она редко могла слышать себя, не то что Ханну.

Поскольку пресс-пул расположился лагерем у парадной двери, я вышел через чёрный ход, перепрыгнул через садовую изгородь и оказался на неофициальной — определённо не общественной — тропе, идущей позади домов. Теперь, когда я знал, что искать, я заметил, что почти вся застройка конца двадцатого века в деревне была возведена на месте списанных фруктовых садов. В некоторых местах старая линия изгороди стала границей задних садов. Один остаток изначальных садов сохранился за Старым пасторским домом, и я увидел понижение в его задней стене, через которое две одиннадцатилетние девочки могли бы легко перелезть. Это должна была быть их полусекретная тропа. Неудивительно, что они были неразлучны с тех пор, как научились говорить, — это было как иметь свой собственный тайный сад.

В сентябре паре пришлось бы расстаться — Николь должна была пойти в школу Lucton School, платную, а Ханну ждала обычная школа в Лемстере. Страх перед этой разлукой выдвигался как одна из причин, по которым они могли сбежать вместе. Интересно, каково это — расстаться? У меня не было друзей, которые пошли бы в дорогие школы, если не считать Найтингейла.

Тропа вывела меня на переулок у Спринг-Фарм, и, пройдя срезкой через заднюю часть кладбища — Рашпул был достаточно старой деревней, чтобы иметь два кладбища, — я оказался на парковке «Лебедя в тростниках», где меня ждала Беверли с «Асбо». И всё это — не привлекая внимания прессы.

Мы с Беверли припарковали «Асбо» у «Приречного трактира», перешли мост и нашли официальную пешеходную тропу Тропы Мортимеров в сотне метров дальше. Мы пошли по ней до очередных ворот и перелаза, пересекли ещё одно поле, съеденное до зелёной щетины овцами, затем перелезли через забор из колючей проволоки на кочковатое поле с высокой травой. Тропа была едва заметна как слегка утоптанная диагональ, но, к счастью, мы видели следующий перелаз в дальнем углу. Одинокая коза наблюдала, как мы проходим мимо, — наверное, мы были самым интересным, что случилось с ней за всё лето.

На середине поля я остановился, чтобы сориентироваться по телефону. Мы были менее чем в трёхстах метрах от того места, где нашли мёртвую овцу. Я посмотрел и смог разглядеть, где она лежала, — в следующем поле.

Покхаус-Вуд оказался не тем, чем я ожидал. Во-первых, ему не хватало многих деревьев. Легко было увидеть, где он был — грубый прямоугольник расчищенной земли на крутом склоне, спускающемся к тропе у реки Лагг. Свежепосаженные саженцы стояли в белых защитных цилиндрах, как шеренги воинских могил, а между ними кустарник и трава были пронизаны пурпурными куртинами наперстянки. Я узнал их, потому что загуглил растения после того, как увидел заметки Хью, — знаменитый источник дигиталиса, который в малых дозах может спасти жизнь, а в больших — убить.

Недостающие деревья объяснялись табличкой на калитке-поцелуйчике[77], которая от имени Национального фонда приветствовала нас в Покхаус-Вуд и сообщала, что эта территория была расчищена и засажена хвойными в 2002 году, а теперь снова расчищена и засажена местными лиственными породами чтобы восстановить красоту и природоохранную ценность этих важных местных лесов. Там был контактный номер Крофт-Касл, который я записал.

Согласно карте на моём телефоне, пешеходная тропа шла вдоль реки до исторической мельницы у Мортимерс-Кросс. Ступеньки, вырубленные в склоне и укреплённые досками, обозначали, где тропа вела вверх на гребень. Мы не должны были заниматься поисками как таковыми — полностью руководимая специалистом по поиску группа была на час позади нас. Но я хотел осмотреться, пока все эти сорок вторые размеры не растоптали землю.

На вершине ступенек была ещё одна дорога, на этот раз прорубленная горизонтально по склону холма и спускавшаяся к пересечению с пешеходной тропой у реки.

— Лесозаготовительная дорога, — сказала Беверли. — Поэтому её пришлось выравнивать. Знаешь, это немного странно.

— Хорошо, — сказал я. — Странное мы и ищем.

— Я не думаю, что это та странность, — сказала она. — Понимаешь, этот участок земли, на котором мы стоим, принадлежит Национальному фонду, но управляется Лесной комиссией[78].

Роль которой заключалась в том, чтобы бороться с тем, что Великобритании грозила потеря лесов, которые тогда были стратегическим национальным ресурсом, потому что из них делали… ну, всё. Это было до того, как «Икеа» появилась, подкреплённая бескрайними просторами шведских лесов, сказочной родиной фашистских байкерских банд, депрессивных детективов и оборотней.

— Правда? — спросил я. — Оборотней?

— Я слышала, — сказала Беверли.

Неудивительно, что детективы были депрессивными, подумал я. И только-только удержался от просьбы о дополнительной информации — приоритеты и всё такое.

— Они бы вырубили древний лес и посадили западную тсугу или пихту Дугласа, наверное, — сказала Беверли. Потому что в те времена нужно было дерево с прямым стволом, которое быстро растёт и легко поддаётся уходу. Затем, в конце шестидесятых, людям начало приходить в голову, что в лесовосстановлении есть нечто большее, чем просто посадка кучи деревьев. К началу 1980-х кто-то изобрёл слово «биоразнообразие», и владельцам сельскохозяйственных земель, которые до тех пор весело индустриализировали ландшафт, сказали, что они должны вернуть всё как было — на самом деле, лучше, чем было, если вы не против.

— Когда Национальный фонд взял это место, они, вероятно, обозначили его как ЛДДА[79], — сказала Беверли. Что означало «Лесные Древостои на Древнем Археологическом[80] Участке», что вело к следующему вопросу: что, чёрт возьми, такое древний лес?

— Его называют Диким Лесом, — сказала Беверли, и, по словам мужчин и женщин с серьёзными бородами и слегка растрёпанными волосами, которые сделали своим делом знание этого материала, он когда-то покрывал бо́льшую часть острова Великобритания. Затем, 6000 лет назад, появились фермеры со своими навороченными генетически модифицированными культурами и начали вырубать лес. А то, что они не вырубили, съели их искусственно выведенные мутировавшие коровы, овцы и козы. К Средним векам почти всё исчезло, и Британия вступила в Наполеоновские войны в отчаянной нужде в древесине.

— Почему ты всё это знаешь? — спросил я.

— Только об этом все, кто работает в сельской местности, и говорят, — сказала она. — Это и причудах режима субсидирования ЕС, и о том, какие злые супермаркеты. В любом случае, наземный покров имеет решающее влияние на уровень воды и скорость потока, так что будьте уверены, мы все в этом заинтересованы — даже Тайберн[81], который практически ливнёвка от начала до конца.

Беверли указала на деревья, которые оставили стоять, когда расчищали территорию. Длинная полоса их шла вдоль берега реки и у пешеходных троп.

— Это намеренно. Это остатки древних лесов, — сказала она.

— А что именно странно?

— Время, — сказала она. — Нельзя просто взять и расчистить десять гектаров коммерческого леса — который, помимо прочего, стоит кучу денег. Так что обычно вы ждёте, пока текущий урожай западной тсуги или пихты Дугласа созреет, а затем вырубаете их и сажаете исторически подходящие лиственные породы. Лесное хозяйство — не для людей с короткой концентрацией внимания.

Но, судя по датам, которые мы видели на табличке, деревья были лишь на полпути к зрелости, когда их срубили.

— Это был бы серьёзный убыток, и сомневаюсь, что Лесной комиссии это понравилось.

— И это то, что странно? — спросил я.

— Я же говорила, это не та странность, которую ты искал, — сказала Беверли. — Что ты хочешь делать сейчас?

Я оглянулся. Квадратная башня церкви Эймстри была видна на другой стороне реки, а вверх по дороге у моста я мог разглядеть фахверковую мешанину «Приречного трактира». Среди саженцев было жарко и открыто, воздух стоял неподвижный и душный. Было соблазнительно просто спуститься обратно, войти в бар и выпить пива или девять. Я повернулся и увидел, что Беверли смотрит на меня с беспокойством.

— Что?

— Ничего, — сказала она.

— Давай поднимемся немного, — сказал я.

И мы пошли по тропе, которая поднималась по диагонали по верхнему склону того, что ещё через двадцать лет или около того должно было стать древним Покхаус-Вудом. Мы получили представление о том, как это могло бы выглядеть, когда тропа свернула налево в зрелую полосу лиственных деревьев. Возле дальнего края деревьев тропа стала достаточно крутой, чтобы пришлось помогать себе руками на последнем участке, а это означало, что мои глаза оказались как раз на нужной высоте, чтобы заметить маленькую полоску розового, свисающую с пряди колючей проволоки, справа от перелаза.

Она была сантиметр в ширину и около шести в длину. Толстая розовая хлопковая нить, того же оттенка, что и капри Николь Лейси, в которых, как полагали, она была, когда вышла из дома. Я замер и сказал Беверли остановиться. При спуске с тропы нужно будет соблюдать осторожность, чтобы не загрязнить место ещё больше.

Я наклонился вперёд, закрыл рукой рот и приблизился настолько, насколько осмелился. Когда я убедился, что нет никакой обнаружимой вестигии, я откинулся назад и выругался.

— Что там? — спросила Беверли.

Я кивнул на полоску ткани. Вдоль одного края виднелось характерное красновато-коричневое пятно.

Мы полицейские. Мы привыкли к разочарованиям. Но я никогда не был в комнате, полной таких унылых копов, как на вечернем брифинге в День 6.

Уиндроу и Эдмондсон были хороши, но не было никакой возможности скрыть череду отрицательных результатов. Поступали сообщения со всей Великобритании, Европы и даже дальше. Полиция выезжала от Абердина до Марселя, что было обнадёживающим и одновременно совершенно бесполезным. В делах о пропавших детях рутина хороших и плохих новостей всегда такова: плохая новость — мы их ещё не нашли, а хорошая новость — мы их ещё не нашли…

Но мы нашли полоску розовой ткани. Меньше чем через две минуты после того, как я сообщил о ней, над головой пролетел вертолёт, и менее чем через десять минут ведущие элементы поисковой группы в Эймстри прибыли — краснолицые, потные и доказывающие, что они намного выносливее меня. Они помогли оцепить место, но, когда народу прибавилось, мы с Беверли тактически отступили.

Уиндроу и Эдмондсон пригласили меня в участок, где мы провели двухчасовое обсуждение того, что привело меня именно на эту тропу именно в это время. Проблема заключалась в том, что поисковая группа прошла всю Тропу Мортимеров в День 2, и этой розовой полоски ткани там не было.

Когда об этом сообщили на брифинге, по рядам прошла рябь. Я знал, о чём они думают: похищение, храбрая, но тщетная попытка побега, поимка похитителем, затем паника. За которой, с неумолимой логикой, следуют смерть и избавление от тела.

Когда всё закончилось, я выскользнул на террасу, чтобы проветрить голову.

Было ещё достаточно близко к закату, чтобы небо было тёмно-синим, а не чёрным, но уже стало прохладнее. С запада дул отчётливый ветерок, доносящий обрывки Джеймса Брауна и гул генераторов — гул ярмарочного аттракциона, столь же неоспоримый, как разогревающаяся волынка. Гораздо ближе, внизу, я слышал беспокойный ропот пресс-пула, лижущего стены участка.

Мой телефон пиликнул. Абонент определился как «скрытый», но я знал, кто это.

Чо вы девочек до сих пор не нашли?

Беверли ждала меня у коровника — что было бы обнадёживающим в любую другую ночь. Дверь была открыта, и горел свет, отбрасывая жёлтый прямоугольник на дно сада и в пустой сад за ним.

Либо я оставил дверь открытой, либо Беверли взломала её.

— Мама Доминика дала мне запасные ключи, — сказала она.

— Хорошо порылась? — спросил я.

— Да, спасибо.

— Прекрасно, — сказал я. — Я иду спать. Можешь делать что хочешь.

— Ты грёбаный ненормальный, — сказала она.

— О, только не начинай.

Она шагнула так, что оказалась на моей линии взгляда.

— Я понимаю, у тебя есть самообладание и всё такое, — сказала она. — Я понимаю. Но ты просто… грёбаный ненормальный, Питер.

— Ладно, — сказал я. — Тоже можешь идти в постель, но я всё равно буду спать.

— Ты думаешь, я об этом говорю? — Беверли скрестила руки на груди.

— Я не знаю, о чём ты говоришь, — сказал я. — Почему бы тебе просто не сказать?

— Ты держал Безликого в руках, — сказала она. — И твоя лучшая подруга всадила тебе нож в спину, и ты такой: «О, ну что ж, когда-то выигрываешь, когда-то проигрываешь — хо-хо-хо». Что, блядь, ненормально.

— И ты думаешь, это помогает?

— Я думаю, было бы полезно, если бы ты хотя бы немного разозлился, — сказала она. — Я не прошу тебя зеленеть и устраивать погромы, но, знаешь, проявить немного недовольства было бы не лишним при данных обстоятельствах.

— Как ты? — сказал я, потому что я безнадёжно туп. — Закатить истерику — затопить несколько домов?

— Это другое, — сказала Беверли по существу. — И, кроме того, иногда это ты злишься, а иногда — исключительно сильные дожди в твоём водосборном бассейне. Честно говоря, иногда трудно отличить одно от другого. Но это я, правда? Я богиня, Питер, существо темперамента и каприза. Я должна быть своенравной и изменчивой — это практически моя должностная инструкция. И это не обо мне.

— Чего ты хочешь от меня, Беверли? Только ради тихой жизни.

Беверли повернулась и указала на одинокое дерево, стоявшее у садового забора. Оно было корявым и скрюченным; лучшее, что я мог сказать — лиственное.

— Почему бы тебе не взорвать это дерево? — сказала она.

— Что?

— Дай ему молнию, вырви его с корнем, повали — подожги? — Она замолчала.

— Что оно мне сделало? — спросил я.

— Это дерево, — сказала Беверли.

— Не могу, — сказал я.

— Здесь недалеко деревьев мало, — сказала она. — Они не заметят. И на случай, если ты волнуешься, никто в нём не живёт и магически с ним не связан. Возьми часть этой злости и выпусти её — тебе станет легче.

— Не могу.

— Да можешь, — сказала она.

— Не могу.

— Что с тобой не так?

— Не могу, — медленно сказал я. — Это, блядь, так не работает, понятно? Дело не в злости, не в любви и не в силе грёбаной дружбы. Дело в концентрации, в контроле. — Достаточно трудно создать форму, когда ты голоден, не то что когда ты зол. — Так что ты видишь, как форма катарсического освобождения это немного… дерьмово.

Беверли склонила голову набок и долго смотрела на меня.

— Ладно, — сказала она и, оглядевшись у основания дерева, подняла кусок ветки чуть длиннее бейсбольной биты. — Ударь его палкой вместо этого.

— Если я ударю дерево, — сказал я, — ты от меня отстанешь?

— Может быть.

Она улыбнулась, когда я взял ветку. Полная луна висела над крышей бунгало, и я вспомнил, как в полусне видел пустой сад, полный деревьев. Я подошёл к дереву, размахнулся одной рукой — удар выбил ветку из моих пальцев.

— Это жалко, — крикнула Беверли.

Я подхватил ветку и замахнулся на дерево.

— Слушай, — сказал я. — Я знаю, что вы, деревья, что-то замышляете.

И я с силой ударил его веткой, держа хватку свободной, чтобы на этот раз не выпустить, — раздался удовлетворяющий удар.

— Значит, прошлой ночью мне не приснилось, — сказал я. — Но это были не сны, да?

Удар.

— Это были деревья-призраки…

Удар.

— Не так ли? Потому что люди оставляют после себя след. Так почему бы и деревьям?

Удар. — Кусочек коры отлетел от ствола.

— След не обязательно должен быть большим, потому что вы существуете грёбаные годы — не так ли?

Удар.

— Но вы не можете говорить, потому что вы, блядь, деревья, так что на самом деле весь этот грёбаный усиленный допрос — пустая трата времени. — Я опустил ветку. — Как будто это всегда не было пустой тратой времени.

Я ударил чёртово дерево изо всех сил, так сильно, что онемели ладони, так сильно, что треск эхом отразился от старой стены. Потому что это всегда пустая трата времени — все эти поспешные, злые, глупые поступки. Они никогда не решают проблем. Потому что в реальной жизни этот прилив адреналина и ярости просто делает тебя тупым, а красная пелена перед глазами ведёт тебя прямо в суд за что-то отягчённое — нападение, побои, глупость.

Я снова ударил дерево, и моим рукам стало ещё больнее.

Потому что злость не помогает, и слёзы не помогают, и мольбы не помогают, и даже просто грёбаные попытки быть разумным не помогают. Потому что она лишилась лица, чувак. Потому что это было похоже на потерю своей идентичности. Потому что ты смотришь в зеркало, и оттуда смотрит уродливый незнакомец. И что бы я делал на её месте, если бы мне дали такой выбор? — будто там вообще могло быть решение. И злость не вернёт её лицо и не отменит выбор, который она сделала. Так же, как она не помогала, когда папа не вставал с постели или когда мама просто прямо заявляла, что твои вещи нужны кому-то другому. Когда люди, от которых тебе что-то нужно, больше заинтересованы в чём-то другом.

В какой-то момент палка сломалась.

Наверное, были мужские слёзы.

Возможно, Беверли Брук уложила меня в постель, а возможно, я сделал это сам, как делал всегда.

Я проснулся от того, что шторы были открыты, а кровать залита солнечным светом.

Я залез в душ, и горячая вода обожгла ладони. На обеих руках были царапины и порезы.

— Думаешь, это плохо, — сказал я своему отражению в зеркале ванной. — Ты бы видел другого парня.

Когда я вышел из душа, я размял плечи и потянул шею. Мне стало лучше, но в груди всё ещё был камень, когда я думал о Лесли. Некоторые вещи не исправляются парой часов первобытного крика — или чем бы это ни было, чем я занимался прошлой ночью.

Наступил День 7 — Ханна и Николь всё ещё были пропавшими.

Время «я» кончилось. Предстояла работа.

8. Упреждающие меры

Первый вопрос, который нужно себе задать: на что ты годен? Полиции Уэст-Мерсии не нужно, чтобы я прочёсывал кусты, потому что этим занимаются все — от поисково-спасательной службы Грампиана до SAS. Им не нужно, чтобы я держал за руку родителей, хотя держу пари, сержант Коул заплатила бы мне много денег, чтобы я этим занялся, и уж точно им не нужно, чтобы я общался с прессой. Я был единственным офицером с квалификацией «Фалкона» в этом районе и вместе со своим специализированным гражданским персоналом, то есть Беверли, лучше всего подходил для того, чтобы сосредоточиться на своей области знаний.

Второй вопрос: что, чёрт возьми, мне делать дальше? Поскольку странное дерьмо — это то, ради чего я здесь, я решил действовать, исходя из предположения, что именно странное дерьмо и случилось.

Мы знали, что девочки встали, оделись и вышли из своих домов самостоятельно. Не было никаких признаков взлома, и я не обнаружил вестигии в их комнатах. Предположим, их выманили, или, возможно, выманили одну, а она выманила другую. Предположим, что заманиванием занималось нечто сверхъестественное, и вот на сцену выходит подозреваемый номер один — Принцесса Луна. Невидимый друг в форме лошади, возможно, единорог, возможно, видимый только в лунном свете — физику этого я даже не хочу обдумывать.

Ближайшее появление Принцессы Луны к деревне было на вечеринке по случаю дня рождения Ханны, так что воткнём виртуальную булавку в поле за приходским залом. Предположим, девочки радостно побежали за «Моим невидимым пони» — следуя за луной, которая той ночью была в первой четверти. Они бы не пошли по дорогам, не в последнюю очередь из-за опасности попасть под колёса любителей секса на природе, и, кроме того, Доминик сказал, что деревенские дети ходят через поля — и их тропы не обязательно совпадают с теми, что отмечены на картах OS.

Итак, невидимыми тропами к Вайтвей-Хеду — хотя маршрут должен был быть достаточно прямым, чтобы соблюсти время, — где определённо произошло нечто магическое и сожгло оба телефона.

Теперь я предположил, что там они встретили третью сторону, возможно, друга Принцессы Луны или, может быть, владельца, и это был момент, когда весёлая прогулка девочек пошла наперекосяк.

Я позвонил в лемстерский участок, и они подтвердили, что, хотя у них были проблемы с получением точного совпадения ДНК пятна крови на розовой хлопковой ткани с образцами волос, изъятыми из комнаты Николь, вторая серия тестов с использованием мазков, взятых у Виктории и Дерека Лейси, подтвердила определённое родительское совпадение. Лаборатория сообщила, что с высокой вероятностью кровь принадлежала Николь Лейси.

Что означало, что они пошли на запад либо по Тропе Мортимеров, либо по лесозаготовительной дороге, идущей параллельно ей, и, вероятно, оставались в этом районе по крайней мере три дня, прежде чем Николь поранила ногу о забор из колючей проволоки над Покхаус-Вудом — местом, известным как обитель фей, — в двух шагах от того места, где мы нашли мёртвую овцу.

Я позвонил доктору Валиду и спросил, закончил ли он вскрытие.

— Алло, Питер, — сказал он. — Как ты держишься?

Я сказал, что нормально.

— Чудесный кусок баранины ты мне прислал, — сказал доктор Валид. — Закончил сегодня утром. Думал, тебе захочется узнать результаты.

— Что-нибудь интересное?

— Овца — самая обычная северо-английская мул, помесь свирлдейла с бордер-лейстером — порода, известная своим мясом и тем, что она ещё глупее обычных овец. Я отправил несколько образцов тканей в лабораторию, чтобы убедиться.

— Признаки магического воздействия?

— Ничего с точки зрения грубой физики. Я разрезал мозг, такой, какой он есть, но не было никаких признаков гипертауматургической деградации. Это была замечательно здоровая овца — если не считать огромной дыры в животе, конечно. Которая и стала причиной смерти, кстати. На случай, если вы сомневались.

— Вы можете реконструировать повреждение?

— Ну, никогда не легко судить только по фотографиям с места преступления. Но, навскидку, я бы сказал, что её ударили в живот, насадили, затем подняли и отбросили на некоторое расстояние. Вот как её кишки разбросало по такой большой площади.

— Вы хотите сказать, её забодали? — спросил я. — Бык или козёл?

— Я встречал и очень сильных козлов, но ни одного достаточно большого, чтобы отбросить взрослую овцу на три метра или около того, — сказал доктор Валид. — И здесь только одна колотая рана, так что сомневаюсь, что это был бык или даже корова — они могут быть весьма территориальными, знаете ли.

Я спросил, на что было похоже оружие.

— По крайней мере шестьдесят сантиметров в длину, круглое сечение, сужающееся к острому концу, — сказал доктор Валид. — Возможно, спиралевидной конфигурации.

— Как рог нарвала?

— Ага, — сказал доктор Валид. — Как раз как у нарвала.

— То есть вы думаете, это единорог?

— Я бы не стал торопиться с выводами, — сказал он. — Не имея больше доказательств.

— Но?

— Если ты ничего другого не добьёшься, — сказал он, — добудь мне образец ткани.

Предполагая, что Принцесса Луна реальна, а не физическая манифестация чего-то бестелесного. У тайника Стэн не было следов копыт и не было вокруг заколотой овцы. И зачем единорогу закалывать овцу?

Девочки позволили Принцессе Луне слизать сок от баранины с их пальцев.

Плотоядные единороги, подумал я. И если она действительно грабила тайник Стэн, то это мясоедный единорог, угашенный бензедрином, диазепамом и сельскохозяйственным дизельным топливом. Я знал о некоторых «сущностях», которые перемещались по захватывающей границе между телесным и бестелесным существованием. Привидения, ревенанты вроде моего друга Мистера Панча и определённые типы Genius Loci. У всех них было одно общее: какой бы обход закона термодинамики они ни придумали, рано или поздно им приходилось откуда-то черпать свою силу. Вестигия была одним из источников. Но ещё лучше — немного сырой магии.

И именно тогда я придумал хитрый план — один из моих лучших, если я сам себя хвалю.

— Мне пора, Абдул, — сказал я. — Меня осенила блестящая идея.

Прямо перед тем, как я повесил трубку, мне показалось, он сказал «да смилуется бог», но я не был уверен.

Я позвонил Уиндроу и согласовал с ним и Эдмондсоном свой план — который, по мнению Эдмондсона, был полным бредом, но к тому времени они уже привыкли к моим маленьким причудам. Доминика снова призвали в качестве связного с условием, что я сам объясню ему план.

— Ты уверен, что это сработает? — спросил Уиндроу.

— Честно, сэр, — сказал я, — я не знаю. Но если что-то сверхъестественное активно работает против нас, я предлагаю, что пришло время применить более агрессивно-проактивный подход.

Уиндроу удостоил эту фразу заслуженного невесёлого смешка и пожелал мне удачи.

Затем я позвонил Беверли.

— Хочешь выйти сегодня вечером? — спросил я.

— А что мы делаем?

— Охотимся на единорога, — сказал я.

— Разве они не вымирающий вид?

— Это зависит от того, помогали ли они похищать детей, — сказал я. — Не так ли?

Мне потребовалось около тридцати секунд в интернете, чтобы найти магазин в Лемстере, который продавал так называемые «подержанные компьютеры», пять минут, чтобы уточнить, что именно я хочу, и по крайней мере ещё пятнадцать минут, чтобы придумать правдоподобное объяснение, зачем мне это нужно. Затем я поехал в город, нашёл кафе, которое категорически отказывалось предоставлять генеалогию своих сосисок, и съел приличную жареную еду. Пока я это делал, я записал характеристики для следующей работы, которую хотел выполнить, — на это ушло бы гораздо больше времени, если бы я объяснял устно, и ещё больше — если бы пришлось отмазываться.

— И что это за научный эксперимент? — спросил мужчина в магазине, когда я осматривал устройства. Они хорошо поработали и даже добавили крошечный красный светодиод на конец каждого, чтобы показать, когда питание включено.

— Я хочу проверить, действительно ли высоковольтные кабели нарушают работу микропроцессоров, — сказал я. — Что вы использовали для корпуса?

Мужчина был немного выше меня, с элегантно подстриженной чёрной бородой, которая не вязалась с его полиэфирно-хлопковой бежевой футболкой с логотипом магазина на груди.

— Детские пластиковые биты для крикета, — сказал он. — Детский размер.

Я тщательно проверил каждый и заплатил.

— Вы на самом деле ищете НЛО, да? — сказал мужчина.

— Вы меня раскусили, — сказал я.

— Эти дети, — сказал мужчина. — Вы не думаете, что их похитили, а? Инопланетяне?

— Боже, надеюсь, нет, — сказал я. — Моя жизнь и так достаточно сложна.

Я протянул ему написанные от руки спецификации и подождал, пока он их прочитает, чтобы я мог уточнить пару моментов и помочь с тонкостями курсива.

— Это должна быть детекторная сеть? — спросил он.

Я сказал, что да, и он спросил, что я надеюсь обнаружить.

— То, чего в норме не бывает, — сказал я, и он кивнул, как будто это имело смысл.

— Мне придётся съездить в Бирмингем за оборудованием, — сказал он. — Я смогу сделать их через два дня.

Я заплатил парню, упаковал свои вещи и поехал в участок, чтобы сообщить Доминику о его роли в предстоящих мероприятиях.

Странно, но он был не в восторге от того, что я втягиваю его парня.

— Нам нужен его «Ниссан», чтобы добраться до грубых участков на Бирчер-Коммон, — сказал я. — И нужен кто-то, кто будет за рулём.

— И это не я, потому что…

— Потому что мы с тобой собираемся идти по Тропе Мортимеров и посмотреть, не удастся ли нам привлечь что-то сверхъестественное, — сказал я.

— Ты согласовал это с начальством? — спросил он.

— О да, — сказал я. — Представил оперативный план, анализ целей, оценку рисков. Всё как полагается.

— И что они сказали? — спросил Доминик.

— Они хотели, чтобы я взял с собой кого-то из Следственного подразделения, чтобы присматривал за порядком.

— И это буду я?

— Ага.

— Мы будем идти по лесу ночью?

— Это проблема?

— Просто я не очень люблю природу, — сказал Доминик.

— Но я думал, ты деревенский парень, — сказал я. — Ты вырос в маленькой деревне.

— Да, и как только я достаточно вырос, я переехал в город.

— Ты переехал в Херефорд, — сказал я. — Это не совсем одно и то же.

— Ещё как. У нас есть собор и секс-шоп[82], — сказал Доминик. — Это делает нас городом.

— Секс-шоп?

— Он прямо на площади, и всё такое, — сказал Доминик.

— Постой, — сказал я. — Разве твой парень не живёт на ферме?

— Больная тема, — сказал Доминик. — И, кроме того, с чего ты взял, что мы привлечём что-то сверхъестественное?

— Во-первых, сегодня ночью будет полнолуние, — сказал я. — А во-вторых, потому что я буду заниматься магией.

— Твоё имя Болдрик, — сказал Доминик. — И я требую свои десять фунтов[83].

Старые джазмены и старые полицейские согласны в одном: важно отдыхать, когда и где можешь. Именно поэтому я поехал обратно в коровник, принял ещё один душ, чтобы остыть, лёг на кровать в трусах и постарался немного ни о чём не думать.

Было жарко, даже с открытыми дверями. Но лёгкий ветерок трогал занавески и доносил запах травы и более сладкий запах, который, как я теперь знал, был цветущей первоцветом[84], хотя это мог быть и силос, откуда мне знать.

На одном краю потолка висело несколько нитей пыльной паутины. Маме Доминика нужно было обзавестись нормальной удлинённой шваброй или хотя бы научиться наматывать тряпку на палку.

Я лежал на спине и позволял потолку расплываться и фокусироваться.

Мой телефон пиликнул — номер скрыт.

Думаешь, их похитили феи?

Я сел и глубоко вздохнул, чтобы успокоить нервы. Затем зарегистрировал звонок, связался с командой ДПС по другому телефону, чтобы предупредить их, и ответил:

Почему ты думаешь на фей?

А кто еще?

Почему не люди?

Других зацепок нет.

Это заставило меня задуматься. Это было то расплывчатое мышление, на которое Лесли, если бы поймала меня за ним, указала бы — просто потому, что вы не знаете, что что-то есть, не значит, что этого нет.

И откуда ей знать, что у нас нет зацепок?

Я позвонил инспектору Поллоку из ДПС.

— У неё есть доступ к защищённой сети, — сказал я. — Или доступ к кому-то с правами доступа.

— Это ты? — спросил Поллок.

— Нет, — сказал я.

— Конечно нет, — сказал Поллок. — Потому что это облегчило бы мне жизнь.

Но не мою, подумал я. Я так ненавидел быть по ту сторону допроса.

— Если она следует той же схеме, что и в прошлый раз, — сказал Поллок, — она сделает ещё один ответ, прежде чем сменить SIM-карту. Постарайся, чтобы следующий вопрос оказался наводящим.

Я немного подумал, а затем подумал о дереве снаружи в саду и о тщетности гнева.

Я скучаю по тебе, — ответил я.

Я ждал, но она не ответила до того, как пришло время выходить тем вечером.

Парня Доминика звали Виктор Лоуэлл, и он был представителем новой породы фермеров, которые получают информацию о рыночных ценах через Twitter и водят тракторы под 50 Cent. У него были вьющиеся светлые волосы и изысканный акцент человека, получившего частное образование, но которому никто не сказал, что надо притворяться «своим парнем». Он также владел землёй, которую обрабатывал, что делало его, теоретически, самым богатым человеком из всех, кого я встречал.

— Не то чтобы я мог её продать, — прокричал он над ревом «Ниссан Техникал», разгоняя его по кремнистой тропе к Вайтвей-Хеду. — Она была в семье о… месяцев.

Доминик застонал — это была, очевидно, старая шутка.

— Значит, вы не из фермерской семьи? — сказала Беверли.

— О, это долгая печальная история фермеров. Просто я первый, кто владеет землёй, которую обрабатывает, — сказал он. — Мой дядя был арендатором, но мой отец сбежал в Лондон, где сколотил состояние на недвижимости. Затем я вернулся и купил землю.

— Он солгал мне, когда мы встретились, — сказал Доминик. — Сказал, что он биржевой маклер.

— У людей такие необычные предрассудки, — беспечно сказал Виктор.

Мы поднялись на склон до захода солнца, чтобы у Виктора было немного дневного света, чтобы спуститься обратно. Вайтвей-Хед, как я увидел, был седловиной между высокими точками гребня к востоку и западу. Это было логичное место для пересечения, если не хотелось тащиться вокруг любого из концов. Был также чёткий путь спуска с обрывистой стороны, хотя лично я не хотел бы нести мешок соли вниз по этому склону.

Мы взяли с собой бутерброды от мамы Доминика и бутылки воды, так что устроили импровизированный пикник, выбрав место на вершине гребня, откуда открывался хороший вид на долину.

Небо над головой было таким же жарко-голубым, как с тех пор, как я приехал в Херефордшир, но на западе солнце скрывалось за огромной стеной серо-синих облаков, громоздившихся на горизонте.

— Брекон-Биконс[85], — сказал Виктор. — Метеослужба объявила штормовое предупреждение. Может вызвать наводнение ниже по течению Лагга.

Я посмотрел на Беверли, которая пожала плечами.

— Кто знает? — сказала она. — Это не моя часть света.

Последние солнечные лучи, казалось, просачивались из-под облаков, заливая долину внизу. Я мог видеть A4110, пересекающую Лагг, — типичную римскую прямую линию, направленную на то, что Доминик опознал как Уигмор. «Навязывая себя ландшафту» — так они всегда говорили в Time Team. Особенно бородатые специалисты по бронзовому и железному векам — «Римляне навязывали себя ландшафту». Или, подумал я, они хотели добраться из пункта А в пункт Б как можно быстрее.

Доминик указал на Лейнтолл-Эрлз и белый угловатый шрам известнякового карьера, расползавшегося вверх по склону холма за ним. Поля покрывали дно долины, а на более высоких склонах серебрились пятна хвойных деревьев. На северо-востоке я увидел, как последний красный луч солнца блеснул на медном куполе башни Хью Освальда. Интересно, пчёлы всё ещё были снаружи или уже отступили в тот огромный улей под куполом.

Слушала ли Мелисса их, следила ли за ними? Спала ли она там? Вот была мысль. Танцевала ли она перед ними, тряся своим медовым задом, чтобы указать им, где лучшие цветы?

Мы съели сэндвичи с курицей тикка масала и выпили кофе из больших армейских термосов, которые я нашёл в сундуках. Доминик поцеловал Виктора на прощание, и мы наблюдали, как большой «Ниссан» с рёвом и тряской спускается с холма.

Луна взошла на востоке, набухшая и полная, но я заставил всех ждать, пока не стемнело, прежде чем мы подошли к воротам в лесу.

— Думаешь, это повлияет? — спросила Беверли, пока я держал для неё и Доминика ворота.

— Я просто не хочу потом возвращаться и делать это снова, — сказал я.

В лунном свете лесозаготовительная дорога была прямой молочной линией между тёмными рядами хвойных деревьев по обе стороны. Я предупредил Беверли и Доминика, чтобы они выключили телефоны, и достал свою первую мини-крикетную биту и включил её. Красный светодиод засветился в темноте.

— Что это делает? — спросил Доминик.

Я подумал, не сказать ли ему, что это сохраняет мой мозг, предоставляя источник питания, внешний по отношению к моему драгоценному серому веществу, но тогда мне пришлось бы объяснять всё остальное.

— Помогает мне колдовать, — сказал я.

— Ладно, — сказал Доминик. — Подожди — магические заклинания?

Я наложил простую комбинацию люкс импелло, которая дала желтоватый блуждающий свет примерно в двух метрах над моей головой, где он, надеюсь, будет плавать за мной, как воздушный шар, только ярко светящийся. Светодиод на крикетной бите начал мигать.

Доминик уставился на блуждающий свет.

— Какого хрена это? — спросил он.

— Это магическое заклинание, — сказал я, и Беверли фыркнула.

— Хвастун, — сказала она.

— Я же сказал, что буду заниматься магией, — сказал я.

— Но… — Доминик немного помялся, затем обвиняюще указал на меня. — Ты сказал, что есть странное дерьмо, но обычно оно оказывается имеющим рациональное объяснение.

— Так и есть, — сказала Беверли. — Объяснение — это сделал волшебник.

— Это моя реплика, — сказал я, и Беверли пожала плечами.

— Ты ничего не говорил о заклинаниях! — сказал Доминик.

— Это просто блуждающий свет, — сказал я.

Это было похоже на собственный уличный фонарь, но за пределами этого яркого круга лес был грудой угловатых теней — беспокойно смещавшихся, когда жёлтый свет качался на ветру.

— Можем мы хотя бы начать двигаться в правильном направлении? — сказал я.

— Иисусе Христе, — сказал Доминик, который всё ещё не мог прийти в себя. — Ещё что-нибудь я должен знать?

— Мы ищем невидимого единорога, а Беверли здесь — богиня маленькой речки в Южном Лондоне.

— Это довольно большая река, на самом деле, — сказала Беверли.

— Как люди обычно реагируют на это? — спросил Доминик.

— И большая её часть над землёй, — сказала Беверли.

— Обычно сначала немного шокированы, — сказал я. — Затем они либо злятся, либо впадают в отрицание, либо просто принимают как данность.

— Звучит знакомо, — сказал Доминик.

— В отличие от некоторых рек, которые можно было бы упомянуть, — сказала Беверли.

— Что ещё ты умеешь? — спросил Доминик.

— Что более важно, — сказала Беверли, — что заставляет тебя думать, что это сработает?

— Потому что бестелесным сущностям нужна энергия, чтобы взаимодействовать с реальным миром. А это, — я указал на блуждающий свет над собой, — это вывеска «шведский стол всё включено».

— Ты знаешь, что это прозвучало совершенно безумно? — спросил Доминик.

— Извините, — сказал я. — Профессиональная деформация.

— Да, да, — сказала Беверли. — Хватит отвлекаться. Погнали.

Итак, в лес мы пошли — там было на удивление шумно. Особенно одна громкая птица, чья трель звучала слишком весело для середины ночи.

— Это просто зарянка, — сказала Беверли.

Я сказал, что думал, они дневные.

— Весь день, всю ночь, — сказала она. — Они не замолкают.

Где-то глубже в сумраке, среди прямых стволов западной тсуги, что-то издало звук, похожий на загрузку игры с кассеты на ZX Spectrum[86] — Беверли сказала, что это козодой.

Даже без солнца воздух был тёплым, с пряным запахом смолы и пахнущей пылью коры.

Примерно через пятьдесят метров дорога раздвоилась, и мы взяли правую тропу, которая, согласно моей карте, вела нас параллельно вершине гребня. Поскольку мы должны были высматривать что-то странное, мы не разговаривали, и в этой странной спотыкающейся тишине мне показалось, что мои чувства сжались до маленького мерцающего круга блуждающего света.

Через четверть часа или около того мы достигли T-образного перекрёстка, где Тропа Мортимеров отделялась от лесозаготовительной дороги.

— Я думаю, это была ошибка, — сказал я.

— Определённо, — сказала Беверли, указывая налево, где было заметно темнее, чем справа. — Потому что туда мы не пойдём.

— Нет, — сказал я, моргая, чтобы попытаться восстановить ночное зрение. — Я имею в виду свет — мне следовало использовать более тусклый точечный источник. — Если бы только люкс не был таким надёжным средством привлечения привидений. Я проверил крикетную биту и увидел, что светодиод погас. Когда я потряс её у уха, я услышал, как внутри шуршит песок. Я заменил её на следующую биту — светодиод замигал, как только я включил её.

— Налево или направо? — спросил Доминик.

Я обдумал это. Если смысл в том, чтобы привлечь вещи к нам, то выбор более лёгкой дороги был разумным. Я бы хотел пойти по правой тропе к Крофт-Амбре, но не был уверен, что хочу бродить ночью по железному веку с его рвами и валами и другими удобными возможностями сломать ногу, пока не изучу его при дневном свете.

Это, кстати, называется в нашей профессии оценкой риска.

— Allons-y[87], — сказал я и повёл вниз по левой тропе.

Мы прошли ещё пару сотен метров, свернули за поворот и прошли мимо поворота, который Доминик опознал как ведущий вниз к Крофт-Касл, когда услышали цокот копыт.

Беверли услышала их первой, но как только она указала на них, я тоже услышал. Копыта били о землю в быстром, бойком ритме. Медленная рысь, как я узнал позже — иногда её называют «джог».

Потребовалось несколько раундов шиканья и прислушивания, чтобы установить, что звук доносится сзади. Я опустил крикетную биту, чтобы закрепить блуждающий свет на месте, и «пробежался» назад на пять метров, чтобы попытаться восстановить ночное зрение. Со светом позади меня дорога стала молочной полосой, извивающейся между вертикальными тенями деревьев, чьи заострённые вершины маршировали вдаль, как зубья забора. Луна висела полная и круглая и почти идеально выровненная с дорогой.

Если это и не была настоящая лунная дорожка, то для открытки она сгодилась бы.

Я не видел лошади, но слышал, как цокот копыт становится ближе — и ускоряется.

— Давай уйдём с дороги, — сказал я.

Ни Беверли, ни Доминик не спорили, даже когда мы обнаружили, что продираемся сквозь папоротник по пояс, который лежал невидимый в темноте, пока мы не налетели на него. Если что, мы были благодарны за дополнительное укрытие, когда присели и ждали, пока цокот копыт приблизится.

Я взглянул на блуждающий свет, послушно висевший прямо над дорогой, где я его оставил. Цвет определённо начинал смещаться к красному, когда приближающаяся сущность высасывала магию и понижала частоту излучаемого света.

Цокот копыт замедлился до шага, а затем до осторожной иноходи. Они звучали крупно — огромные копыта размером с обеденную тарелку тяжело опускались на пыль дороги с властной силой.

Я смотрел сквозь просветы в папоротнике, как блуждающий свет потускнел до унылого красного, и Принцесса Луна явилась. Она была прозрачной, но преломляющей свет, статуей из живого стекла, умирающий свет от блуждающего света окрашивал её плечи и бёдра в красный цвет и обрисовывал длинный спиралевидный рог, поднимавшийся между её глаз.

Затем блуждающий свет погас, и внезапно она оказалась здесь — огромная, настоящая, потная и бледная в лунном свете, её рог покачивался влево-вправо, когда она поворачивала голову и нюхала воздух.

Я удержался от желания отодвинуться дальше в папоротник.

Затем голова резко повернулась обратно, чтобы смотреть вниз по дороге, крупные мускулы её бедер напряглись, сжались, и зверь рванул вперёд, его огромные копыта поднимали пыль и осколки камней.

Мы выбрались из нашего укрытия и выбежали, чтобы уставиться на единорога, исчезавшего за поворотом дороги.

— Ладно, — сказала Беверли. — Я очень надеюсь, что один из вас девственник[88].

— И что теперь? — спросил Доминик.

— Мы следуем за ним, — сказал я.

Что мы и сделали, но невероятно осторожно, всё время до того, что Доминик заверил меня, было Школьным лесом — недалеко от того места, где Стэн спёрли её тайник. Я подумывал запустить ещё один блуждающий свет, но после краткого обсуждения с остальными мы решили отложить это до тех пор, пока не окажемся в пределах комфортного безумного панического рывка до того места, где Виктор ждал в «Техникале».

Более того, я велел Доминику включить его телефон обратно, чтобы он мог позвонить и убедиться, что Виктор действительно ждёт. Знаете — просто на всякий случай.

Дорога повернула на юг, так что высокие деревья отбрасывали лунные тени на тропу, что делало движение без света ещё более трудным. Тепло дня уходило из воздуха, и я поёжился от ветерка, подувшего с севера и пробежавшего по верхушкам деревьев.

Когда я решил, что мы достигли точки, где дорога начинала круто спускаться, я решил снова запустить большой блуждающий свет.

— И что ты планируешь, если Принцесса Луна снова появится? — спросила Беверли.

— Я хочу, чтобы вы двое держались позади, — сказал я. — А я пойду и попытаюсь с ней подружиться.

— А когда она неизбежно попытается тебя убить? — спросил Доминик.

— Вы ворвётесь и спасёте меня, — сказал я.

Беверли цокнула языком.

— Мы должны хотя бы сузить круг того, откуда она берётся, — сказал я. — Так что если она побежит, мы снова последуем за ней. А если нападёт, посмотрим, как далеко она нас преследует.

— Ради протокола, — спросил Доминик, — чего ты ожидал, когда мы впервые встретили её?

Я сказал им, что думал, что наш невидимый друг будет немного более бестелесным и немного менее похожим на ломовую лошадь со смертельным шипом на голове.

— Девочки всё ещё пропали, — сказал я. — Мы должны попытаться ещё раз.

— Ладно, — сказала Беверли. — Только держись подальше от рога, ясно?

Я пообещал.

Затем я включил последнюю из крикетных бит и зажёг блуждающий свет над нашими головами — немного больше, чем хотел, такой, который, как я узнал позже, был виден аж до Уигмора и Мортимерс-Кросс.

Как только он загорелся, я почувствовал, как Беверли вцепилась мне в руку.

В воздухе повеяло холодом, во рту появился медный привкус. Запах разбитого кремня и скрежет, как лезвия о точильный камень.

На дальнем краю блуждающего света тени среди деревьев начали дрожать.

— Я должна уйти с этого гребня, — сказала Беверли.

— Почему?

— Есть некоторые вещи, которые не делаешь, некоторые места, куда не ходишь, если только серьёзно не ищешь неприятностей.

— Мы говорим о почтовых индексах?

— К чёрту почтовые индексы, — сказала Беверли. — Это бесполётная зона, нарушающая резолюции ООН, вызывающая войны. Ты знаешь мою маму и Старика Речного[89], помнишь все те неприятности? Это ничто по сравнению с тем, что случится, если мы сейчас же не уберёмся с этого гребня.

— Я понял, — сказал я. — Но кто?

— Я не знаю, Питер, — сказала Беверли. — И не думаю, что стоит задерживаться, чтобы выяснить.

Я услышал цокот копыт на северо-востоке, позади нас. Ублюдок, должно быть, обошёл нас стороной или просто стоял невидимый в кустах и смотрел, как мы проходим мимо.

— В какую сторону? — спросил я.

Беверли заколебалась, а затем вытянула руку в юго-западном направлении.

— Туда, — сказала она. — К реке.

Подальше от единорога — казалось разумной идеей.

— Я думал, ты собирался подружиться, — сказал Доминик, энергично зашагав.

Я бы объяснил, что оперативная гибкость — ключ к успешной полицейской работе, но решил поберечь дыхание. Я также оставил крикетную биту и блуждающий свет позади в надежде, что это замедлит то, что преследовало нас.

— Как далеко до машины? — спросил я.

— Не знаю, — сказал Доминик. — Полмили?

Я остановился и оглянулся.

В сотне метров позади меня единорог остановился под моим блуждающим светом, чтобы погреться в его сиянии. Пока я смотрел, он поднялся на дыбы, краснеющий свет блестел на его роге, и он издал глубокий рокочущий рёв.

Ничто, что ест траву, не издаёт такого звука, решил я и припустил за остальными.

Внезапно лес слева уступил место линии деревьев, укреплённой забором из колючей проволоки, а за ней — открытому пастбищу, серебристому в лунном свете. Беверли остановилась так резко, что я чуть не врезался в неё сзади.

— Туда, — сказала она, указывая на пастбище.

Я уже собирался спросить, почему мы не можем просто продолжать идти, когда увидел, что впереди дорогу преграждает нечто. В темноте это была неясная тень, но когда она двинулась, мой мозг без труда заполнил контуры — ещё один единорог.

— О, великолепно, — сказал Доминик.

Я посмотрел назад, где блуждающий свет мигал, а наш приплясывающий дружок опустился на передние копыта, опустив голову, как бык. Я повернулся обратно к забору в поисках перелаза или ворот, или даже щели, которая не потребовала бы разрывать себя в клочья о колючую проволоку.

— Питер, — сказала Беверли — я услышал цокот копыт с обеих сторон.

— Я знаю, — сказал я, пытаясь очистить свой разум.

— Быстрее, — сказала она.

— Я знаю, — сказал я, призывая в уме форму импелло и пытаясь вспомнить formae inflectentes, которые заставят её делать то, что я хочу.

— Я серьёзно, — сказала она, и я выпустил заклинание.

Это было не красиво, но выполнило свою работу — вырвало кусок забора из колючей проволоки и отбросило его в сторону, чтобы я, Беверли и Доминик могли пробежать через разрыв.

— Фермеру это не понравится, — крикнул Доминик, когда мы пробежали мимо искореженных остатков забора.

— Пусть пришлёт мне счёт, — сказал я.

Даже в моих ботинках для ООП бежать ночью по неровной земле было трудно, и Беверли вскоре вырвалась вперёд меня и Доминика. На открытом пастбище я внезапно осознал сине-чёрную бездну неба и реку звёзд, изгибающуюся над моей головой. На дальней стороне поля я мог разглядеть размытую линию тени на фоне полуночной синевы неба — я надеялся, что это ещё одна линия забора, потому что если это был обрыв или что-то в этом роде, мы были в глубоком дерьме.

Я услышал рёв единорога позади себя и, не оглядываясь, прибавил скорости, высокая трава хлестала по лодыжкам.

— Там забор, — крикнула Беверли впереди меня.

Делать магию на бегу, даже что-то столь базовое, как вариант импелло, невероятно сложно. Найтингейл говорил, что когда он обучался, только половина его сверстников могли работать под физическим стрессом. Поэтому в Фолли на боксёрских тренировках идёт: джеб, джеб, правый, уход, апперкот, люкс, джеб, джеб, импелло.

Я отключил звук собственного дыхания и ударов ног по траве, так что в моей голове остались только стук сердца и правильные формы — а затем я повернул эту форму в замке вселенной.

Впереди я увидел, как куски тени разлетелись в стороны. Это было не идеально, но я полагал, что даже российский олимпийский судья поставит мне по крайней мере восемь баллов за интерпретацию.

Затем я понял, что за забором земля обрывалась под углом в шестьдесят градусов, к счастью, лесистым, и я спасся, намеренно врезавшись в дерево и обхватив его руками.

Беверли внезапно вскрикнула, я услышал злое фырканье прямо у моего уха и бросился в сторону. Раздался ужасный хруст, и в стволе дерева, которое я держал, появилась дыра размером с пятидесятипенсовик. Ещё одно фырканье, на этот раз паническое. Кора слетела с краёв дыры в дереве, и с треском раскололась, появилась трещина длиной в метр.

Я почувствовал запах — лошадиного пота и грубой шерсти, ощутил вес и мощь мышц под невидимой кожей. И тут, словно луна вышла из-за облака, я увидел его, очерченного серебром, — размером с ломовую лошадь, лохматого, как пони, и злого, как бык в отделе хозяйственных товаров Marks & Spencer. Его безумный чёрный глаз был устремлён на меня, пока он извивался и тянул, пытаясь освободить свой нарваловый рог из дерева.

— Питер, — голос Беверли донёсся с удивительно большого расстояния вниз по склону. — Не играй с ним — беги!

Я знаю хороший совет, когда слышу его, и наполовину сполз, наполовину съехал на заду по склону, используя деревья, чтобы не перевернуться и не сломать шею. Наверху и позади меня единорог фыркал от разочарования и топал копытами. Я был почти уверен, что он не рискнёт спускаться по такому крутому склону.

Вот где проявляется ценность всего этого происхождения от обезьян, безумно подумал я. Хрен тебе, четвероногий. Противопоставленные большие пальцы — не выходи из дома без них.

Деревья внезапно кончились, и я присоединился к Беверли и Доминику, глядя вниз на крутой склон, засаженный белыми защитными цилиндрами и покрытый кивающими цветами наперстянки. Я узнал это сразу.

— Покхаус-Вуд, — сказал я.

Девочек загнали сюда? Поэтому Николь и оставила окровавленную полоску своих капри на заборе из колючей проволоки — ей не помогла магия, расчищающая заборы. Интересно, был ли момент, когда единорог из невидимого друга превратился в ужасного хищника — момент, когда маска упала.

— Река внизу, — сказала Беверли. — Нам нужно перебраться через неё.

Учитывая траву по колено, крапиву, пружинистые кочки и неудобные ямы точно по размеру ноги, спускаться по склону с недавно посаженными саженцами было труднее, чем среди взрослых деревьев. Мы были серьёзно благодарны, когда добрались до лесозаготовительной дороги, которая пересекала склон холма по диагонали. По крайней мере, пока моя мысленная карта местности не напомнила мне, что выше по долине лесозаготовительная дорога сливалась с той, что в Школьном лесу. Круговой маршрут около километра — или менее десяти минут быстрой рысью разъярённого единорога.

Я указал на это, и когда мы повернули, чтобы бежать вниз по дороге, мы увидели их впереди.

Две фигуры, размером с ребёнка, бледные лица — бледные овалы в лунном свете, одна в зелёной футболке, другая в розовом топе.

— Ладно, — сказала Беверли. — Это странно удобно.

Я услышал цокот копыт сверху по дороге, два набора, в том, что я позже узнал как агрессивный кантер — тогда это звучало как галоп.

— Не то чтобы удобно, — сказал я.

Обычно я бы приближался к паре пропавших детей с тактом и осторожностью, действуя медленно, чтобы не усугублять возможное расстройство. Затем, медленно, я бы установил, кто они, пытаясь при этом осторожно выяснить, всё ещё ли поблизости находятся их похитители.

Однако, имея на хвосте пару тонн разъярённой сказки, мы с Домиником бросились к девочкам и без лишних церемоний подхватили их и перебросили через плечи — практически не сбавляя шага.

Беверли осталась позади, положив руку мне на спину для поддержки.

— Быстрее, — сказала она.

Я молод и в хорошей форме, но одиннадцатилетний ребёнок всё равно весит, и даже на спуске лучшее, на что я был способен, — это неуклюжая рысь. Доминик держался наравне, но по его прерывистому дыханию я мог сказать, что это ему дорого обходится.

Мы почти достигли подножия склона, но там зона посадок кончилась, и перед нами разверзлась тьма, скальная стена слева.

— Направо, направо, — крикнула Беверли сзади. — Через реку.

Я повернул направо и споткнулся, когда земля ушла из-под ног, умудрился опустить девочку, прежде чем упасть на неё, и приземлился плечом в пяти сантиметрах ледяной воды. Я услышал, как одна из девочек пронзительно вскрикнула от холода.

Рука схватила меня за воротник и рывком поставила на ноги — одной рукой — это была Беверли. Она держала другую руку вокруг талии девочки, и, когда я благополучно поднялся, она перепрыгнула через реку с ней так, словно девочка ничего не весила.

Я полез за ними следом, ноги скользили по галечному дну русла, и бросился на противоположный берег.

— Ты в порядке? — спросил Доминик, но он обращался не ко мне. Он присел на корточки перед двумя маленькими девочками и проверял, нет ли у них травм. — Можешь сделать свет? — спросил он меня, когда я присоединился к нему.

С другого берега реки донеслись топот и рёв.

— Не лучшая идея, — сказал я.

Оба единорога были среди высокой травы на дальнем берегу реки, видимые как лошадиные рефракции света и тени.

Беверли положила руку мне на плечо и шагнула вперёд, чтобы встретиться с ними лицом к лицу через то, что выглядело для меня как довольно узкая полоса мелкой воды.

— Да, — крикнула она. — Хотите их — идите и возьмите.

Саженец треснул и раскололся, когда рог длиной с мою руку вонзился в него. Копыта с силой ударили о землю в разочаровании. Но я заметил, что ни один единорог не продвинулся в реку.

— Ну давай же, — крикнула Беверли, для которой деэскалация была чем-то, что случается с другими людьми. — Намочи одно копыто — я тебя прошу.

Затем, с последним фырканьем, они развернулись и исчезли.

— Так я и думала, — сказала Беверли. — И оставайтесь на той стороне.

Доминик ругался на свой телефон, который, учитывая, сколько магии я разбрасывал прошлой ночью, не работал. Я вытащил свою рацию, включил её и протянул ему. Он позвонил в лемстерский участок, пока я присел и попытался определить, не ранена ли кто из девочек.

— Тогда тебе лучше пойти за ним, — сказал Доминик кому-то на том конце. — Потому что мы их нашли.