Лезвие

Поклонницы

имеют гордость…

Но эта гордость – ни о чём.

Кого в толпе задеть плечом,

Кому заветное исполнить —

Всё ни о чём. Когда летишь,

А знаешь: падаешь… живая,

И болью далеко от мая.

Ещё больней, когда молчишь

И помнишь… Засмолив уста.

Живая… А зачем живая?

И что, в себе запоминая,

Читаешь будто бы с листа?

То возрождаясь, то тушуясь,

Она возникла пред Тобой.

Но волосы её прибой

По скалам разметал.

Я маюсь.

Я замыкаюсь, отвлекаюсь.

Я пресмыкаюсь, Боже мой…

Глотать боюсь,

Звезды касаюсь,

На пальцах подсчитать берусь

Всю эту суть, всю эту грусть,

Всю эту исповедь и зависть

К огромным сказочным крылам,

Которые порой бывают.

Посуда бьётся…

Вечер мая.

И жизнь уходит по слогам.

Я уйду, и ни с кем не прощусь,

Никому не оставлю записки.

Только с Дальним – так мирно, по-близки —

Отлетит небывалая грусть.

И опустится в землю руда,

И расступится звёздное небо…

Ты ведь знаешь, что жизнь – не беда,

Но Беда бытие на потребу!

Я уйду, никого не прощу,

Ничего не откроет записка.

Отпусти – и тебя отпущу:

Мне ведь падать отсюда так низко…

И я не знаю: просто или сложно

Схожу с ума. И с миром – не в аду,

И с Небом я была бы осторожней…

Душа постыла – инеем бреду

По зыбкой почве тёмного рассудка

С туманами обвитой головой.

А если это просто злая шутка —

Над гробом колыбельную напой…

Помолись за меня, Божья странница…

Странным светом, как можешь лишь ты.

Мы с тобою – туманов избранницы.

Мы с тобою – адепты черты…

За чертою холодная исповедь

Остужает горящую плоть.

Мы с тобою обещаны исстари,

Но кому – не о том повелось…

Помолись за меня, суеверная,

И понятливее, чем родня.

И тебе расскажу я, наверное,

Что так рано убило меня.

Может, он – человек, я не знаю.

И не велено этого знать.

Под наплывом поющего мая

Умереть – ничего не сказать,

Как мне жаль… не себя, а другую,

Ту, что так же споёт по весне.

Но не вытравить боль ножевую

Человеку – не то что сосне.

А сегодня – я видела солнце,

И оно закатилось в глаза…

Ножевая печаль улыбнётся:

Нет, не поздно – четыре часа.

Зачем эта злая надежда,

Как будто бы злее надежд

Не создали… сонные вежды —

Под но́ги взведённых невежд!

Пусть давят и мнут сапогами.

Бессонное сердце, прости

За то, что ты больше не камень

У избранного на пути…

Я не желаю о меня споткнуться:

Я всё же камень – тёмен и горюч.

Сегодня что-то птицы остаются,

Как будто ждут кого-то из-за туч…

Меня? Но к ним

не присоединиться —

Я не умею так летать и петь.

Я просто день и белая страница:

Любые письмена могу стерпеть…

Я не могу стерпеть… я всё стерплю…

Наверное, вот это и зовётся

Всем тем, что мы расскажем журавлю,

Который стаю поведёт от солнца…

Не скоро?

Потерплю

Не потерплю

Я буду ждать всегда

Я ждать не буду

Пусть Вас хранят

Пусть яду Вам нальют —

Тогда отпустит синяя простуда…

Фанаток узнают по взгляду.

Но что же может мой сказать?

Там лишь о том, что вечность кряду

Была мне смерть – сестра и мать,

Домотерпящая сиделка,

Ладонью утешала боль.

А всё Возвышенное – мелко

Перед Луной, перед Тобой…

Ночи стали бессонны,

Темень – слишком светла.

Занавесить оконный

Ветерок не смогла…

Потолок этот белый

Так и лезет в глаза:

Там написано мелом,

Что нельзя, что нельзя…

Так не спать, так не слышать

И не ведать во тьме.

Пробираются мыши

По спине на уме…

Нельзя! Так в детстве били по рукам,

Которые за хлебом протянулись…

Я растерялась на распутье улиц,

Как в детстве.

Это детство светит Вам!

Сто лет меня учили – не дерзить,

Не научили – спрашивать дорогу…

И только Пушкин о своих тревогах

Советовал с ветрами говорить.

Что мы друг другу,

Что друг другу мы…

Что ей Селена?

Что ему́ Гекуба?

И только снова пересохли губы

От этой выси и от этой тьмы.

Путают адресатов:

Пишут не тем, кому

Пишут. Сменяют даты…

Это – урон уму,

Памяти и растратам

И послезимья дрожь.

Пишут. Но что: пока ты

В сердце своём поймёшь…

Ещё одна душа попалась в сети —

Рыбак премудрый вытянул на берег.

Какое солнце, и какие дети!

Какие книги! Если темень светит…

Я снов не вижу!

Не об этом слово.

И не об этом дело Рыболова.

Зачем мне сны, когда бессонны ночи,

Когда бессильны нити многоточий.

Как бусины, на нити точки нижут…

Зачем так часто я бывала книжной?

Зачем мне буквы заменяли речи,

Зачем скитались призраки наречий?

Зачем теперь в песке хватаю воздух?

Как будто поздно.

Поздно. Звёздно. Поздно…

Воображая что-то, улыбаюсь

Самой себе: я зарыдать боюсь!

Куда-то мир уходит – ну и пусть

Нисколько перед ним не преклоняюсь.

А поклоняюсь древнему божку.

Он просто – вещь, он вырезан из кости.

Но почему-то дремлет начеку,

Как на чужую смотрит,

Как на гостью.

Передайте, птицы, что я сгорела,

Что душа уже далеко от тела.

Всё равно – кому, всё равно – о ком!

Передайте, птицы, что мне легко.

Что лишь с добрым пламенем улетаю,

Что уже нашла и прибилась к стае,

Что крыло немножечко поджило,

И не так уж больно, не так светло…

Облака не могут заклать светило.

Что не так уж было всё то, что было.

Что исчез куда-то земной простор…

И что дата в камне – не приговор…

Передайте, птицы…

Заснуть – недостижимая мечта!

Недостижимей Вас, недостижимей

Всего, что в деревах и камне живо.

Не красота спасёт, а простота

(Бывающая, правда, и святой,

Кидающей в огонь еловый хворост).

Когда засну – то позабуду голос

И буду отрешённой и простой…

Сломаюсь, надломлюсь, как ветка,

И до конца не буду знать,

Что это кто-то путь отметил

Туда, где пролегает гать,

Где гладь озёр, где дум туманы

И елей тёмный разговор.

А что до этой глупой раны:

Так хорошо, что не в костёр.

Я вспомню Вас, и потекут

Стихи кровавыми комками…

Гори, звезда, над облаками!

Луною не затмить строку!

Но можно северной звездой

Затмить всё то, что было нужно.

Я и вчера была недужна,

Сегодня – каменной плитой

Болеет грудь, принять желая

Плиту и землю на себя.

Гори, звезда моя родная,

Над гробом у́мершей, любя…

Это – регресс в бесконечность!

Темень – чужая душа.

Чуткие души невстречны

И ничего не решат.

В чьих я блуждаю потёмках,

Не объяснить потолку.

Знаю: что рвётся, то тонко.

Струнность во мне начеку.

Я не знаю, что значит милость.

Вы о чём говорите, сударь?

Я не сплю. Но сегодня снилось,

Что смертельна моя простуда…

Это часто мне снится, просто

Я не верю ни в сны, ни в вещи,

Но охлёстывает мне плечи,

Если вспомнится вид погоста.

Я стараюсь помочь, чем можно,

Тем, кому это можно, сударь.

Перепиской неосторожной —

Не поможешь… Я всё забуду…

Забыть лицо… и голос позабыть —

Так многие, наверное, мечтают

Из тех, кто любит… Но как раз любить

Мне что-то под виском не позволяет.

Причудливое что-то… Не пойму:

То рококо, то вычурность барокко.

Не любят те, кто жил под властью рока

И поклонялся книжному письму.

Зачем забыть? Попробуй-ка, ответь,

Берёза и ольха, Луна и Солнце…

Я не могу на лезвие смотреть:

Мне по нему пройти ещё придётся.

Мне будет не хватать в пустой квартире

Тебя, меня… особенно меня!

Не существую в этом дивном мире,

Я затерялась. Окнами маня,

Стоит квартира – анфилады комнат,

Пустых, простых, бездомных квадратур.

Уходит мама… ничего не вспомню

И не забуду. Окнами пройду.

О том, что было – не скажу.

Всё потому, что словно чуждо…

Всё потому, что я хожу

С какой-то пропастью ненужной

В груди – там пели соловьи,

Теперь – одно молчанье камня,

Орфею внемлющего… чьи

Теперь стихи откроют ставни?

Есть почта… которой довериться можно

Лишь так осторожно, как только сумеешь.

Есть почта (не все о ней знают) —

Надёжней письма и имейла,

Надёжнее крыл голубиных…

Есть почта такая…

Но лучше не знать и не ведать —

Ведь чем обернётся

Простая записка по почте Всевышней?

Мне страшно…

И что нам вернётся?

Теряем порой

осторожность…

И так под ногами колеблется почва земная.

И всё-таки, днём или ночью порой засыпая,

Порой вспоминаешь,

Порой наважденьем:

Есть почта…

От этой почты нужно Вас беречь!

Меня уже беречь, пожалуй, поздно:

Привыкла к холодам небесных встреч,

Забыла, что бывает пульс венозный,

Что в плане – телефонный разговор,

На связи – деловые обсужденья…

Забыла, что под окнами растенья,

Забыла, что должна писать разбор…

Но кто-то должен будет дальше жить —

И пусть не будет призванность жестокой!

(Она бывает.) Почему от рока

Не упасти Вас? Нить не сохранить?

Тянутся ночи, и колются взгляды:

Больше не знаю, зима или лето.

Милый аптекарь, продайте мне яду —

Я отравлюсь на могиле Джульетты!

Факел чадит… и осклизлы ступени,

Тени от факела пляшут в балете.

Будет ли вынут клинок – или канет —

Я подойду, я приближусь к Джульетте.

Как хороша… И не дышит, не дышит

(Это поэт объяснил мне однажды).

Тени от факела мрамор колышут…

Будь же спасённа, уме́ршая дважды!

Я не должна печальной быть.

Но чья печаль меня скрутила —

Как не моя… дышать не в силах.

Звезда, способная убить —

Вот что, быть может, светит мне,

Как из старинного романса!

Квартира глохнет в тишине

А по карнизам бьются стансы…

Роняются сердца… куда – не знаю.

Из чьих-то крепких рук роняются сердца.

И виснут в бездне, и стремятся в стаи.

И нет пути домой начала и конца…

Когда сердца поют, то это можно слушать

Лишь в тишине, когда берёт наклон.

Спасибо за просвеченную душу,

За пальцы, отрезвлённые стеклом!

В истории болезни не сочтут,

Что, кроме тела, что-то было, кроме…

Клиническую смерть ещё вплетут,

Так и запишут в медицинском томе.

Записывать мы любим, не в пример

Культурам, не оставившим и знака.

Но слишком тленна бренная бумага

И хорошо горит она теперь!

В глаза – как будто белладонной:

Опять зрачки во всё лицо.

Какой холодный и наклонный

Зеркальный вид – залит свинцом.

И непреклонный – всё покажет:

Глухую иссаднённость рук

И этот медленный испуг,

Который онеменьем вяжет…

Всё, хватит! Больше не могу

Гадать у зеркала о дальнем.

Его ответам беспечальным

Не внять… ни другу, ни врагу.

Ответы внятны… почему…

Но лишь за гранями рассудка.

Прости – я лучше не пойму…

Я лучше утро встречу шуткой.

Я лучше маму насмешу

И испугаю видом смеха,

Создам для зеркала помеху.

Всё это как-нибудь решу…

А после – долго так сидеть,

О всём содеянном жалея…

И смыслы – словно в галерею —

Придут на статую глядеть…

У тебя малыш болеет,

И не до моих печалей,

Не до писем – я жалею

Малыша, тебя… Вначале —

Малыша… Лелей, будь рядом —

Я тебя собой не трону,

Даже словом, даже взглядом,

А не то что этим стоном.

Всё потом! Баюкай чадо.

Пусть спадёт температура.

Знаешь – всё идёт, как надо…

Слышишь – будет дождь над Тулой…