Линдт и Шпрюнгли

Рудольф

Было начало мая, липы только начали распускаться, нежно-зеленый дымок окутывал дома. Рудольф мчался из школы домой, несся со всех ног, будто за ним гнались черти. Сегодня ему было не до прогулок. Обычно он делал крюк, спускался на Солнечную набережную поглазеть на Лиммат, на лодочников, как они по узким сходням – в Цюрихе такие узкие длинные деревянные настилы звались вайдлингами – перекатывали на берег бочки, спускали ящики, солому и мешки. Обычно он задерживался на набережной часами, там никогда не бывает скучно. Но сегодня – скорее домой! Пара уток пролетела над рекой – он проводил их взглядом. Пока птицы планировали свое приземление на другом берегу, он уже шмыгнул в переулок Маркт-гассе и распахнул дверь в кондитерскую Фогелей, да так, что колокольчик на входе зашелся звоном. В кондитерской была лишь Берта – круглолицая, румяная, с маленькими ручками, едва ли больше, чем у самого Руди, однако же вдвое пухлее. Берта раскладывала цюрихские сладости на поднос из белого фарфора с золотой каемкой.

– Приветик, Руди, ты что, прогулял последний урок сегодня? – заговорила Берта. – Ты обычно никогда так не торопишься домой.

Вот же досада! Только не подать виду! Вместо Берты, раскладывавшей конфеты, Рудольф надеялся наконец снова увидеть в магазине мать. Он уже ухватился за ручку задней двери, когда Берта снова его окликнула:

– Она поправится, вот увидишь. Скоро поднимется, и все будет по-старому. Ты уж ей только помоги там.

Рудольф юркнул через внутренний двор и взлетел по лестнице в квартиру. А вот в последнее время он матери помогал? С тех пор как она заболела, он всякий день терзается этим вопросом. Ничего не приходило в голову, наоборот – он каждый день задерживался в школе. Может, мать из-за этого так переживала, что заболела? Но она же никогда его не ругала. Отец – тот да. А мать – она никогда.

В кухне стояла кастрюля с остатками супа, на столе – два ломтя хлеба. Но Рудольф был вовсе не голоден. Он осторожно отворил дверь в спальню, впрочем, она и так была приоткрыта. Лицо матери белело среди подушек, почти такого же цвета, и прозрачное, словно тонкая бумага. Видно было, как кровь бежит по венкам. Капли пота на лбу, глаза закрыты, только веки дрожат, будто она знает: в комнате кто-то есть. Склянка с тимьяновой микстурой на ночном столике – пуста. Рудольф открыл шкаф, где мать хранила травяные экстракты собственного приготовления, а там ни одной полной склянки. Дверца скрипнула, когда Рудольф закрывал шкаф. Мальчик испуганно вздрогнул, но мать не проснулась. Только дышала с тихим свистом. Когда же она наконец поправится? Вот бы скорее уже, скорее бы снова подавала ему обед, грела ему суп и слушала обо всем, что произошло с сыном в школе и по пути домой. А он ведь видел серебристых цапель в городском старинном рву – те отыскивали себе среди водорослей лягушек пожирнее и вылавливали свою добычу длинным острым клювом. А на реке один лодочник так перегрузил свою лодку, что вода пошла через край. Они выбросили ящик на берег, а тот раскололся, из него выскочила свинья в коричневых пятнах и с порванным ухом, она с визгом помчалась в сторону Вердмюле. И кому же теперь все это рассказать? Получается, как будто впустую живет ребенок. Никому же не интересно, всем плевать, с тех пор как мать болеет. Отец в пекарне. Брат Давид – на стройке на набережной Зиля, а Берте этой Рудольф вообще ничего не хотел рассказывать. Получается, только матери – больше некому.

Рудольф похлебал ложкой остывший суп, откусил хлеба. Побежал в свою комнатку, достал из-под кровати жестяную коробочку, похожую на мыльницу, сдул пыль с крышки и положил жестянку в карман. Прежде чем выйти из дома, еще раз заглянул к матери. Она спала, дышала по-прежнему не то хрипло, не то со свистом, теперь чуть тише, но сына этот звук очень тревожил. Он сбежал по лестнице и пересек внутренний двор, зашел в магазин через задний вход, поздоровался с госпожой редакторшей Хуртер, что болтала с Бертой, пока та заворачивала в бумагу четыре кусочка кремового торта и упаковывала щедрую пригоршню ореховых рогаликов и свежих вафельных трубочек с кремом.

– Поел уже, Руди? – крикнула ему вслед Берта. – Куда пошел-то?

– Надо кое-что купить для мамы, – бросил в ответ Рудольф и захлопнул за собой дверь.

Всего-то – перейти на другую сторону переулка, только вот лучше, чтобы никто его не заметил. А потому – сначала вверх по переулку до другого – Мюнстер-гассе, и через Кребс-гассе снова вниз.

Мальчик вошел в аптеку «Слон» со двора и тут же почувствовал в носу тот особый запах старого дерева и сушеных трав, что хранились в аккуратно подписанных выдвижных ящичках стенных шкафов и в коричневых глазурованных керамических баночках с крышками. Аптека хоть и звалась «Слоном», но над прилавком висели: справа – здоровая, бурая в крапинку щука, а слева – чучело крокодила, немногим больше щуки, только зубов побольше, конечно. Аптекарь Флюкигер с рецептом в руке стоял на приставной лесенке и искал что-то в одном из ящичков.

– Приветствую, мастер Флюкигер, – заговорил Рудольф.

Аптекарь сдвинул круглые очки на кончик носа и поверх стекол оглядел мальчика.

– Да это же младший Шпрюнгли! Что привело тебя сюда? Ты не заболел?

– Нет, мама болеет, – отвечал Рудольф, – у нее тимьяновая микстура кончилась, а ей надо, чтоб кашель лечить.

Аптекарь спустился с лесенки, крокодил закачался из стороны в сторону. Крокодил – не рыба, а плавает хорошо, объяснил как-то раз мастер Флюкигер, когда Рудольф приходил сюда с матерью. Мальчик был тогда маленький и долго потом сидел на берегу Лиммата и высматривал крокодилов в реке. Старший брат потом еще подсмеивался. Отговорки, мол, все это, просто Рудольф боится воды.

– Кашляет маменька, говоришь? Давно? – спросил аптекарь.

– Две недели уже. Она все время спит, и вся такая белая, и дышит с таким странным звуком.

– Температура есть? Лоб горячий, когда трогаешь?

– Не знаю… Отец говорит, жар спал, но мама слаба и не встает.

Аптекарь принес из подсобки большую бурую бутыль, процедил микстуру через мелкое сито и перелил в склянку поменьше.

– Слаба, значит, хм? Вероятно, надорвалась. У доброй женщины столько забот: магазин, хозяйство, вот и вы, дети. Мало ей своих тревог, так она еще и соседям умудряется помогать, чуть что у кого стрясется – бегут к ней. Матушка твоя – сущий ангел и в лечебных травах разбирается не хуже меня.

Аптекарь обтер склянку мягкой тряпицей.

Рудольф достал жестяную коробочку из кармана брюк и поставил на прилавок.

– Погоди-ка, слаба мать, говоришь? – Аптекарь подошел к столику, на котором стояла большая ступка из латуни, и поманил Рудольфа. – Гляди, у меня тут как раз эксперимент.

Мальчик не доставал до края прибора и не мог заглянуть внутрь, потому фармацевт подвинул для него стремянку. Рудольф забрался на ступеньку и увидел в ступе коричневый порошок. Пах он как-то чуднó, горьковато.

– Что это за лекарство? – поинтересовался парнишка.

– Какао, – объяснил Флюкигер, – добывают из жареных какао-бобов. Я тут с ним опыты провожу. Перетираю его совсем мелко в ступке, добавляю сахара, снова перетираю все вместе, а затем замешиваю с горячей водой. Вкусно получается, поначалу непривычно, своеобразно так, но потом привыкаешь.

– И оно может снова поставить маму на ноги? – уточнил Рудольф.

Аптекарь кивнул:

– Только с водой больно уж жидко получается. Понимаешь?

– Ага. А нельзя просто так есть этот порошок ложкой?

– Можно, – согласился аптекарь, – но это невкусно и вызывает сильный кашель. Я пробовал.

Он позвал Рудольфа в подсобное помещение. Здесь аптекарь готовил лекарства, смешивал мази и извлекал экстракты из целебных растений. Над очагом в тигле кипела жидкость. Рудольф узнал этот горький запах – судя по всему, полыни: мать заваривала ее вместе с чаем, если у кого-то были судороги или вздутие живота. Аптекарь снял с огня кастрюльку и поставил на тигель, в котором было вроде как масло, только пахло совсем иначе. Он зачерпнул из ступки немного какао-сахарной смеси, добавил чуть-чуть расплавленной масляной массы и быстро перемешал все деревянной лопаткой. Затем он выдавил комковатую массу в деревянную форму.

– Смотри, вот эти уже остыли. – Фармацевт вытряхнул из формы кружок из какао, разломил и дал попробовать Рудольфу.

Все равно горький какой-то, хоть и с сахаром. И когда откусываешь, на языке какие-то крошки, будто песок.

– Что скажешь? – осведомился аптекарь.

– Ну, – задумался Рудольф, – для выпечки слишком несладко и как будто с песком.

Все-таки Рудольф – сын кондитера.

– А как лекарство?

– Для лекарства сойдет. Все лучше, чем полынь, ее только когда живот скрутит и можно пить.

– Я смотрю, ты успел кое-чему научиться и у отца, и у матери, – ухмыльнулся Флюкигер.

– Но если вы лепите эти талеры из какао, стало быть, это лекарство. От чего оно?

– От слабости и утомления. Возвращают силы и желание жить. Да еще и вкусные.

– Тогда я беру все ваши талеры, все, что есть. Вылечу маму, и она будет снова полна сил.

– Ишь ты, шустрый, для этого нужно много настоящих талеров. Какао стоит дорого, а мое лекарство на какао-масле – весьма затратное и кропотливое изделие. Боюсь, в одиночку никто себе такого позволить не может. Да и я еще не слишком доволен результатом. Грубо и как будто песок на зубах.

– Но маме же это поможет.

Как же так! Зачем было все это тут показывать, давать попробовать, а потом отпускать с пустыми руками! А мать так и будет болеть! Рудольф сглотнул. Открыл свою коробочку и высыпал на прилавок все ее содержимое. Самым ценным в этой кучке были две монетки по двадцать сантимов каждая, остальное – совсем мелочь. Рудольф заметил сочувственный взгляд аптекаря и закусил губу. Флюкигер вздохнул:

– Повезло тебе, что моей Гертруды нет сегодня в аптеке, уж она бы меня отругала.

Он взял две двадцатки, остальное не тронул. Поставил на прилавок склянку с тимьяновой микстурой и завернул в бумагу два шоколадных талера.

– Бери скорее. Гертруда вот-вот вернется. Матушке поклон! Надеюсь вскорости увидеть ее снова здоровой в переулке и в кондитерской.

Рудольф засопел, сгреб склянку с микстурой, талеры и свою жестяную коробочку.

– Ну, будь здоров! Заходи как-нибудь, расскажешь, как подействовали мои талеры, – попрощался аптекарь.

Рудольф кивнул. Ухватился за ручку двери, выдавил из себя «спасибо», а в Кребс-гассе украдкой утер слезу. Ничего себе, какие дорогие эти шоколадные талеры! И эта масса – кто же так смешивает? До сих пор как будто песку полон рот. Если бы за дело взялся его отец, уж он-то перемешал бы эту массу как следует, да она бы сама в форму укладывалась. Добавил бы еще пару специй, чтобы жевать было приятно. Папенька бы точно что-нибудь придумал. У древних мексиканцев, говорит мастер Флюкигер, шоколад был напитком царей и жрецов. А вот в Цюрихе нет никаких царей, да и жрецы, то есть священники, какие-то не такие. Зато в Цюрихе есть крупные фабриканты, а у них есть прядильные и ткацкие фабрики, и денег – целая куча, так во всяком случае утверждает друг, Хайни. Вот это было бы дело!

Катарина

Вот уже дважды маменька заходила в горницу и шепотом сообщала Катарине, что к вечеру точно быть грозе. Катарина слушала, но ничего не отвечала. Оба деревянных молоточка прыгали по поперечно натянутым струнам трапециевидных цимбал, словно пьеса играла сама собой, совершенно без участия Катарины. На самом деле Катарина знала эту музыку наизусть, только в одном месте иногда сбивалась или немного фальшивила. Никто не замечает, но отец-то знает. Так что лучше подучить еще, от греха подальше.

– Гроза? Правда? – наконец отозвалась дочь. – Но сегодня так тепло, ни ветерка. Откуда же взяться вдруг грозе?

Мать порой и вправду будто чуяла, как трава растет. И всегда тревожилась, прежде всего о муже и о дочери. Гроза? Сегодня? Ни облачка на небе.

– Вот увидишь, будет гроза.

– Да с чего ты взяла-то? Почему именно теперь? – Катарина сердито сжала в ладонях палочки.

– Вот я чую. Неспокойно мне.

– Ах! – Катарина отмахнулась и принялась снова барабанить палочками по струнам, все быстрее и быстрее.

Но мать не отставала.

– Катрина, будь добра. Кто знает, сколько отцу сидеть там на башне во время грозы. Отнеси ему еды, он ведь почти ничего с собой не взял.

Ах вот оно что!

– Но мне нужно песню до воскресенья выучить, отец же иначе скандалить станет, стоит мне только ошибиться.

– Успеешь еще, выучишь, детка. Поторопись, вернешься до грозы. Поспеши и захвати курточку.

– Куртку? В такую жару?

Ох уж маменька с этими ее предчувствиями! Право, это уж слишком. А впрочем, сегодня что-то особенно тяжко шла музыка, совсем не выходило собраться. Все оттого, что Катарина все думала о нем. О студенте. Вот уже два года она служит в швейной мастерской Висс, сперва была просто помощницей, а с недавних пор стала подмастерьем. А сегодня вечером, после работы, когда она вышла из ателье на Ноймаркт и повернула в переулок, он с ней заговорил. У нее с передника соскользнула подушечка для иголок, шелковый шнурок развязался, а студент подушечку поднял и отдал Катарине. И не просто так, а с поклоном.

– Неужели барышня и сама такая же колючая, как чертополох, вышитый на ее подушечке для иголок? – смущенно осведомился студент, краснея ушами.

Катарина с легким книксом взяла игольницу и снова привязала ее шелковым шнурком к переднику. Знала бы она заранее, что встретится нынче с молодым человеком, оставила бы передник в ателье, не пришлось бы теперь смущаться. Худенький паренек в узких полосатых брюках и приталенном сюртуке снова приподнял свой уже не новый цилиндр.

– Соломон Фер, – представился юноша, – студент-юрист.

Голос у него был такой же тонкий, как и его ноги.

– Катарина Амманн, – улыбнулась девушка, – меня все зовут Катриной.

– А здесь чем занимаетесь? – Студент кивнул на фасад здания.

– Учусь у госпожи Висс в швейной мастерской.

А после она сказала, что ей пора домой, где ее уже ждет маменька.

– Прощайте! – И она убежала, на поясе у нее подпрыгивала подушечка для иголок.

Только повернув в Шпигель-гассе у Дома-на-правой-стороне [2], она остановилась и быстро оглянулась. Студент остался позади, глядел ей вслед. Катарина хотела уже было поднять руку и помахать ему, но решила, что так негоже. Она бы задержалась у витрин магазинов в Шпигель-гассе, но сегодня сердце у нее слишком стучало. Она побежала вверх по переулку и примчалась домой много раньше обычного. И совершенно запыхавшись.

Рудольф

Рудольф промчался по Кребс-гассе вверх, тут же спустился по Маркт-гассе, распахнул дверь кондитерской Фогелей, так, что колокольчики заголосили, будто на пожаре, поздоровался с покупательницами, что слетелись сюда душевно поболтать после обеда. Госпожа Фогель тоже была здесь. Ей и ее мужу принадлежал дом номер пять по переулку Маркт-гассе и эта кондитерская, где отец Рудольфа служил подмастерьем.

– Как здоровье твоей матушки, Руди? – осведомилась госпожа Фогель.

– Вот, лекарство несу, – отозвался Рудольф и вынул из кармана склянку с микстурой.

О талерах – ни слова. Это тайна – его и господина аптекаря.

Рудольф, как всегда, перепрыгивал через две ступеньки, крепко сжимая в кармане склянку, чтобы не выпала и не разбилась. Стоило ему открыть дверь в квартиру, он уже понял: что-то изменилось. С улицы доносились тихие звуки. Рудольф прислушался. Усталый стук копыт в соседнем переулке, во дворе рядом хозяйка или горничная выбивала ковер, а подальше вверх по холму по дороге на Ноймаркт крутился точильный камень, кто-то точил ножи и ножницы. Все это можно было расслышать, только если в комнате матери открыто окно. Может, даже она сама открыла. Рудольф просунул голову в дверь – мать лежала в кровати, но не спала, окно и вправду было приоткрыто. Она увидала сына и улыбнулась.

– Мам, я тебе лекарство из аптеки принес. – Мальчик поставил коричневую склянку на столик у кровати.

– Мастер Флюкигер записал на наш счет? – Мать протянула сыну руку.

– Я заплатил, – отвечал он, – из моей копилки.

Достал из кармана маленький сверток, развернул, отломил кусочек шоколадного талера и поднес матери к губам.

– Что это?

– Лекарство. Попробуй.

Она открыла рот, сын положил ей кусочек на язык. Мать осторожно пожевала.

– Ух ты, вкусное лекарство, – объявила она, – не то что мой экстракт тимьяна. И меня оно вылечит?

– Обязательно, – заверил Рудольф, – аптекарь обещал. Тимьян помогает от кашля, а вот этот талер возвращает силы и радость жизни.

– Так говорит Флюкигер?

– Ты ему разве не веришь?

– Верю, верю. Он же изучал медицину в университете, экзамен сдавал, диплом имеет. Раз он сказал – значит, правда. А как зовется это лекарство?

– Шоколад, так сказал мастер Флюкигер.

– Шоколад, и не напиток, а еда, – пробормотала мать, – для меня? Я же не принцесса, Руди, я всего лишь жена кондитера.

– Ты моя мама, – Рудольф вздернул нос, – и ты должна выздороветь.

Мать погладила сына по руке.

– Ты меня вылечишь, малыш. Кажется, новое средство уже действует. Но все-таки лучше не сразу.

Рудольф удивленно поглядел на мать. Она что – и дальше собирается болеть, лежа в кровати?

– Просто я хочу еще кусочек! – Мать ущипнула сына за щеку.

А пальцы у нее и вправду снова сильные. Сын потер щеку и ухмыльнулся.

Наконец, мать задала вопрос, которого сын столько дней дожидался:

– Как сегодня дела в школе?

И Рудольф рассказал матери, как раскололся ящик на набережной, как из него с хрюканьем и визгом выпрыгнула свинья и умчалась прочь.

– Да ладно! – не поверила мать. – Сам на ходу все выдумал!

– Нет! Клянусь, все так и было!

– И чего только ни случается с тобой по дороге из школы! Понятно теперь, почему ты всегда так долго идешь домой. Идти-то всего ничего. Супчику можешь подогреть? Что-то я проголодалась.

– Я тоже.

И Рудольф молнией метнулся в кухню и поставил горшок на плиту. Аппетит! Добрый знак!

Когда мальчик с тарелкой супа и куском хлеба поднялся к матери в спальню, первый талер уже был съеден.

– Остановиться не могу! – заметила мать. – Может, это и не лекарство, но настроение поднимает.

Рудольф аккуратно держал тарелку, чтобы мать поела супу.

– Этот шоколад из аптеки «Слон» наверняка чудовищно дорогой, так ведь? – спросила мать.

– Вот вырасту – сам научусь такой делать, – отвечал Рудольф.

– Хочешь стать аптекарем? До сих пор я думала, ты пойдешь в учение к отцу и тоже станешь кондитером.

– Разумеется, – кивнул Рудольф, – но шоколад-то ведь тоже сладкий. А в сладостях-то мы смыслим больше, чем аптекарь Флюкигер.

– Мы? – переспросила мать.

– Я и папа.

– А он знает о твоих планах?

– Нет еще, – признался Рудольф.

– Ну, еще пару лет тебе учиться в школе, потом поступишь в учение к отцу. А дальше – у тебя уже есть планы. А вот, Руди, если папа не станет заниматься шоколадом? Что будешь делать?

Рудольф наклонил тарелку, чтобы мать доела суп:

– Тогда буду делать шоколад сам, один. Вот увидишь!

Катарина

Двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть. Глаза Катарины скоро привыкли к сумраку в башне. Душно, стены сырые, будто вспотевшие. До первой площадки – двадцать семь ступеней, не двадцать шесть. Опять она ошиблась. Отец всегда говорил: соберись и считай, а то ветер в голове. Но теперь-то у нее в руках горшок с едой, за ним бы уследить. И вообще, когда больше двадцати – как-то оно не очень. За четыре года, что Катарина ходила в школу, она так и не освоила счет как следует. А ведь училась и летом, и зимой. Не то что дети фабрикантов, городские эти, они только в воскресную школу ходили, а крестьянские – те только зимой учатся. Летом-то в полях надо работать и на скотном дворе полно дел. Катарину отец учил считать. Да и писать она училась там, в башне наверху, в каморке смотрителя, в школе для этого времени было маловато. Ну, научишься худо-бедно читать, имя свое нацарапать сможешь – и хорошо, хватит. Так учитель всегда и говорил. Ну, кому письма-то писать? Всякое христианское дитя должно уметь прочесть Библию, а прочих книг учитель, кажется, и не знал вовсе. Зато тут, в башне, в комнатке отца, имелись книжки, благочестивые и не очень, если полистать. Это ведь всегда что-то особенное – открывать один из толстых кожаных переплетов и, шурша, переворачивать первые страницы, форзацы, как называл их отец, на которых еще мало что написано, и добраться до начала истории. «Я бережно собрал все, что мне удалось разузнать об истории бедного Вертера, и думаю, что Вы будете мне за это признательны. Вы проникнитесь любовью и уважением к его уму и сердцу и прольете слезы над его участью» [3]. Эти две длинные фразы Катарина читала так часто, что уже могла произнести наизусть про себя. Сорок семь, сорок восемь, сорок девять. На следующем абзаце вдруг откуда-то взялись две лишние ступени, и Катарина бросила считать.

Всей книги Гёте Катарина до сих пор не прочла. Если уж первые фразы такие длинные и замысловатые, то уж всю книгу ей, вероятно, и вовсе не осилить. Но ужасно хотелось когда-нибудь узнать, что там стряслось с этим беднягой Вертером.

В куртке стало жарко, заставила же маменька напялить. Катарина поставила горшок, сняла куртку и перебросила через руку. Девушка добралась до звонницы, отсюда звучали пять колоколов церкви Святого Петра. А перед звонницей, этажом выше – башенные часы, целый часовой зал. Господин Хюттингер, часовых дел мастер, несколько раз в день забирался сюда, чтобы перевести часовой механизм с помощью полиспаста.

Часы Святого Петра в городе самые важные. На них равнялись все часы в городе. Отец говорил, циферблат башни Святого Петра – самый большой в мире. Больше восьми метров вдоль и поперек. Если сложить вместе часовую и минутную стрелку, получится в длину целое пастбище на берегу Лиммата, больше десяти метров. Когда Катарина пошла в школу, отец померил дочку складной линейкой и объявил:

– Ты теперь ростом с одну из римских цифр на часах Святого Петра.

После звонницы и часов Катарина миновала пять колоколов, из них самый большой – поминальный, а самый маленький – крестильный. На высоте сорока метров – наконец-то комната смотрителя. Каменная кладка здесь закончилась. Надстроенный шпиль башни был покрыт деревянной дранкой из Энгадина. И там, в каморке под самой крышей, служил отец, пожарный смотритель башни Святого Петра, сколько Катарина себя помнила.

Как раз с тех пор, как она появилась на свет, он начал свою службу. Здесь у папеньки стояли кровать, стол, стул, висела полка с книгами. Но самое главное – это пожарный рог, которым смотритель подавал сигнал, если видел где-то пожар, и красный флаг, чтобы указывать из четырех окон – где горит. Ночью вместо флага сигнал подавался красным фонарем.

Отец, как всегда, узнал дочь по шагам и прерывистому дыханию. Дочка прежде редко тут бывала. Раньше отца навещала сама мать, но с недавних пор все чаще отправляла к отцу Катарину.

– Катрина, ты зачем здесь? У меня все есть.

Отец, как всегда, носил темные кожаные штаны до колен, льняную рубашку, светлые чулки и замшевые башмаки. По выходным он повязывал на шею красный платок и превращался в музыканта. Здесь же, на башне, он нес свою службу пожарного смотрителя города, и каждые четверть часа, в сопровождении колокольного звона, совершал обход, открывал все четыре окна на башне и обозревал город и окрестности. Чуть что подозрительное – глядел в подзорную трубу. А между делом строгал, пилил, точил, мастерил.

– Мама говорит, сегодня будет гроза. – При этих словах Катарина закашлялась.

– Сегодня? Так и сказала? – Каспар Амманн выглянул в окно, в сторону обеих башен Гроссмюнстера.

Небо ясное, синее. Он перешел к другому окну, что смотрело на Альбис. С той стороны – несколько мирных облачков над горной грядой, выходившей одним концом – горой Утлиберг – к городу.

– Опять она слышит, как мухи кашляют, наша Бабетта, – проворчал пожарный и вернулся к столу.

Он полировал льняным лоскутом корпус новых цимбал, вот как раз песчаная крошка рядом. И лоскуты для полировки, и инструменты отец изготавливал сам. Но вот этот запах – костный клей, которым он склеивал части инструментов, – его Катарина совсем не выносила. А потому отворила скорей окно.

Маленький инструмент получится, тот, над которым отец нынче трудится, всего одно отверстие для звука. Теперь отец приклеит распорку и натянет струны, всегда по три на каждый хор.

– Скоро сможешь на нем играть, – кивнул отец.

Катарина всегда первой пробовала новые инструменты. Пока ее молоточки бегали по струнам, отец внимательно следил – чисто ли звучит, не фальшивят ли струны. И ведь всякую мелочь подмечал, стоило только Катарине немного сбиться, неуверенно ударить по струне или недостаточно чисто взять тон. Только она и сама все слышала, не хуже отца, тут и говорить-то нечего.

– Что новенького в швейной мастерской Висс? – поинтересовался отец.

– Ничего особенного, – отвечала дочь.

Мастер открыл крышку горшка, опустил палец в суп и облизал его.

– М‐м-м, ячменный суп твоей матери всегда удается.

Отец достал ложку из ящика стола и стал есть суп. Дочь смотрела. Рассказать, не рассказать? Отчего же нет? Папеньке всегда все можно рассказать. Так всегда и было. А ей все-таки уже минуло четырнадцать.

– Я сегодня познакомилась с одним молодым человеком, – проговорила Катарина, – на Ноймаркт. Со студентом.

– Со студентом? Так, так. – Папенька продолжал хлебать суп, будто ничего такого и не произошло, даже не взглянул на дочку. – И что? Понравился он тебе?

Катарина покраснела и глотнула воды. Так и видела теперь перед собой – юноша в полосатых брюках и узком сюртуке, вертит в руках потертый цилиндр.

– Он худенький такой, и уши у него красные, – отвечала дочь, – и цилиндр такой уже старенький.

– Ага, стало быть, тощий как жердь, с голоду отощал, – пожарный смотритель хлебнул супа, – даже шляпы приличной позволить себе не может. Значит, не подойдет он тебе, коли сам себя не может прокормить.

– Отец! – возмутилась Катарина. – Он всего лишь подобрал мою игольницу, я ее обронила. А ты так рассуждаешь, будто он ко мне посватался!

– Только этого не хватало, – заявил Каспар Амманн. – Моя прекрасная дочь – и с голодранцем. Как бродяга какая, так иные говорят.

– Да и пусть говорят, завидуют просто!

Колокол под ними прогудел четверть нового часа. Отец пошел проверять южную сторону из окна, а дочь – как-то само собой получилось – выглянула в северное. Небо вдруг потемнело, стало почти черным. И впрямь теперь над Лимматом клубились плотные серые тучи. Над серединой реки сверкнула молния, ударила прямо в остров.

– Папа, – крикнула Катарина, не выпуская из пальцев оконную раму, – на Бумажном острове ударила молния!

Отец одним махом оказался возле нее. Господи, только бы Крытый мост, что ведет на Бумажный остров, не загорелся, он ведь деревянный. Судя по всему, молния ударила в одну из мельниц. Отец из пожарного горна оповестил уже отдыхающий город об опасности. Цюрихцы как раз сели ужинать. Катарина махала флагом, отец зажег красный фонарь. Бумажный остров со всех сторон окружен водой. Если что, огонь не сразу перекинется на город. Скорей, пожарная бригада – на выезд, только бы не допустить самого дурного.

– Мать, стало быть, права была, – крикнул отец, – хорошо, что тебя прислала! Беги со всех ног к начальнику пожарной службы в Штеген-гассе. Ты же знаешь дорогу?

Катарина кивнула и помчалась. В колокольном зале услыхала, как отец наверху снова трубит в рог. По площади перед Святым Петром уже бежали люди.

– Пожар! – крикнула Катарина. – Пожар!

И понеслась к дому брандмейстера.

Рудольф

Озеро в это утро было каким-то иным. Солнце только всходило, над восточным берегом засветилась узкая полоска неба, голубая, как незабудки. Над ним тянулась череда облаков нежно-розового цвета, как рыбацкая сеть, раскинутая на берегу.

Пока подмастерья и помощники кондитерской Фогелей, среди них – и отец Рудольфа, сносили вниз к озеру свои торты, тщательно упакованные в коробки, непременно по двое на деревянных носилках, Рудольф изумленно застыл на месте и разглядывал небо.

– Гляди-ка, Давид, паренек-то у тебя мечтатель растет, замер, совсем как в церкви по воскресеньям, – крикнул отцу Рудольфа Ули, – будто первый раз сегодня озеро увидал!

Рудольф и не заметил, как опустил на землю обе свои корзинки. Он шустро подхватил одну корзинку с клубничным тортом, вторую – с бисквитным под сахарной глазурью – и поспешил к лодке, которую загружали подмастерья и лодочники. Плоский челнок посередине имел навес из соломы, чтобы пассажиры и груз не пеклись на солнце. До самого Кюснахта лодки доставляли ящики из кондитерской Фогелей. Во всех концах Цюрихского озера знали эти торты и пироги, на всякую свадьбу заказывали десерты.

– Давай, поторопись! – подгонял отец, проверяя, чтобы груз отбыл в сохранности.

Быстрей доставить ценные изделия прямо из печи в Кюснахт. По озеру путь надежнее, а по суше все растрясет – повозкам и дорогам отец не доверял.

– Вы все как следует упаковали, как всегда? Вам же можно доверять, правда, Шпрюнгли? Мы ведь уже не в первый раз перевозим ваши сладости по воде.

– Упаковано на совесть. Случись что – упаковка-то не подведет, – отвечал Давид Шпрюнгли, усаживаясь среди коробок и ящиков, чтобы, ежели понадобится, до всего дотянуться и удержать своими руками. – А вот вам пора бы уже отправляться да поспешать. Я‐то готов плыть.

– Веселый у тебя отец, – один из лодочников подмигнул Рудольфу, – свойский такой, компанейский.

Вообще-то, юмором отец не славился. Скорее своим усердием и неизменным трудолюбием. Он работал с раннего утра до поздней ночи не покладая рук.

– Один Шпрюнгли в свои пятьдесят, – говаривал член городского совета и кондитер Фогель, – двух молодых подмастерьев стоит, вместе взятых.

Вот только смеялся старший Шпрюнгли – с широким лбом, все еще густыми волосами почти без седины, короткошеий и от этого такой приземистый и коренастый – редко. Смеялась в семье больше мать.

– Ладно, отправляемся! Мы тут тоже не шутки шутим. – Лодочник прыгнул в лодку и занял место слева на корме, а другой на носу справа уже опустил в воду длинное весло. – Не то что вон те, – добавил лодочник, кивая на проходящую мимо по озеру лодку, которой, стоя, управляли двое.

Все поглядели в ту сторону, поглядел и Рудольф. В лодке сидели два пассажира: мужчина спиной по движению, а напротив – хорошенькая барышня, видимо дочка. Мужчина был в белой рубашке и темном камзоле, на шее – красный платок. Подле него на сиденье лежал аккордеон. Девушка также везла с собой инструмент, завернутый в ткань. Судя по форме – цимбалы. И у нее был на шее красный платок, на который спускались ее черные кудри, завитые, будто штопор. Соломенная шляпка завязана под подбородком шелковой лентой, лица не было видно – барышня держала перед собой листы с нотами. Если спеть или сыграть от «до» до «си», получится музыка. Рудольфу хотелось услышать эту музыку, лучше всего, чтобы спела эта девушка – черноглазая брюнетка, с которой мальчик теперь не сводил глаз. У Рудольфа непривычно защекотало внутри, будто там кто-то заскребся. Наверняка это все барышня виновата, та, что по-прежнему прячет лицо за нотами. Она, должно быть, хороша собой, как Белоснежка из сказки. Или еще красивей.

Лодочники опустили весла на борт лодки, лодка шла ровно.

– Это не пожарный ли смотритель с башни Святого Петра и его дочка? – крикнул лодочник, что на носу.

Барышня заметила, что лодочники и подмастерья на берегу глазеют на нее, и дружески замахала им рукой. Отец взял аккордеон и заиграл веселую песню.

– Можно мне тоже в Кюснахт, отец? – попросил Рудольф, когда лодка уже почти отчалила.

– Ты разве не собирался с Хайни на рыбалку? – удивился тот в ответ.

– Ему прекрасная барышня голову вскружила! – засмеялись лодочники. – Он теперь готов плясать с ней на свадьбе, так ведь, Руди?

– Да ты плясать-то умеешь ли? – осведомился Ули. – У кого только научился? Уж точно не у отца. Этого ни разу не видал на танцах.

– Залезай! – скомандовал отец. – Только быстро, отплываем.

Его, кажется, вовсе не заботило, что над ним подсмеиваются.

Рудольф прыгнул в лодку, та закачалась, но гребцы тут же выровняли лодку веслами.

– Поглядим, кто первым прибудет в Кюснахт! – крикнул лодочник на корме и принялся грести вместе со своим напарником на носу лодки.

Небо было чистое, обе лодки шли шустро. Рудольф разглядывал девушку долго, пока та не заметила его и не улыбнулась. Только тогда он отвел глаза. Как бы хотелось услышать ее музыку. Но они ведь всего-навсего доставляют десерт из кондитерской, они не гости на той свадьбе. Как только сладости выгрузят на пристань на том берегу, за них дальше будут отвечать местные хозяева, а отец немедленно вернется в Цюрих.

В Кюснахте Рудольф помог выгрузить коробки. Музыканты уже спешно поднимались в гостиницу, где праздновали свадьбу.

– Пива выпьете, Шпрюнгли? Дорога через озеро неблизкая. – Хозяйка налила отцу кружку пива, а Рудольф улучил минутку и проскользнул на праздник.

Вот и аккордеон, и контрабас, прислоненные к стене, а в самом конце стола, длинного, празднично украшенного и накрытого, сидела девушка с волосами цвета черного дерева. Она увидела Рудольфа, узнала его и улыбнулась.

– Ах, это ты! – заговорила барышня. – Парень из другой лодки.

– Я Рудольф, – отозвался мальчик, – а тебя как зовут?

– Катарина, – был ответ, – но все больше называют Катриной. Ты умеешь играть на чем-нибудь?

Рудольф покачал головой:

– Сыграй мне.

Девушка колебалась.

– Ну ладно, – согласилась она наконец, – все равно надо опробовать новые цимбалы. И настроить их после поездки.

Она достала из мешочка две палочки и ударила по струнам, нежно и в то же время твердо. У Рудольфа снова защекотало во всем теле, и в животе, и снаружи с головы до ног. Мурашки побежали по спине, и ему вдруг показалось, будто Катарина играет хоть и веселую мелодию, да только как-то грустно. Так грустно, что прямо плакать захотелось.

– Ты чего? – Девушка перестала играть. – Лицо у тебя такое… странное… Не нравится песня?

– Очень нравится. – Рудольф сжал губы.

– Что-то не так, я же вижу, – не поверила Катарина. – Говори, в чем дело.

– Я бы… выходи за меня замуж, – выговорил Рудольф и сделался пунцовым.

– Что, прямо здесь и нынче же? – засмеялась она.

– Не теперь, – поправил Рудольф, – а когда я вырасту.

– Пока ты вырастешь, я стану уже старой девой, – она улыбнулась, – мне уже четырнадцать – некогда мне ждать, пока ты вырастешь.

– Надо подождать, – попросил Рудольф, готовый схватить Катарину за руки и расцеловать ее, так серьезны были его намерения.

– С чего это? – Она отложила палочки и поглядела на него.

– С того, что я только на тебе хочу жениться, мне больше никто не нужен.

– Минутку, – возразила она, – а меня-то ты что же, не спросишь?

– А ты что, не хочешь за меня?

– Да я же тебя не знаю вовсе. И я тебя старше. Не получается как-то.

– Очень даже получается! Вот увидишь! Я когда вырасту, я гораздо больше стану, чем ты, это точно. Стану кондитером и буду делать шоколад, заработаю денег. Хорошо буду зарабатывать. А ты станешь еще красивее, чем нынче.

– Правда? – Она улыбалась. – Откуда тебе знать? Умеешь заглядывать в будущее?

– Знаю, и все, – не сдавался Рудольф, – только дождись меня.

Катарина засмеялась. Кажется, она все это сочла шуткой. А Рудольф между тем был совершенно серьезен.

С отцом Катарины в зал вошел Давид Шпрюнгли с неизменным хмурым видом, который обычно всех отпугивал, да и Рудольфа тоже. Склонив голову, кондитер перевел взгляд с девушки на своего сына и повернулся к выходу.

– Поехали! – прозвучал его приказ.

– Прощай, – проговорил Рудольф и последовал за отцом.

В последний раз он взглянул на Катарину, и она одарила его невыразимо милой улыбкой, улыбались при этом и ее глаза, темные и блестящие, как спелые вишни.

– Руди! – аптекарь встретил Рудольфа по дороге из школы, когда парнишка завернул из соседнего переулка.

Флюкигер помахал мальчику газетой и подозвал к себе.

– Что случилось, мастер Флюкигер? – Рудольф зашел в аптеку «Слон».

– Знаешь ли ты некоего господина Сюшара из Нойенбурга? – спросил аптекарь.

Рудольф не знал.

– Сюшар? Француз?

– Швейцарец, – Флюкигер развернул газету, – вот, гляди-ка, прочитай сам. Ты ведь умеешь читать?

Рудольф кивнул. Газет он, правда, никогда еще не читал. Все только в школе с доски. Долго мальчик возился с именем этого швейцарца, долго разбирал его в тексте, да еще и выговорил не сразу. Он мучился еще с именем, даже не дойдя до фамилии, а Флюкигер уже отобрал газету.

– Придется выучить французский, Руди. Но если ты гражданин мира или просто культурный человек, то это неизбежно.

– А что с этим господином из Нойенбурга?

– Ну слушай, что здесь сказано об этом господине. Филипп Сюшар выучился на кондитера у своего брата в Берне. Видишь, он, так сказать, коллега твоего отца. Молодой коллега. Потом он уехал в Америку, торговал там швейцарскими часами и вышивкой. Вернулся и в минувшем году открыл в Нойенбурге, ну, в Нёвшателе, магазин сладостей. Нёвшатель – это и есть Нойенбург, только по-французски, – пояснил Флюкигер. – А вот теперь гляди-ка, Руди: в этом году, тысяча восемьсот двадцать шестом от Рождества Христова, он открыл в Серриере, близ Нёвшателя, шоколадную фабрику Сюшара!

Вот оно что! Вот зачем аптекарь подсунул Рудольфу эту газету!

Сюшар – швейцарский шоколадный фабрикант!

– На фабрике господина Сюшара трудятся машины, приводимые в движение силой воды. Сюшар сам придумал эти аппараты. Стало быть, он не просто фабрикант, он еще и изобретатель и инженер, – дивился Флюкигер, – вот, слушай, что еще изобрел этот человек. Эх, ежели бы не мое аптекарское ремесло, быть бы мне тоже изобретателем, я бы тоже что-нибудь сконструировал.

– Так что же он изобрел-то, этот господин Сюшар?

– Погоди-ка, вот, да: меланжер!

– А что это такое?

– Меланжер – это такой смешиватель, ну или мельница, что ли. Размельчает и перемешивает какао с сахаром, и уж получше, чем я в моей ступке, полагаю. Вот тут сказано, как выглядит этот смешиватель. Меланжер представляет собой плоскую гранитную емкость, подогреваемую снизу. В этой емкости вращаются и двигаются туда-сюда гранитные валики. Приводится в действие силой воды, а не ручным трудом. Ну, что скажешь? – Аптекарь взглянул на Рудольфа поверх очков.

– Стало быть, он с этим смешивателем и дохода получит больше, чем вы с вашей ступкой, – отвечал мальчик.

– Это уж точно, – согласился Флюкигер.

– А если у него получится много шоколада, то он и продавать его будет дешевле, чем вы ваш товар.

– Ишь ты! – Аптекарь прищурился и засопел. – Дороговат тебе, значит, мой товар? А между тем я тебе еще «специальную цену для Руди Шпрюнгли» придумал, когда болела твоя матушка и ты пришел сюда со своей копилкой, полной мелочи.

Обиделся?

– Я… – Руди растерялся и замялся. – Да я же не то совсем хотел сказать…

– Да ладно! – Флюкигер хлопнул парнишку по плечу. – Пошутил я!

Рудольф попытался было запомнить все эти французские слова, чтобы дома рассказать матери. Но за обедом уже не смог вспомнить даже имени этого изобретателя и уж совсем забыл, как зовется его изобретение. Но вот как этот смешиватель работает – это мальчик хорошо запомнил.