Литератрон

- Я здесь ни при чем.

- Разумеется. Правда, вы и в деле с литератроном ни при чем.

- Я придумал название.

- Вот-вот. Именно поэтому вы меня и заинтересовали. Литератрон вовсе незачем было изобретать. Единственное, чего ему не хватало, - это вещественного воплощения, гражданских прав, вывески, а так ведь он уже давно известен. В общем речь идет о простом электронном операторе, способном мгновенно отбирать и комбинировать большое число данных по словесному составу, стилю и содержанию заданных текстов, а затем сопоставлять их с теми данными, которые предварительно запрограммированы в его памяти, и с теми, которые были накоплены им ранее. В этом нет никакого колдовства. При умелом пользовании этой машиной можно добиться от нее опознавания любого текста, его анализа, критики и даже поправок. Можно также, изменив последовательность операций, заставить ее самоё сочетать слова, мысли, грамматические периоды, то есть писать, составлять литературные тексты. Все это было испытано, проверено и признано возможным задолго до того, как вы оказали мне честь и стали моим студентом. Существовала даже машина, которая писала вполне приемлемые стихи...

- Она называлась Каллиопа.

- Правильно. Каллиопа звучит красивее, чем литератрон, но, признаюсь вам, не сулит больших выгод. У всех этих машин один недостаток-они слишком дороги по сравнению со стоимостью своей продукции. Слишком много времени требуется на кодирование текстов, программирование, создание памяти машины, расшифровку... Разумеется, существует множество технических приемов и устройств, позволяющих свести затрату времени до минимума, можно было бы придумать еще десятки приемов, но все упирается в их дороговизну. Игра не стоит свеч. Подумайте сами:

какой смысл затрачивать целое состояние на машину, производящую стихи, когда кругом полно талантливых поэтов, которые делают то же самое за кусок хлеба, и притом вполне в духе времени! Оттого все и застопорилось, Преимущество вашего литератрона в том, что он взывает к душе, доходит до сознания, люди по крайней мере будут знать, на что тратят деньги, или хотя бы смогут делать вид, будто знают. Литератрон - это уже цель, побудительный мотив, как говорят психологи. Конечно, все это чистейший вздор, чепуха, но это уже дело второе. Научные гипотезы, перед которыми открываются финансовые шлюзы, отнюдь не всегда самые верные или самые честные. Возьмите, к примеру, открытие Америки.

- Вы принимаете меня за Христофора Колумба? Ланьо взглянул на меня поверх стакана и расхохотался.

- Боже упаси... Самое большое за Америго Веспуччи. Но я переселенец, который идет вслед за конквистадором, надеясь разбогатеть. Вы свою машину реализуете или ее кто-нибудь реализует за вас. Это по плечу первому попавшемуся болвану, если только он умеет тратить миллионы. Вы обойдетесь государству куда больше, чем оно когда-либо израсходовало на мои опыты или на опыты моих коллег, и это принесет вам общее уважение. Успех человека, делающего карьеру, измеряют количеством миллионов, которые он тратит, подобно тому как заслуги генерала, расцениваются по количеству убитых солдат. Вы созданы для успеха. Когда вы перестанете носиться со своим литератроном- если, конечно, он вам не подгадит, - я надеюсь, что литераторам, лингвистам-словом, людям, которые по-настоящему умеют им пользоваться, будет дана возможность получить от него кое-какие необходимые им данные. Обойдется это недешево, зато позволит нам выиграть несколько лет в наших исследованиях, да к тому же, если не ошибаюсь, платить за все будет чужой дядя, не так ли? Так вот, только на этих условиях я согласен вам помочь... Когда вы хотите ехать к Буссинго?

- В Брив?

- Да нет же, в Париж! Вы что, с луны свалились?

Я не мог простить себе своей наивности. Было совершенно очевидно, что такой человек, как, Буссинго, не может позволить себе роскошь жить в провинции.

В Бриве, где находились кафедры ВПУИР, был, конечно, и директорский кабинет, но там сидел помощник директора, то есть человек рангом пониже. Буссинго же лично руководил лабораторией прикладной механориторики, входившей в программу изысканий этого учебного заведения и помещавшейся в Нейи, в особняке, принадлежавшем училищу. Там Буссинго работал, окруженный десятком молодых талантливых людей, питомцев и дипломантов все того же ВПУИР, исполненных неукротимой решимости с помощью сего почетного звания завоевать место под солнцем.

Попав на пост директора ВПУИР, Буссинго обрел тот авторитет и уважение, которых не сумел добиться у настоящих специалистов в области литературы. Из безвестного и захудалого института он сумел создать питомник высококвалифицированных краснобаев, умевших болтать изящно и убедительно, а главное, ни о чем. Питомцев этих величали "князьками Буссинго". Чаще всего из высоких инстанций обращались за услугами именно к ним. Большинство министров имели при себе по нескольку таких специалистов, которые писали для них речи, краткие приветствия и выступления по телевидению, обучали их жестикуляции, мимике, искусству интонации. Поговаривали даже, будто сам Буссинго был специальным консультантом при Елисейском дворце, и в красноречии главы государства с удовлетворением улавливали характерную манеру воспитанников ВПУИР. Министр совещаний и конференций, признанный сторонник традиции, а также министр недавно созданного министерства убеждения пока еще не поддались влиянию "князьков Буссинго", но те мало-помалу проникали и в эту сферу. Гедеон Денье, возглавлявший секретариат Кромлека, был тоже питомцем ВПУИР.

Все эти сведения мне сообщила Югетта, от которой я получил письмо за несколько дней до моего визита к Ланьо. Таким образом, я уже знал, что мне предстоит иметь дело с людьми, не уступавшими мне в решимости сделать карьеру. Бесспорно, у меня имелось перед ними то преимущество, что мое призвание было глубже, зато я не располагал их техническими, возможностями. Поэтому, когда мы с Ланьо явились в лабораторию в Нейи, я все время был начеку.

Но опасения оказались напрасны. Буссинго встретил нас с такой нескрываемой радостью, что я сразу почувствовал себя хозяином положения.

Как только вышел специальный выпуск газеты, посвященный литератрону, Денье тут же поставил Буссинго в известность о том, как это воспринял Кромлек.

- Именно такой человек мне и нужен! - воскликнул министр убеждения, указывая на мою фотографию.

Денье не замедлил сообщить министру, что я работаю в содружестве с бригадой ученых из ВПУИР и что путь ко мне лежит через лабораторию прикладной механориторики. Заявление, пожалуй, чересчур смелое, ибо в тот момент ни Денье, ни Буссинго не имели обо мне Ни малейшего представления. Они пытались было навести справки через газету, но Бреаль, решив извлечь как можно больше пользы из своего молчания, дал Конту приказ держать язык за зубами.

Так как Кромлек распорядился доставить все сведения обо мне не позднее чем через неделю, Буссинго попал в весьма затруднительное положение. Мой визит помог ему благополучно выпутаться из этой истории.

Итак, на руках у меня были все козыри. И я вел игру осмотрительно, как скромный, незаинтересованный, наивный молодой человек. Только такие ученые, как сотрудники ВПУИР, подлинные специалисты, твердил я, обладают необходимыми качествами для того, чтобы выполнить трудную задачу окончательно доработать литератрон. Я упорно настаивал именно на окончательной доработке, давая тем самым понять, что право авторства на это изобретение и на его использование принадлежит мне одному.

Буссинго быстро разобрался что к чему. Так как в данную минуту он не мог вступить со мной в пререкания, он, как хороший игрок, принял все мои условия скопом. Лаборатория прикладной механориторики брала на себя доработку и только доработку. Главное было вытянуть из Кромлека побольше денег. Порешили на том, что завтра же мы все - Буссинго, его ближайшие сотрудники, Денье, Бреаль и я - соберемся для первой деловой беседы. Ланьо отказался присутствовать на этой встрече под тем предлогом, что ему надо читать лекцию в Бордо. В тот же вечер, когда мы прощались с ним на площади Пале-Рояль, он сказал мне с улыбкой:

- Желаю вам, дорогой Ле Герн, всяческого преуспеяния, поскольку в конечном счете я же от этого выиграю. Умная кошка любит счастливых и жирных мышек.

На другой день я обнаружил, что Гедеон Денье был не кто иной, как тот самый блондинчик из вице-дирекции отдела бланков и формуляров министерства государственного образования, который некогда был моим первым гидом в высоких сферах административной технократии. Он получил повышение и, выполняя почти министерские обязанности, стал неприятно надменным. Он и со мной попытался было говорить свысока, но я решил без дальнейших слов преподать ему урок скромности.

С самого начала заседания он подтвердил, что Кромлек располагает весьма широкими возможностями. Первые же выкладки показали, что инженеры определяют затраты на необходимое оборудование в миллион новых франков, а эксплуатационные расходы составят еще полтора миллиона в год.

Денье одобрил расчеты кивком головы и покровительственной улыбкой. Было очевидно, что эти суммы не испугают его начальника.

Примерно через час у нас, участников совещания, сложилось впечатление, будто проект обретает реальность, и все возликовали. Тогда-то я их и ошарашил:

- Ну что ж, значит, с доработкой литератрона все ясно. Остается главное.

- О чем это вы? - тревожно осведомился Буссинго.

- Да о том, что незачем затевать всю эту возню, если мы собираемся ограничиться только прототипом. Литератрон, о котором сейчас шла речь, всего лишь первая экспериментальная модель и самая примитивная из серии машин, которые будут непрестанно усовершенствоваться в процессе процветания нашей науки. Мало сконструировать литератрон. Надо еще создать литератронику.

- Создадим, дорогой мой, создадим! - самоуверенно воскликнул Денье. Сколько вам для этого нужно?

- Трудно сказать. Я предвижу три фазы: экспериментальную, фазу развития и становления, а также изыскательную, все это предусматривается и пятилетним планом работы. Для первой фазы потребуется... О, это будет более чем скромно... Ну, для начала, скажем, десять миллионов...

Денье облизал губы.

- Десять миллионов... старых?

- Что вы! Новых, разумеется.

На миг над овальным столом воцарилось почти благоговейное молчание. Под строгим взглядом Буссинго Денье вдруг потерял все свое самообладание.

- Вы уверены, дорогой мой, что вы не оговорились, что вы не хотели сказать, например, сто миллионов старых франков? Ведь так легко ошибиться в нулях...

Очевидно, миллиардами он не имел права распоряжаться. Он пробормотал что-то о необходимости посоветоваться с министром, Все разошлись подавленные. Именно на это я и рассчитывал. Мне было на руку, что мои партнеры оказались в не слишком выгодном положении. Мои чрезмерные требования поставили в тупик этих крохоборов. Но замешательство их тотчас сменилось гневом. Денье хмурился, а Буссинго пришел в холодную ярость. Однако, покидая зал, я с удовлетворением подметил в глазах кое-кого из "князьков" блеск восхищения.

Когда мы с Жан-Жаком садились в его машину, он сказал мне:

- Не знаю, достаточно ли вы благоразумно действовали. Мне, например, истратить миллиард ничего не стоит. Просто непостижимо, сколько можно накупить за эти деньги всякой всячины, разных забавных штучек. Но на этих господ, мне кажется, вы слишком уж нажали. Теперь либо дело выгорит, либо все полетит к чертям. Вы запросили такую цену, что им придется вас утопить.

- Не думаю. Хотите пари?

-- Нет, Вы ведь счастливчик.

Он оказался прав. Через два дня меня вызвали к Кромлеку.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

в которой повествуется о финансах в высоком и низком значении, этого слова

Как это обычно бывает, Пьер Кромлек вполне нормальным быстрым темпом вскарабкался по лестнице, ведущей к министерскому креслу; адъютант генерала де Голля в Лондоне, осведомитель ДЖЕР [Служба разведки и контрразведки] во время Освобождения, агент-двойник УТБ [Управления территориальной безопасности], в дни "перехода через пустыню", начальник отряда отравителей ядовитыми газами в 1956 году (позднее ему же было поручено поддерживать порядок в Алжире), - был типичнейший представитель тех без лести преданных субъектов, относительно которых можно с уверенностью сказать, что они никогда не изменят выигрышному делу. Став министром, он начал брать уроки хорошего тона, дикции, орфографии и с помощью нескольких биографических статей, умело составленных некоторыми понятливыми журналистами, сумел обзавестись блестящим университетским образованием. Оказанный мне прием, выдержанный в лучшем стиле Института политнаук, был столь безупречен, что даже я не мог ни к чему придраться, если бы не его взгляд. У Пьера Кромлека были не просто холодные глаза специалиста по извлечению политической квинтэссенции, читателя Мориса Дюверже, нет, это были глаза изголодавшейся змеи, мертвые и зоркие одновременно. Жестом руки он отпустил Денье и сразу же перешел к делу. - Мне нравится широта ваших взглядов,- сказал он.Впервые мне представляют проект, превосходящий мои бюджетные возможности. Поздравляю вас, примите мою благодарность. Это значительно облегчает нашу задачу.

Несколько растерявшись от таинственного характера этих похвал и от удавьей невозмутимости, которой дышала физиономия министра, я осторожно забил отбой:

- Господин министр, если ваш бюджет не позволяет делать такие затраты, может быть, следовало еще разок подсчитать стоимость...

- Упаси вас бог, дорогой! Если сумма будет ниже первоначально указанной, министерство финансов обяжет меня выдать ее за счет моих обычных кредитов. В данном случае, поскольку об этом и речи быть не может, я вырву необходимые средства у правительства. Простейшая операция. Стоит только убедить президента, что идея принадлежит ему. У меня в Елисейском дворце есть друзья, которые сумеют этого добиться. Остальное уже пойдет своим ходом. Из дворца позвонят Матиньону, Матиньон даст мне указания, я обращусь за деньгами в министерство финансов, министерство откажет, я доложу Матиньону, Матиньон утрясет вопрос в Елисейском дворце - и дело сделано. Общество от этого не разорится... Но игра должна стоить свеч. Ваш литератрон штука реальная?

- Господин министр, опыты, которые я сейчас проделываю, вполне позволяют надеяться...

- Мне нужна уверенность, а не надежды. Вы слышали что-нибудь о "Воспитании оратора"?

- Оратора? Это, по-видимому, что-нибудь насчет монашеского коллежа, господин министр?

Кромлек взял со стола потрепанную брошюру, я узнал ее по голубой обложке - это была книжка из серии античных авторов, где текст и перевод воспроизводились в две колонки на одной и той же странице.

- Отнюдь, эта книга некоего римлянина по имени Квинтилиан. В свое время я раскопал ее у букиниста. Дорогой мой, эта книга " кладезь знаний. Здесь вся наука убеждения: жесты, мимика, остроты, аргументы... Тот, кто усвоит все изложенное в ней, сумеет убедить любого в том, что из дерьма можно сделать конфету. Но это не всякому доступно. Требуется практика, и немалая. Вот почему мне хочется получить такую машину, которая автоматически и серийно делала бы то, что человек, вооруженный этой книгой, делает в некотором роде кустарно. Теперь слушайте: я беру, прошу прощения, дерьмо, закладываю его в машину, нажимаю на кнопку, и из специальной дверцы выскакивают такие конфетки, что все газеты Франции просто пальчики оближут, когда они их от меня получат. Вот мой идеал. Поняли?

Теперь отвечайте мне либо "да", либо "нет": ваш литератрон способен на такое?

- Видите ли, господин министр, при условии, если присоединить ток и наладить программирование...

- Я спрашиваю: да или нет?

- Да, господин министр.

- Вот это хорошо. Получите десять миллионов. Что касается вас, то я полагаю, что вы хотели бы оформить свое служебное положение. Я возьму вас к себе на должность... ну, скажем, стилистического контролера. Думаю, что условия вас устроят...

- С вашего разрешения, господин министр, я хотел бы заниматься своими опытами на добровольных началах. Если я преуспею, вы сами будете судить, на каком посту я сумею быть наиболее полезным и какого положения заслуживаю.

Хитрец, он умело вел игру и с восхитительной искренностью выразил восторг ло поводу моего бескорыстия. А мне и впрямь не слишком улыбалось попасть в полную от него зависимость и в особенности находиться в подчинении у какого-то Гедеона Денье и довольствоваться окладом супрефекта.

Честно говоря, в деньгах я не нуждался. Сильвия Конт проявляла достаточную щедрость, и мои финансовые дела были весьма неплохи. Отважно бросив вызов Югетте, я возобновил прежнюю польдавскую связь и без особого труда вновь добился успеха. На всякий случай я проявил достаточно предусмотрительности и не позволил Сильвии порвать с Фермижье дю Шоссоном. Я даже всячески склонял ее к укреплению этих уз, служивших почти неиссякаемым источником доходов. Из него-то я получал свою долю, и не малую к тому же. Сильвия, в свою очередь, предъявляла все большие требования к Фермижье, который по-настоящему был влюблен в нее.

Вероятно, кое-кто из читателей будет шокирован такими подробностями. Более того, найдутся люди, которые сочтут меня котом. Мысль эта гнетет меня, ибо я не выношу вульгарности, однако такое оскорбление не может меня задеть. Если все мужчины, которые используют свою жену или жену ближнего своего для получения материальных благ, - если все они коты, то почему же тогда на белом свете до сих пор не перевелись мыши? Когда жена строит глазки начальнику своего мужа для того, чтобы добиться для последнего повышения, которое в конце месяца выразится в определенной сумме денег, когда коммерсант ставит у прилавка свою жену или дочь для того, чтобы привлекать клиентов мужского пола и увеличивать оборот, что опять-таки к концу года исчисляется в звонкой монете, никто не видит в том ничего предосудительного. Лично я считаю более достойным мужчины зарабатывать деньги непосредственно самому и более честным для женщины. расплачиваться монетой, менее тяжеловесной, чем улыбки по заказу.

В этом смысле Сильвия как нельзя лучше подходила мне, и все те месяцы, когда мы вновь обрели друг друга, она была для меня сплошь и рядом бесценной помощницей. Она была неотразимым аргументом, чтобы убедить сомневающегося или задобрить подозрительного, ибо блистала красотой и благодаря длительной практике довела до совершенства и без того выдающиеся природные данные. Фермижье ничего не подозревал. Однако он был болезненно ревнив, но эта ревность была нам даже на руку. Желая избавиться от мужа, Фермижье послал Конта за репортажем на Землю Адели. Оставшись одна, Сильвия отправила детей в Швейцарию, а сама душой и телом отдалась призванию, которое мне суждено было открыть в ней еще в Польдавии.

Не говоря уже о финансах, любовные мои дела шли как нельзя лучше, не будь в этом замешана Югетта. Я продолжал разыгрывать перед ней комедию нежной дружбы, делая вид, что моя страсть всегда к ее услугам. К сожалению, я и сам себе едва осмеливался признаться - это уже не было комедией. Сомнения не оставалось, я попался. К великому моему стыду, я был увлечен Югеттой, или, вернее, находился в том состоянии, когда привязанность колеблется между привычкой и нежностью. Я чувствовал, что очень скоро мне придется либо порвать с ней, либо пойти на риск и оказаться в западне. Но порвать с такой женщиной, как Югетта, не так-то просто, особенно если она знает, что соперница ее такая женщина, как Сильвия. По сути дела, существует лишь два сорта женщин: женщины-овцы и женщины-скотоводы. Сильвия принадлежала к первой категории, а Югетта ко второй. С одной у меня установились отношения хозяина к своей овечке, с другой-отношения равного с равным. Я питал к Югетте в некотором роде чисто профессиональное уважение. Я даже не раз задавал себе вопрос, уж не свойственна ли женщине роль скотовода, а не овцы. Вероятно, среди них преобладают сводницы, а не проститутки. Чем больше я наблюдал за четой Бреалей, тем больше убеждался, что семейство это нужно рассматривать именно с этой точки зрения. Югетта была ловким барышником, так как, выходя замуж за Жан-Жака, она выбрала породистого скакуна, Она терпеливо пестовала его в конюшне Рателя и руководила его карьерой с настойчивостью, достойной тренера Мэзон-Лафитта [ Мэзон-Лаффит - знаменитые во Франции бега ]. Жан-Жак однажды простодушно поведал мне, что, когда он готовился к экзаменам, Югетта взвешивала с точностью до одного грамма потребляемые им липиды и протиды. Даже теперь, когда . ему приходилось затрачивать много сил на работу в лаборатории или на выступление на конгрессе, она строго следила за тем, чтобы он получал необходимую дозу стимуляторов и транквилизаторов, хронометрировала время его сна, ограничивала его деловые встречи, беседы, часы отдыха. Сверх того, она принимала журналистов и беседовала с ними вместо него, вела переговоры с промышленниками и издателями, без зазрения совести спекулируя своим родством с Рателем, и находила еще время быть необыкновенно приветливой с любым человеком, если, по ее мнению, он мог оказаться полезным ее мужу. Для всех остальных она хранила каменное выражение лица.

Югетта причиняла себе столько хлопот не из голой корысти. Большинство женщин пестуют своих мужей либо ради их карьеры, либо ради продления рода, и по этой причине брак превращается в коммерческое предприятие или в конный завод. Брак Югетты напоминал именно скаковую конюшню, где лошадь чистых кровей выращивают только ради спортивных достижений. Разумеется, Югетта не пренебрегала доходами, которые приносили Жан-Жаку его заслуги, и она хотела бы иметь детей, если бы уход за таким мужем-люкс не был столь трудоемкой и всепоглощающей обязанностью, но трудилась она во имя славы, как художник, и именно это делало ее в моих глазах такой соблазнительной.

Теперь я понимал, чем были вызваны ее упреки в карьеризме, брошенные мне еще в Оссгоре, и иногда даже задавал себе вопрос, достоин ли я Югетты. Я выходил из себя, видя, что она не ревнует меня к Сильвии. Небольшая толика ревности польстила бы мне, пришпорила бы меня, но я был введен в заблуждение ее первой реакцией после моего возвращения во Францию: она судила о мужчине по его аллюру на ипподроме, а вторичное завоевание Сильвии не было, по ее мнению, таким уж блистательным финишем. Почуяв во мне темперамент скотовода, она довольствовалась тем, что по-товарищески указала мне на трудную, но выгодную сделку. И с той минуты следила за моими успехами у Сильвии с чисто, так сказать, спортивным интересом, лишенным всякой страсти. Она ничего не имела против того, чтобы я выращивал поголовье, но не хотела выпустить меня из своей конюшни.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

в которой я раскрываю карты

Вероятно, читателя несколько удивит тот факт, что я до сих пор еще ничего не рассказал ни о полковнике Питуите, ни о Бюро синтеза и изысканий. Истины ради должен признаться, что я не сохранил об этом учреждении сколько-нибудь ярких воспоминаний. Бюро состояло из двух отделов. Один из них - отдел синтеза-занимался тем, что стремился свести содержание руководств по военному делу различных стран к четырем или пяти наиболее характерным фразам, которые, в свою. очередь, следовало свести к единой формуле, содержащей в себе всю квинтэссенцию военной премудрости. Литуит считал, что этой формулой станет "смирно", но кое-кто из его сотрудников склонялся скорее к "вольно". По этому поводу среди работников отдела часто возникали живейшие споры. Я лично придерживаюсь мнения, что и те и другие ошибались. Все происходящее давало мне основания полагать, что формула будет звучать следующим образом: "Отставить!"

Я входил в состав бригады ученых, работавших в отделе изысканий, основной задачей которой было переписать все имевшиеся на французском языке военные тексты в условном наклонении. Что и говорить, работа неблагодарная, но я в душе находил ей оправдание. Я рассчитывал снискать расположение армии, которой в будущих своих планах отводил немаловажную роль. К тому же я питал к армии и питаю поныне подлинное уважение. Разумеется, ее военное значение в настоящее время сведено к нулю, и никому в голову не придет использовать ее на поле брани. Но зато она по-прежнему обладает немалым политическим престижем и безграничным административным могуществом. Одна только мысль о том, что обыкновенный реактивный самолет сжигает за несколько режимных полетов один госпиталь, три лицея или десять школ, и впрямь может внушить уважение даже самым отъявленным скептикам. "Закрыто по случаю отпуска", объявленное ректором учебного заведения, сборщиком налогов и министерством социального обеспечения, кажется налогоплательщику незаслуженно досадной привилегией первых, тогда как откровенные военные действия являются священным правом, оспаривать которое осмеливаются лишь заклятые враги отчизны. Короче, когда уже совсем нет денег, для армии они еще найдутся, когда все двери закрыты, открыть их - под силу только. военным. Я знавал одного начальника канцелярии, который был оштрафован за то, что поставил свою машину у порога собственного дома рядом с машиной генерала, приехавшего к нему в гости, а для последнего это происшествие кончилось только тем, что постовой полицейский ему козырнул.

Питуит в отличие от Галипа и Пелюша был просто дураком. Я очень скоро изучил все его причуды. Он не одобрял двух вещей: замену винтовки модели 1936 года винтовкой системы Лебель и упразднение портупеи на офицерском кителе. Зато он высоко оценивал введение галунов на погонах и так как приписывал эту реформу влиянию Свободных французских сил в 1945-м, то был не лишен некоего простодушного голлизма, что было по вкусу гражданским властям, но производило обратное впечатление на его военное начальство. Человек недальновидный, он дивился тому, что до сих пор не произведен в генералы.

С моей помощью он все же стал генералом. Я подал ему мысль поручить отделу изысканий изучение закона Паркинсона и возможности применения его во французской армии. Норткот Паркинсон, английский специалист по административной социологии, изучал закон увеличения штата в управлениях британского Адмиралтейства. Он доказал, что число работников, используемых Адмиралтейством, обратно пропорционально тоннажу морского флота: чем меньше кораблей в море, тем больше народу в канцеляриях. Я позволил себе высказать предположение, что закон Паркинсона в применении к Франции можно сформулировать следующим образом: рост военных расходов обратно пропорционален квадратному корню поверхности территории, подлежащей обороне. Иначе говоря, чем меньше у нас территорий, тем дороже обходится их защита. Прельщенные этой теорией, Питуит и его подчиненные тотчас же взялись за проверку. Один молодой лейтенант, только что окончивший Политехническое училище, доказал, что если бы удалось свести территорию страны до размеров королевских владений в эпоху первых Капетингов, то военный бюджет Франции превысил бы бюджет СССР. Другой лейтенант-на сей раз офицер запаса,-работавший налоговым инспектором, возразил, что столь малая территория не в состоянии поставлять налоги, требуемые таким бюджетом. Тогда Braintrust [Мозговой трест (англ.)] Питуита разработал ставшую ныне классической теорию геофинансового равновесия обороны. По этой доктрине в точке пересечения нисходящей кривой квадратных километров с восходящей кривой миллиардов военного бюджета, существует характерная для каждой страны точка равновесия, широко известная под названием "точка Питуита" (сокращенно "ТП"), где оптимальной поверхности площади соответствует также оптимальный военный бюджет: в одном случае следует сократить численность армии, в другом - урезать территорию.

Применив эту доктрину к Франции, специалисты из отдела изысканий после длительного и глубокого изучения вопроса, уже спустя много недель после того, как я покинул бюро, пришли к выводу, что для того, чтобы создать ударную силу, достойную такого названия, следовало бы предварительно предоставить право самоопределения Бретани, стране Басков, Русильону, Лозеру и острову Рэ. В этом духе и была составлена докладная записка, которая произвела неизгладимое впечатление в верхах. Бюро синтеза и изысканий было ликвидировано, а Питуиту дали отставку в чине бригадного генерала.

Однако в связи с этим делом обо мне заговорили. Так как я всегда старался подчеркивать недостатки и причуды Питуита, делая в то же время вид, что беру его под защиту, мои акции во время его крушения не упали. Напротив, моя позиция снискала мне репутацию человека лояльного и не лишенного гражданского мужества, то есть обладающего качествами, которые военное начальство ценит в ближних весьма высоко.

Мне это было как нельзя более на руку. Хотя я и ушел из армии, но намеревался заручиться уважением и доверием военного руководства. Это могло облегчить мне дело, когда литератрон перейдет из стадии экспериментов в стадию практического применения. И впрямь, если министерство убеждения было в моих глазах, так сказать, инкубатором моего проекта, то армию я рассматривал как ту благодатную почву, что наиболее пригодна для интенсивного извлечения выгоды.

Так же я расценивал и министерство совещаний и конференций. Официально я не имел к нему никакого касательства, но посланцы Вертишу неоднократно ко мне обращались. В большинстве это были писатели, издатели, кинематографисты или лекторы из французского объединения. Они приходили ко мне побеседовать о высоких интересах культуры. Я отделывался от них любезными, но уклончивыми фразами.

Только спустя несколько дней после того, как я ушел из армии, мне был нанесен более важный визит. Меня посетил маленький круглый лысый человечек, я тотчас же узнал его по большим очкам в черепаховой оправе, потому что часто видел их на экране телевизора или в витринах книжных магазинов.

- Милостивый государь, - сказал он мне, - если то, что о вас говорят, правда, то вы, вероятно, единственный человек, который может спасти французскую литературу.

Я сделал неопределенный жест, скромно отвергая похвалы, но промолчал. Мой собеседник между тем продолжал:

- Я, милостивый государь, президент жюри Синдиката по литературным премиям. По традиции, равно как и удобства ради, наше учреждение находится в ведении министерства совещаний и конференций. Вам, вероятно, известно, сколь серьезно знаменитый ученый, придающий огромное значение будущему этого министерства, интересуется общественными науками, как смело, с какой необыкновенной прозорливостью он всегда ратовал и ратует за применение современных методов, основанных на последних достижениях науки, и надеюсь, вам также известна его забота о нашей прекрасной французской культуре...

Я снова помахал рукой - на сей раз это означало учтивое согласие со сказанным, но позволяло мне в то же время уклониться от ответа. Мой посетитель, как видно, заметил мой жест, ибо он прервал свою тираду, решив воспользоваться паузой, чтобы вытереть свой голый, красный, блестящий череп, затем склонился ко мне и сказал приглушенным голосом:

- Мосье, сложилась драматическая ситуация. Прежде мы выдавали десяток литературных премий, а в итоге продавалось более миллиона экземпляров, что составляет большую половину книжного рынка. В настоящее время мы присуждаем четыреста двадцать семь идентичных премий, и нам не удается продать хотя бы по тысяче экземпляров каждой премированной книги. Чтобы не быть голословным, разрешите привести вам один пример: мадам Гермиона Бикетт получила в прошлом году премию "Трех ювелиров" за свой сборник стихов "Кошечка на крыше", а продано было не более четырнадцати экземпляров. Ее издатель покончил самоубийством.

И снова я ответил едва уловимым жестом-жестом сочувствия; мой посетитель вытер глаза.

- Да, мосье, вот в каком положении оказались мы, писатели. Вот почему, полагаясь на рекомендацию профессора Вертишу, я пришел к вам, преисполненный законной надежды: мосье, спасите!

- Господин президент! - воскликнул я. - Неужели вы пришли предложить мне написать роман на премию Гонкуров? Поверьте, я совершенно к этому не способен.

Он тонко посмотрел на меня.

- Вы-то, быть может, и не способны, ну, а литератрон?

Идея, которую он мне выложил, состояла вкратце в следующем. Ежегодно секретарь жюри Синдиката литературных премий будет отбирать сто произведений, имезших наибольший успех у читателей. Специалисты проанализируют их стилистические, повествовательные, описательные, идеологические и эмоциональные особенности. Полученные данные поступят в память литератрона, а он тотчас же интегрирует эти данные и выдаст произведение, которое будет, так сказать, квинтэссенцией успеха, бестселлером робота. Авторство будет приписано какому-нибудь писателю, выбранному наугад из числа членов Общества писателей, не имеющих задолженности по членским взносам, а супержюри, выделенное синдикатом, присудит ему без всякого риска Единую государственную литературную премию, заменяющую отныне все остальные премии.

Грандиозность этих перспектив не испугала меня. С самого начала я предвидел нечто в таком роде. Я распрощался со своим посетителем, ничего ему не пообещав, но не лишив его, однако, надежды.

В тот вечер мне стало ясно, что наступил решающий момент - пора переходить к действию.

Читатель, быть может, спросит, чего же я хотел добиться своим литератроном, что надеялся выкроить себе из той паутины, которую уже плел давно. Я мог бы ответить так, как, наверное, ответила бы Югетта: подлинное честолюбие удовлетворяется собой, не ставя конечных целей. Я мог бы также сослаться на то, что план боя становится ясным лишь после его окончания и что лучшим стратегом является тот, который, когда замолкнут пушки, сумеет разъяснить, конечно, с блеском, с наличием гения, как провел он задуманную операцию, хотя на деле весь маневр был, так сказать, сымпровизирован вслепую на месте. Должен, однако, признаться, что у меня была своя руководящая мысль, далекая цель, по-видимому в данное время недосягаемая, хоть совершенно определенная. Я хотел получить научный институт и кафедру в Сорбонне.

Мысль об институте, признаюсь, родилась одновременно с мыслью о литератроне: Государственный институт литератроники, ГИЛ - я уже видел мысленным взором этот заголовок на почтовых бланках - вышел в полном вооружении из моего мозга, как Минерва из черепа Юпитера.

ГИЛ, центр которого, по моей мысли, должен был разместиться в ультрасовременном здании в Шартре (религиозный облик городка компенсируется модернизмом заведения), будет органически связан с Парижским университетом, с Государственным научно-исследовательским институтом и с ЮНЕСКО, но одновременно будет достаточно автономен, чтобы поддерживать с различными министерствами и с частным сектором, с другой стороны, отношения, на плодотворность коих я возлагал большие надежды. Для начала я предполагал создать отдел убеждения, который будет выкачивать субсидии из Кромлека, отдел государственной защиты, где я размещу все то, что, по моему мнению, следует засекретить, отдел культуры, чтобы доставить удовольствие друзьям Вертишу, и, возможно, отдел преподавания, но с большими предосторожностями, ибо эти господа из университета весьма ревниво оберегают свою независимость.

Так как я за собой оставлял поет директора, то мог предложить Буссинго только должность помощника директора, что будет не так-то легко осуществить. Пожалуй, стоило сохранить его самостоятельность. Надо будет просто оговорить, что его лаборатория прикладной механориторики будет играть при ГИЛе роль научного кабинета, исследовательского организма, экспериментального центра и центра по подготовке специалистов в области литератроники. Такая комбинация меня вполне устроит, ибо в случае необходимости под руками будет козел отпущения.

Что же касается всех административных советов, требующихся по закону, то они будут подведомственны высокоавторитетному Рателю, поскольку его Нобелевская премия, кажется, уже на мази. Бреаль, которого прочили в Коллеж де Франс, будет представлять там молодую науку, а Фермижье, только что купивший ежедневную вечернюю парижскую газету, возьмет на себя общественное мнение.

Особых трудностей вроде не предвиделось. Дело это, конечно, не сегодняшнего дня, но пути его достаточно ясно намечены. Несколько иным представлялось мне положение с кафедрой в Сорбонне. Должно быть, читатель опять удивится, как это я при всем своем тщеславии готов был довольствоваться столь скромным положением. Но тот, кто недооценивает звание профессора в нашей стране, плохо знает Францию. Разумеется, у нас, как и везде, профессор - человек малооплачиваемый и немного чудаковатый, к которому относятся с пренебрежением, но если он унижен в силу наших нравов, то наши же традиции охраняют его надежнее табу. Тот, кто отнесется неуважительно к профессору университета, в особенности если oн связан с правительством, администрацией, армией или полицией, навлечет на себя столь же суровое осуждение, как и тот, кто позволит себе толкнуть калеку. По сути дела, профессор и есть безногий калека общества. Положение достаточно выгодное, чтобы воспользоваться им как естественным способом защиты. Литератрон мог в один прекрасный день лопнуть у меня под пальцами, как мыльный пузырь, и тогда, пожалуй, литератроникам придется несладко, но никогда никто не посмеет напасть на профессора литератроники. Именно таким образом я и собирался бить Ланьо его же собственным оружием.

Очень хорошо, скажут мне, но почему именно Сорбонна? К чему создавать себе излишние трудности? Не лучше ли постепенно добиваться успеха где-нибудь в провинции более легким путем? Давать такие советы - значит плохо знать нашу страну. Я остановил свой выбор на Сорбонне потому, что как раз количество ее ученых дает возможность воспользоваться благоприятнейшей слепотой толпы. Можно сомневаться насчет достоинств того или иного провинциального профессора, но кто позволит себе усомниться в качествах профессоров Сорбонны, потому что их развелось такое множество, что публика уже давным-давно отчаялась различить одного от другого? Невозможно подсчитать, сколько их, и в последнее время начали прибегать к методам подсчета, подобным тем, которыми пользуются при сфероидальном счислении: берут квадратный метр Сорбонны и извлекают из него профессоров со званиями, лекторов, преподавателей-ассистентов, просто ассистентов, помощников преподавателей, уполномоченных по обучению и прочие разновидности преподавательской фауны. Путем простого умножения можно, таким образом, получить приближенное число каждой категории. Метод этот статистически вполне оправдан, но не дает полной точности. Какой-нибудь профессор может исчезнуть, и никто в течение многих лет не обратит на это внимания. Случается даже, что вдруг то там, то тут обнаруживается кафедра-паразит, которую никогда официально не создавали, но которая образовалась путем простого клеточного деления.

Разумеется, я не надеялся немедленно получить звание профессора. Придется пробраться черным ходом. Удовольствуемся для начала должностью преподавателя-ассистента. Стоит мне только переступить порог Сорбонны, все остальное будет зависеть от ловкости, умения и терпения. Я не торопился: профессорская кафедра от меня не уйдет. И жалованье меня тоже не интересовало. Нуждайся я в деньгах, я не пошел бы - разве что для смеха добывать их в министерстве государственного образования. Но мне требовалось неуязвимое служебное положение. Во Франции можно себе позволить буквально все, если ты принадлежишь к определенной категории лиц и получаешь определенный оклад.

Я надеялся при поддержке Больдюка, у которого были большие связи во Франции, пустить в ход докторскую степень, полученную в Польдавии. Только один Ланьо мог помешать моим планам. Придется его либо нейтрализовать, либо умаслить. В данную минуту я больше склонялся ко второму решению, ибо смутно предвидел возможность убить разом двух зайцев. В той мере, в какой Ланьо не будет препятствовать моим замыслам, я постараюсь приобщить его к моей научной деятельности, буду всячески содействовать тому, чтобы на его факультете был создан литератронный центр, оснащенный экспериментальным литератроном. Я достаточно хорошо знал ректора Сорбонны и предвидел, что он не потерпит, чтобы какой-то провинциальный профессор занимался дисциплиной, которую не изучают в Парижском университете. И конечно, Сорбонна тут же затребует один или несколько литератронов более крупных, более мощных, а главное, более дорогих, чем тот, которым располагает Ланьо. Итак, я был совершенно уверен, что смогу уговорить любого купить слона вместе с погонщиком.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,

в которой я становлюсь жертвой коварства

В последующие месяцы моя жизнь, хотя и весьма деятельная, была, однако, какой-то удивительно нереальной. Я много путешествовал, выступал с докладами, давал интервью и,главным образом в поисках личных контактов, вел разговоры то с одним, то с другим. Опасаясь проявить свое невежество в технических или научных вопросах, я пускался в общие рассуждения с социальной и гуманитарной точки зрения о результатах, которых мы надеялись достигнуть с помощью литератрона. Я всегда отличался способностью находить и применять именно те слова, которые звучат для каждого из моих собеседников особенно убедительно. Так что я довольно неплохо справлялся со своей задачей, но едва только предмет обсуждения выходил из сферы моего понимания, приходилось подменять осведомленность краснобайством, и я нередко испытывал ощущение, будто меня уносит в облака. При этом я чувствовал какое-то даже приятное головокружение и уже стал привыкать к нему, но в иные минуты ощущение неуверенности брало верх над опьянением собственными речами, и я испытывал мгновенную, но острую тревогу, думая о непрочности нашего предприятия.

Между тем в ВПУИР дела шли неплохо. Буссинго нашел среди своих молодцов двух-трех не слишком талантливых зубрил, которые выполняли всю работу в лаборатории, тогда как "князьки" все плотнее группировались вокруг круглого стола в brainstorming sessions .

Мысль о встрече в Руаомоне принадлежала Гедеону Денье, который желал придать себе вес, чтобы вновь обрести доверие Кромлека, утраченное в результате его бюджетной нерешительности. Я не мешал ему, зная, что в нужный момент без труда сумею убрать со своего пути этого поденщика карьеризма. Пускай берет инициативу на себя и обожжет себе крылья, если потерпит крах.

Я уже давно наметил план провести в ЮНЕСКО большой международный симпозиум по литератрону. Встреча в Руаомоне явится для меня генеральной репетицией, столь же поучительной, сколь и совершенно безопасной. Поэтому я относился к запланированной встрече со сдержанной, но весьма демонстративной благожелательностью.

Избранная тема "Убеждение и механопсихика" мне не понравилась. Она казалась мне слишком ограниченной, и я опасался, что получится узкая встреча специалистов, где мне трудно будет играть ведущую роль. Напрасные страхи: невероятное количество самых разнообразных людей проявило интерес к встрече и представило тезисы докладов. Большинство из них, как не имевших ничего общего ни с убеждением, ни с механопсихикой, мы отклонили. Впрочем, как оказалось, отобранные доклады тоже имели весьма отдаленное, я бы сказал, чисто внешнее отношение к основной теме, и то главным образом по названию. Но все это не имело ровным счетом никакого значения, ибо никто их не слушал. Что же касается прений, то они свелись к ряду путаных, более или менее туманных монологов. Ратель, дремавший на председательском месте, старался увязывать их между собой, комментируя каждое выступление столь общими фразами, что они могли с таким же успехом звучать при распределении наград в детском саду, на открытии гигантского циклотрона или при спуске на воду трансатлантического лайнера. Прения несколько оживились лишь в тот момент, когда старый иезуит, приглашенный на эту встречу с целью уравновесить всем известный антиклерикализм Рателя, обрушился с резкой и совершенно несправедливой критикой на одного несчастного лютеранского пастора, прочитавшего сообщение под названием:

"Пролегомены экспоненциальной эрменевтики". Ратель резко упрекнул иезуита в отсутствии понимания вселенского духа.

-Так это, оказывается, пастор?-воскликнул монах, приложив козырьком руку к глазам. - Примите мои извинения, сударь. С этим новым церковным одеянием вечно получается путаница. А я-то принял его за доминиканца.

Несмотря на все эти шероховатости, встреча, по мнению специалистов, прошла весьма успешно. Кроме газет, принадлежавших Фермижье, своих корреспондентов прислали также "Фигаро" и "Монд". Отчет, напечатанный в "Монд", был настолько точен и подробен, что большинство участников совещания тщательно штудировали его для того, чтобы понять, что же они хотели сказать в своем выступлении.

Уже к концу дневного заседания появились работники телевидения - явное свидетельство того, что где-то на подступах находится министр. И действительно, буквально спустя несколько секунд Денье передал мне записку, в которой сообщал об ожидающемся прибытии Кромлека.

- Хозяйский глаз! - прошептала Югетта, сидевшая рядом со мной и прочитавшая записку через мое плечо. - А кто будет сейчас выступать?

Я справился в повестке дня:

- Ланьо, мой бывший учитель.

- Он как, толковый?

- Вообще-то да, но тема, которую он выбрал, малоинтересна: "Убеждение и классическая культура".

- Лишь бы Кромлек не заскучал!

Здесь-то и таилась опасность. Уж лучше бы министр попал на выступление пастора. Он бы ничего не понял, но туманные пасторские речи внушили бы ему известное уважение к нашей работе. Напротив, тема, предложенная Ланьо, отдавала устаревшим гуманизмом и старомодной интеллигентской изысканностью, которая настораживает любящее актуальность высокое начальство и тем самым преграждает путь к государственному кошельку. В какой-то мере именно поэтому я отстаивал Ланьо, когда Ратель и Буссинго высказались против его выступления. Предоставляя ему возможность выступить в Руаомоне, я как бы брал его согласно своему плану себе в напарники, но сам характер его сообщения неизбежно ограничит его дальнейшие возможности, что было мне на руку. Говорить о классической культуре перед такой аудиторией значило снискать себе репутацию литератора в узком смысле слова (от чего Ланьо трудно было бы впоследствии отделаться) и одновременно доказать свою негодность для руководящей работы в области литератроники. Ему, конечно, разрешат возиться с литератроном, но, чтобы всерьез пользоваться аппаратом, ему придется обращаться к специалистам из Государственного института литератроники, то есть ко мне.

Но на наше горе, могло случиться так, что судить о нас Кромлек будет на основании сведений, почерпнутых у Ланьо, к тогда весь мой хитроумный замысел обернется против меня же. Какой-то лысый и нервный господинчик как раз заканчивал свое невразумительное выступление. Может, еще не поздно изменить повестку дня? Я попытался жестами привлечь внимание Денье, но он ничего не понял, да и потом было уже поздно. Вспышки магния оповестили нас о прибытии Кромлека еще раньше, чем он успел перешагнуть порог. Министр на миг застыл в величественной позе у дверей, а затем, предшествуемый семенящим Гедеоном Денье, направился к столу президиума, пожал руку Рателю, предусмотрительно повернувшись так, чтобы лицо его было видно фотографам в три четверти, и продлил на лишнюю секунду рукопожатие - с таким расчетом, чтобы оператор телевизионного выпуска успел использовать достаточное количество пленки. Наконец он уселся рядом с Рателем и обвел присутствующих тяжелым и долгим взглядом удава, выбирающего жертву среди выводка кроликов. Заметив меня, он несколько раз хлопнул веками, выражая свою признательность. Еще две-три минуты он позировал перед фотографами, пока оператор из телевизионного выпуска крутил последний крупный план. Один за другим фотографы покинули зал.

- Дамы и господа, - начал Кромлек, - я присутствую здесь в качестве частного лица. Прошу вас продолжать работу, словно меня тут нет.

Нервный господинчик, чье выступление было прервано приходом Кромлека, пролепетал в заключение несколько слов и исчез, словно в люк провалился. Ратель промямлил что-то, туманно прокомментировав выступление предыдущего оратора, почтительно поклонился министру, затем, явно утомленный хлопотливым днем, немедленно предоставил слово Ланьо.

С первых же фраз я понял, что меня обвели вокруг пальца. Свое выступление Ланьо посвятил "Воспитанию оратора" Квинтилиана, объявив последнего основоположником современной науки об убеждении. Когда Кромлек услышал имя своего любимого автора, он резко вскинул голову, и его взгляд так оживился, что почти стал походить на человеческий. Ланьо даже не дал себе труда перекроить главу из этой книги и подавал ее нам в первозданном виде. Читал он отчетливо, как и положено на лекциях, и говорил с нами, как с учениками четвертого класса; ни одно слово не ускользнуло от внимания министра, который- это можно было прочесть на его лице - был в восторге оттого, что все понимает. По мере того как Ланьо изрекал общие места, голова Кромлека от восхищения раскачивалась все быстрее, все с большей амплитудой. Ему открылся новый гений. Отныне Ланьо будет мне грозным соперником.

Вот тут-то я увидел в глазах Гедеона Денье блеск торжества, и весь заговор стал мне сразу ясен. Не будучи в силах сам убрать меня с дороги, Денье обратился к единственному человеку, способному внушить мне страх, открыл ему необъяснимое пристрастие Кромлека к Квинтилиану и подстроил так, что министр появился в нужный момент.

Вечером я обедал у Бреалей. За столом мы обсуждали эту непредвиденную угрозу.

- Если вы рассчитываете на Жан-Жака в смысле поддержки у Кромлека, сказала Югетта непривычно кислым голосом, - боюсь, он не сумеет быть полезным. Он сейчас не очень-то в фаворе.

Бреаль смущенно хихикнул.

- Брось! К чему сгущать краски? Просто я подписал один манифест, который не по душе правительству...

- Не сказав мне ни слова, - уточнила Югетта, подняв глаза к небу.

- Манифест?

- Да, присоединился к протесту против ареста одного специалиста по ядерной физике в Польдавии. Иначе я поступить не мог: его дочь была моей сотрудницей.

- Будь это сотрудник, ты, вероятно, проявил бы больше осмотрительности. Я задумался.

- Скажите, пожалуйста, этот манифест... Припоминаю... Прекрасный манифест. Если я его не подписал, то только из скромности, ведь я же не физик, верно? Зато я собрал немало подписей... Обождите-ка. Дайте вспомнить... А Ланьо разве не подписывал?

Югетта ложала плечами.

- О, наверняка подписал. Но для него это не имеет такого значения, как для Жан-Жака: он не несет административной ответственности. К тому же Ланьо известен как представитель левой интеллигенции. Он все подряд подписывает. К этому уже привыкли. Даже внимания не обращают...

- А физик-то коммунист, если не ошибаюсь?

- Вот это как раз и чревато опасностями для Жан-Жака. Но для Ланьо, если вы задумали погубить его в глазах Кромлека, надо придумать что-нибудь другое.

Она была права, но моя идея стоила того, чтобы за нее подраться. Разумеется, некоторое фрондерство интеллигенту к лицу. Даже аполитичность Бреалей была не лишена левизны, правда, в тех случаях, когда дело не касалось мероприятий правительства и главным образом его руководителей. Что же до моего христианского либерализма, то он позволял мне на словах заходить далеко, особенно с тех пор, как Ватикан претерпел ряд эволюции и, таким образом, был мне весьма основательной поддержкой. Поэтому, если бы мне удалось изобразить Ланьо коммунистом или хотя бы сочувствующим коммунизму, ему было бы нелегко заменить меня при Кромлеке даже с помощью Квинтилиана.

К сожалению, все это требовало времени, а мне необходимо было действовать срочно, чтобы опередить своих противников. Лучше всего было бы организовать, и как можно скорей, симпозиум в ЮНЕСКО. Основное его направление уже созрело в моем уме. Этот симпозиум заставит позабыть о встрече в Руаомоне, и уж на сей раз я постараюсь, чтобы Ланьо не принимал в нем участия.

- ЮНЕСКО?-воскликнул Бреаль.-Что ж, идея неплохая! Ваш друг Больдюк только что назначен постоянным представителем Польдавии в ЮНЕСКО. Он приезжает на следующей неделе.

- Значит, он уже не ректор?

- Нет. После падения Освободителя он считался вождем социалистов-интимистов, которые провалились на последних выборах. Новый президент счел за благо отстранить его от дел. Классический случай.

Все это было неожиданной удачей. Больдюк, безусловно, будет в восторге оттого, что получит в изгнании возможность выдвинуться.

Со своей стороны, обратившись к нему с просьбой стать ведущей фигурой на симпозиуме и крестным отцом литератрона, я лишь расплачусь с ним за все, что он когда-то сделал для меня, и эта мысль была бальзамом для моей совести.

- Мне хотелось бы взяться за дело как можно скорее, - сказал я.

- Если вам нужны деньги, то рассчитывать на ЮНЕСКО я вам не советую. Оно утверждает финансовые планы на пять-шесть лет вперед. Но ведь вы располагаете миллионами Кромлека.

- Пока еще я ими не распоряжаюсь, и к тому же мне не улыбается быть ему обязанным.

- Тогда надо найти другого вкладчика.

- Я подумал о Фермижье.

- Почему бы и нет?! Через Больдюка вы заручитесь поддержкой польдавцев. Со своей стороны, я обещаю вам повлиять на Рателя, чтобы он подключил к делу государственную французскую комиссию.

- Не забудьте о Вертишу, - напомнила Югетта.

- Ни в коем случае! Этот симпозиум рисуется мне в виде двух пленарных заседаний: одно в начале, другое в конце, а вся остальная работа распределяется по трем комиссиям: "Литератроника и убеждение", возглавляемая Кромлеком, "Литератроника и культура" - это для Вертишу, и "Литератроника и оборона" под началом военных...

- Необходимо, - прервал меня Бреаль, - подыскать еще что-нибудь для афро-азиатов. В ЮНЕСКО это котируется. Что вы скажете, например, о такой комиссии, как "Литератроника и деколонизация"? Пойдет?

- Мы еще не знаем всех возможностей литератрона, - осмотрительно сказал я, - но попробовать можно.

- Что касается даты, советую вам назначить симпозиум на конец января. Театральный сезон в самом разгаре, все весенние модели уже готовы и начинают демонстрироваться. Министры будут валом валить. Это как раз та пора, когда их жены любят прокатиться в Париж.

Когда я распрощался с Бреалем, Югетта проводила меня до дверей.

- Что ты намерен предпринять до симпозиума, чтобы обезвредить Ланьо?

- У меня Про запас имеются два или три хода, в частности демонстрация эффективности литератрона в избирательной кампании, что должно соблазнить Кромлека.

- Этого недостаточно. Нужно окончательно подкосить репутацию Ланьо с точки зрения политической, и тут одной подписи под манифестом мало, надо придумать что-то другое. Пусти в ход наиболее действенные средства.

- Какие?

- А что ты собираешься делать с Сильвией? Фермижье отправил Конта в Индонезию за репортажем о вулканах. Она свободна. Брось ее в объятия Ланьо. Если она такая ловкая, как ты утверждаешь, ей не понадобится и месяца, чтобы его скомпрометировать.

- Ты думаешь? Клиент не из легких.

- Может быть, хочешь, чтобы я им занялась?

- Ты? Да ты с ума сошла!

- А почему, скажи на милость, Сильвия, а не я? Боишься, что я ему не понравлюсь?

- Я этого не сказал.

- А мне он нравится. Особенно потому, что способен побить тебя в этой игре.

- Югетта!

Она захлопнула дверь перед самым моим носом.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

в которой литератроника подвергается испытанию

Когда я сказал Югетте, что намерен продемонстрировать действия литератрона в ходе выборной кампании, это не было пустым бахвальством. Такой проект и в самом деле существовал. Родился он в лаборатории в Нейи во время одного из brainstorming sessions, что являлось излюбленной формой деятельности механориториков Высшего педагогического училища инженеров-риториков. Проект этот был основан на дорогой моему сердцу рабочей гипотезе, а именно: для каждого человека его представление о собственной персоне является образцом совершенства. Итак, сознательно или подсознательно принимаешь из чужих творений лишь те, в которых видишь себя таким, каким сам себя представляешь, и лишь те слова звучат для тебя убедительно, которые, по твоему мнению, ты сам мог бы произнести. Важнее всего было проверить, можно ли на моем литервтроне осуществить идею, подсказанную мне в свое время президентом Синдиката жюри по литературным премиям. Проект же составления речей избирателей и избираемых был делом второстепенным.

Литератрон был еще не полностью укомплектован, речь шла лишь об одной операции. Если не считать кодировки, большую часть материала пришлось бы разбирать и сортировать вручную, ибо механизмы могли вступать в действие только в конечных фазах эксплуатации. К тому же пришлось прибегать для наиболее длительных и особо трудных манипуляций к помощи электронного оператора ИБМ. Но значение имел только конечный результат. Никто не интересовался ни стоимостью, ни сроками подготовительных работ. Я хотел только одного - иметь возможность прийти к Кромлеку и сказать ему: "Господин министр, вот избирательный округ. Укажите мне желательного кандидата, и я вам его изберу".

Рассчитывая на эффект неожиданности, я просил Буссинго не слишком разглашать наш замысел. Особенно теперь необходимо было хранить строжайшую тайну. И главное, Гедеон Денье должен был узнать о наших опытах только в последнюю минуту. Я поделился своими соображениями с Буссинго, который тотчас же согласился со мной. Буссинго тоже достаточно раздражало высокомерное поведение его бывшего ученика и то, как он вел себя при Кромлеке. Этот феодал от науки не мог допустить, чтобы вассалы свергли сюзерена. Таким образом, полнейшее молчание стало законом в Нейи, а сам проект был зашифрован под названием "Операция Нарцисс".

Оставалось подыскать только опытное поле. Не могло быть и речи о том, чтобы ждать общих выборов. И опять на помощь мне пришел случай. Помощник директора ВПУИР в Бриве известил Буссинго о том, что в следующем месяце предвидятся частичные выборы в Педуяке, центре департамента Везер, Педуяк, городок, насчитывающий пятнадцать тысяч жителей, расположенный в пятидесяти километрах от Брива, являлся идеальным местом для экспериментов наших обследователей, которые, находясь поблизости от ВПУИР, могли действовать с максимальной расторопностью и без лишней огласки. С другой стороны, политическая конъюнктура чрезвычайно благоприятствовала проведению опытов. С незапамятных времен восемьдесят процентов жителей Педуяка голосовали за республиканцев-социалистов демократического и светского действия, то есть явно левых. Остальные голосовали за демократов-христиан республиканского и социального действия, то есть чуть-чуть правых. Никаких других умонастроений зарегистрировано не было. С момента возникновения Пятой республики "нет" стало появляться в подавляющем большинстве бюллетеней на каждом референдуме, причем число таких бюллетеней все возрастало от выборов к выборам. В течение трех четвертей века округ Педуяк находился в руках республиканцев-социалистов, другими словами, в руках семейства Бюнь, и никаких изменений в ближайшем будущем как будто не предвиделось. В данном случае речь шла о выборах мэра, так как прежний мэр городка Сиприен Бюнь, пенсионер, после тридцати трех лет парламентской деятельности отошел в лучший мир. Предполагалось, что избрание его племянника доктора Стефана Бюня будет простой формальностью.

"Операция Нарцисс" развертывалась с быстротой и точностью, свойственными десантным операциям. В нашем распоряжении имелось двадцать восемь дней до крайнего срока представления кандидатур. В течение одной недели тридцать сборщиков (студенты первых курсов ВПУИР) со сверхпортативными магнитофонами записывали согласно строгому плану разговоры педуяков и педуячек. Предварительно город был разбит на четыре сектора. И в каждом из секторов действовал ответственный сборщик мнений, которому полагалось записать определенное число высказываний по группам населения, общественно-профессиональной принадлежности, образовательному цензу, имущественному положению и т. д. и т. п. Данные собирались у выхода с фабрики восковых свечей, единственного промышленного предприятия Педуяка, и у кассы окружного банка сельскохозяйственных удобрений. Собирали их и в пятницу - на рынке дичи, и в воскресный день - во время торжественной мессы, и на террасе Коммерческого кафе, и на городском стадионе, и в приемной зубного врача, и в зале ожидания на вокзале, и в булочных, бакалейных лавках, мясных магазинах, на Центральном рынке, что на площади Орлож, и даже в розовой гостиной подпольного борделя, помещающегося в первом этаже здания, принадлежащего Обществу конного спорта. У наших сборщиков было столь высоко развито чувство профессионального долга, что они не пренебрегали даже шепотом влюбленных парочек, сидевших на берегу Везеры в ночной час. Записывая беседы за семейным столом и в супружеских постелях, они подслушивали у дверей и окон, влезали на крыши, спускали в дымоходы ультрачувствительные микрофоны.

Ленты с записями грузовичок ВПУИР каждый вечер доставлял в Брив, где находился я вместе со штабом "Операции Нарцисс", Три бригады, прибывшие из Нейи, сменяя друг друга, двадцать четыре часа в сутки разбирали и сортировали материалы согласно методам, разработанным в течение последних месяцев. Собранные таким образом данные были закодированы и перенесены на перфорированные карты. Так как студенты, преподавательский состав и все служащие ВПУИР были мобилизованы на кодировку, то каждый перфоратор регулярно получал питание и функционировал день и ночь.

За двадцать дней до начала "Операции Нарцисс" мы возвращались в Париж, имея при себе картотеку с 17738 перфокартами. Эти карты содержали подробный список не только слов, выражений, имен собственных, наиболее часто употребляемых в Педуяке, но еще и анализ их грамматических сочетаний со всевозможными хвалебными, уничижительными, восторженными, неодобрительными и прочими оттенками, классифицированными согласно частоте их употребления, их артикуляции, логике, фонетической нагрузке - звучности, интенсивности, тональности, ритму, - так же как и их эмоциональной окраске и интеллектуальному содержанию.

По утверждению специалистов, мощному электронному оператору ИБМ должно хватить трех минут пятидесяти семи секунд, чтобы переработать весь этот материал и сделать выводы. Но раньше придется подготовить программу работы в соответствующих формах, в затем перевести его заключения в документы, годные к потреблению. Вот тут-то и вступит в действие экспериментальный литератрон из лаборатории Нейи. При нынешнем состоянии оборудования для проведения этих операций потребуется недели две. Следовательно, у меня впереди будет еще почти неделя, и я успею поставить Кромлека в известность и убедить его испытать наши предложения на практике.

А пока что я связался с Больдюком. Он был счастлив вновь очутиться в Париже и выражал свое франкофильство в самой трогательной форме. Он пожелал лично возложить букет на могилу Неизвестного солдата и сфотографировался перед "Марсельезой" Рюда. Фотографию напечатала вся оппозиционная пресса Польдавии.

- Видите ли, дорогой мой Ле Герн,-объяснил он мне,- "Марсельеза" в Польдавии, как и повсюду, - это песня истинных революционеров. Мерзкая жаба - я имею в виду нашего президента - поймет этот намек,- не беспокойтесь. Пусть вся Польдавия узнает, что социализм интимистов, который я проповедую, проникнут духом свободы и гуманизма, то есть духом бессмертной Франции.

Откровенно говоря, я в нем отчасти разочаровался. В нем появилась новая черта - страсть к напыщенным политическим тирадам. Я уже с трудом отличал, где начинается расчет и где кончается наивность. Я был изрядно раздосадован, но со мной Больдюк всегда сохранял серьезность. Он с энтузиазмом принял мой проект симпозиума.

- Среди моих сотрудников есть человек, обладающий организаторским даром,-сказал он.-Ему мы и поручим все это дело. Он француз, но долго жил в Польдавии. Впрочем, вы должны его знать, он, по-моему, работал в посольстве в ваше время. Его фамилия Пуаре.

Признаюсь, эта новость меня буквально ошарашила. Пуаре не из тех людей, которых приятно часто встречать на своем пути. Но я вынужден был признать, что если он возьмется за организацию симпозиума, то сумеет преодолеть любые препятствия. Можно было опасачься лишь одного, как бы он не приписал себе все наши успехи. Однако с тех пор как мне стало известно, что он состоит на откупе у Фермижье, я перестал его бояться. Но продолжал ли он еще работать у него? Я осторожно осведомился об этом несколько дней спустя, когда был принят прославленным финансистом.

- Пуаре? Пуаре?.. Ах да, Пуаре!.. Так я же пристроил его к этому... ну, как его... к Больдюку. Молодец Больдюк... Замечательный малый... И с будущим. Он в оппозиции к их идиоту президенту, который поговаривает о том, чтобы национализировать мои плантации в Польдавии. Больдюк истинный франкофил. Ему следует оказать поддержку во имя высших интересов нашей страны. Надо будет выпустить специальный номер, посвященный его персоне... Шестнадцать страниц в цвете... Договорились? Вы хотели поговорить со мной о симпозиуме. Слушаю вас.

- Профессор Больдюк думает поручить организацию всего дела именно Пуаре.

- Очень хорошо, браво, великолепно! Но советую вам присматривать за Пуаре, как бы он не превратил ваш симпозиум в конгресс Коридонов!

- Вы хотите сказать...

- Что Пуаре педераст? Конечно! По-моему, это заметно, разве нет? А когда один такой куда-нибудь вотрется, сразу набегут сотни ему подобных. Ему пальца в рот не клади, всю руку откусит, если можно так выразиться... О, простите, пожалуйста, может, и вы тоже?

- Нет, нет...

Я вспомнил о слухах, которые Пуаре распускал когда-то про посла и Конта. Гениальная мысль - бросать в других камешки, которые падают в твой собственный огород! Я был буквально подавлен чувством запоздалого восхищения и не мог себе простить, что не разгадал тогда его игры.

- Не обижайтесь,- продолжал Фермижье.- Я лично очень люблю педерастов. Сердечные, отзывчивые люди и с великолепными связями: ничего не сделаешь. В мире искусства и литературы без них шагу ступить нельзя, не говоря уже о международных организациях. Имея при себе такого типа, вы окажете огромную услугу нашему другу Вертишу. Но скажите мне, пожалуйста, если вы не гомосексуалист, то, может, хотя бы католик?

- Видите ли...

- Ясно. Вы такой же католик, как я еврей, так сказать, только по большим праздникам. Главное, посещать мессу. Религия почти так же хороша, как и педерастия, само собой разумеется, с точки зрения standing.

- Не вижу, что общего...

- Так откройте глаза. Вертишу - приверженец "Opus Dei". Если вас заподозрят в безбожии и если при вас не окажется педераста, который сумеет оказать вам поддержку, то Вертишу с любезнейшей улыбкой вышвырнет вас вон с помощью своей банды. Какие основные темы вы подготовили для своего симпозиума?

- Пока следующие: литератроника и убеждение, литератроника и культура, литератроника и оборона, литератроника и деколонизация.

- Хорошо, добавьте еще: литератроника и религия. Для этой секции я вам дам первоклассного человека, одного американского каноника. Он представил планы автоматической исповедальни. Грехи указаны на диске, вы опускаете полдоллара в щель и получаете талон с отпущением грехов, который в ризнице обменяют вам на столько-то свечей, на столько-то отпечатанных типографским способом молитв - словом, на все что требуется. Очень ловко! А о педагогике вы не подумали? Вам необходима секция "Литератроника и педагогика". Кромлек мне рассказывал об одном потрясающем типе, который как раз этим занимается. Какой-то профессор. Его фамилия... Рванье... Дранье... Вспомнил - Ланьо!

Мои противники зря времени не теряли. Я с трудом выдавил снисходительную улыбку.

- Ланьо? Какая чепуха! Он поэт. Ничего серьезного... Фермижье скользнул по мне взглядом.

- Ну что ж... Дело ваше. Только постарайтесь не восстановить против себя Кромлека. В прошлом году я из-за него не получил ордена Почетного легиона. А ведь я платил не скупясь.

- Надеюсь в скором времени снискать расположение Кромлека.

Не слишком раскрывая свои карты, я в основных чертах изложил Фермижье "Операцию Нарцисс". Он слушал меня с необычным вниманием.

- Гм-гм... - хмыкнул он, когда я кончил. - В случае удачи ваша штуковина будет настолько хороша, что жаль отдавать ее в исключительное пользование правительству. Уступите часть моим газетам. Я заплачу, сколько потребуется. И литературную часть тоже. Я как раз купил издательство "Пресс Сен-Луи". Если вы будете проводить опыты для Вертишу, то учтите, что сфабрикованное вами произведение, удостоенное литературной премии, издавать буду я. По рукам?

В ту самую минуту, когда я уже собрался уходить, он взял со стола телеграмму.

- Если не ошибаюсь, вы знакомы с Контом? Я отправил его обследовать вулканы Индонезии. Он остался на дне Папандаяна, на острове Ява. Талантливый малый, у него очаровательная жена. Жертва долга. Мы посвятим ему... одну страницу... черно-белую.

Я побежал к Сильвии, которая только что узнала о случившемся и казалась не слишком взволнованной.

- В одном ему повезло: он погиб, не расставшись со своими иллюзиями... Из-за Земли Адели и вулканов Индонезии мы за последние два года и трех месяцев не были вместе. Он даже не успел заметить, что я стала потаскухой.

- Сильвия, господь с тобой...

- Прошу тебя, не деликатничай. Я потаскуха по призванию, ты альфонс,и все довольны, так не будем, хотя бы наедине, разыгрывать комедии.

- Что ты думаешь теперь делать?

- Да ничего. Продолжать. Я хотела было поехать к детям в Швейцарию... или вызвать их сюда... Но зачем? Я не прочь чем-нибудь заняться. У тебя ничего нет на примете?

Я хотел было сказать ей про Ланьо, но непонятная щепетильность меня удержала. Еще слишком свежа была ее потеря, к тому же я полагал, что сумею обезоружить Ланьо более простым способом. Сильвию можно будет пустить в ход позднее, в случае, если он окажется чересчур неподатливым.

- Возможно, и подыщу,- ответил я,- но не сейчас. Есть ли у тебя связи в среде крайне левых?

- Я близка с одним очень видным деятелем коммунистической партии, знаю секретаря одной ячейки, который для меня готов на все.

- Ну что ж, поддерживай с ними знакомство, они могут пригодиться.

Не знаю, была ли Сильвия действительно удручена своим горем, но последующие часы она употребила на то, чтобы доказать мне, что траур к лицу не только одной Электре.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,

в которой литератрон торжествует. но коварство не сдается

Когда назавтра я встретился с Пуаре, я испытывал такое чувство, какое, по-видимому, должен испытывать юноша, посетивший свою бывшую школу. Весь облик Пуаре, а особенно его лицо свидетельствовали о преждевременной дряхлости, и я задним числом умилился собственной наивности - подумать только, я в свое время трепетал перед этим человеком!

- Бедняга .Конт! - вздохнул он, пожимая мне руку.- Я всегда говорил, что это типичный неудачник. Вы, вероятно, помните, как я старался удержать его в Польдавии?

Но я теперь не хуже его умел вести игру.

- Безусловно,- ответил я,- и, как его ближайший друг, я всегда буду вам за это признателен.

Он даже и бровью не повел и тотчас же приступил к вопросу об организации симпозиума.

- Я возьму на себя руководство секцией "Литератроника и педагогика",сказал я.

- Значит, вы преподаете?

- Нет еще, но собираюсь с будущего года читать лекции по литератронике во ВПУИР.

Действительно, вопрос этот был согласован с Буссинго, но я прекрасно чувствовал всю несостоятельность этого педагогического маневра в поединке с Ланьо. По-видимому, Пуаре был в курсе моих затруднений, ибо он с понимающим видом кивнул головой.

- Милый мой Ле Герн, пришло время дядюшке Пуаре всерьез заняться вами. Вам нужен солидный и постоянный пост в системе государственного образования, вот что вам нужно.

Золотые слова, но еще не приспело время открыть ему мои тщеславные замыслы.

- На что я, в сущности, могу надеяться с моими двумя свидетельствами лиценциата и дипломом доктора наук, полученным в Польдавии?

- Ах да! Вы же доктор! А я-то собирался предложить вам место преподавателя в средней школе! Послушайте, дядюшка Пуаре вхож в министерство государственного образования, и у него вот в этом самом кармане есть как раз то, что вам требуется. Вы слышали о Государственном гипнопедическом университете?

- Гипнопедия - это, если не ошибаюсь, преподавание во время сна? Кладут маленький громкоговоритель под подушку...

- Совершенно верно! Это сейчас последний крик моды, способный оздоровить университеты. Вместо того чтобы загромождать аудитории, студенты будут оставаться дома и спать. Этот метод имеет еще и то преимущество, что во время сна заниматься политикой несподручно. Снотворное им будет отпускаться по доступным ценам.

- И нужны будут преподаватели?

- Безусловно!.. Но не для преподавания, конечно, поскольку курс будет записан на магнитофонных лентах, а просто для престижа. Что за университет без преподавателей! Главный инспектор, который ведает набором педагогов, один из моих... словом, мой добрый друг. Он вас немедленно устроит. Там предпочитают, чтобы персонал не был испорчен прежним условным преподаванием.

- Но скажите, пожалуйста, ведь кто-то же должен делать эти магнитофонные ленты?

- А как же! Если это вам по душе, возьмитесь за это. Я и виду не подал, но мгновенно представил себе, какое новое и обширное поле деятельности открывается перед литератроном.

- Вы полагаете, что меня возьмут?

- Считайте, что дело сделано. Даете мне свободу действий?

- Конечно, но только, надеюсь, без шуток?

Он посмотрел на меня своими большими мутными глазами.

- Разве я из тех, кто подводит своих друзей? В тот же вечер (оставалась только неделя до начала "Операции Нарцисс") мне позвонил Буссинго.

- Работа закончена, материал готов.

- На двое суток раньше срока? Великолепно!

- Вот именно!

- Что такое? Что-мибудь не ладится?

- Нет, нет. Приезжайте, сами увидите.

И он повесил трубку. Если все в порядке, то откуда такой кислый тон? Со смутной тревогой на душе я отправился в Нейи, где "князьки" сидели с похоронными минами. Когда я вошел в зал, Буссинго молча протянул мне три странички, напечатанные на машинке.

Было условлено, что полученный от литератрона материал - квинтэссенция политической мысли педуяков - будет представлен в форме афиши, речи и статьи, которую можно разослать газетам.

Все три страницы содержали совершенно идентичный текст. Начинался он так: "В политике чем больше все меняется, тем больше все остается без изменений. Везде кумовство, плутовство и К+. Повесить бы парочку-другую, авось дело бы лучше пошло! Самые умные как раз и есть самые отпетые дураки. Сошка помельче расплачивается, а кто покрупнее, выходит сухим из воды. Нам нужен не человек, а кремень!" И в таком вот роде все двадцать пять строк до последней фразы: "И убивают всегда одних и тех же".

Закончив чтение, я поднял глаза на Буссинго:

- Надеюсь, это шутка?

- Нет,- ответил он,- это результат анкеты, проведенной за две недели среди триста двенадцати человек и стоившей нам восемь тысяч старых франков.

- Не может быть. Вероятно, аппараты подкачали.

- Мы все проверили и трижды повторяли опыт. И каждый раз получали вот эту чепуху и для речи, и для афиши, и для статьи.

- Не такие уж дураки эти педуяки! Когда мы записывали их высказывания на ленты, они говорили совсем другое, а не несли такой ерунды!

- Вполне возможно, но полученные результаты и есть как раз квинтэссенция того, что они хотели выразить, это, так сказать, их сокровенные мысли... Или же сама литератроника - ерунда. Вам решать.

Он был прав. Или пан, или пропал. Я на секунду прикрыл глаза и принял решение.

- Господа, опыт продолжается. Буссинго, прошу вас отпечатать для меня несколько копий этого текста. Еду к министру.

Кромлек принял меня холодно. По-видимому, Гедеон Денье уже успел его настроить против меня, но я с мужеством отчаяния бросился навстречу опасности. Я изложил министру мой проект избирательного метода, и, к великому моему удивлению, он выслушал меня с интересом.

- Эта старая каналья Фалампен, с которым я был коротко знаком в начале моей карьеры, частенько поговаривал о машине для выборов. Если вы ее изобрели, то это эпохальное изобретение!

Он и глазом не моргнул, читая страницу, которую я протянул ему твердой рукой, хотя с трудом сдерживал внутреннюю дрожь. Он задумчиво перечитал страницу раз, другой.

- А знаете, ведь это великолепно,- проговорил он наконец.- Выступая с таким текстом три раза в день в телевизионных новостях, я меньше чем за месяц покончу с любой оппозицией. Если бы только президент пожелал мне довериться...

Он вздохнул.

- Могу я надеяться, господин министр...

- Полагаю, что вы своего добьетесь. Мы подыщем вам кандидата.

И кандидата нашли в лице господина Жозефа Бледюра, домовладельца из округа Педуяк. Это был плотный мужчина с медальным, словно высеченным из мрамора лицом. У него были благородного рисунка подбородок, орлиный нос и пустые глаза. Слыл он человеком, не имевшим не только собственных мнений, но и мыслей, однако так как он выдал дочь за помощника статс-секретаря, то счел более элегантным стать членом Национального республиканского союза.

Другим достоинством Жозефа Бледюра был его голос - теплый, проникновенный, с дрожью. Его любили приглашать на свадьбы и похороны, ибо никто, как он, так не умел между сыром и рюмкой доброго арманьяка исторгнуть у присутствующих обильные слезы умиления, которые без чрезмерного интеллектуального напряжения облегчают умы, затуманенные вином и отяжелевшие от обильной пищи.

- Болван,- говорил о нем Леопольд Пулиш,- но говорит отлично.

Леопольд Пулиш был главный смотритель дорог Педуяка и питал давнюю ненависть к семейству Бюнь, таинственными путями добившемуся успеха. Он согласился быть помощником Жоэефа Бледюра. Помощником же доктора Стефана Бюня оказался один из моих однокашников по лицею.

- Только безумец мог ввязаться в такую авантюру,-сказал он, сидя со мной за рюмкой аперитива на террасе Коммерческого кафе - Бюня здесь просто боготворят. Христианские демократы даже не сочли возможным выдвинуть против него своего кандидата, Да твоего Бледюра на смех поднимут. Впрочем, давно уже подняли. Шут гороховый. Ваш опыт порочен в самой своей основе.

Пожалуй, и сам я придерживался того же мнения, и, если бы не местное белое вино, гордость Педуяка, я бы, наверное, раскис. Надо, впрочем, сказать, что нашему кандидату, несмотря на всю его глупость, хватило ума проявить характер.

- Нет! - воскликнул он, прочитав документ, изготовленный литератроном.- Вы не имеете права просить меня нести публично такую околесицу.

- Мы гарантируем вам полный успех,- ответил я, внутренне усомнившись в своей правоте.

- В конце концов я дорожу своей честью.

- Господин Бледюр, дело касается не только вас, но высших интересов страны и науки.

- Тогда позвольте мне изменить некоторые слова, добавить кое-что...

- Ни в коем случае! Это исказит данные. Довольствуйтесь повторением текста.

Положение еще ухудшилось в воскресенье, накануне начала избирательной кампании. В то время как духовенство Педуяка по вполне естественным причинам поддерживало христианских демократов, священник прихода церкви Сен-Сиприен, самого влиятельного прихода в городе, произнес проповедь и, не высказываясь открыто, стал на сторону доктора Бюня. Этот молодой священнослужитель с передовыми взглядами не лез за словом в карман.

- Ум человеческий тоже творение господа бога! - вскричал он.Избиратель-христианин не ошибется, голосуя за кандидата, который, кроме сего божьего дара, обладает еще и благородством чувств.

И только назавтра, в базарный день, появились первые проблески надежды. Как и было договорено, мы начали печатать литератронный текст, не изменив ни единой запятой, ежедневно в областных и местных газетах под непритязательным заголовком:

"Кандидатура Жозефа Бледюра. Его мировоззрение". Вся базарная площадь гоготала. Однако, когда я боковыми улочками пробирался на избирательный участок, я заметил старого сапожника и молодого булочника, которые, стоя на пороге, усердно читали газету. Надо думать, они изучали мировоззрение Жозефа Бледюра. Вот тогда-то я впервые увидел на их лицах выражение, которое я в дальнейшем имел возможность наблюдать неоднократно и получившее впоследствии название "эффект Нарцисс". Это, в сущности, сочетание удивления и душевного довольства. Невропатологи доказали, что тут действует явление резонанса, которое сродни действию Ларсена в электроакустике. Сокровенные мысли человека, будучи ему реинъецированы, вызывают в нейронах высших нервных центров отклонение гипнотических и эйфорических колебаний. Короче говоря, не признаваясь себе в том, что в прочитанном или услышанном он обнаружил собственные мысли, человек впадает в состояние блаженной восприимчивости, которая временно притупляет его способность мыслить критически.

Очень скоро мы получили еще несколько доказательств "эффекта Нарцисс". Так как избирательная кампания должна была продлиться целую неделю, Жоэеф Бледюр ежевечерне выступал с речью в разных кварталах города. Собрание начиналось докладом Пулиша, чтобы заполнить время и не вызвать недовольства избирателей тем, что их, мол, тревожат ради пятиминутного выступления депутата. Пулиш, человек грубый, не блистал красноречием. В первый вечер он уселся на место под шиканье и насмешки толпы. Тишина не восстановилась и тогда, когда поднялся Бледюр и согласно договоренности принялся выкладывать свое мировоззрение.

- Граждане и гражданки! В политике чем больше все меняется, тем больше все остается без изменений.

Неудержимый хохот потряс весь зал. Явно смущенный, однако крепившийся, Бледюр продолжал:

- Везде одно кумовство, плутовство и К+!.. Снова раздался смех, но на сей раз уже менее оглушительный, и кто-то с места крикнул: "Браво!"

- Повесить бы парочку-другую, авось дело бы лучше пошло! Теперь слышались уже только отдельные смешки, и энергичное "тише" заставило их умолкнуть.

- Самые умные как раз и есть самые отпетые дураки...

- Почувствовав поддержку зала, Бледюр сразу обрел уверенность. С подлинным блеском он довел свою тираду до конца. Его последняя фраза была встречена, правда, робкими хлопками, но никто уже не думал смеяться, кроме кучки молокососов, которые демонстративно не слушали оратора. При выходе с собрания у большинства слушателей был отсутствующий и удивленный вид, как у людей, попавших во власть невротического резонанса.

Назавтра аплодисменты были куда щедрее. Еще через день они уже перешли в овацию. Успех был совершенно явный. Но вопреки всем ожиданиям Жозеф Бледюр не желал признавать, что своими успехами он обязан литератрону, и пытался объяснить все исключительно своим талантом. Уже через неделю он стал блестящим лицедеем. А в последний день решительно отказался читать заготовленный текст.

- Пора показать вам,-сказал он,-на что способен настоящий оратор.

На этом заключительном собрании он говорил, и, надо сказать, прекрасно говорил в течение целого часа. И был освистан. Эта перемена настроения всерьез меня встревожила. Накануне выборов мы с Кромлеком, приехавшим инкогнито, чтобы присутствовать при последней фазе "Операции Нарцисс", обошли весь город. На площади Орлож человек двадцать, собравшихся перед воззванием Жозефа Бледюра, хохотали во все горло. Воззвание это, содержавшее все тот же текст, было напечатано в три цвета - черным и красным по ядовито-желтому полю, согласно рекомендации изучавших этот вопрос специалистов из министерства убеждения.

- Это не сулит ничего доброго,-сказал я Кромлеку.

- Напротив,- возразил он.- Присмотритесь-ка к этим насмешникам. По нищенской одежде и изысканности выражений в них нетрудно распознать педагогов. Их реакцию, следовательно, надо рассматривать как отклонение от нормы, и при таком режиме, как наш, она по самой своей природе противостоит мнению большинства. Педагоги составляют в Педуяке два процента избирателей. Пускай себе смеются.

Он оказался прав. Господин Жозеф Бледюр получил 85 процентов поданных голосов. В большинстве избирательных участков общее число поданных за него голосов составляло 90 процентов, и только в том районе города, где он прибег к своим ораторским талантам, оно упало до 50 процентов.

Мы отметили этот успех за бокалом превосходного местного вина. Я осмотрительно не выказывал своего торжества, предоставив Кромлеку делать соответствующие выводы из этой блистательной победы. Но Жозеф Бледюр и Леопольд Пулиш оказались куда менее скромными. Послушать их, так успех выборов был целиком их заслугой. Кромлека это вывело из себя.

- От этого Бледюра так и разит самодовольством,- сказал он. - Он, чего доброго, потребует, чтобы я уступил ему свое кресло!

Отныне я считал свое благосостояние обеспеченным. У Кромлека не было теперь причин отказывать мне, и долгожданный миллиард оказался в моем распоряжении словно по мановению волшебной палочки. Буссинго приобрел для меня особняк, который я облюбовал в Шартре, и мы начали перевозить туда лаборатории литератрона.

В последовавшие затем недели две бригады научных работников, поступившие целиком в распоряжение учреждения, которое уже называлось Государственным институтом литератроники, приступили к опытам по составлению двух программ. Первая программа, над которой официально шефствовал Союз слаборазвитых интеллигентов, по существу, представляла собой попытку получить для газет Фермижье идеальный комикс, который был бы одновременно чуть порнографическим и - весьма завуалированно антиправительственным. Другая программа составлялась согласно пожеланиям Синдиката жюри по литературным премиям. Этот процесс находился под прямым контролем посланца Вертишу Фюльжанса Пипета, представительного, кокетливого старика, чьи волосы, глаза, галстук и носки были одинакового голубовато-лавандового цвета.

Подготовка к симпозиуму шла полным ходом. Пуаре оказался на редкость деятельным субъектом. Не прошло и недели, как пятнадцать иностранных делегаций сообщили о своем согласии принять участие в симпозиуме. Пуаре с места в карьер разработал во всех подробностях программу пленарного заседания на открытии симпозиума и разрешил весьма деликатный вопрос, возникший в связи с возможным соперничеством Рателя и Больдюка - оба они были кандидатами в лауреаты Нобелевской премии. Первый - его повсюду считали вдохновителем и присяжным покровителем Государственного института литератроники - будет председательствовать на первом заседании. Второй же, духовный отец литератрона, произнесет вступительную речь. Что касается секций, то он незамедлительно наметил всех докладчиков. Американский каноник прилетел на "боинге", затем укатил в Рим, где он рассчитывал представить на рассмотрение вселенского собора Ватикана II свой храмотрон, предназначенный для электронной унификации церквей.

О Ланьо больше и речи не было. Мое положение в области преподавания литератроники окончательно упрочилось. Бреаль прикрепил ко мне одну из своих самых преданных сотрудниц. Это была госпожа Ляррюскад, та самая, которая несколько лет назад продемонстрировала мне гибкость бюджетных миллионов. Она была по-прежнему темноволосой и шустрой, но весь пыл ее темперамента был теперь целиком направлен на профессиональную деятельность. С первых же дней она стала фанатиком литератрона и развела такую бурную деятельность в министерстве государственного образования, что даже страшно становилось. Она добилась, уж не знаю каким образом, подписи декрета, согласно которому дипломированный специалист по литератронике прикреплялся к каждой школе или университету с тем, чтобы выправлять электронные копии. Находиться он будет в подчинении директора областного литератронного центра, который, в свою очередь, будет подведомствен Государственному институту литератроники. Разумеется, пока все это были планы, ибо мы не располагали необходимым персоналом. Пока что мы смогли пристроить нескольких "князьков" в пяти-шести показательных учебных заведениях. Тем не менее декрет этот вызвал всеобщее возмущение. Федерация государственного образования организовала многочисленные митинги протеста. Преподавательский состав филологических факультетов объявил забастовку, правда, всего на десять минут, и то в воскресный день, чтобы не мешать занятиям. Общество доцентов открыло на страницах газеты "Монд" весьма прискорбную дискуссию по этому поводу.

Дальше дело не пошло, и я поздравлял себя с тем, что мое имя пока еще нигде не упоминалось. Мне уже давно пора было обеспечить себе твердое положение. Я всячески торопил Пуаре, но он столкнулся с совершенно неожиданными трудностями. Доступ к общественно полезной деятельности во Франции столь же затруднген, сколь мизерна оплата. Это в какой-то мере роднит ее со старой испанской аристократией. В конце концов выяснилось, что включение меня в штат зависит от решения какой-то комиссии, которая выскажется положительно лишь после того, как выслушает сообщение о моих работах и, в частности, о моей докторской диссертации. Я было встревожился, но Пуаре поспешил меня успокоить:

- Все это простая формальность. Докладчик не будет даже читать вашей диссертации. Промямлит два-три слова в конце заседания, все проголосуют, и дело в шляпе.

К сожалению, комиссия собиралась лишь раз в год, и очередное ее заседание должно было состояться только через несколько недель. В ожидании окончательного решения меня, поскольку мне требовалось какое-нибудь официальное положение, назначили на договорных началах помощником ассистента, временно исполняющим обязанности лектора в Государственном гипнопедическом университете. Так как я к тому же был уполномоченным по изысканиям в министерстве убеждения, прикомандированным к министерству совещаний и конференций, и числился преподавателем ВПУИР, мой оклад по совместительству давал мне достаточную сумму, позволявшую лишь изредка прибегать к щедротам Сильвии, что меня вполне устраивало. Однако я был по-прежнему уязвимым и целиком зависел от настроений и капризов моих покровителей.

Шумный успех моего предприятия подгонял события, и я не без оснований опасался, как бы Государственный институт литератроники не был официально создан раньше, чем мое служебное положение позволит мне стать его директором. Знал я также, что где-то притаился Гедеон Денье, не сложивший оружия.

Однажды утром в небольшой служебной квартире, которую я занимал в Шартре, раздался телефонный звонок. Звонил Ланьо.

- Дорогой друг,- сказал он,- я проездом в Париже. Не хотите ли пообедать со мной сегодня вечером? Я буду счастлив представить вам человека, который глубоко восхищается вами.

Начало это не предвещало ничего доброго.

- Я с ним знаком?

- Вы, вероятно, читали кое-что из его трудов, но фамилия его ничего вам, по-видимому, не скажет... Фаналь... Пьер Фаналь... Он живет в провинции.

Какое-то смутное воспоминание мелькнуло в моем уме, но я не смог сопоставить его с названной фамилией. Мы договорились встретиться в баре на левом берегу Сены. Весь день фамилия Фаналь преследовала меня. По-видимому, она мне где-то попадалась. Я позвонил Югетте, единственному человеку, которому мог довериться.

- Фаналь?.. Нет, не припоминаю... Но будь осторожен. Я тебе уже сотни раз говорила, чтобы ты не слишком доверял Ланьо. Поверь мне, если ты хочешь от него избавиться, скомпрометируй его.

Но как скомпрометировать человека среди белого дня? Я вынужден был принять приглашение, и Лвньо явился на свидание точно в назначенный час.

Вместе с Ланьо меня в баре ждал здоровяк лет пятидесяти, с багровой физиономией и лихо закрученными кверху усами. Когда он меня увидел, лицо его отнюдь не выразило восхищения, напротив, оно скорее выразило с трудом сдерживаемый гнев. Я отметил про себя, что на груди его красовалась целая радуга регалий.

- Дорогой Ле Герн,- начал Ланьо,- позвольте представить вам господина Пьера Фаналя, торговца скотом из Сен-Флура. Господин Пьер Фаналь - герой последней войны. Он был капитаном французской Армии освобождения. К тому же он большой эрудит. Представьте себе, что он весьма интересуется разновидностями "э немого" в произведениях современных военных писателей. Я дал ему прочесть вашу блестящую диссертацию, посвященную этому вопросу, и он весьма высоко оценил ее, ибо обнаружил в ней мысли, изложенные им самим в одной небольшой работке. Думаю, вам небезынтересно будет ее полистать.

И он бросил на стол брошюру, которую я узнал с первого взгляда. Тогда я сразу понял, кто такой Пьер Фаналь.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ,

в которой я мужественно смиряюсь с неудачей и, не поморщившись, глотаю горькую пилюлю

Так и не раскрыв рта, бывший капитан французской Армии освобождения смылся тотчас же после обеда, который длился недолго. Я был с ним не слишком-то любезен. Однако, когда в тот же вечер я встретился с Ланьо с глазу на глаз в баре на площади Сен-Мишель, я все еще думал об этом самом Фанале. А негодяй Ланьо не считал нужным скрывать свое торжество.

- Друг мой,-сказал он,- целиком уступаю вам сомнительные радости гипнопедии. Если вы окажетесь достаточно понятливым, то я вряд ли ознакомлю докладчика, которому поручено изучить вашу диссертацию, с полным собранием сочинений Пьера Фаналя. Я даже уступлю вам руководство педагогической секцией на симпозиуме ЮНЕСКО. Я хочу от вас только одного: дайте

мне выступить с докладом на ту тему, которая давно меня интересует. Что же касается Государственного института литератроники, то я лично не имею никаких возражений против того, чтобы вы забавлялись по мелочам в Шартре. Но Шартр расположен слишком близко от Сорбонны. Поэтому я хочу, чтобы институт и его основные лаборатории находились в Бордо в моем распоряжении. Мы сейчас как раз строим в предместье города превосходный университетский городок. Я уже облюбовал местечко и для института.

Лишь с трудом мне удалось не показать ему своего гнева и унижения. Но что поделаешь? Я был целиком во власти Ланьо. Не говоря уж о том, что, если мой плагиат откроется, это повлечет за собой крах всех моих надежд и никогда мне не получить пост директора, к тому же еще дело быстро получит огласку и будет использовано моими соперниками и врагами. Кромлек, Вертишу, Фермижье, глазом не моргнув, пожертвуют мной. Больдюк мне этого никогда не простит. Поэтому я вынужден был смириться и пожертвовать второстепенным ради главного.

- Для начала,- продолжал Ланьо,- вы поможете мне занять прочное положение при Кромлеке и представите меня Фермижье дю Шоссону. Этот человек меня интересует: он в оппозиции, любит меценатствовать, и, кроме того, говорят, у него прелестная любовница.

- Вы с ней не знакомы? Могу вас ей представить.

- Покончим раньше с серьезными делами. Так вот, симпозиум и институт. Могу ли я на вас рассчитывать?

- Вы хозяин положения.

Он наклонился ко мне и схватил меня за локоть.

- Ну, ну, Ле Герн, крепитесь. Я ведь не ищу вашей гибели. Нам обоим хватит места под солнцем.

Признаюсь, д чуть было не попался на удочку. Оказывается, во мне еще сохранились остатки сентиментальности, что наверняка погубило бы меня, если бы не возобладал здравый смысл. Я понимал, что не могу дать свободу действий человеку, владевшему столь грозным оружием. С другой стороны, надо было успокоить его в отношении моих намерений. Если я его вспугну, это может оказаться для меня роковым, особенно в том положении, в котором я сейчас находился. Поэтому-то я и извлек из глубин далекого своего детства тот чистый, простодушный взгляд ребенка, который некогда так неотразимо действовал на рыбачек в Гужанском порту.

- Между нами, не спорю, существует немало недоговоренностей,- сказал я с почти неподдельной ноткой искренности,- но прошу вас не сомневаться хотя бы в уважении, которое я питаю к вам, и, быть может, еще наступит день, когда вы сочтете меня достойным вашей дружбы.

Он явно растрогался и пожал мне руку. Вернувшись к себе, я провел остаток ночи в мучительных поисках средства избавиться от него. Я не мог обратиться за советом к Пуаре, ибо было чересчур рискованно доверить ему тайну моей диссертации. Что касается Югетты, то я заранее знал, что она скажет.

Использовать Сильвию было, пожалуй, неплохой идеей. Тем более это не так уж сложно, поскольку сам Ланьо подал мне эту мысль, заговорив о ней. Но как скомпрометировать в наши дни человека? Скандалы денежного характера возможны лишь на тех социальных ступенях, которые Ланьо давным-давно перешагнул. Нравы хоть и стали куда более уязвимыми, однако невозможно нынче состряпать такое дело, как "розовый балет" или как дело Профьюмо, с той же легкостью, что и "Операцию Нарцисс". Для этого необходимы определенная политическая обстановка, административное пособничество, финансовые возможности. Словом, такая роскошь, которую частное лицо не может себе позволить. А не пустить ли слух, что Ланьо коммунист? Это обвинение может еще подействовать на Бреалей, которые вращались в кругах, близких к президенту, но вряд ли оно смутит даже провинциальных профессоров. К тому же это пугало вышло из моды с тех пор, как появились несколько противоречивых коммунистических течений. Китайский сталинизм в малых дозах благосклонно принимается в высоких инстанциях, особенно тогда, когда ему сопутствует резкая критика Советского Союза, и наоборот. В некотором смысле обвинение в принадлежности к ОАС было бы для Ланьо более опасным, ибо тут легко усмотреть элемент бунта против самого главы государства, что в глазах официального лица единственное непростительное преступление. К сожалению, Ланьо не давал никаких поводов для таких подозрений. И тем не менее мне необходимо было найти что-нибудь в таком духе, спровоцировать Ланьо на какой-то поступок, жест, слово, статью, где можно было бы узреть открытый вызов той правде, которую олицетворяет государственная власть.

Надо было также заручиться согласием Сильвии. Назавтра же я убедился, что могу на нее рассчитывать. Она покорно выслушала меня и тотчас же на все согласилась. Я уже не впервые давал ей подобные поручения. И однако, она показалась мне какой-то сдержанной, неуловимо отчужденной. Она заговорила о детях, которых собиралась навестить в Берне в следующем месяце. Я почувствовал, что в тайниках души ее гложет тоска.

- Проще всего, пожалуй,-сказала она, прощаясь со мной,- пригласить твоего типа на вечер, который устраивает Фермижье на следующей неделе в Фурмери.

Фурмери - это загородный дом в тридцати километрах от Парижа, который Фермижье купил Сильвии. Он любил принимать там своих друзей и сотрудников, и я тоже несколько раз бывал у них, О лучшей обстановке для моей кампании и мечтать не приходилось - Сильвия без труда вскружит голову Ланьо, не вызвав ревности Фермижье.

Ни Фермижье, ни Кромлек не стали возражать, когда я вновь выдвинул кандидатуру Ланьо. Оба они были слишком озабочены завершением предпринятого, чтобы думать о таких мелочах. В общем дело так завертелось, что я был бы не прочь несколько умерить пыл моих помощников, так как мне необходимо было обезвредить Ланьо прежде, чем провозгласить царство литератроники, единственным пророком коей я рассчитывал стать.

Но я оказался на поводу у событий. Ободренные успехом "Операции Нарцисс", специалисты из училища Буссинго, бросив работу над первым экспериментальным литератроном, зашифрованным под названием "Али-Баба", занялись другим аппаратом, способным проделать за сорок восемь часов ту работу, на которую во время "Операции Нарцисс" мы затратили не менее месяца. Мы окрестили его "Бумеранг". Кроме того, был запущен и третий "Хамелеон", более усовершенствованный, которым особенно заинтересовался Ланьо, так как он был предназначен для его лаборатории в Бордо.

"Бумеранг" работал одновременно и над проблемой комиксов, так называемым "Проектом Арабель", и над проблемой литературных премий, или "Проектом Парнас". Работы над вторым заданием продвинулись настолько, что я, будь на то моя воля, уделил бы ему все внимание, но Кромлек настаивал на том, чтобы в первую очередь покончить с третьим проектом, более сложным, который можно было осуществить только при помощи аппаратов типа "Хамелеон".

"Проект 500" (так он назывался) был детищем Гедеона Денье - я ни на минуту не сомневался в этом. Состоял он, этот проект, в том, чтобы выделить основной языковый словарь объемом до полтысячи слов,- придав ему несколько грамматических правил,- который станет отныне единственным языком, узаконенным в прессе, на радио и телевидении для выражения высоких идей. Слова и грамматические правила будут подбираться с таким расчетом, чтобы они могли соответствовать лишь известному числу строго определенных схем и в любых случаях отвечать взглядам правительства. И хотя Ланьо продолжал оставаться в оппозиции, тем не менее я побаивался, что он заинтересуется этой увлекательной научной проблемой и из чистой любви к опытам войдет в игру Кромлека. Ученые, увы, слишком часто забывают, что знания без осознания долга способны лишь погубить человеческую душу.

С другой атороны, Фермижье подгонял меня с "Проектом Парнас". Издательство Сен-Луи медленно прогорало, и, если издатели не выберутся из затруднений с помощью бестселлера, их поглотят могучие конкуренты из "Жанны Д'Арк" со своей колоссальной продукцией; акционером этого предприятия был, по слухам, сам Вертишу.

Наконец, Ратель, а в особенности Больдюк спешили с открытием симпозиума, один в связи со своей Нобелевской премией, другой по той же причине, но еще и потому, что слухи, доходившие из Польдавии, предвещали смену правительства. Опираясь на мощную поддержку французских дипломатических кругов, партия социалистов-интимистов, признанным вождем которой был Больдюк, имела все шансы выиграть при будущем перевороте. Упорно не примыкая ни к одному из блоков, нынешнее правительство Польдавии возглавило всемирную кампанию против французских ударных сил, а равно боролось за предоставление независимости последним французским колониям. Больдюк ловко пользовался этой ситуацией. Еженедельник Фермижье прославил его имя по всей Франции, и правительственная пресса воспевала его как поборника будущей франкофильской Польдавии. Симпозиум добавит к этому облику еще и венок мученика науки, к которой я тоже когда-то имел честь принадлежать.

Я чувствовал, что, если при таком положении дел я буду слишком явно тормозить продвижение литератроники, меня незамедлительно сметут с пути. Кромлек как раз и открыл мне в этом отношении глаза во время одного заседания, происходившего у него в кабинете, когда я несколько сдержанно высказывался уже не помню по какому вопросу.

- Господин Ле Герн,- сказал он просто,- мы уже давно пережили стадию научной щепетильности. Отныне литератроника является делом правительственным. Этот вопрос уже обсуждался в совете министров, где было решено, что литератрон вступит в строй еще в этом году, невзирая ни на какие трудности. Это решение дальнейшему обсуждению не подлежит.

В другое время подобные речи преисполнили бы меня радости. Но должен признаться, в данном случае я испытал чувство, близкое к возмущению. В конце концов литератрон - это моя собственность, мое детище. По какому праву правительство намерено распоряжаться им без моего согласия?

И, только проглядывая "Ле канар аншэнэ", я понял, почему Кромлек торопится завершить работу. Из поступавших откликов явствовало, что Жозеф Бледюр, приписывая исключительно себе весь успех одержанной в Педуяке победы, возомнил себя политическим деятелем и теперь принимает все меры, чтобы внушить эту мысль президентскому окружению. Так как он был богат, зять влиятельного и честолюбивого помощника статс-секретаря и, кроме того, человек, которого никто не мог заподозрить в избытке собственных мнений, а к тому же еще на редкость радио- и телегеничен, то стали поговаривать, что он, возможно, заменит Кромлека в министерстве убеждения.

Югетта, которая всегда была в курсе всех сплетен, могущих послужить процветанию ее конюшни, сообщила мне эту новость.

- На этом деле ты ничего не выиграешь, - сказала она. - Бледюр никогда не простит, что он был избран благодаря тебе. Это работа господина Перришона.

Я был не слишком уверен в этом, и сомнения мои еще усилились, когда как-то вечером меня посетил элегантный молодой человек, в котором я не без труда признал Леопольда Пулиша, главного смотрителя дорог Педуяка и помощника Жозефа Бледюра. Он, видимо, принадлежал к той породе людей, которые любят говорить все начистоту, и потому прямо приступил к делу:

- Ведь вы же понимаете, в политике главное - уметь защищать себя, не так ли? Если господин Бледюр станет министром, я стану депутатом. А вы кем станете, а? Стоит над этим подумать. Господин Бледюр, хоть он и дурак, но руки у него длинные. А если он запустит руку поглубже, то пристроит вас, куда вы только пожелаете!

Конечно, я был достаточно осмотрительным, чтобы не принимать все эти посулы за чистую монету, и оставил Леопольда Пулиша в полном неведении относительно моих намерений. Однако, ссылаясь на приближение литературного сезона, я мобилизовал все свои бригады на работу над "Проектом Парнас", тем самым замедляя реализацию "Проекта 500", который одновременно удовлетворил бы честолюбивые замыслы Кромлека и усилил влияние Ланьо.

Накануне того дня, когда Фермижье устраивал прием в Фурмери, мне представили предварительный отчет о результатах, полученных "Бумерангом" в первой фазе "Проекта Парнас". Я буквально обомлел. Речь шла о том, чтобы определить заглавие и набросать план будущего бестселлера, тщательно проанализировав успехи книжной продукции на рынке за минувший год. Но как выяснилось, "Бумеранг" оказался неспособным интегрировать в одном прототипе все данные, полученные в результате анализа. В сущности, он выявил несколько форм бестселлеров, наиболее полно отвечавших различным проявлениям читательских эмоций.

Отчет представлял собою четыре проекта романов. Первым шел сентиментальный роман карманной серии, тираж которого определялся в 700 тысяч экземпляров, под названием "Секретарша-девственница". За ним следовал тиражом в 550 тысяч большой медико-сентиментальный роман типа Кронин Слоутер - Субиран, в картонном переплете с цветной суперобложкой. Назывался он "Под сенью стетоскопов в цвету".

Детективный роман из "черной" серии под названием "Хулиган целится в пах" предполагалось издать тиражом в 400 тысяч экземпляров. Наконец, четвертый проект рекомендовал роман, относившийся к так называемой "объективно-феноменологической" категории, который по идее должен был состоять из серии фраз во втором лице множественного числа настоящего времени изъявительного наклонения, без точек и запятых. Назывался он "Сапоги всмятку", В докладе роман характеризовался как произведение, рассчитанное на избранный круг читателей, не более чем на 300 тысяч человек, зато весьма подходящее для экранизации мастерами бессюжетного и антиизобразительного кино.

Машины не могут делать все, потому приходится выбирать, Быть может, мне следовало с большей осмотрительностью подойти к выбору, но голова моя была слишком занята, и я намеревался запустить в производство любую книгу, только бы поскорее. Никогда я не был рьяным чтецом романов и мало интересовался и названием и жанром бестселлера текущего года. Я пригласил к себе в кабинет Буссинго, Фюльжанса Пипета и президента Синдиката жюри по литературным премиям. В процессе дискуссии выявилось, что Буссинго, большой любитель комиксов, питал подлинную страсть к эротической литературе. Он категорически высказался за "Секретаршу-девственницу". Фюльжанс Пипет с неопределенной улыбкой на тонких губах заявил, что не видит резона возражать. Что же до президента синдиката, то он придерживался мнения Буссинго, усиленно напирая на то, что такой тип романа удается женщинам-писательницам. Поэтому он считает желательным, чтобы в этом, так сказать, пробном случае имя автора определялось бы не жеребьевкой и что авторство, или, вернее сказать, материнство, следует официально приписать госпоже Гермионе Бикет, незадачливой лауреатке Премии трех ювелиров.

На этом и порешили, хотя и остальные проекты не были забракованы. Было бы просто обидно не использовать столько трудов и выдумки. Наш еще не совсем определенный административный статут предоставлял нам в финансовом отношении известную свободу действий. Пипет и Буссинго попросили у меня разрешения приступить к механо-редактированию перфорированных карт по проекту романа "Хулиган целится в пах". Я дал свое согласие, возможно, несколько опрометчиво, но мы единодушно решили продать оба не использованных нами проекта. "Под сенью стетоскопов в цвету" был куплен спустя неделю одной крупной лабораторией фармацевтических препаратов, специализировавшейся в области успокоительных и снотворных средств. Роман, литературные качества которого целый год приводили в восторг восемьсот тысяч читательниц одного женского журнала, послужил отличной рекламой фирме. Женщины в тот год продемонстрировали удивительное единодушие.

Но самой любопытной оказалась судьба романа "Сапоги всмятку". Прославленный финансист Бернар Кастор-Брюлэ, основатель и главный акционер целой сети магазинов новинок, купил не только проект, но и упрощенную модель литератрона и тотчас же запустил его в эксплуатацию. Мысль его была проста - самому производить книги, предназначавшиеся для книжных отделов его магазинов. Ему хотелось придать своей литературной продукции то разнообразие, что способствует не только успешному сбыту товаров, но и свободе художественной выразительности, и одновременно использовать закон эффективности, лежащий в основе рациональной эксплуатации испытываемого прототипа. По своей стилистической структуре "Сапоги всмятку" как нельзя лучше подходили для этой роли. Достаточно было изменить время, наклонение, залог, лицо или переставить слова согласно системе простой подмены, чтобы получить бесчисленное множество различных, но в то же время неуловимо схожих меж собою книг.