Литератрон

В качестве образца стиля в проекте приводился следующий абзац:

"Вы подвешиваете на лестнице сапоги моего деда и вы сетуете вы и бабушка и вы сушитесь сапоги в особенности правый вокруг второго гвоздя слева тот на котором пятно ржавое в форме звезды с пятью лучиками кожа на подметке потрескалась длиною в двадцать два миллиметра с четвертью, но вы самая красивая пара из всех сапог в квартале и вами каждый год любуются четырнадцатого июля".

Один из вариантов, предложенных литератроном универсального магазина "Галери Кастор-Брюлэ", выглядел так:

Где были подвешены сапоги На лестнице Кто их подвесил

Бабушка потому что надо вам сказать что это были сапоги моего дедушки и моя бабушка огорчалась оттого что сапоги ссохлись

Так ли это было

Да особенно правый

Уточните

Под подошвой на высоте второго гвоздя слева

Имел ли этот гвоздь особую примету

Да ржавое пятно в форме звезды с пятью лучиками и вокруг была трещина

Какой длины трещина

Двадцать два миллиметра с четвертью

С четвертью

Да

Продолжайте

Так как это была самая красивая пара из всех сапог в квартале можно было любоваться ими каждый год четырнадцатого июля

Благодарю Другой вариант начинался так:

"Не я ли повесил в кабине лифта тапочки моего внучатого дяди и не был ли я огорчен..." и т. д. и т. п.

Существовал также вариант этого романа в переложении для детей, старомодно прелестный, как нянюшкины сказки:

"Жила была бабуся которая повесила семимильные сапоги своего мужа на лестнице в замке Синей Бороды и она была очень грустная ибо..." и т.д. и т.п.

Начинание Бернарв Кастор-Брюлэ имело шумный успех и произвело переворот не только в торговле новинками, но и вообще в книжном деле. Некоторые издатели последовали его примеру. Так родилось литературное течение, известное под названим "роман-новинка".

Если я задерживаю внимание читателя на этих фактах, то лишь для того, чтобы показать ему, что наша литература, искусство - словом, вся наша культура много выиграла бы, будь литератроника всеобщим достоянием. Вот почему я никогда не прощу себе, что на самом ответственном этапе опытов я поступил опрометчиво. Когда все мы сошлись на том, что "Секретарша-девственница" более всего подходит в качестве бестселлера, я должен был бы сам проследить за ходом процесса. Я же перепоручил это дело Фюльжансу Пипету и тайком позвонил Фермижье, чтобы сообщить ему имя автора, будущего литератронного лауреата, Об этом мы договорились заранее, и, прежде чем грядущий успех мадам Гермионы Бикет окончательно сразил ее товарищей по перу, к ней явился представитель издательства Сен-Луи и подписал с ней договор.

На следующий день она присутствовала на приеме в Фурмери. Это была дама лет шестидесяти, небрежно одетая, с неумело раскрашенной физиономией, но в ее живых глазах светился ум. Однако я сразу же подметил в ней первые симптомы того, что я называл про себя "феноменом Бледюра". Произведение, которое должно было снискать ей литературную славу, находилось во чреве литератрона "Бумеранг" на этапе перфорированных карт и электрических импульсов, а между тем она приписывала себе все заслуги, припоминала, как вынашивала замысел книги, даже как писала ее, хотя, возможно, все это делалось помимо ее сознания. Я передал ее на руки Пуаре и Пипета, которые, казалось, прекрасно понимали друг друга (чему я ничуть не удивился), а сам направился к Ланьо, бледное лицо которого мелькнуло в толпе.

Когда я подошел ближе, Югетта только что представила его Сильвии. Ланьо и Сильвия стояли у перилец на берегу озера - самого очаровательного уголка парка Фурмери,- и я был поражен той удивительной близостью, которая в мгновение ока возникла между ними. То, что подчас казалось мне в Сильвии холодностью или равнодушием, выглядело на фоне почти лунатической отрешенности Ланьо бесплотной оболочкой, защищающей внутреннюю жизнь, которая сейчас угадывалась в глазах Сильвии, озаренных изнутри глубоким, рассеянным светом. И я вдруг понял, почему, несмотря на распутство, к которому она питала несомненное пристрастие, более того - даже стремилась к нему, я всегда ощущал ее превосходство над собой. Уже много лет она словно бы не отдавала себе отчета в своем собственном существовании, и в эту минуту я ощутил одновременно с уколом ревности, что она вновь обретает и отстаивает себя.

- Пошли,- проговорила Югетта, увлекая меня за собой.- Она обратила его моментально.

- Только бы она не переборщила...

- А тебе-то что до этого?

Голос Югетты дрогнул не то от гнева, не то от сдерживаемых слез. Я взглянул на нее и вдруг понял, что мы оба больше не в силах скрывать своих чувств. Она принадлежала мне, а я ей. Поблизости оказался темный уголок. Она протянула мне губы.

- Милый,- шепнула она.- Я хочу быть с тобой всегда...

- А Жан-Жак?

Она издали показала мне на Жан-Жака, беседовавшего с Рателем.

- Взгляни. Я ему больше не нужна. К сорока годам он пойдет куда дальше, чем Ратель в шестьдесят восемь. Институт, Нобелевская премия... Весь этот путь я уже проделала вместе с дядей. Мне это неинтересно. Хватит с меня этих окаянных жрецов науки.

Вдруг она овладела собой и отодвинулась от меня, силясь улыбнуться.

- Но прежде чем думать о нас, надо подумать о тебе. Я знаю, что тебе надо сделать, чтобы провалить Ланьо. Международная организация "Интеллигенция против французских ударных сил" устраивает в будущем месяце конгресс в Берне. Среди сторонников этого движения двадцать процентов коммунистов, тридцать процентов насеровцев, а остальные польдавцы. Я говорила об этом с Сильвией. Она берется устроить так, чтобы Ланьо получил приглашение выступить на конгрессе.

- Думаешь, он поедет?

- Да, если будет уверен, что Сильвия в то же время поедет в Берн повидать своих детей.

- А этого будет достаточно, чтобы подмочить его репутацию?

- Как раз то, что требуется. Если он поедет, то без разрешения министра. Конечно, за это ему ничего особенного не будет, но Кромлеку придется держать его в некотором отдалении, А Фермижье слишком дрожит за свой орден, чтобы навлечь на себя гнев Кромлека.

Мы бросили последний взгляд на Сильвию и Ланьо. Они медленно брели по берегу озера, поглощенные беседой, которой не предвиделось конца.

Фермижье, стоя в дверях, представлял Больдюка журналистам. Мой бывший шеф, чувствовавший себя в своей тарелке, как раз рассказывал им о конгрессе в Берне.

- Мне стыдно называться польдавцем,-воскликнул он,-особенно когда я думаю о том, что подобная инициатива могла получить поддержку моих соотечественников, поставленных благодаря превратностям политики во главе моей беззащитной отчизны. Только французы имеют право оспаривать французский гений, ибо критическая мысль и является как раз составной частью этого гения, который не подлежит экспорту за границу!

Укрывшийся в темном уголке Гедеон Денье подал сигнал к аплодисментам.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,

в которой победа уже совсем близка

Прием в Фурмери состоялся в один из последних погожих дней октября. До симпозиума оставалось около трех месяцев. Я был полон решимости воспользоваться этим мероприятием и добиться окончательного признания, которое откроет передо мной воистину царственный путь к легкой и прибыльной карьере.

Прежде всего я преследовал две цели:получить назначение на пост профессора в Гипнопедический университет и добиться официального открытия Государственного института литератроники. Для осуществления этих сокровенных чаяний необходимо было убрать с дороги Ланьо. Попадется ли он в сети Сильвии?

На сей счет я уже располагал кое-какими благоприятными сведениями. Мадам Ляррюскад, которая держала меня в курсе событий, происходивших в министерстве государственного образования, сообщала, что Ланьо просил разрешения на отъезд в Берн и что ему отказали под тем предлогом, что он-де обратился за разрешением меньше чем за шесть недель до начала конференции. Кроме того, дабы убедить Ланьо отказаться от своей затеи, ректору Бордоского университета было конфиденциально предложено пустить в ход аргументы технического и психологического, но ни в коем случае не политического характера. Вместе с тем на вмешательство ректора больших надежд не возлагали.

За одну неделю "Бумеранг" закончил редактирование "Секретарши-девственницы". Литератрон работал круглосуточно, выбрасывая по странице каждые четверть часа. Меня заверили, что никогда ни одному писателю не удавалось добиться таких темпов, разве что Жоржу Сименону, и то в часы бодрствования, тогда как литератрон не нуждался во сне.

Для очистки совести мне захотелось просмотреть рукопись. Начиналась она так: "Хрупкая молодая девушка с фиалковыми глазами, сошедшая на остановке Порт де Лила, была скромно, но опрятно одета..." Кончался роман фразой: "Он прочел в ее ликующем взгляде обещание несказанного счастья". Я с дрожью закрыл книгу.

- Здорово, а? - спросил Буссинго с восторженным блеском в глазах.

- Великолепно! - отозвался Фюльжанс Пипет. - Боюсь только, как бы Жан Ноше не подал на нас в суд за плагиат. Чересчур смахивает на его новеллы в "Жур де Франс". Можно подумать, что он сам пользуется услугами литератрона.

- Не нравится мне это,- сказал я.- А вы уверены, что ни одна строчка из нашей продукции не просочилась на сторону?

- Просочилась? Нет, нет, будьте спокойны. Но почему вы об этом спрашиваете? - проговорил Фюльжанс Пипет с такой поспешностью, что меня невольно охватило сомнение.

- Во всяком случае,- заметил Буссинго,- Жан Ноше писал свои рассказы уже задолго до того, как был сконструирован "Бумеранг".

- Значит, тогда это природный дар.

Итак, рукопись "Секретарши-девственницы" была отправлена в типографию. Там пообещали срочно набрать книгу. Выпуск романа в свет намечался чеоез три недели, а присуждение премии Единым литературным жюри должно было состояться неделей позже.

Мне не терпелось ускорить "Проект Арабель", но он задерживался из-за обилия материала, нуждавшегося в предварительной обработке. День за днем наши испытатели выдавали на-гора все новые комиксы. Вскоре выяснилось, что комиксы составляли основу французской литературной продукции, и мы всерьез призадумались над тем, не следует ли нам принять во внимание эти данные при составлении новых вариантов "Проекта Парнас". А Буссинго считал, что имеет прямой смысл объединить оба проекта и издать "Секретаршу-девственницу" как фотороман.

В ожидании окончательного решения этой проблемы все наше внимание было сосредоточено на "Проекте 500". "Хамелеон" находился в стадии первых опытов. Им пользовались для отбора наиболее часто употребляемых слов из докладов политических деятелей различных толков. И удивительное дело: из каждого такого текста "Хамелеон" запоминал не более пяти слов, и всегда одни и те же: я, мне, Франции, народ, будущее. Чтобы расширить отбор, мы снизили порог частоты и смысловой интенсивности, не допуская слов ниже определенного уровня. И тогда появились слова: процветание, мир, справедливость, и несколько позже - свобода.

Так обстояло дело, когда телефонный, звонок Гедеона Денье известил меня о том, что Ланьо укатил в Берн.

- Вы свидетель,- сказал Денье,- что я всегда относился к Ланьо с недоверием. Не будь меня, он бы давно очернил вас в глазах Кромлека. Во всяком случае, теперь он показал свое настоящее лицо, и я, наконец, высказал шефу все, что у нас с вами накипело на душе.

- И что же хозяин?

Он так блестяще разыгрывал эту комедию, что я никак не мог не поддерживать его. К тому же если он вдруг переметнулся в мой лагерь, какой мне смысл строить из себя святошу?

- Хозяин в бешенстве. А тут еще Бледюр, который без конца плетет в кулуарах интриги. Вы же понимаете, что Кромлеку не так-то приятно давать объяснения УТБ.

- УТБ? А какое ему до этого дело? Отправившись в Берн, Ланьо ведь не совершил никакого государственного преступления! Это просто служебное недоразумение.

- Если бы дело шло только о Берне, дорогой мой! Все куда серьезнее, чем вы думаете. Что-то просочилось.

- Просочилось?

Я тотчас же вспомнил о разговоре, который был у меня несколько дней назад с Буссинго и Пипетом. Но в какой степени наши литературные опусы могут интересовать УТБ?

- Я не могу рассказать вам все подробности по телефону, но давайте завтра встретимся. Мы должны действовать заодно, не так ли?

- Ну конечно же, дорогой мой!

Я положил трубку с чувством тревоги, ибо если Кромлеку придется объясняться с полидией по поводу Ланьо, то и меня не преминут вызвать. А что говорить? Чтобы лгать с пользой для дела, надо хоть знать правду.

Я все еще раздумывал над этим, когда снова зазвонил телефон. На сей раз это оказалась Югетта.

- Милый, что случилось? Инспектор допрашивал Жан-Жака. Я так беспокоюсь о тебе.

- Почему? Я ничего дурного не сделал... Это, очевидно, касается Ланьо?

- Видимо, да. Но у меня такое впечатление, будто здесь есть и еще что-то. Послушай, если тебя будут спрашивать, не нажимай слишком на Ланьо. Скандал может обернуться для всех нас катастрофой...

- Ладно.

В этот момент кто-то позвонил в дверь, и мне пришлось положить трубку. Я открыл и очутился нос к носу с генералом Галипом. Он был одет в поношенную канадку, под мышкой держал нераскрытым свой зонт, а бритый череп прикрывал баскским беретом. Он еще больше стал походить на загнанного хищника, и глаза его сверкали так, словно я был весьма лакомой падалью.

Вошел он размашистым шагом, как будто на ходулях, положил свой зонт на мой письменный стол и уселся в кресло.

- Друзья встречаются вновь, мой мальчик? А?

- Рад служить, господин генерал!

Я умудрился щелкнуть каблуками своих домашних туфель.

- Отставить, отставить! Вы, видно, считаете меня этаким старым военным хрычом?.. Не спорить!.. Так вот, мальчик мой, вы правы - я старый военный хрыч. И потому привык подчиняться приказу. Как называется ваша эта балаболка?..

- Литератрон?

- Вот-вот... Хотите знать мое мнение: это первостатейное дерьмо. Уж поверьте мне. Но штаб решил, что это может заинтересовать ведомство национальной обороны. Ну что ж, тут я покоряюсь. Хрыч, хрыч, но покоряюсь. Надо вам сказать, что я ведаю службой контрразведки, не спрашивайте чьей, мне самому не известно. Так вот, выясняется, что у вас работает профессор-коммунист.

- Прежде всего, господин генерал, Ланьо не коммунист. А потом, я не понимаю, чем литератрон мог заинтересовать государственную оборону!

Он вытащил из кармана программу симпозиума ЮНЕСКО, которую Пуаре отпечатал и распространил на прошлой неделе.

- А это что? Я хоть старая калоша, но читать еще не разучился. Так вот, я читаю: "Секция 3: Литератроника и государственная оборона"...

- Это чистая теория, господин генерал! Председатель комиссии швейцарский полковник, а докладчик - югославский капитан.

- Плевать я хотел! В наши дни национальная оборона - дело интернациональное. Военная тайна не имеет родины, мой мальчик. Впрочем, как выяснилось, ваш профессор в бегах.

- Он в Берне.

- И принимает там участие в конференции, собравшейся с подрывными целями.

Меня вдруг осенило.

- Хотите знать правду, господин генерал? Ланьо укатил в Берн, чтобы повидаться с Сильвией Конт, любовницей господина Фермижье дю Шоссона.

- Это действительно так?

- Даю слово, господин генерал! Только прошу вас, не предавайте это огласке. Фермижье - один из основных наших вкладчиков, сами понимаете...

Он пристально взглянул на меня.

- Хорошо. Или я уже ни к черту не гожусь, или вы говорите правду. Еще не было случая, чтобы мне солгали, а я не заметил бы.

Внутренне я поздравил себя с тем, что мне удалось совместить самую чистую правду с ловким маневром, который снимал в глазах Галипа вину с Ланьо, но оставлял его на подозрении у Кромлека и присных. Если бы я хоть чуть-чуть исказил факты, то этот чертов старик сразу бы заметил. Под маской старого хрыча, которую он носил не без удовольствия, глаза его светились насмешливо и проницательно. Я уже понял, что мне его не провести, но он вдруг размяк:

- Ладно. Вместо того чтобы послать к вам инспекторов, я предпочел сам с вами повидаться, потому что еще в Бельхаде вы произвели на меня хорошее впечатление. Не хотите ли, кстати, поработать для меня?

- Господин генерал, я весьма польщен, но те обязанности, которые держат меня здесь...

- Понял. Не продолжайте... Слишком рискованно, а? Вы правы. Паршивая профессия военное дело. Если бы нам дано было все начать сначала, знаете, кем бы я хотел стать?

- Нет, господин генерал.

- Монахом. Тут хоть, если вы во что-то верите, есть надежда, что это надолго. Вашу веру не топчут ногами каждые десять-двенадцать лет... Ну что ж, мой мальчик, до свиданья. И приглядывайте за вашей этой, как ее там, балаболкой, если не хотите иметь неприятности.

Галип взял свой зонт и направился к двери. На пороге он обернулся.

- Между нами говоря, признайтесь, это ведь стиральная машина.

Не знаю, что это мне взбрело в голову, но я нарушил золотое правило любого карьериста - никогда не признаваться ни в обмане, ни в мошенничестве, ни даже в невинном розыгрыше.

- Да, господин генерал, стиральная машина. Глаза его заблестели от удовольствия.

- Благодарю за доверие. Я сумею держать язык за зубами.

Итак, полицейская угроза осталась без последствий, она лишь подтвердила немилость, в которой очутился Ланьо, не спешивший, впрочем, возвращаться во Францию. Я не имел никаких вестей от Сильвии, но мы, правда, договорились, что она напишет мне только в случае провала. В университете начались занятия, и Ланьо так или иначе не мог больше задерживаться.

К тому же в начале ноября произошло событие, ускорившее закрытие Бернского конгресса. Три южнопольдавских полка, взбунтовавшись, двинулись на столицу и после короткого боя захватили правительственный дворец и расстреляли на месте находившегося при исполнении своих обязанностей президента и всех министров. Революционный комитет в составе трех полковников высказался за интимистский социализм, и Больдюк, которого восторженная толпа провозгласила отцом отечества, был отозван из Парижа, дабы занять пост президента нового правительства. Отъезд его из Орли был обставлен со всей помпой, и газеты Фермижье - один раз не в счет! выступили заодно с правительством, приветствуя новую франкофильскую Польдавию.

Пуаре улетел вместе с Больдюком. Он заверил меня, что скоро вернется и закончит подготовку симпозиума.

- А Больдюк? - спросил я.-Он же нам необходим!

- Не беспокойтесь. Приедет в январе на симпозиум. Это будет великолепный предлог для официальной поездки во Францию, и он от него не откажется.

- Вы думаете?

Большие мутные глаза Пуаре приняли свойственное им скорбное выражение.

- Бедняжка! Никогда вам ничего не понять. Ему так или иначе придется приезжать сюда просить о финансовой помощи. Или вы думаете, что франкофильство дается даром?

- Но он может получить деньги в другом месте... Впервые за все время, что я знал Пуаре, в его глазах блеснул насмешливый огонек.

- В Польдавии может произойти еще один государственный переворот, и в этом случае ваша шкура будет цениться куда дороже моей. В худшем случае, дружище, вас ждет тюрьма. Если, не приведи господь, дело дойдет до такой крайности, позвольте дать вам один совет: признавайтесь и доносите. Признание и донос для полиции - это все равно что для военных щелкать каблуками и записываться в добровольцы: дураков это вводит в заблуждение, а всех прочих обязывает держаться с вами корректно, даже если им это нежелательно.

Мне"не довелось больше свидеться с Пуаре. Он попал в какую-то неприятную историю и исчез значительно позднее, будучи одним из виднейших руководителей Народной Польдавской Республики, сменившей правительство Больдюка. Конечно, он был человек неуравновешенный, опасный и вредный. И хотя он в конце концов утратил в моих глазах тот зловещий престиж, который я приписывал ему в Польдавии, но я по-прежнему испытывал в его присутствии какую-то неловкость. Однако среди многочисленных людей, с которыми меня сталкивала жизнь, он был одним из немногих, о ком я вспоминаю без отвращения, вероятно, потому, что он принадлежал к редкой категории лиц, не пытающихся убедить ближнего, что они, мол, ангелы.

Последствия больдюковского переворота в Польдавии оказались непосредственно для меня весьма благоприятными. Внезапная слава Больдюка отраженным светом пала и на его приближенных, и нашу литератронику осенил некий президентский блеск. Литератрон приобретал определенную ценность в дипломатических кругах. На одном из приемов на Кэ д'0рсэ какой-то сановный начальник министерства иностранных дел удостоил меня дружеским кивком головы и назвал "мой дорогой", а как известно, такое обращение является привилегией только преуспевающих дипломатов рангом не ниже посла.

Никогда еще не было у меня столько друзей, как в то время. Я с легкостью мог бы прославиться, выступая по радио, телевидению и в печати, но я оставался верным той атмосфере таинственности, которой с самого же начала окружил свою персону. Пусть все меня знают, не слишком много зная обо мне. Это как с литератроном: если бы о нем стало известно слишком много, кое-какие технические детали, несомненно, вызвали бы возражения специалистов. В идеале я хотел, чтобы публика творила о литератронике и обо мне легенды, так сказать, имела бы о нас полурелигиозное представление, какое она, к примеру, имеет о Фрейде и психоанализе или об Эйнштейне и его теории относительности.

Когда "Секретарша-девственница" появилась на витринах книжных магазинов, я дал мадам Гермионе Бикет возможность предстать перед телевизионными камерами. Она, впрочем, прекрасно справилась с этой задачей. Симптомы "Феномена Бледюра" отлично сочетаются, как оказалось, с требованиями литературного темперамента. Мадам Гермиона Бикет главным образом говорила о себе, поэтично изображая литератрон как некую механическую музу, как некий дар доброй феи электричества ей - современной Золушке литературного царства. А я фигурировал в ее докладе, так сказать, на заднем плане, в образе волшебника, хоть и чуть сатанинского, но вместе с тем вполне доброжелательного.

Именно в этом качестве я и согласился принять участие в научной передаче, посвященной литератрону. Эта передача, подготовленная Буссинго, в популярной форме знакомила зрителя с литератроникой, попутно касаясь ее применения в различных сферах человеческой деятельности, не вдаваясь в детали. Впервые тогда и был продемонстрирован .на экране опытный текст "Проекта Арабель". Текст этот был еще очень несовершенен, но через четверть часа восторженные телезрители обрывали телефоны французского радио-телевидения, желая узнать, в каких газетах они смогут прочесть продолжение нашего текста. Напротив же, отличный образец "Проекта 500", начинавшийся следующей фразой: "Франция, будучи Францией, и мир, будуни тем, что он есть, обязывают нас по природе вещей, чтобы мы были тем, что мы есть",- был решительно отвергнут телевидением. Опасались, как бы извращенные умы не усмотрели тут дерзкой пародии.

В развернувшихся вслед за тем коротких прениях, в которых принял участие Фюльжанс Пипет, был поставлен вопрос о возможности литературного применения литератроники. На эту дискуссию мы не пригласили ни писателей, ни критиков, ни преподавателей литературы, рассудив, что их мнение будет заведомо предвзятым. Один из участников дискуссии, заведующий книжным отделом большого универсального магазина, предложил сконструировать аппарат, снабженный телефонным диском, с помощью которого, используя простейший шифр, читатель может выразить свои вкусы. Монета, опущенная в щель аппарата, позволит получить по истечении нескольких минут новый вариант книги, полностью отвечающий пожеланиям читателя. "В общем,закончил свое выступление оратор,- это будет библиотрон". Буссинго отметил у себя в блокноте это предложение как заслуживающее особого внимания.

Госпожа Ляррюскад прокомментировала серию снимков, отображающих применение литератрона в педагогике. Среди них имелся прототип карманного литератрона, которым предполагалось уже в будущем учебном году оборудовать все школы. Заведующий учебной частью одного из лицеев, спрошенный по этому поводу, вполне благосклонно отозвался об этом мероприятии и заявил, что, по его мнению, существует лишь одна опасность: поскольку литератрон может работать в двух направлениях, то есть писать копии и исправлять их, то вполне может случиться, что продукция аппарата попадет на черный рынок, где будут торговать литератронными сочинениями для неуспевающих учеников. "Поэтому- сказал он,- следует эти аппараты вручить в надежные, опытные руки квалифицированных педагогов". Госпожа Ляррюскад очень мило одернула его, напомнив, что подобной работой будут заниматься исключительно специалисты по школьной литератронике, получившие диплом об окончании Государственного института литератроники. Она даже предвидит то время, когда обучение по всей Франции будет вестись с помощью гигантского литератрона, снабженного сетью звуковой внутренней связи. "Роль преподавателя,- сказала она в заключение,- сведется к самому главному: в классной комнате будет непосредственно присутствовать человеческое существо. Все прочее сделает литератроника".

Затем на экране быстро промелькнул мой американский каноник, его храмотрон был отвергнут Римом, и он, не теряя времени, приступил к работе над синкретотроном, предназначенным для механической унификации теологических наук. Всего несколько минут для выступления дали - боясь вмешательства Галипа - одному швейцарскому полковнику, которому поручили рассказать о военном применении литератрона. Полковник особенно упирал на небольшое исследование, которое мы возложили на "Бумеранг", сводившееся к тому, чтобы провести сравнение между прилагательными, употребляемыми швейцарскими солдатами в разговорах со старшинами своей роты или в беседе об излюбленном сорте шоколада. Впрочем, никто так и не понял, в чем же, собственно говоря, задача - отучить швейцарских солдат от шоколада или поднять популярность ротных старшин?

Передача завершилась моим изображением в крупном плане у пульта "Хамелеона", а комментатор в этот момент провозгласил: "В мире, где Машина отвоевывает себе право вещать, создатель литератрона полон готовности смело смотреть всем в лицо!"

Могу сказать, что именно этот момент и явился истинно кульминационным во всей нашей литератронной авантюре. Последние препятствия рухнули. На следующий день после передачи мадам Ляррюскад сообщила мне по телефону, что декрет о создании Государственного института литератроники уже находится на подписи. Комиссия, которой поручено решить вопрос о присвоении мне докторской степени, должна собраться через две недели, и решение ее было заранее предопределено.

Как-то вечером Югетта прикатила ко мне в Шартр, она взяла себе привычку посещать меня через каждые два-три дня.

- Все решено,- сказала она.- На следующей неделе я расстаюсь с Жан-Жаком. О милый, теперь мы уже никогда не разлучимся!

- А что говорит Жан-Жак?

- Он Несчастен, но, по существу, я иду навстречу его желаниям. Он получил назначение, которое поистине увенчало его карьеру, и я теперь ему не нужна.

- Что это за назначение?

- Он вошел в состав экипажа первого международного базового спутника. Будет руководить лабораторией радиокоммуникаций. Мы давно уже были в курсе, но до вчерашнего дня это держалось в секрете. Органы военной безопасности тщательно проверили все: и его прошлое, и его связи, и его труды...

- Теперь я понимаю, почему ты так перепугалась, когда его вызывали в УТБ.

- Я боялась за нас... На днях он уезжает в Соединенные Штаты на подготовку которая продлится несколько лет. Он был немного расстроен, из-за Меня, но в последние недели он только и думает, как бы поскорее уехать... Мерик, милый, я так им горжусь, но, признаться, мне стыдно за себя... Мне так хотелось бы погрустить!

Она заплакала. И, обняв ее, я понял, что мечты мои на пороге свершения. Но кому дано знать, откуда и когда грянет гром?

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ,

которая свидетельствует, что oт славы до позора всего один шаг

Не знаю, в каком обличье предстала предо мною судьба, чтобы меня предостеречь. Но факт остается фактом: я ее не узнал. В тот самый вечер, когда Югетта объявила мне о своем намерении покинуть Жан-Жака, Больдюк выступил с весьма важным докладом в учредительной ассамблее Польдавии, но тогда я не обратил на это никакого внимания.

Назавтра утром - была пятница - в книжных магазинах появился в продаже новый детективный роман, который читатели буквально рвали друг у цруга из рук: уже к полудню только в одном Париже было распродано более трех тысяч экземпляров. Но я в то утро не выходил из дому.

В тот день, в два часе, я получил третье предупреждение - на сей раз в виде телефонного звонка. Звонил Ланьо. Ом хотел срочно увидеться со мной.

Я давно уже думал о возвращении Ланьо и заранее наметил линию поведения. До моего назначения он мог еще мне напакостить, и я сильно опасался того, как бы он, впав в немилость, не увлек меня в своем падении. С другой стороны, мой хитрый план предоставить Ланьо скромное, но заметное место в литератронике вновь выплыл на поверхность, поскольку Ланьо теперь не мог уже извлечь из этого никакой выгоды. Итак, ничто не мешало мне, заручившись его профессорской рукой, пробраться в Сорбонну. Выступая в роли его друга и защитника, я ловко замаскирую свое к нему недоверие, не рискуя в то же время выпустить его из-под моего контроля, поскольку его поездка в Берн временно, но довольно существенно охладила к нему власти.

В будущем, хочет он того или нет, он вынужден будет считать себя моим вечным должником, так как благодаря мне получит свой кусок литератронного пирога.

- Какой сюрприз! - воскликнул я.- Приходите же немедленно! Где вы?

- В Шартре, совсем рядом с вами.

- Подымитесь ко мне! Я вас жду.

- Должен вам сказать, что я не один.

- Могу ли спросить...

- Со мной Сильвия Конт.

Я почувствовал, как внезапная тревога сдавила мне желудок.

- Сильвия? А разве она не проводит уикэнд вместе с Фермижье в Фурмери?

- Нет. Фермижье уехал по делам в Брюссель. Он вернется в понедельник утром.

На понедельник было намечено присуждение Государственной литературной премии в Друане.

Вечером того же дня Фермижье дает прием в честь мадам Гермионы Бикет.

- Ну что ж, подымайтесь оба.

Я был окончательно сбит с толку. Ожидая звонка в дверь, я в течение нескольких минут перебрал в уме всевозможные гипотезы, но ни одна из них меня не удовлетворила, все казались нелепыми, за исключением одной возможного предательства Сильвии. Но в таком случае сам собою возникал вопрос: как же Ланьо умудрился попасть впросак? Почему так долго не давал он о себе знать? А я-то думал, что он давным-давно вернулся в Бордо и там переживает свою неудачу. Между тем в голосе его отнюдь не звучало ни отчаяние, ни гнев.

Когда они вошли, оба какие-то напряженные, с отсутствующими взглядами нашкодивших подростков, я тотчас же с ужасом понял, что произошло.

- Мы с Сильвией собираемся пожениться,-буркнул Ланьо, словно бы бросая мне вызов.

- Ах, вот как!.. Что ж, примите мои поздравления. Мосье Фермижье дю Шоссон, надеюсь, вас уже поздравил?

- Он еще ничего не знает. Мы хотели поставить в известность вас первого.

- Благодарю вас, но почему же именно меня? Или вы рассчитываете, что мне удастся амортизировать удар? Задача не из легких. Вы же сами знаете, Ланьо, что я всегда защищал вас...

- Не трудитесь понапрасну. Сильвия все мне рассказала.

- Все, Сильвия?

Она выдержала мой взгляд, только грустно улыбнулась и пожала плечами.

- Все, Мерик... Я хочу, чтобы ты понял: так больше не могло продолжаться... У меня дети. Им необходима семья... И потом, я так одинока...

Ланьо взял ее за руку

- Дело не в этом, Ле Герн,- сказал он.- Если я вас посвятил в наши дела, так только потому, что вы, несомненно, еще хлебнете неприятностей с Фермижье. Что бы вы ни думали, я нисколько на вас не сержусь. В конце концов благодаря вам я встретился с Сильвией. Мосье Пьер Фаналь вернулся в свой Сен-Флур и, если вы не против, пускай там и сидит. Единственное, в чем я сейчас нуждаюсь, так это в покое, чтобы заняться Сильвией... и нашими детьми. Не хочу оставлять вас в заблуждении: я к вам питаю ничуть не больше симпатии, чем прежде, да и уважения тоже. Вы продолжаете распространять тот вид обмана, который мне решительно ненавистен. Вот почему я всегда действовал вам наперекор и мог бы с успехом продолжать это и впредь. Но меня ваша игра больше не интересует. Я нашел себе занятие по душе.

Мне с трудом удалось скрыть овладевшее мной чувство облегчения. Теперь можно было без особенного риска показать себя ловким игроком.

- Послушайте,- проговорил я,- почему вы мне не доверяете? Я всегда готов был, да и сейчас тоже, предоставить вам ведущее место в научно-исследовательской работе по литератронике, то место, которое вы, несомненно, заслуживаете. Я боролся лишь с вашими непомерными претензиями. А теперь повторяю: вы должны иметь у себя в Бордо экспериментальный литератрон и научно-исследовательский институт, работающий только над интересующими вас проблемами. И готов помочь вам, несмотря на те трудности, которые вы сами на себя навлекли, приняв участие в Бернском конгрессе.

Он пожал плечами и, как мне показалось, засмеялся несколько натянуто.

- Это дело прошлого, друг мой. У меня теперь не будет времени заниматься литератроникой... Откровенно говоря, я уезжаю из Бордо... В Сорбонне создана кафедра структурной глосематики, и я дал себя уговорить... Так как я единственный кандидат...

- Сорбонна? Итак, вы сжигаете все, чему поклонялись...

- Поклонялся... Ну, это уж чересчур сильно сказано...

И, словно ища опоры, он инстинктивно подвинулся к Сильвии. Я взглянул на них обоих, и мне вдруг почудилось, будто они бледнеют, становятся бесцветными, бесплотными, как тени мертвецов, которых вызывал Улисс. Я не могу припомнить теперь, как они покинули мою квартиру. Больше я никогда их не видел и иной раз задаю себе вопрос, существуют ли они еще на этом свете.

Недавний страх приобрел, напротив, вполне реальный характер, когда я подумал о том, как примет Фермижье весть об измене Сильвии. Ведь это я еще столь недавно так горячо рекомендовал ему Ланьо, и как знать, не совместятся ли наши имена в распаленном гневом мозгу этого покинутого любовника?

Но когда я увидел в тот вечер телевизионный выпуск последних новостей, я задрожал от страха уже по иным причинам. Передавали основные выдержки из доклада Больдюка, сделанного им накануне. Начинался он восторженными похвалами в адрес генерала де Голля и призывами к франко-польдавской дружбе. Во имя этой дружбы, продолжал Больдюк, польдавское правительство решило запретить продажу некоторых французских газет, которые позволили себе. критику в адрес больдюковской Польдавии (далее шел перечень названий) или критиковали свое собственное правительство, искажая тем самым подлинное лицо дружественной Франции (следовал еще список, включавший все газеты Фермижье). Но это было еще полбеды. Войдя в раж, Больдюк заявил, что в качестве первого вклада в дело помощи, которую он ждет от Франции братскому народу Польдавии, польдавское правительство издало декрет о немедленной конфискации всех сельскохозяйственных, промышленных и коммерческих предприятий, принадлежащих французам.

Я выключил телевизор, боясь услышать что-нибудь в таком же духе. На ночь мне пришлось принять несколько таблеток гарденала, чтобы уснуть хоть на час. Мне ужасно хотелось позвонить Югетте, но я мог нарваться на Жан-Жака, что было бы весьма нежелательно.

Назавтра газеты передали новости из Польдавии, добавив еще одну деталь, что встревожило меня более всего прочего. На первой странице был напечатан портрет польдавского министра секвестров и конфискаций, которому поручено было провести в жизнь декрет о конфискации имущества, принадлежавшего французам. По слухам, министр этот был француз из окружения Больдюка, недавно получивший польдавское подданство. Фотография была неотчетливая, но я с первого взгляда узнал Пуаре.

Сильвия и Ланьо, Больдюк и Пуаре-кольцо измены смыкалось вокруг меня, и, таким образом, весь гнев Фермижье неизбежно обрушится на мою голову. Любой ценой я должен был вырваться из этого круга. Но как? Я не мог ни на кого рассчитывать, разве что на Буссинго, В конце концов ко всему этому литератрон не имел никакого отношения.

Была суббота-как раз по субботам мы с Буссинго обычно встречались в лаборатории в Нейи для подведения итогов недельных опытов.

Когда я собирался сесть в машину, я вдруг увидел в витрине книжного магазина, возле которого стоял мой автомобиль, несколько экземпляров бестселлера, появившегося накануне. Это был детективный роман, и на его пестрой обложке я с ужасом прочел: "Хулиган целится в пах", Леопольд Пулиш, издательство "Жанна д'Арк".

Я купил книгу и лихорадочно перелистал ее. Никакого сомнения не оставалось: это была сюжетная канва, выданная "Бумерангом". Литератронный стиль можно было без труда распознать с первых строк. К тому же Леопольд Пулиш был начисто не способен написать книгу. Так при чем же на обложке этого явно пиратского тома имя заместителя Жозефа Бледюра? Все это сильно смахивало на заговор. Но кем он подстроен? И против кого? Неужели меня предал и Буссинго?

Не знаю, как я добрался до Нейи. Помню только, что по дороге я несколько раз проезжал на красный свет. Выйдя из машины, я бегом бросился в кабинет Буссинго, но там было пусто. Лаборатория ВПУИР производила впечатление покинутой. Но в этом не было ничего удивительного: "князьки" являлись по субботам только в экстренных случаях, а все литератронные установки находились в основном в Шартре. Консьерж сказал мне, что не видел Буссинго с позавчерашнего дня. По-видимому, он был в Бриве. Я позвонил к нему домой, но никто не ответил. Обычно Буссинго уезжал в Брив в четверг вечером и возвращался в воскресенье.

Окончательно сбитый с толку, не зная, что и предпринять, я попытался найти Фюльжанса Пипета у Вертишу, затем Гедеона Денье у Кромлека. Ни того, ни другого на месте не оказалось. Домашнего адреса Пипета я не знал. У Денье после продолжительного шушуканья детский голосок ответил, что папа уехал на дачу до понедельника.

Оставалось одно - вернуться в Шартр. Всю вторую половину дня я провел за чтением романа "Хулиган целится в пах". Книга показалась мне ужасно пошлой. Вечером я включил телевизор и случайно попал на литературную страницу телевизионных новостей. Я узнал жеманный голос Фюльжанса Пипета прежде, чем на экране появилась его физиономия.

- Я бесконечно счастлив, что мое вступление на пост директора издательства "Жанна д'Арк" совпало с таким крупным успехом, но главным образом я горжусь тем, что возглавляемая мною фирма достигла вершины научного прогресса в области литературы. Зрелый талант Леопольда Пулиша опирается на самые современные достижения техники, и "Хулиган целится в пах" - результат смелых открытий в области электроники.

Их было трое на экране: Пипет и Пулиш-рядышком на диване и Жорж Бортоли - лицом к ним и спиной к экрану.

- Вы, конечно, хотели бы рассказать о литератроне? - спросил последний. - Скажите, кажется, совсем недавно появилось еще одно произведение, которое тоже имеет отношение к технике подобного рода?

Презрительная улыбка скользнула по лицу Фюльжанса Пипета.

- Вы, вероятно, намекаете на эту сентиментальную чепуху, под которой поставила свою подпись довольно известная писательница и которую опубликовал один из наших конкурентов? Действительно, рукопись этого произведения представляет собой экспериментальный текст, разработанный литератроном типа "Бумеранг", но он отнюдь не предназначался для публикации. Это, понимаете ли, только опыт, просто набросок, тогда как произведение Леопольда Пулиша в высшей степени оригинально...

Слушать дальше не имело никакого смысла. Все и так было совершенно ясно. Заговор этот готовился издавна. Вертишу или, вернее, те, кто им руководил, пристроили ко мне Фюльжанса Пипета для того, чтобы воспользоваться результатами операции, которой Фермижье рассчитывал исправить дела своего издательства "Сен-Луи". Стае главным редактором издательства "Жанна д'Арк", подлец Пипет получил свои тридцать сребреников по весьма выгодному курсу. К тому же выбор Леопольда Пулиша в качестве автора свидетельствовал о том, что против Кромлека поднята Кампания. Неужели клика Жозефа Бледюра заключила союз с таинственной и неуловимой группой Вертишу?

Последние слова Фюльжанса Пипета, звучавшие с экрана, отчасти подтвердили мою догадку.

- Скромность Леопольда Пулиша мешала ему поведать нам еще еб одной стороне своей чарующей личности. Но я настоятельно хочу подчеркнуть тот факт, что его литературный талант удачно сочетается с глубоким политическим чутьем. Ближайший сотрудник знаменитого парламентского деятеля Жозефа Бледюра, наш друг Пулиш, по всей вероятности, в недалеком будущем будет призван сыграть видную роль в судьбах Франции.

- Смею ли я выразить надежду, - поспешил закруглиться Жорж Бортоли, что все это не помешает ему написать еще множество детективных романов?

Я понял, что меня обвели вокруг пальца. Предательство парочки Пипет Вертишу в некотором роде замыкало круг и превращало меня в единственную мишень гнева Фермижье. С другой стороны, я чувствовал, что с помощью темных махинаций кто-то старается выбить из-под моих ног единственную точку опоры - министерство Кромлека.

В отчаянии и тревоге я решился на шаг, который был мне не слишком по душе. Я отправился к Бреалям. Жан-Жак оказался дома, он выглядел осунувшимся, бледнее обычного, но, как всегда, был очень сердечен. С первых же слов он постарался ободрить меня. Как ни велико его горе, он, однако, прекрасно понимал, что не имеет морального права жертвовать счастьем Югетты во имя своей работы и научной карьеры. Он хотел только иметь возможность поддерживать с нами в будущем дружеские связи, ибо, по его словам, раны, нанесенные дружбе, хотя, как правило, менее зримы, но зато куда глубже, чем раны любовные. Я не знал, как его благодарить, но он вывел меня из затруднения, спросив, что, собственно, привело меня к ним. Он внимательно выслушал мой рассказ, пожал плечами.

- Да, - проговорил он, - в такой атмосфере я живу более пятнадцати лет. Думаю, что вас не должно удивлять мое стремление вырваться в абсолютную тишь межпланетного пространства. А как вам следует поступить, Югетта присоветует вам лучше.

- Мерику лучше всего не подавать признаков жизни, - сказала Югетта. Все, что бы он ни сделал или ни сказал, будет использовано против него же. Напротив, если он предоставит действовать другим, он, возможно, заставит их открыть свои слабые стороны.

- Югетта права, - подтвердил Жан-Жак. - Ничего не предпринимайте. В отношении Фермижье я мало чем могу вам помочь, но в общем-то он может иметь к вам претензии только личного характера. Главное для вас-это как можно скорее создать институт и получить пост директора. Это дело чисто административное и правительственное. Обещаю вам пустить в ход все связи и поддержать вас.

Стараясь не проявить своего изумления, я во все глаза глядел на человека, чей семейный очаг я разрушил и который, несмотря на все, за пять минут успел предложить мне и дружбу и помощь в столь щекотливом деле. Не могу сказать, чтобы я был растроган. Я просто ничего не понимал, и, как всегда в тех случаях, когда я чего-то не понимаю, меня охватывало смутное раздражение.

- Но я могу все же повидаться с Буссинго?

- С Буссинго-да. Он инженер. Но у него недостаточно длинные зубы, чтобы он мог стать опасным.

Когда Югетга, прощаясь со мной, обняла меня на пороге, глаза ее наполнились слезами.

- Будь осторожен, Мерик.

- Ты боишься?

- Нет... Просто у меня предчувствие... словно я тебя потеряю...

- Но почему, дорогая? Куда бы я теперь ни пошел, ты повсюду пойдешь за мной.

Этот визит вернул мне самообладание. И завтра утром я без колебания позвонил у двери двухкомнатной квартиры, которую занимал Буссинго на улице Вожирар. Человек в сером плаще, отворивший мне дверь, одним рывком втащил меня в переднюю.

- Давай входи, и без скандала...

- Ну что, Бурден, попался? - крикнул из другой комнаты голос, который я тотчас же узнал.

- Да, господин генерал, тот самый тип из Шартра... Два каких-то молодчика потрошили внутренности кресел, а третий, как я успел заметить, шарил в кухонных шкафах. В комнату

размашистым шагом вошел Галип.

- А, мой друг Ле Герн! Оставьте его, Бурден, он не имеет никакого отношения к делу, но он расскажет нам все, что знает. Не так ли, Ле Герн?

Я ничего не знал или, во всяком случае, знал очень немного. Однако допрос длился весь остаток дня и добрую половину ночи, но мне так и не удалось ничего узнать о судьбе Буссинго. На прощанье Галип, не вдаваясь в подробности, посоветовал мне почитать завтрашние газеты.

Остаток ночи я провел без сна в номере гостиницы, поблизости от квартиры Буссинго. На заре я вышел купить газеты. Дело Буссинго было напечатано повсюду на первой полосе. Французскую секретную службу несколько месяцев назад (дата как раз совпадала с запуском "Проекта Арабель") всполошило сообщение о том, что существует несомненное сходство между некоторыми советскими иллюстрированными изданиями и американскими комиксами.

Следствие позволило установить, что источник и тех и других gags находится во Франции. Позднее, когда те же органы секретной службы занялись расследованием научно-исследовательской деятельности литератрона, было обнаружено, что и в России и в Америке пользовались исчезнувшими экспериментальными комиксами литератрона "Бумеранг". Подозрение незамедлительно пало на Буссинго, и он был взят под секретное наблюдение. Разоблачить его помогла телевизионная передача о литератронике. Когда один из участников дискуссии подал мысль о конструировании автоматических литератронов, способных производить продукцию по заказу читателей путем простого поворота диска телефонного типа, Буссинго поторопился записать в свой блокнот предложение оратора. Один из инспекторов это заметил. Осмотр корзины для бумаг показал, что он действительно занялся этой проблемой и начертил схему аппарата, отвечающего новым пожеланиям выступавшего. А десять дней спустя один из наших агентов похитил в Москве планы одного аппарата, предназначавшегося для ГУМа и носящего имя самолитчик. Одновременно из Нью-Йорка Месси [ крупнейший универсальный магазин ] сообщил о выпуске нового аппарата лит-о-мата для нужд своей клиентуры, Схема установки самолитчика полностью соответствовала чертежам, захваченным у Буссинго.

Арестованный на Аустерлицком вокзале в ту минуту, когда он садился в поезд "Париж - Брив", Буссинго тотчас же "раскололся". С двенадцати лет он состоял членом американского клуба любителей комиксов, с конца войны переписывался с одним советским астрономом из Пулковской обсерватории, одержимым той же страстью. Между членами клуба обмен книгами считался в порядке вещей, и Буссинго дал возможность пополнить коллекцию своему советскому другу. Разведчики обоих лагерей, воспользовавшись этой лазейкой, добрались до Буссинго и превратили невинный поначалу обмен в настоящую торговлю конфиденциальными и даже секретными сведениями. Страсть к комиксам возобладала у Буссинго над чувством долга. Полученное им первое издание "Тарзана" и редчайший экземпляр советского плаката 1922 года на текст Маяковского были платою за планы самолитчика и двойника лит-о-мата.

Буссинго утверждал, что никогда не пускал в ход книг, полученных в качестве гонорара, но как писала одна из оппозиционных газет: "Когда представишь себе, что человек, который более пятнадцати лет был наставником государственной риторики и считался, так сказать, вдохновителем красноречия наших правителей, оказался отравленным литературой самого низкого пошиба, то вполне закономерно возникает вопрос: какие подрывные идеи, какие нарочитые ошибки, какие, наконец, нелепости имел он возможность изрекать десятками официальных уст, не будучи ни разу схвачен за руку?"

Позвонив по телефону в Шартр, я узнал, что помещение моего института занято полицией. По-видимому, то же самое происходило и с лабораторией в Нейи. Я понял, что всему пришел конец. Галип, правда, старался не впутывать меня в это дело, но как долго это будет ему удаваться? Какой вес будет иметь его поручительство, если властям необходим козел отпущения? У меня осталась только одна надежда, правда весьма слабая: попытаться встать под защиту Кромлека и положиться на добрую волю Гедеона Денье.

Сила отчаяния помогла мне прорваться в кабинет Денье, несмотря на строгий приказ не пускать меня на порог. Денье принял меня, не предложив сесть, и демонстративно глядел на часы.

- Ле Герн, - начал он, - в том, что с вами произошло, вините только себя одного. Если бы вы не пытались меня очернить в глазах Кромлека, просовывая это ничтожество Ланьо, вы бы не докатились до теперешнего положения. Я сотни раз предупреждал вас относительно Буссинго, но вы всегда и во всем действовали мне наперекор. Очень сожалею, но ничем не могу быть вам полезен... А теперь прошу извинить, но я очень занят в связи со сменой руководства.

- Какой сменой?..

- Разве вы ничего не знаете? В связи с этим крайне неприятным делом Буссинго господин Кромлек счел нужным подать в отставку. Его просьба будет удовлетворена в среду на совете министров.

Я начинал понимать.

- Полагаю, - сказал я, - что его заменит господин Бледюр.

- Совершенно верно. Господин Бледюр согласился возложить на себя эти тяжелые обязанности.

- Значит, и вы покидаете министерство?

-Я, конечно, нет. Ведь нужен человек, который сумеет обеспечить преемственность. Господин Бледюр просил меня выполнять в его секретариате те же обязанности, которые я нес при Кромлехе.

Денье - Бледюр, четвертое предательство. Я был побежден. Оставалось одно - склонить голову и смириться с ударами судьбы, которая для начала предстанет предо мною в облике Фермижье. В два часа дня в ресторане Друан Государственная литературная премия была присуждена Леопольду Пулишу за его роман "Хулиган целится в пах". Один лишь голос был подан за "Секретаршу-девственницу", по-видимому, это был голос самого президента синдиката: он производил впечатление человека честного.

Я вернулся в Шартр, где полицейский, стоявший у дверей моего дома, вежливо козырнул мне и предупредил о звонке Фермижье, который, как я понимал, теперь уже не заставит себя долго ждать.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ,

в которой все становится на свои места

Однако Фермижье заставил себя ждать. Прошли первая половина дня и вечер. Сидя у телефона, я курил сигарету за сигаретой, потягивая виски. Ожидание пришлось весьма кстати, оно позволило мне овладеть собой. Теперь мне было стыдно, что я впал утром в панику, и я даже содрогался от отвращения, вспоминая свой унизительный поход к Гедеону Денье, на который толкнул меня страх. Человек моей закалки обязан назубок знать правила игры, обязан видеть в ударах судьбы лишь повод для контратаки и победы. Даже угодив в крупные неприятности, я сумел сохранить кое-какие козыри. И прежде всего я был не один: со мной была Югетта.

Более всего я злился на себя за то, что упустил удачный случай на допросе, который мне учинил Галип. Я, как школьник, ограничился тем, что защищался.

"Признавайтесь и доносите", - советовал мне в свое время Пуаре, и как же он был прав! Но на кого доносить, кого разоблачать?.. С трудом соображая от усталости, я перебирал в памяти подходящие имена, и вдруг меня осенило... Фермижье, ну конечно же, он! Одним выстрелом я убью двух зайцев! Я даже улыбнулся при этой мысли.

Но тут же зазвонил телефон. Был час ночи. Голос Фермижье звучал почти дружески.

- Алло, Ле Герн? Разумеется, вы не спали... Хе, хе, меня это ничуть не удивляет. Так вот, дорогой, я тоже не сплю. Но теперь-то я уж засну - все мои дела в порядке. Да, именно мои... Поняли? А чтобы уладить ваши, я жду вас утром ровно в десять.

Он положил трубку, даже не дав мне времени ответить. Как быть? У меня мелькнула мысль: а не поехать ли к Галипу, опередив Фермижье? Но я чувствовал себя слишком усталым и к тому же понятия не имел, где служит Галип, да и при любых обстоятельствах важнее всего было выяснить, что припас для меня Фермижье.

Ровно в десять часов я явился на улицу Фош. Эта встреча удивительно напоминала наше первое свидание, происходившее три года назад. Я ощущал во рту привкус бессонницы, совсем такой же, как после безумной ночи, когда Бреали, Конт и я готовили проект специального номера, посвященного литератрону. Фермижье встретил меня в том же самом халате, и, пока тот же самый лакей очищал яйцо всмятку ему на завтрак, он, Фермижье, тем же самым моноклем постукивал по заметкам, лежавшим перед ним на столе.

- Итак, подведем итоги! - начал он.

- Рога - это неизбежное украшение в моем возрасте. Ограбление в Польдавии - это профессиональные издержки. Надувательство Вертишу - ну что ж, это мне по заслугам. Впрочем, вчера вечером мы все уладили. Промахнулся с Бледюром - ну, здесь мне действительно досадно из-за ордена Почетного легиона. Кромлек мне его твердо обещал при ближайшем распределении, но я как-нибудь с этим примирюсь. Остается ваш друг... как его?.. этот шпион.

- Буссинго? Он не...

- Он не ваш друг, я знаю. Но вам все равно никто не поверит.

- Позвольте мне все же...

- Позвольте уж вы мне, дорогой. Ведь я же в конце концов рогоносец! Итак, я говорил: остается ваш друг... ах да, этот... Буссинго. Человек в моем положении может все себе позволить, кроме одного - быть замешанным в подобные истории. Значит, шпион Буссинго не существует, и поставим на этом точку.

- Вы хотите избавиться от Буссинго?

- Ни в коем случае, миленький, ни в коем случае, Фермижье убивает лишь два сорта людей: своих врагов на дуэли и своих служащих на медленном огне нищенского оклада. Просто мы превратим это темное дело о шпионаже в невинное дельце о мошенничестве, приукрашенное должностным преступлением, взяточничеством, злоупотреблением доверием, хищением общественных средств и тому подобными пустячками.

- По-вашему, это менее опасно?

- Запомните, милейший, когда человек богат, он всегда вне подозрений. К тому же, признания виновного меня не коснутся.

- Вы рассчитываете на Буссинго?

- Да кто вам об этом говорит! При чем тут этот... ну, как его? Да... Буссинго. Виновный - это вы.

- Я?

- Несомненно! По существу, что я о вас знаю? Ничего! Вы явились ко мне в один прекрасный день с этой историей, я имею в виду вашу штуковину. Я, с моей любовью к науке и преданностью делу прогресса, поверил вам. Дал вам возможность подготовить специальный номер с этим мальчуганом... как его?.. Контом. Славный парень, жертва журналистики, погибший на поле брани информации... Еще одна из ваших жертв... А чем в конце концов был этот ваш... ах, как его?.. Ну, литератрон? Просто стиральная машина!..

Он сердито постучал моноклем по странице журнала, на которой действительно была изображена та самая стиральная машина, которую мы использовали, облагородив ее фантазией художника.

- Стиральная машина!.. Вот и вся загадка этого... ну, как его?.. литератрона! Военная тайна? Да полноте! Розыгрыш, который дал возможность ее творцу прикарманить... сколько?.. ну да... миллиард старых франков!

- Но я не взял себе ни единого су1

- Ни единого? А на что вы живете! У вас нет состояния, никаких доходов, вы, следовательно, не получаете... А вот здесь у меня записана сумма, которую вы платите за квартиру, число ваших костюмов, марка вашего автомобиля... Кто все это оплачивал?

Мог ли я ему сказать, что все это оплачивал он сам через Сильвию? Да, мог! Он, вероятно, и сам об этом догадывается.

- Вы же знаете... - замялся я.

- Безусловно, знаю, - ответил он весьма любезно, - но публика не знает. Поверьте мне, милейший, этот миллиард - в старых франках сумма выглядит для следователя солиднее - да еще плюс Конт в качестве вашей жертвы для суда - все это обеспечит вам несколько лет тюрьмы.

И он принялся макать ломтики хлеба в яйцо, словно забыв обо мне. И, только выпив кофе, он снова заинтересовался моей персоной.

- К счастью, - сказал он, - я вижу вас насквозь. Я ведь вас сразу раскусил. Вы как раз тот самый тип жулика, который мне нужен.

- Ну, знаете ли...

- Вас смущает слово "жулик"? Пускай будет "сотрудник". Итак, по существу, вы совершенно непричастны ко всему этому гнусному мошенничеству.

- Это не мошенничество! Мы достигли значительных результатов. Я могу доказать.

- Каким образом? Уж не рассчитываете ли вы на Бледюра, чтобы похвастаться "Операцией Нарцисс"? Или мадам Гермиона Бикет и мосье Леопольд Пулиш возьмут и объяснят журналистам механизм "Проекта Парнас"? А "Проект 500"? Возможно, Кромлек на эту удочку и клюнет, да только никто ему не поверит. Нет, милейший, вы невиновны потому, что я так решил, а решил потому, что вы можете быть мне полезны.

- В чем я могу быть вам полезен?

- Увидим. Сейчас вы нуждаетесь в отдыхе. Не подскажете ли вы мне какой-нибудь укромный уголок, куда вы могли бы на время удалиться?

Внезапно в моей памяти всплыло воспоминание о домике в сосновом лесу вблизи Гужана - тихая гавань после шторма. Вереск, должно быть, еще цветет, а в лесу еще попадаются грибы.

- Да, покойный дядя оставил мне в наследство небольшой домик.

- Отлично, вот и поезжайте туда. Вчера вечером я перевел на ваш счет небольшую сумму, которая позволит вам поразмыслить на досуге. Уезжайте как можно скорее, лучше всего даже сегодня.

- Хорошо.

Я повиновался как во сне. Мои ноздри уже ощущали запах смолы и влажного перегноя, который стоит зимой в сосновом лесу.

- Но прежде чем уехать - это, конечно, просто формальность, - вы напишете заявление, которое мы передадим в прессу как коммюнике и напечатаем в специальном выпуске моих газет. Вы предоставите на суд общественности презренного негодяя, который втянул вас, простодушного ученого, в этот мерзкий разгул лжи. Вы укажете его имя...

- Но какое имя?

- Еще не знаю. Подыщите кого-нибудь. Главное, чтобы вы его разоблачили. Пишущая машинка в соседней комнате.

"Признавайтесь и доносите". И здесь снова я услышал совет Пуаре, и мне снова предстояло склонить выю перед моими хозяевами.

- Буссинго?

- Нет, это не в его жанре.

- Ланьо?

- Ни в коем случае! Скажут, что я мщу.

- Денье?

- Не причастен! Со вчерашнего дня он у меня на жалованье- следит за Бледюром.

- Пипет?

- Опоздали. Нынче ночью мы заключили соглашение о слиянии издательств "Сен-Луи" и "Жанна д'Арк". Подыщите кого-нибудь из своего окружения. Ну-ка, вспомните, в ту ночь, когда вы готовили специальный номер, вы ведь были не один с Контом?

- С нами были Бреали. Он - физик, в она - племянница Рателя.

- Вот и прекрасно, как раз то, что нужно! Изобличите их.

- Надеюсь, вы не станете выдавать Бреаля за жулика?

- Избави бог! Он действовал, только повинуясь тщеславию. Это ему зачтется. И потом, принимая во внимание его репутацию и репутацию Рателя, их в конце концов оставят в покое.

- Но это же испортит ему карьеру!

- Ничего. Он еще молод. Начнет все сначала.

- Но Ратель не получит Нобелевской премии.

- А я - разве я получил орден Почетного легиона?

В глубине смятенной души я любовался трагическим великолепием своего положения и даже испытывал некое горькое упоение. Я знал, что бы мне посоветовала в данном случае Югетта, и это было самое страшное. Мне чудилось, будто я слышу ее голос: "Доноси, иди,от!" Если я отступлю, я буду недостоин ее. Если я повинуюсь, я рискую потерять ее навсегда.

Сделав над собою невероятное усилие, я поднялся и направился в соседнюю комнату, где меня ждала пишущая машинка. Благородные и порядочные люди, презирающие таких типов, как я, даже представления не имеют о том, сколько требуется душевной силы и выдержки, чтобы сознательно предать такого друга, как Жан-Жак, чтобы отплатить за его благородство самым необоснованным наветом. Все время, пока я писал мою "исповедь", я ощущал рядом с собою Югетту, страдающую, как и я, но стойкую, и только эта поддержка позволила мне довести дело до конца. Подобно многим несчастным любовникам, прославленным искусством. мы приносили свое счастье в жертву честолюбию, которое делало нас достойными друг друга.

Я уехал из Парижа еще до полудня, заглянув по дороге в Шартр только затем, чтобы захватить свои пожитки. В Гужан я приехал ночью. Стояла мягкая погода, осень на юго-западе Франции вообще бывает мягкая. Широко распахнув окна, выходившие в сосновую рощицу, я заснул таким мирным сном, о каком забыл в последние недели.

С самого утра я отправился пить кофе в Морской бар. Хозяин, нисколько не удивившись моему появлению, протянул мне газету.

- Вы правильно поступили, мосье Ле Герн. Это смело с вашей стороны. Этим типам, которые о себе бог весть что воображают, надо говорить правду.

- Разрешите взять газету?

Газета отвела мне пятиколонник под шапкой: "Литератрон: утка бывшего слушателя Высшего педагогического института Жака Бреаля!" И ниже: "Это была обыкновенная стиральная машина, - признается Мерик Ле Герн, сам первая жертва мошенничества". "Во всяком случае, - не без остроумия продолжал автор статьи, - эта стиральная машина смывает грязь подозрений с директора ВПУИР Буссинго, недавно обвиненного в шпионаже. В хорошо осведомленных кругах поговаривают, что генерал, руководивший секретной службой и ответственный за арест Буссинго, отстранен от должности".

Итак, Галип стал первой жертвой моей "исповеди". Сколько еще последует за ним? Я не испытывал ни малейших угрызений совести - это дело интересовало меня лишь со статистической точки зрения.

Стоял необычайно мягкий, весь окутанный бледно-голубым туманом день, которые бывают только в Аркашонском бассейне. Я медленно катил на машине по маршруту Ла Тест-Пиля-Муло среди акаций и отцветавшего вереска. При въезде в Тир-о-Пижон мне попался пузатый лысый коротышка, в котором я не без труда признал того, кто некогда был блистательным молодым Рикаром, вытеснившим моего дядю с поста руководителя научной лаборатории нефтяных разработок. При виде этого честолюбца, ставшего жертвой своего удовлетворенного честолюбия, почти сглодавшего его, я воочию оценил все преимущества моего положения. Он был старше меня года на два-три, и, однако, нас разделяло целое поколение. Я носил в себе весь юный пыл своего великолепного провала.

Он встретил меня по-дружески и предложил выпить аперитиву.

- Я видел сегодня утром вашу статью в газете, - сказал он.- Что за тип этот Бреаль?

- Совсем неплохой тип, - ответил я.

- А знаете, я ему завидую... Позволить себе такую шуточку не каждому по плечу, в особенности человеку с его репутацией. В науке он крупная фигура, поверьте мне. Я знаком с его работами. А теперь его с грязью смешают.

- Тогда почему же вы ему завидуете?

- Он свободен. Способен все послать к черту ради шутки.

- Вы полагаете, он это сделал нарочно?

- Вы же сами написали об этом в газете! Во всяком случае, нарочно или нет, я на такое не способен. Все мне осточертело, я себя ненавижу, понимаете, ненавижу. Я не ученый, а повар. Научная лаборатория - держи карман шире! Запрещается делать открытия... запрещается даже пальцем пошевельнуть. Зато у меня положение...

- Вы же сами к этому стремились.

- Совершенно верно. Я даже вскарабкался на плечи вашего дядюшки, чтобы достичь высот. О, Филиппе - вот это был настоящий ученый-исследователь! Его изобретение, знаете ли, было подлинным переворотом в науке. Теперь за такую штуковину его бы озолотили.

Я навострил уши.

- Да неужели?

- А вы как думали! Это же сэкономило бы миллиарды. В свое время этим тоже интересовались. Только, видите ли, многим это было ни к чему. Вот и отправили идею "а свалку!

- Но ведь можно воскресить ее! Он пожал плечами.

- Не выйдет! Документация недостаточная. Филиппе нам не доверялся. Он сообщил тогда лишь самые необходимые данные. И кто знает, где теперь его записи?

- Действительно, кто знает?

Я воздел руки к небесам в знак полной своей неосведомленности. Но в тот же вечер, оставшись один в доме, я отправился в пристройку, где дядюшка имел обыкновение мастерить всякую всячину, и снял чехол со странного аппарата, над которым дядя работал до последних дней жизни. Я долго разглядывал его, потом открыл стоявший под столом ящик, покрытый толстым слоем пыли. В нем лежало несколько туго набитых папок. Я взял ту, на которой было написано: "Принципы действия детактора", и унес ее к себе в комнату.

Сначала мне показалось, что чтение этих сложнейших выкладок поможет мне избавиться от неприятных мыслей, которые засоряли мой мозг, как песчинки, скрипящие в шестернях воспоминаний. Но, к моему великому удивлению, я обнаружил, что записки эти предельно ясны и что я даже увлечен чтением. Таким образом, я убедился, что мой литератронный опыт пригоден мне хотя бы для того, чтобы разбираться в научных текстах.

Потянулась череда дней праздных и в то же время заполненных усидчивым трудом. С утра я уходил в лес за каштанами, иногда мне попадался случайно уцелевший белый гриб. По вечерам я читал записки дяди, жаря в золе каштаны. Каждое утро почтальон приносил газеты, а время от времени и письма.

Так я узнал, что карьера Кромлека пошла по другому руслу. Оказалось, что Леопольд Пулиш, первый лауреат Государственной литературной премии, заменивший Жозефа Бледюра в Палэ-Бурбон, по предложению Вертишу был назначен субсекретарем по разделу сублитературы и вынужден был отказаться от своего депутатского мандата. Таким образом, педуякам пришлось дважды за один год голосовать за кандидатов в палату депутатов. Педуяки надеялись, что раз они избавились от Бледюра, то победа останется за их любимцем доктором Стефаном Бюнем, Но Кромлек, выставив в последнюю минуту свою кандидатуру, повел, не теряя времени, кампанию по методу Бледюра и оказался, так сказать, всенародно избран 89 процентами избирателей. Я был одним из немногих, кто подозревал, что, покинув министерство убеждения, он прихватил с собой папку, где хранилось дело "Операции Нарцисс".

Получил я также письмо от моего друга американского каноника. Синкретотрон имел не больше успеха в Риме, чем храмотрон, но старый каноник не падал духом и возложил все надежды на поправки, которые вторая сессия Ватикана не преминет, по его мнению, внести в понятие о непогрешимости. Он проектировал гигантский догматрон, который позволит осуществить "Операцию Нарцисс" в масштабах всего христианского мира и с предельной точностью установить квинтэссенцию единомыслия.

Лучшим источником информации служила мне всё та же мадам Ляррюскад. Эта женщина обладала врожденным даром верности. Не исключено к тому же, что я вызывал в ней нечто вроде материнских чувств. Из ее писем я узнал, что все литератронное оборудование под шумок передано в распоряжение ГОНВМИР (Группа общего незамедлительного вмешательства межминистерской риторики) организации, находящейся в непосредственном подчинении премьер-министра. Что касается Гипнопедического университета, добавляла мадам Ляррюскад, то пусть я не сокрушаюсь. Его разогнали вскоре после моего отъезда под тем предлогом, что этот опыт менее эффективен, нежели телеобучение. Обслуживая по поручению теледирекции одну из телеслужб нового Государственного телеуниверситета, мадам Ляррюскад разделяла мнение начальства. "Действительно, - писала она, - благодаря гипнопедии рассчитывали сэкономить на строительстве университетских аудиторий. Но тогда пришлось бы создавать целые университетские городки со специально оборудованными спальнями, что обошлось бы еще дороже. А телеуниверситет избавит нас от всякой заботы по размещению студентов как в часы занятий, так и во время сна. Чтобы прослушать курс лекций, студенту достаточно иметь транзистор и место под мостом". В конце письма она сообщала, что в целях поощрения децентрализации встал вопрос о создании для провинциальных университетов телеректоров с дистанционным управлением.

Из всего этого можно было сделать вывод, что в наши дни приставка "теле" пользуется огромной популярностью! По всей видимости, именно она является сезамом, открывающим все двери финансовым инспекторам. Я принял это к сведению.

Все остальное меня не слишком беспокоило. Я знал, что если университет подчас и принимает решения несколько легкомысленно, то в целом он остался верен Экклезиасту, взирая на происходящее с позиций вечности. В чем я и убедился приблизительно месяц спустя после моего бегства из Парижа, получив решение за подписью министра государственного образования, из коего следовало, что компетентная комиссия высказалась положительно о моей диссертации и моя докторская степень, полученная в Польдавии, обретает правомерность в границах французского государства.

К этому времени я уже почти закончил разбор записей покойного дяди. Теперь я в достаточной степени овладел материалом и мог толковать о нем без того страха, который вечно преследовал меня в деле с литератроном. Впервые в жизни я был по-настоящему уверен в своих знаниях. И удивительное дело, это вызывало неведомую мне дотоле застенчивость. Первой моей мыслью было поднести в дар Фермижье изобретение моего дяди в знак счастливого возвращения. Но как преподнести? Я был чересчур стреляный воробей, чтобы заниматься блефами, рискованными пари, всеми этими блестящими импровизациями, которые убеждают менее, чем реальные факты.

В общем я подсознательно очутился по ту сторону баррикады, в рядах прежде столь презираемых мною экспертов. Когда же я, наконец, не без труда вырастил плоды, то обнаружилось, что я не способен их сбыть.

Приближалась зима с короткими сумеречными днями, когда безмолвный, влажный туман цепляется за ветки сосен. В оцепенелом лесу слышался лишь стук падающих с деревьев капель, изредка заглушаемый криком птиц, да издалека доносилось бульканье весел рыбачьей лодки на реке.

Однажды вечером, когда я заканчивал ужин, перед домом остановилась машина, и, прежде чем я успел подняться из-за стола, вошла Югетта. С минуту она, выпрямившись, стояла на пороге, и лицо ее было скрыто тенью.

- Милый!

Мгновенье спустя она была в моих объятиях.

- Ты на меня не сердишься?

- За что мне на тебя сердиться? Ты поступил как мужчина. Дашь мне поесть? Я впихала из Бордо натощак и умираю с голоду!

Она освободила край стола и уселась.

- Как Жан-Жак?

- Он в Бордо. Больдюк предложил ему кафедру .в Государственном университете Польдавии. Пароход отплывает завтра вечером.

- А ты... ты едешь с ним?

Она взяла из моих рук миску и принялась сбивать яйца.

- Он меня об этом просил... или, вернее, мне это предложил.

Он думает, что ты меня бросил. Он просто тебя не знает, милый. Для таких людей, как он, все кажется слишком ясным.

- Он, должно быть, меня презирает.

- Разве что вначале... но, пожалуй, нет. Он больше об этом не думает. Единственное, что его сейчас

беспокоит, это то, что лаборатории Польдавии плохо оборудованы. Ему трудно будет продолжать свои опыты. Потребуется немало времени и сил, чтобы всплыть на поверхность. Вот для этого, по существу, я и нужна ему.

Я дал яичнице подрумяниться, прежде чем задал вопрос, который тревожил меня. Я задал его, не оборачиваясь, чтобы Югетта не видела моего лица.

- И что же ты решила?

- Еще сама не знаю. Вот приехала посмотреть...

Она ела и пила с аппетитом.

- Приехала посмотреть, кто из вас двоих больше во мне нуждается.

- И ты еще спрашиваешь? - прошептал я, заключая ее в объятия.

Как некогда ночью в Оссгоре, мы прислушивались, лежа рядышком, к влажной тишине сосновой рощи. Потом в полудреме я вдруг услышал, как Югетта достала из сумки сигарету, потом мне почудилось, что она поднялась и возится у стула, где лежала ее одежда. Я повернулся на бок.

- Где спички? - шепотом спросила она.

- В кухне.

Дверь слегка скрипнула, и я вновь погрузился в дрему, смежившую мне веки. Руку я положил так, чтобы Югетта, укладываясь, оказалась в моих объятиях. Некоторое время спустя шум мотора разбудил меня, но окончательно я проснулся, почувствовав, что никто не лежит рядом со мной. Тепло Югетты уже улетучилось из постели. Я сел, свесив ноги, и прислушался. Из кухни не доносилось ни звука.

- Югетта! - крикнул я, повернув выключатель.

Под желтым светом лампочки стул, на который она положила свои вещи, был пуст, Я бросился к двери. Машины не было. Я вернулся в спальню, где только два-три окурка со следами губной помады свидетельствовали о том, что все это мне не пригрезилось.

Я погасил свет, вытянулся на кровати и, широко раскинув руки, захохотал. Мною овладело чудесное ощущение свободы. Я жаждал деятельности. Ночь дружески вливалась через широко открытое окно. Уйдя из моей жизни, как воспоминание, исчезнув, как солнечный зайчик, растворившийся в снопе лучей, без драм, без ссор, Югетта пожелала, чтобы ее жертва, ее выбор стали для меня источником веры, сделали бы меня достойным самого себя.

Теперь без боязни и без стыда я видел себя таким, каким был на самом деле. Торговец иллюзиями, человек воздуха, высокопарный мечтатель, да, все это так, но если бы не было на свете таких, как я, кто бы двигал миром? От литератрона все же что-нибудь да останется, и это что-нибудь, разумеется, принесет еще много зла и, возможно, чуточку добра. Но без него даже эта чуточка не существовала бы, ничего бы не существовало. Нас, шарлатанов, ловкачей, притворщиков, болтунов, следовало бы выдумать, если бы нас не было, ибо это мы снабжаем землю той малой толикой истины, которая живет среди нагромождения лжи. Когда люди науки и труда ясно отдадут себе отчет в том, что они из себя представляют и на что они способны, тогда можно будет подумать о том, как бы нас ликвидировать. Но это дело далекого будущего! Еще долго человечество будет нуждаться в явных плутах и добронамеренных жуликах хотя бы для того, чтобы пробить толстый пласт честных людей, покрывающий мир, как корка грязи, и позволить злосчастному человечеству глотнуть хоть изредка чистого воздуха взамен отравленной атмосферы казенных добродетелей.

Спустя три дня я без предупреждения явился к Фермижье. И все же он принял меня. Был тот час, когда он, как обычно, завтракал яйцом всмятку.

- А, милейший! - воскликнул он. - Вы чудесно выглядите.

- Я действительно в форме, - ответил я.

- Тем лучше. Каковы ваши планы на будущее?

- Я полагал, что вы мне что-нибудь предложите.

- Превосходный ответ. Но не станете же вы утверждать, что в тиши изгнания ваш плодотворный ум не обогатился какой-нибудь новой идеей. Я не требую от вас столь же гениального открытия, как этот... ну, как его?.. литератрон, но тем не менее...

- Кое-что у меня есть... - осторожно проговорил я. - Интересует ли вас нефть?

- Когда располагаешь таким состоянием, как мое, волей-неволей интересуешься нефтью.

- Речь идет об одном весьма оригинальном детекторе для определения месторождений нефти, работающем по принципу звукоулавливателя и позволяющем экономить миллиарды...

- Н-да-а-а...

Никакого энтузиазма на его лице я не прочел. Вероятно, я не так взялся за дело.

- Аппарат этот был изобретен моим покойным дядюшкой Филиппе... бывшим борцом Сопротивления, узником Освенцима.

- Прекрасно. Можно дать на трех черно-белых полосах. У вас, надо думать, сохранились семейные фотографии?

- М-м... конечно. У меня даже имеется первый вариант аппарата. Можно показать опыты.

- Очень мило, очень эффектно... Можно и опыты показать... Инженер в каске, аппарат с циферблатом... Надеюсь, аппарат с циферблатом?

- Даже с двумя.

- Очень хорошо. Аппарат с двумя циферблатами, поисковая партия, буровая вышка... и брызнувшая нефть... Разворот в цвете. А как называется аппарат?

Я выдержал маленькую паузу, прежде чем ответить, желая выделить название с тем, чтобы оно прозвучало наиболее выигрышно.

- Телеолеотрон, - проговорил я.

Я увидел, как в глазах Фермижье зажегся блеск, предрекавший мне удачу и предвещавший теперешнее мое богатство.

ОБ АВТОРЕ

Робер Шарль Эскарпи родился в 1918 году в семье директора школы. Эскарпи окончил Бордоский университет, затем Эколь Нормаль в Париже, Эскарпи - крупный филолог, знаток английской литературы. Во время войны он активно участвовал в Сопротивлении. После войны стал преподавателем литературы в университете Бордо; он автор большого количества работ по литературоведению (им написаны книги о творчестве Байрона, Киплинга, Марка Твена). Не чуждается Эскарпи и журналистской деятельности; он одновременно работает хроникером в газете "Монд" и фельетонистом в "Канар аншене". Эскарпи активно участвует в политической жизни страны, он был в самой гуще борьбы против оасовских террористов в 1961 году.

"Литератрон" - вторая книга Эскарпи, выходящая в нашей стране (первая - "Святая Лизистрата" - была выпущена "Прогрессом" в 1964 году).

О ХУДОЖНИКЕ

Александр Андреевич Васин известен читателю как оформитель и иллюстратор современной советской и зарубежной литературы.

За годы работы в московских издательствах им оформлено и проиллюстрировано около ста книг. Среди них произведения Т. Драйзера, А, Кронина, Э. М, Ремарка, О. Уайльда, а также ряд произведений современной советской литературы.

Такие работы Васина, как "Праздник святого Иоргена" Г. Бергстеда, "Стихи" Франсуа Вийона и "Живые и мертвые" К. Симонова, были отмечены дипломами.

О ПЕРЕВОДЧИКЕ (добавление моё - V.Voblin)

Эстер Лазебникова-Маркиш - литератор и переводчик.

Была женой советского еврейского поэта и писателя Переца Маркиша.

В начале 50-х годов её муж был расстрелян вместе с другими деятелями еврейской культуры, а Эстер Лазебникова (а также оба сына - Давид и Шимон) были отправлены в ГУЛАГ (в Сибирь), где и находились вплоть до эпохи "позднего реабилитанса".

После реабилитaции, в 60-е годы, ей иногда удавалось заработать на жизнь переводами наподобие этого или гонорарами от нескольких переизданий стихов и прозы своего мужа.

После Шестидневной Войны издание подобных книг в СССР пошло на убыль, и Эстер Лазебникова-Маркиш вместе с обоими сыновьями эмигрировала в Израиль, где живёт и публикуется по сей день (2002 год, сентябрь).