Любовные и другие приключения Джакомо Казановы, рассказанные им самим

XIII Лотерея военной школы

Вот я и снова в Париже, этом единственном городе, каковой принужден я почитать своим отечеством, ибо отныне невозможно и помыслить о возвращении туда, где волею случая произошел я на свет. Неблагодарное отечество, вопреки всему любезное мне, то ли из-за предрассудка любить те места, где протекли первые наши годы, каковые обладают над нами магической властью, то ли и впрямь Венеции присуще несравненное очарование. Но сей громадный Париж есть место страданий или счастия, смотря по тому, как взяться здесь за дело. И лишь от меня одного зависит уловить, откуда дует ветер.

Я был не новичком в Париже, читатели знают о проведенных там мною двух годах. Однако должен признаться, что, не имея тогда иной цели, нежели убивать время, занимался я лишь вещественною стороною наслаждений, среди коих и проходили почти все мои дни. Посему фортуна, волочиться за коею не давал я себе большого труда, не открыла для меня свое святилище. Теперь же надобно было изъявить ей более почитания, дабы стать одним из тех, кого осыпает она своими дарами. Ведь чем более приближаешься к солнцу, тем ощутительнее благодеяние его лучей. И дабы чего-то достичь, предстояло мне употребить все свои физические и душевные способности, не пренебрегать обществом великих мира сего, владеть собою и окрашиваться в цвета тех, коим полезно будет мне понравиться. Дабы следовать сей диспозиции, почел я необходимым избегать того, что в Париже называют дурным обществом, и оставить все прежние свои привычки и претензии, из-за которых у меня появились бы враги, не замедлившие рекомендовать меня человеком неосновательным и малопригодным для сколько-нибудь важной должности.

«Я буду осмотрителен и в поведении, и в словах, – говорил я себе, – и смогу тогда пожать плоды доброй репутации».

Касательно насущных своих нужд у меня не было причин для беспокойства, ибо я мог рассчитывать на ежемесячный пансион в сто экю, которые посылал мне мой приемный отец, добрый и щедрый синьор Брагадино. Сих денег должно было хватить мне в ожидании лучшего, ибо в Париже, если умеешь ограничивать себя, можно тратить немного и пристойно выглядеть. Самое существенное состоит в том, чтобы всегда быть хорошо одетым и иметь приличную квартиру, ведь во всех больших городах надобна соответственная внешность, по которой и составляют о вас мнение. Мои затруднения касались только повседневных надобностей, ибо у меня не было ни костюма, ни белья – одним словом, совершенно ничего.

Ежели читатель припомнит мои сношения с французским посланником в Венеции, то почтет вполне естественным, что первою моею мыслью было обратиться к нему, тем паче он занимал высокое положение, а я знал его достаточно, дабы надеяться на вспомоществование.

Догадываясь заранее, что монсеньор всегда занят, я, заготовив письмо, на следующий же день явился во дворец Бурбон и отдал оное швейцару с присовокуплением моего адреса. Большего не требовалось, и я удалился.

Между тем везде, куда бы я ни приходил, надобно было рассказывать о моем бегстве из-под свинцовой крыши. Это превратилось уже в повинность, не менее тяжкую, чем сам побег, ибо даже в кратком изложении требовалось на это не менее часа. Но положение мое вынуждало угождать любопытствующим, дабы возбудить в них интерес к моей персоне.

Ответ на мою записочку не замедлил. Я получил небольшое письмецо, в котором содержалось приглашение на два часа пополудни. Легко догадаться, что я не запоздал и был принят его превосходительством с величайшей любезностью. Г-н де Берни изъявил свое удовольствие видеть меня победителем, равно как и иметь возможность быть мне полезным.

Я сказал г-ну де Берни, что известные ему со слов нашей приятельницы обстоятельства моего бегства из-под Свинца совершенно ложны и я возьму на себя смелость изложить оные на бумаге и во всех подробностях нарочно для него. Он просил не забыть об этом обещании и одновременно с самым любезным видом вложил мне в руку сверток со ста луидорами, присовокупив, что подумает о моих делах и незамедлительно известит меня, как только у него будет что сказать мне.

Снабженный достаточными средствами, я сразу же занялся своим гардеробом и после необходимых покупок принялся за дело, так что уже через восемь дней смог послать моему щедрому покровителю историю моего бегства с просьбою употребить ее по его усмотрению для того, чтобы заинтересовать в мою пользу всех влиятельных особ.

Через три недели министр призвал меня и сообщил, что говорил обо мне с синьором Эриззо, венецианским посланником, и сей последний ничего противу меня не имеет, но, не желая ссориться с инквизиторами Республики, принимать меня не будет. Отнюдь в нем не нуждаясь, я нисколько не был огорчен этим обстоятельством. Затем г-н де Берни рассказал, что представил мою историю маркизе де Помпадур, которая вспомнила обо мне, и он обещал при первой же оказии представить меня сей могущественной даме.

– Вы можете, любезный Казанова, – присовокупил его превосходительство, – представиться господину де Шуазелю и генеральному контролеру де Булоню. Вас благосклонно примут, и, употребив немного здравого рассудка, вы придумаете, как извлечь для себя пользу из сего последнего. Изобретите что-нибудь для увеличения королевских доходов, избегая сложностей и пустой игры воображения. Если то, что вы напишете, будет достаточно кратким, я скажу вам мое мнение.

Ушел я от министра удовлетворенный и исполненный благодарности, но в чрезвычайном недоумении касательно изыскания новых доходов для короля. У меня не было ни малейших сведений по финансовой части, и я понапрасну истязал воображение. Все, что возникало в моей голове, не выходило за пределы тех же гнусных и бессмысленных налогов. Повертев подобные мысли так и сяк, я отбрасывал их.

Первый визит был к г-ну де Шуазелю. Он принял меня за туалетом, занятый писанием бумаг, в то время как камердинер причесывал его. Он оказался столь любезен, что несколько раз прерывал свои занятия вопросами ко мне. Однако, когда я отвечал, его превосходительство продолжал дела, как будто никого тут и не было. Весьма сомнительно, чтобы он мог уследить за моими рассуждениями, хотя иногда вроде бы и удостаивал меня взглядом, но, очевидно, его глаза и мысли сосредоточивались на разных предметах. Впрочем, при столь странной манере принимать посетителей, по крайней мере меня, г-н де Шуазель был человеком большого ума.

Закончив свое писание, он обратился ко мне на итальянском языке и, сказав, что г-н де Берни отчасти рассказывал ему о моем бегстве, присовокупил:

– Объясните мне, как вам это удалось.

– Монсеньор, такой рассказ довольно продолжителен, а мне кажется, ваше превосходительство весьма заняты.

– Расскажите вкратце.

– Сколь бы я ни старался, мне надобно два часа.

– Подробности можно отложить до следующего раза.

– В моей истории интересны только подробности.

– При желании все можно укоротить, нисколько не упуская интереса.

– Хорошо. С моей стороны было бы невежливо все время отказываться. Я могу сказать только, что инквизиторы Республики заперли меня под Свинец; что через пятнадцать месяцев и пятнадцать дней мне удалось пробить крышу; что через слуховое окно, преодолевая тысячи препятствий, я проник в канцелярию и взломал там двери, а после сего подвига вышел на площадь Святого Марка, оттуда к причалу и на гондоле достиг материка. Затем я направился прямо в Париж и теперь имею честь свидетельствовать вашему превосходительству мое нижайшее почтение.

– Но… Что значит – свинец?

– Монсеньор, для объяснения надобно не менее четверти часа.

– Как вам удалось пробить крышу?

– Рассказ об этом займет полчаса.

– Почему вас арестовали?

– Это долгая история, монсеньор.

– Может быть, вы правы и все дело в подробностях.

– Об этом я имел честь заметить вашему превосходительству.

– Сейчас я должен ехать в Версаль, но мне будет приятно иногда видеть вас у себя. А пока, господин Казанова, можно подумать, чем я могу быть вам полезен.

Я был почти оскорблен тем, как г-н де Шуазель принял меня, но последние слова его и особливо дружественный их тон помогли мне успокоиться.

Я вышел от него хотя неудовлетворенный, но и без досады.

От сего вельможи отправился я к г-ну де Булоню, который оказался прямой противоположностью герцога, как в отношении манер, так и одеяния. Он принял меня с чрезвычайной любезностью и начал комплиментом по поводу уважения ко мне аббата де Берни и особливо к способностям моим по части финансов. Я понимал, что никакая другая лесть не могла бы быть более безосновательной, и лишь с трудом мог удержаться от смеха. Добрый мой гений хранил меня.

Рядом с г-ном де Булонем сидел старик, все черты которого были отмечены печатью благородства и возбуждали во мне истинное почтение.

– Изложите ваши соображения, – обратился ко мне генеральный контролер. – Запиской или же устно, как вам будет угодно. Я вполне расположен принять ваши мнения. А это господин Пари дю Вернэ, которому надобно двадцать миллионов для его военной школы. Дело касается того, как добыть эти деньги, не отягощая государство и не залезая в королевскую казну.

– Сударь, один Бог обладает способностью творения.

– Однако же, не будучи Богом, я иногда кое-что создавал, – вступил в разговор г-н дю Вернэ. – Впрочем, времена сильно переменились.

– Конечно, все намного усложнилось, – согласился я, – но, несмотря на трудности, у меня в голове есть одно дело, которое может дать королю сто миллионов.

– А во сколько это обойдется ему?

– Только лишь расходы на взимание.

– Значит, сии деньги должна доставить вся нация?

– Да, но вполне добровольно.

– Я знаю, о чем вы думаете.

– Сие весьма удивительно, сударь, ибо я никому не сообщал о своих соображениях.

– Ежели вы свободны, сделайте мне честь отобедать завтра у меня. Я покажу вам ваш проект, который почитаю превосходным, но, по моему мнению, ему противостоят непреодолимые трудности. Однако же мы поговорим о нем. Вы будете?

– Почту для себя за честь.

– Очень хорошо, я жду вас в Плэзансе.

Когда собеседник мой откланялся, г-н де Булонь принялся восхвалять таланты и порядочность сего старца. Он был братом г-на де Монмартеля, коего молва выдавала за отца маркизы де Помпадур, ибо он состоял любовником мадам Пуассон одновременно с г-ном Ле Норманом.

Выйдя от генерального контролера, я пошел прогуляться в Тюильри и размышлял о том капризе фортуны, каковой выпал на мою долю. Мне говорят, что надобно двадцать миллионов; я похваляюсь способностью доставить сто, не имея ни малейшего представления, как это сделать; некая знаменитость, изощренная в подобного рода делах, приглашает меня к обеду, обещая доказать, что проект мой ему известен! Все это выглядело как неуместная шутка, но именно вследствие сего соответствовало моей манере действовать. Если он намеревается выведать мой секрет, посмотрим, кто кого перехитрит. Коль скоро проект будет изложен, я смогу выбирать по вдохновению минуты – согласиться или сказать, что он ошибся. Если суть дела окажется доступной моему пониманию, возможно, я сумею добавить кое-что от себя; в противном случае можно укрыться за многозначительным молчанием, каковое иногда оказывает свое действие. Во всяком случае, не будем отвергать милости фортуны.

Аббат де Берни рекомендовал меня г-ну де Булоню как финансиста с единственной целью: чтобы я был им принят. Но мне недоставало употребления тех слов, кои надобны для рассуждения по этой части, ибо многие, не зная ничего, кроме общепринятых выражений, превосходно устраиваются. Но что поделаешь, надобно показывать хорошую мину при плохой игре. На следующий день я взял наемный экипаж и в грустной задумчивости велел везти меня в Плэзанс, к г-ну дю Вернэ. Плэзанс находится несколько далее Венсенского леса.

И вот я у дверей сего знаменитого человека, который сорок лет назад не дал Франции погибнуть в пропасти, уготованной для нее системой Лоу[98]. Взойдя, увидел я его сидящим перед большим камином в обществе семи или восьми персон, коим он рекомендовал меня в качестве друга министра иностранных дел и генерального контролера. Затем я был представлен каждому из сих господ и приметил, что среди них четверо интендантов[99] финансового ведомства. Я поклонился каждому и предал себя покровительству Гарпократа[100], стараясь изобразить рассеянность, а на самом деле весь уйдя в глаза и уши.

Беседа, однако же, не составляла ничего примечательного. Сначала говорили о покрывшем тогда Сену льде на целый фут толщиной, потом о кончине г-на де Фонтенеля и про Дамьена, который не желал ни в чем признаваться. Было замечено, что сей процесс обойдется королю в пять миллионов. Наконец перешли на войну, и все восхваляли маршала Субиза, который недавно получил место главнокомандующего. От сего вполне естественно речь зашла о военных расходах и потребных для того средствах.

Я слушал и тяготился, так как все их рассуждения были напичканы нарочитыми выражениями, делавшими для меня невозможным услеживать за общей мыслью. И ежели молчание может придавать значительности, то полуторачасовое мое постоянство в этом отношении должно было сделать меня в глазах сих господ весьма значительной фигурой. Наконец, когда зевота начала брать надо мною решительный верх, объявили, что обед подан, и следующие полтора часа я уже открывал рот, но лишь для того, чтобы отдать должное превосходным кушаньям. Когда подали десерт, г-н дю Вернэ пригласил меня в соседнюю комнату, а все другие оставались за столом. Мы прошли через зал, где к нам присоединился добропорядочного вида человек, которого г-н дю Вернэ представил мне под именем Кальсабиги. В кабинете хозяина нас уже ждали двое интендантов финансов. Г-н дю Вернэ с ласковою улыбкой подал мне тетрадь ин-фолио[101] и сказал:

– Вот вам проект, господин Казанова.

На титульном листе значилось: «Лотерея на девяносто выигрышей, определяемых один раз каждый месяц». Я возвратил ему тетрадь и с величайшей уверенностью ответил:

– Сударь, должен признаться, что это и в самом деле мой проект.

– Но вас опередили, составитель его – господин Кальсабиги, здесь присутствующий.

– Мне чрезвычайно приятно, что наши суждения совпадают. Осмелюсь только спросить, по какой именно причине вы отклонили сей проект?

– Противу него есть возражения, и довольно основательные, на которые отвечают весьма туманно.

– Со своей стороны, – холодно возразил я, – вижу только одну причину, а именно: король не пожелает дозволить своим подданным играть.

– Сию причину, как вы понимаете, можно не брать в соображение. Король позволит забавляться лотереей всякому, сколько ему угодно. Но будут ли играть?

– Мне удивительно, как можно в этом сомневаться, если, конечно, выигравшие будут уверены, что получат свое.

– Предположим, они станут играть, но где взять средства?

– Нет ничего проще, сударь. Королевская казна, указ Совета[102]. Нужно только, чтобы нация поверила в способность короля выплатить сто миллионов.

– Сто миллионов!

– Да, сударь. Надобно поразить воображение.

– Но чтобы Франция поверила в это, следует предположить, что король действительно может проиграть их. А возможно ли сие?

– Безусловно. Но так может случиться лишь после того, как будет получено не менее ста пятидесяти миллионов, и, следственно, не возникнет никаких существенных затруднений. Зная силу политического исчисления, вы должны признать это.

– Сударь, это не только мое мнение. Согласитесь, что при первом розыгрыше король может потерять непомерную сумму.

– Возможно. Однако между причиной и действием, между возможным и сущим лежит бесконечность. Смею уверить вас, что для полного успеха лотереи королю надобно при первом розыгрыше потерять крупную сумму.

– Что вы, сударь! Это было бы величайшим несчастьем.

– К таковому несчастью следует стремиться. Моральные побуждения суть лишь вероятности. Как вам известно, сударь, все страховые конторы процветают. Я готов доказать перед любыми математиками Европы, что, если не вмешается Всевышний, королю никак невозможно не выиграть в этой лотерее один к пяти. В этом весь секрет. Согласитесь, разум обязан признавать математические доказательства.

– Не сделаете ли вы нам любезность изложить перед Советом ваши соображения?

– С величайшим удовольствием.

– И ответите на все возражения?

– Надеюсь, я смогу это сделать.

– Не покажете ли вы мне свой проект?

– Только в том случае, сударь, ежели согласятся принять его и гарантируют мне те преимущества, кои я сочту необходимыми.

– Но ведь ваш проект совершенно совпадает с тем, который перед вами.

– Сомневаюсь. Я вижу господина Кальсабиги впервые, и, поелику ни он не посвящал меня в свой проект, ни я его в свой, весьма затруднительно и навряд ли вообще возможно, чтобы мы были согласны по всем пунктам. Кроме того, в моем проекте исчислена общая прибыль короля за год, что доказывается самым положительным образом.

– Значит, можно отдать сие предприятие компании, которая уплатит королю заранее определенную сумму.

– Прошу прощения, но я не хотел бы связывать себя с каким-либо обществом, ибо оно, желая увеличить доход, на самом деле сократит его.

– Непонятно, как это может произойти.

– Тысячами способов, каковые я готов изложить вам в другой раз, и, несомненно, вы согласитесь со мною. Я приму участие в этой лотерее только при условии, если она будет королевской.

– Господин Кальсабиги держится точно такого же мнения.

– Сие мне весьма приятно, но отнюдь не удивительно, ибо рассуждение и должно было привести его к этому.

– Во сколько оцениваете вы прибыль?

– В двадцать процентов. Тот, кто отдаст шесть франков, получит пять, и, несомненно, ceteris paribus[103] вся нация заплатит монарху не менее пятисот тысяч франков в месяц. Я докажу сие Совету, ежели он, признав истину, основанную на физическом или политическом исчислении, не станет уклоняться от той цели, достижение коей вполне несомнительно.

Я чувствовал, что могу говорить и отвечать, и испытывал от сего превеликое удовольствие. Мне понадобилось выйти на минуту, и, когда я возвратился, все эти господа собрались в кружок и с величайшей серьезностью обсуждали мой проект.

Ко мне подошел г-н Кальсабиги и прочувствованно пожал мою руку, изъявив при сем желание поговорить со мною. Я отвечал, что почту за честь более близкое с ним знакомство. На этом, оставив г-ну дю Вернэ свой адрес, я откланялся, не без удовольствия приметив на всех лицах произведенное мною благоприятное впечатление.

Через три дня явился г-н Кальсабиги, и я принял его как мог любезнее, заверив, что не был у него с визитом только из боязни лишнего для него беспокойства. Ответствовав на сие в свою очередь любезностями, сказал он, что решительность моя поразила этих господ и, ежели я пожелаю ходатайствовать перед генеральным контролером, мы сможем получить лотерею и извлечь из нее немалую выгоду.